Письма из тишины

1 Сценарий

Щелк – и что-то переключается у меня в голове. Щелк – как старый тумблер. Загорается свет, и я понимаю, что сижу на стуле. Но я на него не садился. Вокруг – белые стены. Передо мной этот, как его там… Стол, вроде бы из вишни, а может, из красного дерева. Слева окно. Солнце. В воздухе танцует пыль. Не думай о деталях, Тео. Детали только отвлекают. От него. От мужчины. Худой, кожа серая, нос как у петуха. На нем белый халат. Я ощупываю свою грудь, смотрю вниз. На мне рубашка и вязаный кардиган. Где же халат? Да, на нем – мой халат.

– Тео…

Он знает мое имя. Откуда? Что, черт возьми, происходит? Я резко встаю – стул накреняется. Я точно помню, что не садился. Мужчина подскакивает и успевает подхватить стул прежде, чем тот упадет.

– Всё в порядке, – говорит он. Его голос спокойный и монотонный, словно анестезия в звуковой форме.

Я хватаюсь за голову – она гудит. Препарат из десяти букв: суфентанил. C₂₂H₃₀N₂O₂S. Синтетический опиоид. Самый сильный из разрешенных в медицине. Регистрационный номер: 641–081–8. Теперь понятно. Он меня накачал. Накачал и усадил на этот чертов стул. Надо бежать. Немедленно.

Бросаюсь к выходу, но он, прихрамывая, догоняет меня у самой двери.

– Видишь? – говорит. Как будто что-то доказывает. Только я не понимаю, что именно. Я его не знаю. Он чужой. Нет… не совсем. Он – смазанное ощущение. Он – боль.

– Пожалуйста… – Тянусь к дверной ручке. – У меня есть жена. Вера. Она ждет меня к ужину.

Он осторожно касается моего плеча, медленно качает головой и все тем же ровным голосом говорит:

– Вера не ждет тебя, Тео. Она умерла. Четыре года назад.

– Умерла… – повторяю хрипло. Пытаюсь вспомнить какое-нибудь оскорбление, но по щекам уже текут слезы. Ублюдок. Вспомнил. Я злюсь на себя за то, что не вспомнил раньше.

Худой мужчина с носом как у петуха – это Клаус, Клаус Деллард. Мнит себя корифеем в области неврологии и психиатрии. А на деле – обычный ублюдок. Самодовольный болван.

Вместо того чтобы оставить меня в покое, он позвонил Софии. Она приехала за мной, будто мать, забирающая нерадивого сына из кабинета директора. «Прости, Клаус. Видимо, сегодня у него один из плохих дней. Хорошо, Клаус. Я о нем позабочусь, Клаус».

Клаус… тьфу.

– Может, ты все-таки сам сел на тот стул? – говорит она сейчас. – Ты ведь был на приеме. На приемах обычно садятся. Это нормально.

Я фыркаю. Лучше б она вообще не приезжала. Мне семьдесят четыре года, я могу поехать на автобусе. Любой дурак может. Как бы еще я добрался до клиники?

– Пап?

– Что этот кретин про меня наплел?

– Клаус? Ничего. Никто ничего про тебя не говорил.

– Не ври, София.

Наверняка и о Вере говорил. Можно подумать, я и сам не знаю, что она умерла. Можно подумать, меня там не было и я не держал ее за руку. А слова о том, будто она ждет меня к ужину, – просто оговорка. Сейчас день, 12:43 – смотрю на часы в машине Софии. Я хотел сказать «к обеду». К обеду, не ужину.

– Мне позвонили из регистратуры и спросили, не могу ли я тебя забрать. Вот и всё, пап. Правда, – говорит София.

Косой взгляд и эта ее дежурная улыбочка, которая должна меня подбодрить. Ненавижу, когда она так улыбается.

– Наверняка он опять что-нибудь тебе…

– Пап, ну хватит. Ты все время был рядом. Когда бы он успел мне что-то сказать?

Смотрю на нее. Она похожа на Веру в молодости, только… более жесткая. Черты лица резче, между бровей глубокая складка. Цвет волос другой. Ужасный, к слову.

Я считаю. Сейчас Софии должно быть тридцать четыре года – столько было Вере, когда она родилась. 2876 граммов, 47 сантиметров. Крохотная, как червячок. Ха! А еще утверждают, что у меня с памятью плохо…

Нужно выяснить, говорит ли София правду. Уверен: если Деллард и правда вбил ей в голову, что я забыл о смерти ее матери, она не сумеет это скрыть. Это будет тест. Да. Я устрою ей проверку.

– Твоя мать… – говорю и замолкаю. Жду ее реакции.

– Что с ней?

– С кем?

– С мамой. Ты хотел что-то сказать о маме.

Моя Вера… Я улыбаюсь.

– Она была такой красивой… – Я смотрю в окно, на небо. – Ты ведь помнишь, какой она была, София? Помнишь?

– Конечно, пап. Она была очень красивой.

– И не только снаружи, правда ведь? Внутри она тоже была красивой. Верила, что истинная суть человека заключена в его сердце.

– Да. Мама была особенной.

– А я изо дня в день резал грудные клетки, чтобы снова и снова убедиться: сердце – это просто кусок мяса. Но твоя мать… она была безнадежным романтиком. Всю жизнь полагалась на этот кусок.

Я вздыхаю. И вдруг вспоминаю, почему вообще заговорил о Вере. Наверное, хорошо, что она не видит происходящего, ведь истинная суть человека находится совсем не в сердце. Она – в голове. В лобной доле. Lobus frontalis.

– Да, мама была особенной. И будь она здесь, то посоветовала бы тебе дать Клаусу шанс. Он ведь и правда компетентный врач. И чуткий к тому же.

Я смотрю на Софию. Длинные, окрашенные в черный волосы оставили на футболке влажный след. Должно быть, она была в душе, когда ей позвонили из клиники.

– И с чего ты взяла, что он «компетентный»? Только потому, что на нем белый халат?

– Халат, папа.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, и София добавляет:

– Прости. Я думала, тебе будет спокойнее с человеком, которого ты знаешь, чем с каким-нибудь чужаком, для которого ты – просто медкарта. Тем более что вы с Клаусом долго работали вместе. Он твой друг.

Звучит как вопрос. Не вижу смысла отвечать. Клаус Деллард никогда не был моим другом. Он – надутый индюк. Я и раньше терпеть его не мог. А теперь и подавно.

Мы молчим, молчим довольно долго. Потом София говорит:

– Я звонила Рихарду насчет твоей машины. Он заедет за ней после работы.

– Ага… – Значит, я все-таки приехал в клинику не на автобусе.

Точно. Не на автобусе. Да. Темно-зеленый «Сааб» 2011 года выпуска, стоит там, на этой, как ее… морковке у клиники.

– Рихард – это…

– Твой муж. Я не идиот, София.

– Я вовсе не хотела…

– Помолчи.

София послушно замолкает. И правильно – тишина лучше. Впрочем, спустя два светофора мне уже стыдно. София была такой крошечной, когда родилась… Совсем червячок. Снова смотрю налево.

– Ты у меня тоже красивая.

– Спасибо, папа.

– Только вот волосы мне не нравятся.

– Я знаю, папа.

Снова смотрю в окно, вверх, в небо, в синеву. Ты где-то там, Вера? Видишь меня? Если да – лучше не смотри.

Деллард говорит, я изменюсь. София говорит, уже изменился. Тру глаза, а заодно и лоб – пусть думает, что я просто потею. Ну а что, жара, лето – нормально ведь… Кто не потеет – тот труп. Или страдает ангидрозом – отсутствием потоотделения, чаще всего генетического. Выраженный ангидроз может нарушить терморегуляцию, в худшем случае привести к тепловому удару. А тот, в свою очередь, – к смерти. Я же говорю: кто не потеет – тот труп.

Снова вытираю лицо. Не потому, что плачу. Нет-нет! Я вообще никогда не плачу! Ну, почти никогда. Но сейчас точно не плачу. Сейчас я просто здоровый, бодрый, живой человек, который потеет. Вот и всё. Ха!

Весело оглядываюсь на Софию, но она на меня не смотрит. Сосредоточена на дороге. И правильно – водит она так же ужасно, как красит волосы.

– Если хочешь, я поднимусь с тобой, – говорит она, когда мы останавливаемся у шестиэтажного жилого дома в Шпандау. – Выпьем кофе.

Я качаю головой и открываю пассажирскую дверцу.

– Второй этаж, парковочное место шестьдесят восемь. Между серебристым «Ауди А6» и красным «Мини Купером». Если они, конечно, еще будут там вечером.

София смотрит на меня озадаченно.

– Рихард, – напоминаю я. – Он должен после работы забрать мою машину.

Я шарю по карманам брюк и кардигана, пока наконец не нахожу ключ. Только собираюсь положить его в подстаканник, как София говорит:

– Может, пусть пока машина постоит у нас в Вайсензее?

Я замираю с ключом на весу.

– Тебе больше не стоит водить, папа. – Взгляд Софии мечется – видно, как тяжело ей смотреть мне в глаза.

– По закону на ранних стадиях еще можно…

– Папа, пожалуйста.

Роняю ключ в подстаканник, выхожу из машины и направляюсь к подъезду. Слышу, как София глушит двигатель, потом – как хлопает дверца.

– Папа!

