Петька Клин, налётчик

III

Большевики имели разные рецепты для доказательства, что авторитет власти не погиб окончательно и что на романтическую озверелость населения у них найдётся математическая озверелость чрезвычайки. Расстрелы были аккомпанементом к самым нелепым приказам. Тем более для мобилизационных приказов.

Воровские кварталы они сумели прибрать к рукам: не зря столько воровских «авторитетов» и «жуликов» были их комиссарами.

Под влиянием убеждений расстрелами и агитацией за «самое настоящее правительство пролетариата» подвинули на призыв и пригород, и образовали несколько специальных полков имён кого из выдающихся красных. А первый «коммунистический» полк состоял исключительно из воров. Среди них был и Петька Клин, подтянутый всеобщим движением.

Это было весной двадцатого года, когда полк должен был отправиться в поле. Сборным пунктом этого полка был главный дворец Одессы, и ни один полк не отправлялся так живописно.

Воры сняли всех лучших извозчиков, которых могли найти, и отправились на дворец гуськом: фиакр за фиакром. В каждой повозке сидел новоиспечённый коммунистический герой, имея рядом для потехи сердца некую Соню или Шуру. Были целиком пьяны, пели свои воровские песни, где сравнивали воров с лимонами в липовой аллее, и играли на ручных гармошках.

С таким же весёлым шумом отправились они, попрощавшись со всеми и выслушав несколько комиссарских речей.

Одесса-Главная лежит, как известно, внутри города и поезд останавливается ещё несколько раз на меньших станциях Одессы.

Когда военные теплушки стали по часу езды на Одесса-Товарной, хмель начал опускать голову Петьки Клина и отрезвлённый он выглянул через дверь. Неспокойная, шумная и весёлая Одесса говорила ему каждым домом, каждым камнем и силуэтами прохожих. Из Старого базара, Петька видел, возвращались птичницы с голубями, с курами, одетые в оранжевые, голубые и фиолетовые шали, дикие крестьяне-каменщики шли толпой к Нерубайску, белые от пыли, как дьяволы летели на пустых биндюгах биндюжники, немцы-колонисты в серых фуражках медленно везли вино на продажу, у дороги стала толпа сапальниц из Дальника, крепких, насмешливых, высокогрудых, в красных и жёлтых платках.

Взвился ветер, и Петька втягивал в себя запахи моря, смолы и вяленой рыбы. Море отозвалось к нему издалека. Море, самое красивое, самое славное и могущественное, у которого Петька вырос, ловя рыбу на пропитание самоловом, вытаскивая из пещер мидий и раков, купаясь в солнце, солёной воде и своеволии. От моря и возникла его любовь к красочности и разнообразию.

Петька Клин взглянул на похожие фигуры товарищей в наглаженных, зелёных рубахах, на подлое внешнее единообразие, - страх охватил его за своё будущее и вдруг, улыбаясь жёлтыми глазами, спел он о чрезвычайном воре-боге, которому перед судом всё равно, сколько зарезал и убил, но не всё равно ему, что его подельники теперь без него будут воровать и грабить.

Потом, сплюнув и обругав осоловелых товарищей, содрал с себя солдатские лохмотья с отличиями, ловко выскочил из теплушки, подбежал немного, сделал несколько срамных движений в сторону медленно уходящего поезда и нырнул между жёлтых домов.

Весть о бегстве Петьки Клина сразу распространилась среди воров, и хмель стал покидать их, а ненависть к официальным властям возобладала над страхом перед расстрелами. Воры последовали примеру Петьки.

Когда поезд доехал наконец к Одессе-Заставе, от 1-го «коммунистического» полка осталось из семисот семнадцать солдат, и то только потому, что они, упившись беспробудно, никуда убежать не могли.

Тогда пели:

И голодная и холодная Одесса смеялась над этой историей!