Я оборачиваюсь. София выглядит грустной. Влажные волосы прилипли к щекам, плечи опущены, уголки губ тоже. Через мгновение она подбегает и обнимает меня так крепко, что кажется, будто ее сердце бьется у меня в груди. Я терплю, пытаюсь не злиться, не злиться на Софию, которая думает, будто все можно уладить объятиями. Пытаюсь не злиться на Клауса Делларда, этого глупого надутого индюка. Пытаюсь не злиться на весь чертов мир, который будто ополчился против меня. Пытаюсь не злиться на Бога – в которого я вроде как не верю, но который, возможно, все-таки есть и хочет доказать мне свое существование, отнимая последнее, что у меня есть. До сегодняшнего дня я был уверен, что есть две вещи, которые останутся со мной до конца, что бы ни говорил о моем состоянии тот пустоголовый кретин. Останутся не в сером веществе за лбом и, возможно, даже не в куске мяса, где бы их искала Вера. Они глубже, вгрызлись в кости, в самую суть меня. Я дышу ими – каждый день, каждый час, каждую секунду.

Первое – это смерть Веры.

Я мысленно возвращаюсь в кабинет Делларда и вынужден признать: он все-таки застал меня врасплох. Пусть и всего на долю секунды. Но если это смогло случиться, что тогда со вторым? Что с тобой, Джули? Что, если однажды утром я проснусь – и забуду, что ты когда-либо существовала? Наверное, в тот день я покончу с собой. Как под гипнозом. Не имея ни малейшего понятия почему.

Я отталкиваю Софию от себя и говорю:

– Уходи.

Лив: Джули Айлин Новак родилась шестого июня тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в Берлине, в семье Веры и Тео Новака. Тео Новак – всемирно известный хирург, директор торакальной и сердечно-сосудистой хирургии в берлинской клинике «Шарите», чем обеспечивает своей семье более чем приличный доход. Иначе говоря, Новаки живут в роскоши, в огромном доме в районе Груневальд.

Вера работает учительницей, но вскоре после замужества увольняется, чтобы полностью посвятить себя семье. Сейчас это может показаться старомодным, но мы говорим о конце восьмидесятых, а в те годы подобная модель распределения ролей воспринималась вполне естественно: папа зарабатывает деньги, мама готовит вкусняшки и занимается детьми.

Правда, со временем Вера хочет большего, хочет реализоваться не только как жена и мать. Она начинает заниматься волонтерством – помогает детям и подросткам с психическими заболеваниями. Это, кстати, уже довольно прогрессивный шаг – напоминаю: мы все еще в конце восьмидесятых, когда общественное отношение, например, к депрессии или биполярному расстройству было совсем иным, чем сегодня.

Рождение маленькой Джули становится для Новаков настоящим счастьем, которое только удваивается, когда два года спустя у нее появляется сестра София. В семье также живут кошка и девушка-няня, которая присматривает за детьми, когда Вера занята волонтерством. И вот тут начинается путаница: одну из них – либо кошку, либо няню – зовут Фелин… Ха-ха, Фил, видел бы ты свое лицо! Жаль, я не сняла. Но серьезно: из источников ничего не понятно. В одних говорится, что Фелин – кошка, в других – что девушка.

Фил: М-да, только представь – вот работаешь ты няней, зовут тебя… ну не знаю… Николь или Жаклин, а в газетах потом называют именем кошки.

Лив: С другой стороны, может, даже хорошо, что никто не знает твоего настоящего имени – все-таки речь идет о преступлении, и не каждому хочется оказаться в центре внимания. В любом случае Новаки – как это часто бывает у нас в подкасте – самая настоящая…

Фил: Идеальная семья. Конечно, классика жанра.

Лив: Именно. Я принесла фото, чтобы продемонстрировать, о чем говорю. Судя по всему, оно сделано где-то в девяносто седьмом. Джули тогда было десять лет, а ее сестре Софии – восемь.

Фил: Ого! И где ты его откопала?

Лив: Ах, мон шер! У меня свои источники.

Фил: Оно и видно… Да, сразу понятно, о чем ты. Больше похоже на рекламу стирального порошка, чем на семейное фото. У нас тут мама, папа и две маленькие рыженькие девочки. Сидят вместе на деревянном причале, смотрят в камеру. И все это выглядит каким-то… ну, как бы сказать… фальшиво-идеальным, аж зубы сводит. Девочки с косичками и маленькими бантиками, в одинаковых розовых платьях. Отец – типичный доктор. Харизматичный, но тоже больно идеальный, какой-то… скользкий. На нем голубая рубашка с закатанными рукавами, воротник-стойка, бежевые шорты и темно-синие топсайдеры. А мама… я бы сказал – просто сногсшибательная. Она могла бы быть актрисой. Длинные рыжие волосы, светло-желтое платье…

Лив: Что-нибудь еще?

Фил: Хм, думаю, фото сделано возле дома Новаков – они ведь жили прямо у озера, у них даже был собственный причал. На пледе лежат контейнеры с едой: сэндвичи, фрукты, нарезанные овощи. Все члены семьи улыбаются. Ну… почти все.

Лив: Именно на это я и хочу обратить твое внимание. Джули вовсе не выглядит счастливой, правда?

Фил: Верно. Снимок старый, не очень четкий, но все равно видно, что Джули выглядит грустной. Словно недавно плакала.

Лив: А теперь посмотри внимательнее – может, заметишь еще кое-что…

Фил: Вау! Ничего себе… У нее на платье красные пятна. Это что… кровь?

Мне не по душе, что София поднимается за мной. Упрямая, ну точь-в-точь как мать. Не отвяжешься просто так. Я уже все перепробовал, даже до оскорблений опустился – заявил, что Рихард наверняка разобьет машину, пока будет выезжать с подземной морковки. А Софии сказал, что волосы у нее – кошмар, а фигура – как у вешалки. Неудивительно, что даже летом она ходит в длинных штанах. Такая худющая – вечно мерзнет, дрожит, как мокрая дворняга. Но она все равно плетется за мной по пятам, пока мы поднимаемся по лестнице на третий этаж. Вспоминается унизительная записка на двери туалета, но не вспоминается, мыл ли я сегодня утром эту, как ее там… посуду. Может, вчера мыл. Может, вообще не мыл. Стыдно. Стыдно за то, что не могу вспомнить, мыл ли чертову посуду, и за запах гуляша в подъезде, хотя к нему я вообще никакого отношения не имею. Стыдно за лужицу на ступеньке – может, это вода, а может, пиво или собачья моча. Но больше всего мне стыдно за квартиру, в которой мне сейчас придется наливать дочери кофе. Квартира тесная, страшная – и рядом не стояла с тем домом, в котором София выросла. Не квартира, а памятник моему падению.

Внезапно я разворачиваюсь и взмахиваю руками, как огромная испуганная птица. София едва успевает увернуться.

– Ш-ш, папа, – опомнившись, говорит она. – Тебя зовут Тео Новак. Ты дома, в подъезде своей квартиры в Берлине-Шпандау. Я – София, твоя дочь. Я тебя люблю. Ничего не бойся.

С каждым словом стоящая ступенькой ниже София осторожно тянется к моей щеке, пока не касается ее.

– Прошу тебя, уходи. – Это звучит почти как мольба.

София качает головой.

– Уходи, – повторяю я со злостью.

Она колеблется.

– Давай хотя бы белье заберу… – Глазах у нее блестят, и я не сразу понимаю почему. Знаю лишь одно: ни один ребенок не должен смотреть так на своего отца.

– Не нужно. – И, отвернувшись, тяжело поднимаюсь по оставшимся ступенькам на третий этаж.

Мой мир – это беспорядок, злость и маленькие желтые стикеры, исписанные почерком Софии. На одном написано «Кухня» – он, соответственно, висит на двери, ведущей из узкого коридора на кухню. На холодильнике другой стикер: «Холодильник – только для еды!» Он появился после того, как кто-то по ошибке засунул туда газету. Не знаю, сколько раз я срывал эти дурацкие желтые бумажки, комкал и выбрасывал в мусор. Не знаю не потому, что забыл, – просто даже самый здоровый человек потеряет терпение, если они будут постоянно маячить перед глазами. Я срываю эти стикеры каждый раз, когда начинаю подозревать, что София вот-вот нагрянет с «инспекцией» – назвать это визитом язык не поворачивается. Я не хочу, чтобы она думала, будто ее дурацкие бумажки мне действительно помогают. Не хочу, чтобы она верила, что я больше не ориентируюсь в собственной квартире. Я ведь не дурак, разве что немного рассеян, но это не новость – Вера всегда надо мной подтрунивала, когда я в очередной раз забывал дома портфель.

Ах, Вера, моя Вера… Она готовила лучший в мире беф… как его там. Фамилия знаменитого русского дворянского рода, девять букв: Строганов. Точно.

Мимоходом срываю стикер с кухонной двери и протискиваюсь мимо стола к окну. Если немного постараться, то можно исказить реальность, и дом напротив превращается в сверкающую гладь озера, по которому ветерок качает солнечные блики. Больше нет разрисованных граффити стен, только сочные зеленые деревья, тянущиеся к кобальтово-синему небу. Нет и Софии, которая сейчас садится в машину и замирает, бросая последний взгляд на окно моей кухни. Нет – теперь я вижу Джули. Она садится на велосипед и тоже замирает, завидев меня в окне кабинета. Потом улыбается, подносит палец к губам в заговорщическом жесте и подмигивает. Я качаю головой с притворным укором и тоже улыбаюсь. «Береги себя, ангел мой», – беззвучно шепчут мои губы. Джули понимает меня – сквозь расстояние, сквозь стены, как и всегда. И отвечает так же – без слов, но пронизывающе ясно: «Я люблю тебя, папа».

Потом она, одетая в одну из старых маминых блузок времен семидесятых и в свои любимые джинсы-клеш с дырками на коленках, садится на велосипед и уезжает. Я снова качаю головой и отворачиваюсь от окна. Вера устроила бы Джули взбучку, если б узнала, что, вместо того чтобы сидеть в своей комнате и готовиться к завтрашнему экзамену по биологии, наша дочь встречается с подружками. Или… с каким-нибудь мальчиком? Нет, думаю я. Джули мне рассказала бы.

Улыбаясь, сажусь за стол, беру ручку и открываю медкарту одного из пациентов. Карповая рыба, четыре буквы: орфа. Река забвения в греческой мифологии, четыре буквы: Лета. Цветок духовного пробуждения, пять букв: лотос. Конец жизни, шесть…

Издаю звук, который даже мне самому кажется чужим. Я не в своем кабинете в Груневальде. Я на кухне двухкомнатной дыры в Шпандау. А «медкарта одного из пациентов» – это утренний выпуск «Берлинер рундшау», раскрытый на странице с кроссвордом.

Резким движением смахиваю газету со стола. А потом – в третий раз за день – начинаю рыдать. Рыдать, как младенец.

Прости меня, Джули.

Прости, девочка моя…

– …У нее на платье красные пятна. Это что, кровь?

Не могу сдержаться и закатываю глаза. Можно подумать, это фото семьи Новак есть только у них. «Мон шер», тьфу ты… «У меня свои источники…» Да ничего у тебя нет, Лив Келлер. Ни источников, ни уважения, ни профессиональной этики, ни малейшего представления, о чем ты говоришь, – разве что «Гугл». Этот снимок можно найти в сотнях вариаций, потому что в свое время его напечатала каждая газета. Я почти уверен, что Тео Новак лично передал снимок журналистам – по крайней мере, именно его он однажды показывал в каком-то телешоу. К тому же на прошлой неделе этот снимок уже обсасывали в другом тру-крайм подкасте. Двое инфантильных ведущих тоже минут десять обсуждали «грустную Джули с красными пятнами на платье», только чтобы прийти к «откровению»: скорее всего, пятна остались от черешни, которая лежала в одном из контейнеров на пледе.

Готов поспорить, сейчас речь пойдет о «зловещем предзнаменовании».

– …все равно жутковато, правда? Будто заглядываешь в будущее…

Я жму на паузу и выдергиваю наушники из ушей. Вот и оно – «предзнаменование». С Джули просто должно было случиться что-то плохое. Один раз у ребенка испортилось настроение, добавить сюда пятно на парадном платье – и все, он уже подписал себе смертный приговор.

Вы хоть сами понимаете, насколько отвратительны? Да, вы, подкастная шваль! Отвратительны и до предела предсказуемы!

Только когда костяшки пальцев начинают ныть от боли, я замечаю, как крепко сжимаю телефон. Качаю головой и расслабляю руку. Людей нельзя переубедить. Они не позволят. Из своего мнения они ткут «истину», а из этой «истины» вяжут петлю.

Почти машинально хватаюсь за ворот и расстегиваю верхнюю пуговицу поло. Сегодня жарко, душно, вечером обещают грозу – значит, нужно закончить смену вовремя, чтобы вернуться домой до ливня. Смотрю в небо, потом снова на телефон в коленях. Чего бы я только не отдал, чтобы хоть раз услышать эту историю такой, какой она была на самом деле! Понятно, что от этой Лив и ее дружка ждать нечего – но надежда… эта гулящая девка снова и снова подкрадывается ко мне со своими вкрадчивыми обещаниями. Нет, решаю я. Больше не куплюсь. Однажды купился, но больше этого не повторится.

Поднимаю взгляд от колен и смотрю на сад. Одна из моих коллег, Анна, гуляет по дорожке с госпожой Лессинг из палаты 316. Они двигаются с черепашьей скоростью, госпожа Лессинг опирается на ходунки. Анна то и дело поглядывает на часы, в то время как ее восьмидесятидвухлетняя подопечная с интересом разглядывает все вокруг. Наблюдаю, как она улыбается и показывает на одно из деревьев – каштан с длинными белыми кистями цветов, – но Анна снова смотрит на часы.

Таков мир. Ни терпения, ни такта, ни сочувствия.

Заметив меня, госпожа Лессинг радостно машет рукой. Прячу телефон с наушниками в карман, приглаживаю волосы и встаю со скамейки, на которой собирался провести обеденный перерыв. Несколько шагов – и я уже на гравийной дорожке, чтобы предложить старушке компанию, которой, судя по всему, ей так не хватает.

– Я сменю тебя, Анна.

Дважды повторять не приходится – она сразу же уходит. Ни прощания, ни благодарности, только короткий кивок.

Качаю головой, потом подаю госпоже Лессинг согнутую в локте руку, словно приглашая на танец.

– Разрешите?

– Даже не знаю… – Она бросает неуверенный взгляд на свои ходунки.

– Они вам не нужны. Ведь теперь с вами я.

Но госпожа Лессинг все еще выглядит неуверенно. Она из людей того поколения, которые не хотят быть в тягость – и которых отучили «быть в тягость» за первые месяцы в доме престарелых, когда обещания семьи навещать как минимум дважды в неделю незаметно сошли на нет и пришла реальность: тебя оставили здесь умирать. Умирать под присмотром таких вот Анн, которые погрязли в собственных заботах.

Быть может, некогда ими и правда двигали благие намерения – делать что-то важное, значимое, – но со временем они поняли, насколько сильно расходятся ожидания и реальность. Зарплаты сиделки едва хватает на аренду. Работа изматывает – физически и морально. Изо дня в день приходится встречаться с болезнями, со смертью – а порой даже видеть в ней подарок.

– Неужто вы откажете, госпожа Лессинг? Вы же разобьете мне сердце.

– Ах, мой милый господин Даниэль, – улыбается старушка и все-таки берет меня под руку.

Мы трогаемся с места – медленно, осторожно, шаг за шагом.

– Если б не вы…

– Уверен, вы с легкостью нашли бы себе другого ухажера.

Госпожа Лессинг хихикает. Я замечаю, что, судя по всему, сегодня ее никто не причесал и не помог одеться. Она слишком тепло одета, на темно-сером свитере видны пятна от яичного желтка и чего-то светлого – возможно, сливок со вчерашнего кофепития. Пятна – и мои мысли снова возвращаются к подкасту. К Джули и следам от черешни у нее на платье.

– Все равно как-то неловко отрывать вас от обеденного перерыва…

– Ну что вы. – Я ласково похлопываю госпожу Лессинг по бледной руке, которая вцепилась мне под локоть в поисках опоры. – У меня все равно не было дел.

– Правда? Вы выглядели таким задумчивым, когда сидели на скамейке… Переживаете из-за работы?

– Нет-нет, вовсе нет. Вы же знаете, как я люблю свою работу.

– А дома у вас все хорошо? Вашей собачке уже лучше?

Я невольно улыбаюсь – есть что-то трогательное в том, как госпожа Лессинг называет мою Куин «собачкой». Если б она видела ее фото, то выбрала бы какое-нибудь другое слово.

– Гораздо лучше, спасибо.

– А ее приступы?

Моя улыбка тут же гаснет. Зря я рассказал о приступах госпоже Лессинг – с тех пор она спрашивает о них при каждом удобном случае. И каждый раз я снова вижу, как Куин захлебывается слюной и воет, будто в нее вселился сам дьявол. Жуткое зрелище. Даже вспоминать больно.

– Стали пореже.

– Слава богу. После того как дети разъехались, мы с мужем тоже завели собачку. Маленького болоньеза.

– Да, вы рассказывали. Его звали Джимми, верно?

– Да… милый маленький Джимми приносил нам много радости… пока однажды не заболел. – Она смотрит на меня. – Вы должны регулярно водить свою Куин к ветеринару, мой милый господин Даниэль.

– С Куин все хорошо, – говорю я. – Просто сегодня мне нельзя задерживаться. Синоптики обещали грозу, а она всегда пугается, когда остается одна в такую погоду.

– О, понимаю. Мне и самой не по себе, когда на улице гремит и сверкает. А мой муж, представьте себе, смеялся надо мной – и в грозу, бывало, шел гулять! – За коротким смешком следует ожидающий взгляд. – Что же вас взволновало?

Пожимаю плечами.

– Я просто слушал подкаст. Ничего такого, что я с удовольствием не променял бы на прогулку с вами.

– А, да. – Госпожа Лессинг понимающе кивает. – Это что-то вроде радиопередачи в интернете, да? Внучка у меня тоже все время подкасты слушает. Кстати, она собирается приехать в гости в выходные.

– Замечательная новость. Давненько она вас не навещала.

– Ну… ей уже тридцать, у нее своя семья. Дел невпроворот. – Губы изображают улыбку. – Что за подкаст вы слушали?

– Подкаст о тру-крайм, что переводится как «реальное преступление». Каждый выпуск ведущие обсуждают преступление, которое произошло на самом деле. Обычно один из них выступает в роли рассказчика, а второй – слушателя, который ничего не знает о деле и искренне удивляется новым фактам, задавая неожиданные вопросы и высказывая свои предположения. – Я качаю головой. Думаю, на самом деле нет там ничего искреннего и неожиданного. Все строго по сценарию.

– Вот и мой муж всегда так говорил, когда мы смотрели телевизор. «Элли, – говорил он, – не верь всему, что видишь. Даже у новостей есть сценарий».

Мы продолжаем идти. Сад – самое красивое место в доме престарелых Святой Элизабет; здесь природа подчиняет себе человека, а не наоборот. Деревья тянутся ввысь, распускаются, пускают побеги – невзирая ни на возраст, ни на погоду. Даже те, что прошлый год не подавали признаков жизни и уже помечены садовником краской под спил, снова оживают, будто назло, и садовнику ничего не остается, кроме как убирать пилу. Что ж, как говорится: «Скрипучее дерево два века стоит».

– О каком же преступлении рассказывали сегодня? – спрашивает госпожа Лессинг после недолгого молчания. – Знаете, мы с мужем частенько смотрели передачу с Эдуардом Циммерманом по второму каналу. Мой муж всегда говорит: «Элли, в мире полно психов».

– Не поспоришь.

– Так о чем же был выпуск?

Я сдерживаю вздох и веду госпожу Лессинг по дорожке в сторону главного корпуса. Обеденный перерыв почти подошел к концу, а моей спутнице не помешает немного отдохнуть – чтобы потом с новыми силами отправиться на гимнастику для пожилых.

– О продаже девушки по имени Джули.

Госпожа Лессинг останавливается и пронизывает меня взглядом. Я на мгновение задумываюсь: не заметила ли она чего-то? Я запнулся? Может, невольно вздохнул? Или прозвучал как-то странно, когда произнес имя Джули? Я откашливаюсь, собираюсь сменить тему. Мне сорок два – возраст, когда начинаешь терять волосы и обрастать лишними килограммами. Возраст, в котором юность с ее возможностями становится дрожащим силуэтом на горизонте. Порой от этой мысли грустно, порой нет, потому что сорок два – это еще и тот возраст, когда понимаешь людей и то, как они устроены.

Возьмем, например, госпожу Лессинг. У таких людей история одна: они чувствуют себя покинутыми. Задают вопросы не потому, что хотят услышать ответ, а потому что надеются, что их тоже о чем-нибудь спросят, ждут случая заговорить о себе. Они знают, что времени у них осталось немного, и хотят рассказать свои истории миру – пока еще могут, – чтобы оставить после себя хотя бы их. Хотя бы одно маленькое воспоминание, крошечную историю, которая, возможно, заставит кого-то улыбнуться – уже тогда, когда комната рассказчика или рассказчицы давно будет отдана новому жильцу.

– Интересно, какой вы были в молодости, – говорю я, решая дать госпоже Лессинг возможность рассказать ее историю. – Готов поспорить, ухажеры за вами толпами бегали.

Она прищуривает живые, внимательные глаза – и, кажется, видит меня насквозь. Потом произносит:

– Вы уходите от темы, мой милый господин Даниэль. Мне интересно, что случилось с этой Джули.

Лив: Перенесемся немного вперед – в лето две тысячи третьего года. Джули уже шестнадцать, осенью она пойдет в одиннадцатый класс гимназии имени Вальтера Ратенау. До сих пор она была образцовой ученицей. Отличницей. Вся в отца. Ее конек – естественные науки. Джули мечтает после школы изучать геофизику и океанографию, желательно где-нибудь за границей. С этими планами отлично сочетаются увлечения Джули: она обожает все, что связано с водой. Первый сертификат по дайвингу она получила в десять лет, а в четырнадцать – права на управление моторной лодкой. Сейчас дайвинг – одно из ее любимейших хобби, наряду с катанием на лодке, парусным спортом и, конечно, плаванием. Кроме того, они с Софией ходят на занятия по боевым искусствам и танцам. И вот честно – как, черт побери, она все успевает? Не человек, а робот! Ведь, помимо всех этих увлечений, у Джули куча друзей – и парней, и девчонок, – с которыми она постоянно где-то пропадает. Они ходят по магазинам, в кино или собираются у Джули дома – точнее, в старом лодочном сарае на участке Новаков. Там они слушают музыку… и наверняка тайком пьют пиво.

Фил: А еще целуются.

Лив: Подтверждений нет, но да, вполне возможно.

Фил: В этом возрасте – без вариантов.

Лив: Это в шестнадцать-то?.. Впрочем, у Джули действительно есть друзья постарше. Особенно выделяется некий Даниэль В., которому уже двадцать два. И угадай, как они с Джули познакомились?

Фил: И как же?

Лив: Большего клише и не придумаешь. У Джули спустило колесо на велосипеде, и тут мимо совершенно случайно проезжал Даниэль, который сразу же предложил свою помощь. Такой вот рыцарь на белом коне.

Фил: Ой-ёй.

Лив: Учитывая разницу в возрасте, иначе и не скажешь. В общем, они довольно быстро начинают встречаться – что, разумеется, приводит к ссорам в доме Новаков, потому что родители Джули отнюдь не в восторге от этих отношений.

Фил: Что вполне понятно. Он – взрослый мужчина, а она – подросток. Тут у любого зазвенели бы тревожные звоночки.

Лив: Верно. Но дело не только в разнице в возрасте. У родителей были и другие поводы для беспокойства. Даниэль В. – вот, кстати, посмотри фото, – не только похож на Джеймса Дина, но и ведет себя как архетипичный мятежный герой, которых Джеймс Дин обычно играл. Он из бедной семьи, бросил учебу – и, разумеется, совсем не вписывается в мир утонченных Новаков. Кроме того, его влияние на Джули быстро становится заметным. Джули начинает забивать на учебу – а с ее амбициями это может стать серьезной проблемой, – отдаляется от семьи и друзей, потому что почти все время проводит с Даниэлем В. Позже один из лучших друзей Джули в интервью скажет, что тот целенаправленно изолировал Джули от ее окружения.

Фил: Вроде как типичный абьюзер.

Лив: Родители Джули быстро принимают меры и запрещают ей общаться с Даниэлем В. И, ко всеобщему удивлению, Джули подчиняется. Она с энтузиазмом берется за учебу – новый учебный год на носу. Снова проводит время с друзьями, возвращается к своим многочисленным увлечениям. Короче говоря, становится прежней Джули. Но потом…

Фил: Парарарам, зловещая музыка.

Лив: Ну да, как-то так. На календаре – воскресенье, седьмое сентября две тысячи третьего года. Раннее утро, на улице еще темно. Вера Новак только что встала и собирается готовить завтрак для всей семьи. Направляется на кухню и, проходя мимо кабинета мужа, замечает голубовато-белый свет, льющийся из-под приоткрытой двери. Заходит в кабинет и видит, что свет исходит от включенного компьютера. На экране открыт документ «Ворд». А в нем – самое длинное требование выкупа за всю историю немецкой криминалистики. Прежде чем мы подробно его разберем, я коротко перескажу содержание – чтобы ты и наши слушатели понимали, о чем речь. Итак, в письме говорится, что дочь Новаков похищена и за ее жизнь требуют тридцать тысяч евро. Вера бросается в комнату Джули, но той нет. Она в панике будит мужа…

Мне снится, что Вера стоит у изножья нашей кровати и размахивает руками. Слова вылетают у нее изо рта как пули, но до моего сознания не долетают – ударяются о лоб и там застревают. Джули. Что-то с Джули.

Вера стремительно обегает кровать и хватает меня за руку. Как врач, я привык к экстренным ситуациям, где каждая секунда на счету, ведь малейшее промедление может стоить жизни. Мое тело и разум автоматически переключаются в режим немедленного реагирования. Я говорю:

– Успокойся.

Я всегда так говорю. Всем. Потому что это важно: сохранять спокойствие в экстренной ситуации.

– Джули! – кричит Вера, а я повторяю:

– Успокойся.

И тут она дает мне пощечину.

– Ты что, не понимаешь, Тео?

В следующее мгновение в комнату входит Джули. Лицо у нее в крови, волосы слиплись. В руке шуршит лист бумаги.

– У тебя есть деньги, папа? – спрашивает она, на ее измазанном кровью лице – светлые полоски слез.

Торопливо киваю.

– Значит, все хорошо, папа. Я могу умыться.

Джули выходит из спальни. Я отталкиваю Веру и бросаюсь за дочерью в ванную, но там никого. Я верчусь на месте, кручу головой, снова и снова, будто действительно мог ее не заметить, и останавливаюсь только тогда, когда в дверном проеме появляется Вера, и ее крик пронзает тишину. Я смотрю на нее – глаза широко раскрыты, правая рука дрожит, крик замер в горле. Потом следую за ее взглядом. На кран. Из него капает кровь.

И я просыпаюсь.

Этот сон снится мне не впервые. Не то чтобы я знаю это наверняка – просто чувствую. Я приподнимаюсь. Сразу дает о себе знать поясница – vertebrae lumbales, уязвимая часть тела. Стоит подумать об ибупрофене. C₁₃H₁₈O₂. Нестероидный противовоспалительный препарат, наряду с парацетамолом и ацетилсалициловой кислотой – один из самых часто применяемых анальгетиков от боли, жара и воспаления. Или… просто купить новый диван. Этот давно просел, кожа в трещинах, затертая. В нашем старом доме он стоял у меня в кабинете; мы садились на него во время доверительных бесед, смотрели друг другу в глаза, держались за руки, исповедовались, строили планы и принимали решения.

За все тридцать пять лет я спал на нем лишь однажды – после ссоры с Верой. Она выставила меня из спальни, возмущенная тем, что я ушел с выпускного Джули. Но срочный вызов есть срочный вызов.

Теперь диван стоит у меня на кухне, которая для него слишком мала. Но денег на новый у меня все равно нет, к тому же это одна из немногих вещей, что я смог забрать из старого дома.

Значит, все-таки парацетамол…

Я тру лоб. Сон все еще маячит на задворках сознания, но в остальном дневной отдых пошел мне на пользу. Если не считать легкой боли в спине, то чувствую я себя неплохо. Я четко понимаю, где нахожусь, и могу назвать каждый предмет, который вижу перед собой. Стул. Стол. Столешница. Кофемашина. Стопка грязной – сосредоточенно щурюсь – посуды. Довольно киваю. Встаю. Тело переполняет энергия, хочется что-то сделать, хочется двигаться, навестить Веру. Принести ей свежих цветов. Моя Вера любила цветы, но не напыщенные розы, а простые, что пробиваются меж камней, глядят из придорожной пыли, качаются на полях – там, где земля сама решила их вырастить. Сердечник, луговые ирисы, болотные гладиолусы… Вера никогда не покупала цветы – всегда собирала их сама, в нашем саду у озера. Я куплю ей букет в магазинчике у кладбища – пусть не думает, что я стал скупцом. Да и где бы я стал рвать цветы? На узкой полоске травы перед многоэтажкой, в которой я теперь живу, можно найти разве что одинокую маргаритку, затерявшуюся между обертками, пустыми банками и собачьим дерьмом. Потом я вспоминаю, что София отобрала у меня ключи от машины. Или нет? На всякий случай проверяю карманы и заглядываю в ключницу. Ага! Я был прав, я все вспомнил – это радует. Но проблему, увы, не решает.

Я прикидываю варианты – и вспоминаю про автобус. Любой дурак может доехать на автобусе. Иду в спальню. Там, у окна, стоит мой письменный стол – еще одна реликвия из прошлого. А на нем – компьютер. Уже старенький, по мощности с нынешними и не сравнить, но со своей задачей справляется. Включаю его – и сразу слышу гул вентилятора. Хочу посмотреть, как доехать до кладбища на автобусе, но вместо этого решаю сначала заглянуть в почту. Раньше мне приходили десятки писем – приглашения на симпозиумы, просьбы дать интервью для научных журналов, заявки от молодых специалистов, только что окончивших вуз и мечтающих попасть в мою команду…

Я замираю, вспоминая, как со временем такие письма уступили место другим, каждое из которых резало, как кинжал, обернутый в слова: письма с просьбами дать интервью об исчезновении моей дочери. Со временем перестали приходить и они. Сначала я даже обрадовался – пока не понял, что это значит. Никто больше не верил, что Джули жива. На ней просто поставили крест. Совсем как на мне.

Я знаю, что болен, и знаю, чем обычно заканчивается эта болезнь. Я умею читать чертовы МРТ, знаю все существующие исследования, однако каждый раз, когда Деллард показывает мне снимок, мне кажется, что он не мой и что все сказанное не имеет ко мне отношения. Может, Деллард ошибается. А может, просто мстит. За то, что… ну, за то, что… ну, в общем, Деллард всегда был идиотом и напыщенным индюком. Курсор мыши скользит по рекламным баннерам и всплывающим предупреждениям о том, что пора бы уже обновить антивирус на компьютере. И тут я вижу тему письма, которая выделяется на фоне всех остальных: «Приглашение на интервью по делу вашей дочери Джули». Рука дрожит, дыхание замирает – я медленно навожу курсор.

– Письму уже две недели, оно больше не актуально, – первым делом говорит София, мнение которой меня совсем не волнует. Она это понимает и встает прямо передо мной – ноги на ширине плеч, руки уперты в бока. – Нет! Даже не думай! Ты не будешь давать никаких интервью!

Сейчас я жалею, что вообще позвонил Софии и попросил прийти. Один только тон – а еще то, как она возвышается надо мной, пока я сгорбленно сижу на просевшем кожаном диване, а Рихард, которого она притащила с собой без предупреждения, гремит моей грязной посудой, – сразу выводит меня из себя.

Я встаю. София – при всей своей попытке выглядеть грозно – на две головы ниже меня и худая, как тростинка.

– Не тебе решать, давать мне интервью или нет.

– Еще как мне! – парирует она. – Потому что это решение касается не только тебя, но и меня, и, если уж на то пошло, еще и Рихарда.

С недоумением смотрю мимо Софии на ее мужа, который на секунду перестает возиться с посудой и, бросив взгляд через плечо, устало вздыхает. Рихард родом из Бразилии. Со своим стройным, мускулистым телом и безупречным лицом он выглядит как скульптура из какой-нибудь дорогой коллекции. Слишком идеальная скульптура – как если бы создатель забыл о чувстве меры. Вере он понравился бы, она и сама была как произведение искусства… Лично я считаю, что он слишком красив, чтобы на него можно было положиться.

– Не понимаю, при чем тут… – начинаю я, но София не дает мне договорить.

– Если ты вдруг забыл – а давай на минуточку допустим, что такое возможно, – то напомню: мы с Рихардом собираемся усыновить ребенка! И мы не готовы – не готовы, слышишь?! – ставить наши планы под угрозу только потому, что тебе вдруг вздумалось расковырять эту историю!

– «Эту историю», София? – Я делаю шаг вперед, чтобы подчеркнуть нашу разницу в росте, напомнить, кто здесь старший. – Джули – это не «история», а твоя сестра. Сестра, которая часами сидела с тобой в саду и устраивала, ну… эти… чайные штуки, когда тебе не с кем было играть! Которая водила тебя на гимнастику. Которая перешила под тебя свое выпускное платье, потому что оно тебе так понравилось! Которая…

– Значит, это ты помнишь! А то, что мы с Рихардом уже почти год пытаемся усыновить ребенка, – недостаточно важная информация, чтобы отложить у себя в голове?

– София… – Рихард отворачивается от раковины, держа в руке мокрую тарелку, и качает головой. – Он же не нарочно.

– И правда, как я могла забыть, – отвечает София с иронией и театрально хлопает ладонью по лбу. – Он ведь болен! Днями из постели не встает! – Она поворачивается к Рихарду, выхватывает у него тарелку и начинает размахивать ею у меня перед носом. – Едва справляется с бытом, не говоря уже о… – Свободной рукой София хватает меня за пуговицу на кардигане и дергает. Вторая сверху пуговица засунута в третью петлю. – Только посмотри на него! Он похож на бродягу! Волосы! Борода! Ты в зеркало вообще давно смотрел, папа?

Она отпускает пуговицу, но продолжает размахивать тарелкой.

– У него бывают провалы в памяти! Он думает, будто его похитил какой-то незнакомец, а на деле сидит в кабинете врача! И этот «незнакомец» – не просто его лечащий врач, но еще и старый друг и коллега! Это произошло буквально сегодня, ты помнишь, папа?

Я опускаю взгляд, но София и не думает останавливаться:

– Перепады настроения! Нарушения речи! – Она вскидывает руки, все еще держа тарелку. – Но ничего, давайте пустим его на интервью, пусть выставит себя на посмешище на весь интернет!

Щелк…

Лив: Седьмое сентября две тысячи третьего года. На улице еще не рассвело, а перед домом Новаков уже выстраивается колонна полицейских машин.

Прошло всего полчаса с тех пор, как Вера позвонила в службу спасения и сообщила о пропаже дочери, – и на месте уже десятки сотрудников, что само по себе удивительно, учитывая содержание письма с требованием выкупа, которое Вера нашла на компьютере мужа. В нем говорится следующее: «Уважаемые господин и госпожа Новак! Пожалуйста, внимательно прочитайте это письмо и строго следуйте всем нашим инструкциям. Ваша дочь у нас. Сейчас она жива и здорова, но это может быстро измениться, если вы не выполните наши требования. Положите 30 000 евро в черную спортивную сумку, которую ваша дочь обычно берет с собой на тренировки по карате. Мы свяжемся с вами в течение суток и передадим дальнейшие инструкции по передаче денег. Даже не думайте обращаться в полицию. Мы следим за вашим домом и прослушиваем звонки. Если вы все-таки решите привлечь полицию, то последствия будут неотвратимы. Мы убьем вашу дочь. Она умрет с мыслью о том, что вы ее предали. Мы избавимся от тела, и вы никогда его не найдете, никогда не сможете похоронить. Мы позаботимся о том, чтобы вы до конца жизни помнили, к чему привело ваше решение. Не стоит нас недооценивать. Мы – профессионалы в сфере “обмена” и знаем, что делаем. Иногда сделки проходят успешно, иногда нет – все зависит от того, насколько наши “партнеры” следуют правилам. Никаких фокусов, господин и госпожа Новак. У нас преимущество. И мы знаем, как его использовать. Ждите дальнейших указаний».

Фил: Вау, ладно… Мне нужно это переварить.

Лив: В отличие от Новаков, очевидно. Как я уже сказала, они сразу же обращаются в полицию – несмотря на недвусмысленное предупреждение похитителей.

Фил: Ну… спорное решение.

Лив: Причем такое, которое могло стоить их дочери жизни. Я все понимаю, наверняка они растерялись… но серьезно, кто стал бы так рисковать? Тем более что в письме прямо говорится, что за семьей следят. Если уж решаешь подключить полицию, то разве не лучше сделать это не так заметно?

Фил: Ты о полицейском кортеже перед домом?

Лив: Заметнее не придумаешь, верно?

Фил: Согласен. Но даже если не брать в расчет, что родители с самого начала действовали вразрез с требованиями похитителей… Что это за странное требование о выкупе? Кто будет заморачиваться и писать целое полотно, если суть можно свести к четырем коротким предложениям: «Мы похитили вашу дочь. Хотим 30 000 евро. Никакой полиции – иначе она умрет. Ждите дальнейших указаний». Всё.

Лив: Кстати, вчера я решила провести эксперимент – засекла время и перепечатала письмо похитителей. Всего там сто восемьдесят три слова. Я, конечно, не профессиональная машинистка, но печатаю вслепую всеми десятью пальцами и считаю, что делаю это довольно шустро. У меня ушло около пяти минут. Но главное – я просто перепечатала уже готовый текст, то есть не думала над формулировками, а тупо набирала то, что вижу. Поэтому можно смело предположить, что человек, который сочинял письмо с нуля, потратил на него куда больше пяти с половиной минут. Ну серьезно, кто вообще так делает? Вот представь, ты – один из похитителей…

Фил: Я точно не стал бы печатать письмо из кабинета отца, рискуя быть застуканным. Я написал бы его заранее и взял с собой. Проник бы в дом Новаков, забрал девочку и поскорее свалил бы.

Лив: Вот именно. Ты – и, вероятно, любой здравомыслящий человек на этой планете. Особенно если ты – профессионал, как утверждаешь в письме.

Фил: Еще меня смущает сумма выкупа. Для такой богатой семьи тридцать тысяч – мелочь, которую можно в кошельке наскрести.

Лив: Ну… Возможно, похитители исходили из того, что Новаки хранят такую сумму дома – условно под подушкой. А вот снятие шести- или тем более семизначной суммы пришлось бы согласовать с банком – а это не только вопросы, но и время.

Фил: Ладно, допустим. Но если я уверен, что дома лежит наличка, то зачем мне требовать выкуп? Я уже в доме. И, судя по всему, никуда не тороплюсь и совсем не боюсь, что меня застукают. Так зачем вообще забирать девочку? Зачем все эти сложности?

Лив: Хочешь сказать, что деньги – просто прикрытие? Что похитителям нужна была именно Джули? Но зачем тогда вообще заморачиваться с письмом о выкупе?

Фил: Значит, ты считаешь, что похищение Джули в любом случае связано с деньгами?

Лив: Думаю, какую-то роль деньги точно играют. Иначе зачем рисковать и проникать в дом, где тебя могут застать?

Фил: Слушай, Лив, а что, если я солгал? Я не профессионал, как утверждаю в письме. У меня нет подельников. Я инсайдер. Кто-то, кто достаточно хорошо знает семью, чтобы догадываться о том, где лежит наличка. Я одиночка. И у меня очень личный мотив.

Лив: Вполне возможно. Во всяком случае, именно эту версию с самого начала рассматривает полиция. Потому что в доме Новаков тем утром отсутствовало – помимо самой Джули, разумеется – еще кое-что важное…

Загорается свет. Вижу стол. Напротив – мужчина, руки сложены как в молитве.

Я: открываю рот. Слова застревают. Только звук, хрип из горла.

Мужчина: тянется через стол, кладет руку на мою. Голос:

– Всё в порядке, Тео. Ты дома, в своей квартире в Шпандау. Я – Рихард, твой зять. Ты меня узнаёшь?

Снова хрип. Рука сжимается в кулак.

– Недавние события слишком тебя взволновали, понимаю.

Я: хочу встать. Рихарда не хочу. И его руку на моей – тоже.

– Хочешь попить, Тео? Принести тебе что-нибудь?

Я: качаю этой, как ее… головой.

– Может, воды?

Качаю, качаю.

В голове вспыхивает образ молодой Веры. Слово выходит урывками:

– Со… фия?

– Я сказал Софии поехать домой. Ей тоже нужно успокоиться. Как и тебе.

Я: смотрю в пол. Там – какие-то осколки.

– Ей тоже бывает тяжело, понимаешь? Она очень хочет тебе помочь, но ей кажется, что ты не позволяешь. И это ее ранит, Тео. По-настоящему ранит.

Я: продолжаю смотреть на осколки. Слова выходят медленно, как по капле:

– Это… я?

– Ты разозлился, да. Но ты ее не ударил, если ты об этом переживаешь. Ты никогда не причинил бы ей боль. Ни за что.

Рихард: встает. Обходит стол, наклоняется, поднимает осколок.

– Говорят же – на счастье, – смеется он. – Ты вырвал у Софии тарелку из рук и бросил на пол.

Слеза.

– Это всего лишь тарелка. У тебя таких полно. Целая гора, и все чистые. Пойдем.

Рихард помогает. Встаю. Идем. Медленно. Шаг… еще… десять, одиннадцать, двенадцать.

Желтый стикер: «Спальня».

Кровать.

Я: сажусь.

Рихард: мои ботинки, моя куртка, мои, как их там… брюки, моя рубашка.

– Так ведь лучше, да? А теперь отдохни немного. Поспи. Потом мир снова станет другим.

Лжец.

И все равно я выдавливаю:

– Спасибо.

– …в доме Новаков тем утром отсутствовало – помимо самой Джули, разумеется – еще кое-что важное…

После этой псевдоинтриги начинается реклама. Лив Келлер с воодушевлением рассказывает, что обожает книги, но, мол, времени на чтение почти нет – и тут ее партнер выступает в роли спасителя и предлагает готовое решение: аудиоплатформу, где тысячи книг сведены к «основной мысли».

Чувствую, как начинает дергаться жилка на виске. Вот она, суть проблемы: люди всё хотят свести к «основной мысли». Им неинтересно разбираться в причинах, неинтересно отслеживать развитие событий и понимать последствия. Чтобы понять – по-настоящему понять, – им пришлось бы напрячь мозги. Нельзя сказать, что я не пытался объясниться. После всего пережитого я переступил через гордость и был готов рассказать свою версию истории. И что? Гулящая девка надежда снова меня подвела. Людям неинтересно думать самостоятельно – им проще довольствоваться крошками, которые кто-то заранее пережевал. Так проще. Удобнее.

Убираю руку с руля и начинаю массировать пульсирующий висок. Настроение хуже некуда. Небо ему под стать: еще недавно ясное, голубое, теперь оно превратилось в низкое, тяжелое серое месиво.

Но, должен признать, злюсь я не на рекламу. Злюсь на ложь, для которой даже слов уже не хватает. На бездонное, гнусное лицемерие. Мне совершенно очевидно, к чему клонят ведущие – к бестолковому неотесанному педофилу, бывшему парню Джули. Как всегда, всегда, всегда…

С размаху бью ладонью по рулю – клаксон издает жалобный гудок, а Лив Келлер тем временем невозмутимо повторяет название аудиоплатформы и сообщает о скидочном коде – эксклюзивно для слушателей подкаста. Пятнадцать процентов на месячную подписку. Не верю своим ушам. Они еще и деньги на этом зарабатывают – на своих гнусных домыслах…

Успокойся, Даниэль. Ты должен успокоиться. Ты не имеешь права вернуться домой в таком состоянии – Куин этого не заслуживает. Если невыносимо слушать – выключи. Все просто.

– Не забудьте: промокод twocrime15, – говорит Лив Келлер, – всё маленькими буквами, слитно.

И только потом раскрывает, что же такое «важное» отсутствовало в доме Новаков: отпечатки пальцев, чужая ДНК и, наконец, какие-либо следы взлома. Полиция обнаружила только разбитое окно в подвале, но и по сей день неизвестно, было ли оно разбито в ту роковую ночь.

Так или иначе, следователи решили, что полное отсутствие улик указывает на то, что к исчезновению Джули причастен кто-то из своих. Не посторонний.

– В пользу этой версии говорит еще и то, что Джули не закричала, когда ее похищали, – добавляет Лив Келлер.

Конечно, ее партнер не может оставить это без комментария:

– Может, ей угрожали каким-нибудь оружием, чтобы она не кричала…

Ага, конечно. Еще минуту назад вы уверяли, что похититель – дилетант, а теперь он уже с оружием, как в боевике… Серьезно? Откуда, спрашивается, у него вообще оружие, умники?

– Чем дольше я об этом думаю, – подытоживает ведущий, – тем сильнее убеждаюсь: Джули Новак похитил кто-то из своих.

И вот начинается часть, к которой они – это отчетливо слышно по возбужденным голосам – подводили весь подкаст. Они набрасываются на нее, как две голодные гиены на кусок мяса – наконец-то, наконец-то время пришло. Время рассказать единственный возможный сценарий. Время затянуть петлю.

Я судорожно нажимаю на экран. Пауза. Мне нужна пауза. Небольшая, всего на несколько минут. Шесть. Точнее – шесть минут и одиннадцать секунд. Именно столько длится песня «Heroes» Дэвида Боуи – первая в моем плейлисте. Нажимаю на воспроизведение, тянусь к бардачку – за пачкой сигарет, – открываю окно, прикуриваю и делаю глубокую затяжку. Всего шесть минут и одиннадцать секунд, но это время я не козел отпущения. Я герой.

«Куин, – думаю я, вдохновленный строчками из песни, и улыбаюсь. – Скоро я буду дома, девочка моя…»

Я должна была спать. Всегда и постоянно – спать. Как спящая красавица, уже много лет. И, будь его воля, проспала бы еще столько же. Я должна была спать, чтобы наконец все забыть. Вот для чего нужны были таблетки, бесконечные горы таблеток. Они обволакивали мои мысли липкой пленкой, одну за другой, пока в голове не осталась только вязкая, густая каша. Я должна была забыть, кто я и откуда.

Он был дьяволом. Он хотел отнять у меня память, личность и все мои краски. Я должна была стать никем, пустым белым холстом, который он сможет перекрасить по своему вкусу.

Началось все с имени – вскоре после того, как он притащил меня сюда, в свою преисподнюю. Я настаивала на том, что хочу называться своим настоящим именем. В ответ он назвал меня «упрямой». Это качество он намеревался выжечь из меня как можно скорее.

– Как тебе имя Лара? – спросил он спокойно, почти дружелюбно. – Красивое имя, правда ведь?

– Нет, – ответила я и твердо посмотрела ему прямо в глаза.

Дьявол только вздохнул и молча протянул мне пластиковый стаканчик с отмеренными таблетками. Так он будет делать всегда, всякий раз, когда я скажу что-то, что придется ему не по душе, но возразить он ничего не сможет – или не захочет. Какое-то время я думала, что он просто не хочет ссориться, но теперь знаю: он считал свое молчание «воспитательной мерой».

Сначала мне давали всего несколько таблеток – две или три. Потом больше. Гораздо больше. Годы проходили в тумане, усталости и слабости. И все же – как бы тщательно он ни подбирал дозировку – в самом дальнем уголке моего сознания оставалось нечто, до чего он так и не мог добраться.

Я и сама не знала, что это было, пока однажды не услышала какой-то звук. С трудом приподнявшись в кровати, посмотрела на окно. Оно было заперто – как всегда, «из соображений безопасности», но звук был настолько громким, что пробился не только сквозь толстое стекло, но и сквозь вязкую пелену у меня в голове.

Это был крик вороны, что свила гнездо в дереве прямо перед моим окном. Я смотрела, как ворона опустилась в гнездо и срыгнула червяка в клюв птенцу. Завороженная, я склонила голову набок – и вдруг почувствовала, как в глубине меня что-то дрогнуло. Как росток, пробивающийся сквозь землю. И вместе с ним проросла первая за много лет ясная мысль: я хочу домой.

С тех пор я оберегала ее, эту мысль, эту хрупкую, едва проклюнувшуюся надежду. Лекарства могли ее убить, достаточно было бы одной таблетки, поэтому я решила повторять за вороной: делала вид, что послушно глотаю их, а потом, как только дьявол уходил, выплевывала и прятала под матрасом. К счастью, те времена, когда меня привязывали к кровати с обеих сторон, остались позади. Он решил, что в этом больше нет нужды – с учетом дозировки, тумана в голове и вялых, заторможенных движений, на которые я была способна разве что в хорошие дни.

Почему я додумалась до этого так поздно – до плана, до идеи с таблетками, – я не знала. Слишком боялась? Была слишком слаба? Ответов у меня не было. Я знала только одно – и теперь даже могла снова сформулировать словами: «В кельтской мифологии ворон символизирует связь между мирами живых и мертвых».

Это была ты, мама, правда ведь? Это ты послала мне ворону – как знак. Ты хотела сказать, что так дальше нельзя. Что я никогда не выберусь из этого ада, если сама ничего не предприму. Ты хотела сказать, что пришло время – время для плана…

Лив: Давай подытожим: Джули Новак исчезает из родительского дома посреди ночи. Домочадцы ничего не замечают. Следов взлома в доме нет, чужой ДНК и отпечатков пальцев – тоже. Письмо с требованием выкупа было написано в кабинете отца, на его компьютере. В письме говорится, что похититель или похитители свяжутся с родителями в течение дня, чтобы организовать передачу денег, но так и не связываются.

Фил: На первый взгляд все очень странно.

Лив: Да, но, как ты уже и сам подметил, только на первый взгляд. Есть немало дел, где происходило то же самое. Кроме того, в письме прямо указано, что преступник или преступники следят за семьей. А значит, они могли увидеть, что Новаки все-таки обратились в полицию.

Фил: Испугались – и передача выкупа сорвалась…

Лив: Именно. Вскоре и сами Новаки понимают, что зря обратились в полицию, ведь вместо того чтобы искать таинственных похитителей, следователи начинают копаться в семейных делах. Доходит даже до предположений о насилии в семье. Тео и Вера Новак прекращают сотрудничество с полицией, тем более что, по мнению родителей, сейчас нужно копать в другом направлении. И как ты думаешь, в каком, Фил?

Фил: Очевидно же – в направлении Даниэля В., ее бывшего парня.

Лив: Верно. И раз уж полиция сидит сложа руки, взволнованный отец решает разобраться с Даниэлем В. сам. Есть даже фото этого инцидента – естественно, оно сразу же попало в прессу. Вот, посмотри.

Фил: Угу. На фото видно, как Тео Новак набрасывается на Даниэля В.

Лив: А вот еще одно – сделано через несколько дней после нападения. Правый глаз Даниэля темно-фиолетовый и полностью заплыл.

Фил: Фингал размером с грейпфрут!

Лив: И губа зашита. Похоже, Тео Новак просто сорвался. С одной стороны, понятно – речь о судьбе его дочери. С другой – меня каждый раз поражает, что, казалось бы, воспитанные, интеллигентные люди могут настолько потерять над собой контроль.

Фил: Каждый может потерять над собой контроль, Лив. Все зависит от ситуации.

Лив: А может, за закрытыми дверями эти интеллигенты всегда такие? Просто хорошо умеют притворяться… Ты бы вот подумал, что в нашем почтенном докторе сидит такой… ну, такой вот мистер Хайд?

Фил: Мистер Хайд?

Лив: Ну а ты глянь на фото!

Фил: Ты что, сочувствуешь Даниэлю?

Лив: Да при чем тут сочувствие? Просто я считаю, что самосуд – не выход.

Фил: А что тогда выход, Лив? Полиция несколько раз вызывала Даниэля на допрос. Могли бы задержать. В камере с ним такого не случилось бы.

Лив: То есть, по-твоему, ему самое место в камере?

Фил: Я этого не говорил. Просто считаю, что Даниэль легко отделался. Всего лишь синяком.

Лежишь. Утреннее солнце щекочет кожу. Глаза закрыты, и ты представляешь, будто тебя щекочет не солнце, а длинные рыжие волосы Веры. Представляешь, как она утыкается лицом тебе в шею и шепчет: «Я тебя люблю». А ты думаешь – какое же это, черт побери, счастье. И ведь черт его действительно побрал…

Когда-то ты был великим человеком, Тео. У тебя было все. А теперь посмотри на себя: велик разве что в росте – все горе мира, растянутое на метр девяносто. Дочь, жена, деньги – все ушло. И если ощущения тебя не подводят, то матрас под тобой подозрительно влажный. Ты лежишь в собственной моче. Тебе не до смеха, но ты все равно смеешься, осознав иронию. Как назло, именно сегодня голова работает как надо. Ты понимаешь, где находишься. Можешь назвать все, что тебя окружает. Мысли ясные, и прошлое кажется таким осязаемым, будто лежит рядом – прямо здесь, на этой обмоченной постели.

У тебя совсем не много времени, Тео, и ты должен использовать все, что еще осталось. Ради Веры. Ради Джули.

Итак, ты встаешь. Идешь в ванную. Смотришь на свое жалкое отражение в зеркале и берешь в руки бритву. У пены для бритья давно вышел срок годности, но со своей задачей она справляется. Сбриваешь кустарник с верхней губы, с подбородка, щек – и с трудом узнаешь собственное отражение. Намочив расческу, проводишь ею по упрямым седым прядям, понимаешь, насколько они отросли, и берешься за ножницы. Ты не парикмахер, ты и сам знаешь – стрижешь неровно, неумело, – и все же, возможно, ты уже много лет не выглядел так прилично. Почти как обычный человек. Как самый обычный человек.

Стягиваешь с себя грязную майку, сбрасываешь влажные трусы и залезаешь под душ. Ты не можешь сказать, когда был в душе в последний раз; как и многое другое в твоей жизни; это ощущается как расплывчатое «давно», слишком давно, учитывая, насколько непривычными теперь кажутся прикосновения мочалки к коже.

Выключаешь воду, вытираешься, бредешь на кухню и открываешь окно, чтобы проверить погоду. Для рубашки и кардигана слишком жарко – совсем как вчера, когда вы с Софией ходили на ярмарку. Несколько кругов на карусели, красное яблоко в карамели – и вот дочка уже не такая грустная…

Надеваешь чистую одежду, садишься за компьютер и снова открываешь письмо с просьбой дать интервью. Пересылаешь письмо Софии, а потом начинаешь искать нужный маршрут. Сначала на метро до Юнгфернхайде, потом на городской электричке до Грайфсвальдер-штрассе и пересадка на трамвай.

София и Рихард недавно переехали – из старой квартиры в Кройцберге в собственный домик в Вайсензее. Малыш, которого они усыновят, должен расти на свежем воздухе.

Ты улыбаешься – потому что вспомнил все это. Не пришлось прикладывать усилий, воспоминания сами пришли. Ты улыбаешься, потому что, быть может, еще не все потеряно.

– Папа? – София округляет глаза, в которых появляются удивление и тревога.

Протягиваю ей сверток с булочками, которые купил по дороге, и расставляю все по местам:

– Сегодня суббота, двадцать шестое августа. Олаф Шольц – наш федеральный канцлер, он по-прежнему довольно спокойно реагирует на рост рейтингов «АдГ»[1]. У вас с Рихардом недавно была годовщина свадьбы. Девятого июля, если быть точным. На свадьбе на десерт было шоколадное суфле; я тогда подумал, что оно слишком сладкое. Но твоей матери оно наверняка понравилось бы.

Мой взгляд скользит по худенькой фигурке Софии. На ней майка и длинные пижамные штаны в цветочек, волосы собраны в небрежный, как его там… шишку? Пучок.

– Недавно проснулась?

София быстро моргает, словно и правда недавно проснулась, но, скорее всего, она просто не ожидала меня увидеть. Да еще и бритого, причесанного и в чистой одежде. Проходит еще несколько секунд, прежде чем дочь наконец забирает у меня сверток с булочками и отходит в сторону, впуская меня в дом.

– Да, – говорит она и закрывает за мной дверь. – Вчера никак не могла заснуть.

Что именно не давало ей покоя, она не уточняет – нет нужды. Я оглядываюсь. Вдоль почти всей правой стены стоит раскладной стол, на котором громоздятся кипа старых газет, две банки с краской, кисти, малярный скотч и банка скипидара. Дом старый, зато, видимо, стоил недорого. И все же я удивлен. София не из тех, кто обычно берется за такие масштабные проекты. Джули вот была другой.

– Папа?

– Да, – отвечаю я и неловко прячу руки в карманы брюк. В левом нащупываю три маленьких желтых стикера. На каждом я записал маршрут до Вайсензее – трижды одно и то же, слово в слово. Сжимаю кулак, сминая бумажки. Я никогда не признаюсь Софии, но стоило мне открыть дверь своей квартиры, как меня накрыл страх. А что, если я заблужусь? Что, если где-нибудь посреди пути у меня случится приступ? Как бы хорошо я себя ни чувствовал, мне не хотелось лишний раз рисковать и снова давать Софии повод для беспокойства. Поэтому я написал первую записку. А вдруг потеряю? Написал вторую. А потом – на всякий случай – и третью.

– Я просто хотел убедиться, что ты на меня не в обиде. – Улыбаюсь. – Тебе ведь понравилось вчера на ярмарке?

София вздыхает:

– На ярмарку мы ходили не вчера, пап.

– Не вчера?

Она только качает головой.

– Ну, значит, я пришел, чтобы извиниться.

София приподнимает брови:

– Правда?

Я киваю.

– Хм-м, – только и произносит она и проходит мимо меня в следующую, более просторную комнату – гостиную, совмещенную со столовой. Следую за ней. София кладет сверток с булочками на массивный деревянный стол и садится на один из четырех стульев.

– Знаешь, с утра я успела проверить почту. И угадай, что я там нашла? – Она жестом приглашает меня сесть.

– Я все-таки сделаю это, София. Встречусь с этой журналисткой. Я должен. – Я чувствую облегчение, услышав, насколько спокойно звучит мой голос. Кричат только те, кто не прав.

– Почему, папа? – София тоже остается спокойной, что тоже приносит мне облегчение. – Прошло почти двадцать лет.

– Именно. Прошло слишком много времени. – Смотрю на свои руки. На вздувшиеся синевато-фиолетовые вены, проступающие под тонкой кожей. На руки, которые раньше много значили. Они были сильными, уверенными, точными до миллиметра даже в самых сложных разрезах. Эти руки спасли тысячи жизней – и были первым, на что обратила внимание Вера. Она любила мои руки. – Я не хочу умереть, так и не попытавшись еще раз, София.

Дочь закусывает губу.

– Я понимаю, папа, – говорит она после короткой паузы. – Но что могло измениться? Нет никаких новых улик, никаких зацепок. Есть только эти подкасты. Журналисты вспоминают о Джули не потому, что появилась какая-то новая информация, а потому, что с ее исчезновения прошло двадцать лет. Круглая дата. Они делают это ради рейтингов, потому что заголовки вроде «нераскрытое дело» и «загадочное исчезновение» привлекают слушателей. Не потому, что их волнует Джули. Или мы.

– Ну и что? Если так исчезновение Джули снова окажется на слуху и какой-нибудь свидетель, который молчал, решит заговорить, – я смогу с этим жить. Цель оправдывает средства.

– Это Макиавелли сказал. И попал в тюрьму.

– За участие в заговоре, София. Не за саму фразу.

Она закатывает глаза и уже собирается что-то возразить, как у нее за спиной открывается дверь на террасу и в дом заходит ее муж. По одежде и поту на лбу видно, что он только что с пробежки.

– Райнхард! – Я встаю и хлопаю своего зятя по плечу. Судя по выражению лица, он удивлен моим визитом не меньше, чем София.

– Рихард, – поправляет София и вздыхает. – Хорошо, что ты вернулся, дорогой. Папа пришел.

– Спасибо за предупреждение, – усмехается Рихард и похлопывает меня по плечу в ответ. – Выглядишь отлично, Тео, прямо с иголочки… Кофе?

– С удовольствием.

– Отлично, я сейчас переоденусь и сварю нам по чашечке.

– Прекрасно!

– Прекрасно, – эхом повторяет София, как только Рихард выходит из комнаты и я снова сажусь. Прищурившись, она наклоняется ко мне: – Я рада, что сегодня у тебя хорошее настроение, которым ты решил поделиться с нами. И твоей светлой полосе я тоже рада. Но не думай, будто я не понимаю, чего ты добиваешься, папа.

– Я ничего не добиваюсь, София. Я уже сказал, что дам интервью. Сегодня я позвоню той журналистке и договорюсь о встрече. Если мой визит что-то и значит, то только одно: я хочу наказать, насколько для меня важно, чтобы ты меня поддержала. Если не поддержишь – хорошо, я это приму. Но мнения своего не изменю.

– «Показать», папа. Ты хочешь показать, не «наказать».

– Что?

– Ты сказал, что хочешь «наказать».

– Нет, ты ослышалась.

София снова принимается терзать нижнюю губу. А потом вскакивает, уносится в гостиную и хватает с журнального столика телефон.

– Хочешь знать, кто вообще просит тебя об интервью? Хочешь знать, как они тебя называют? Вот! – Она лихорадочно водит пальцами по экрану и швыряет телефон передо мной на стол. – Надеюсь, ты успел насладиться светлой полосой, папа. Жаль, что она оказалась такой короткой…

Гроза обошла город стороной, так и не разразившись. С одной стороны, хорошо – нас миновала еще одна неспокойная ночь, в которую Куин металась бы туда-сюда, не давая уснуть мне. С другой – осталась душная, вязкая тяжесть в воздухе, как после ссоры, которая оборвалась на полуслове.

Я снова на работе, дежурю в выходной, но если в обычные смены я в это время помогаю в столовой, то сейчас просто сижу у кровати госпожи Лессинг и смотрю, как она спит. Погода действует на нее неважно – давление скачет. Я вспоминаю женщину, с которой мы вчера гуляли по саду, – бодрую, живую, любознательную. Умные, внимательные глаза закрыты, будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Но так оно и бывает в этом возрасте. Иногда хватает крошечного скачка давления, чтобы организм просто отключился. Печально, но неудивительно. И уж точно не повод вызывать врача, как предлагала моя коллега Анна. Эта неожиданная забота – на фоне равнодушной отстраненности, которую она обычно демонстрирует, – ввела меня в ступор, но ненадолго. Я быстро убедил ее, что у наших врачей и без того хватает дел.

Честно говоря, госпожа Лессинг и правда бледновата, давление у нее несколько понижено, но грудная клетка равномерно поднимается и опускается, дыхание спокойное, и время от времени госпожа Лессинг даже открывает глаза и что-то говорит. В последний раз попросила воды, а это хороший знак. Умирающие пить не просят. После определенного момента можно буквально наблюдать, как они высыхают: губы трескаются, взгляд тускнеет, тело больше не может выделять даже слезы.

Тем не менее за госпожой Лессинг нужно присматривать – на случай, если состояние ухудшится или если она попытается встать и упадет. Разумеется, Анна не возражала, когда я сам вызвался остаться с госпожой Лессинг. Это означало, что после дежурства в столовой и мытья посуды она сможет спокойно пообедать, а не сидеть здесь, в полутемной комнате с плотно задернутыми шторами, и считать минуты.

А мне, напротив, это даже в радость. После вчерашнего вечера вид спящей старушки вызывает у меня ощущение покоя – долгожданного, исцеляющего. Я и сам понимаю, насколько глупо было вообще включать тот подкаст, а дослушивать его до конца – и вовсе идиотизм. Я знаю, как он на меня подействовал. Знаю, что во мне снова просыпается то самое чувство, которому я поклялся больше никогда не поддаваться. Не чистая форма ненависти, нет. Не та, которая со временем превращается в нечто конструктивное – скажем, в решимость. Нет. Это другой вид ненависти, куда более опасный: ненависть, замешанная на отчаянии. И все же я не смог иначе – дослушал выпуск до последней секунды, ведь речь шла не только о Джули, но и обо мне. Пусть даже история была подана так гнусно и лживо. Единственное, что меня действительно удивило, – это то, что подкастеры и Тео Новака не пощадили, назвав его «мистером Хайдом». Признаться, мне его совсем не жаль. Тео Новак – бывший бог, человек, который верил, что может контролировать все и всех – одной лишь волей, одним лишь словом…

И тут же мне вспоминается тот самый звонок. Дело было в конце июня 2003 года, незадолго до летних каникул. Примерно за два с половиной месяца до исчезновения Джули – в пятницу вечером. Моя мать – тогда она еще была жива – постучала ко мне в комнату. Как сейчас помню: я стоял перед трюмо, на котором было разложено все необходимое для свидания с Джули: расческа, помада для волос, банка пива – по правде говоря, пиво я никогда не любил, но все равно пил, веря, что с ним становлюсь чуть более раскованным и забавным и хоть немного менее нервным. Ведь именно так действовала на меня Джули: заставляла нервничать – одним своим присутствием, своим взглядом, улыбкой. Я не мог поверить, что такая девушка, как она, могла заинтересоваться кем-то вроде меня. Она была красивой, умной, особенной. А я? Что бы там ни писали газеты, что бы ни говорили в телепередачах и подкастах, – с Джеймсом Дином меня роднило разве что некоторое внешнее сходство и представления о жизни, которые в его эпоху еще считались нормой, а сегодня давно устарели. Еще на трюмо стоял флакон туалетной воды – Subtil pour Homme от Ferragamo. Слишком дорогой по меркам моей жалкой стипендии, но я все равно купил сразу несколько флаконов – после того, как Джули сказала, как ей нравится этот запах.

В ту пятницу мы договорились пойти на танцы. Точнее, Джули давно мечтала попасть в клуб возле главного вокзала, где, по слухам, никто не проверял документы. Кажется, один из ее друзей там часто бывал. Я не умел танцевать и вообще бывал в клубах раза два или три в жизни. Но одна только мысль о том, что я буду держать Джули за талию, двигаться вместе с ней в такт, чувствовать, как она вдыхает мой запах, заводила меня настолько, что я был готов переступить через себя.

– Сделай потише! Это, похоже, срочно! – раздраженно сказала мама, войдя ко мне в комнату с телефоном в руке. Ей приходилось перекрикивать Дэвида Боуи – песня Heroes играла на повторе, пока я собирался. Любимая песня Джули. Это, кстати, было тем немногим, что нас объединяло. Мы оба казались людьми не из своего времени. Джули обожала семидесятые – моду, музыку, дух свободы. Я же питал слабость к пятидесятым – возможно, потому что наш дом выглядел совсем как в годы юности моей матери. Тем не менее мы с Джули без труда нашли компромисс – посередине, в шестидесятых. Именно тогда вышел фильм, который мы посмотрели на нашем первом свидании на специальном показе. «Доктор Живаго». Джули давно хотела его посмотреть. Она говорила, что родители назвали ее в честь Джули Кристи – актрисы, сыгравшей там главную роль. Именно этот фильм они смотрели на своем первом свидании, и именно тогда впервые поцеловались. Как и мы. Я прекрасно понимал, что это значит. Понимал, что Джули видела в нас. И пусть мне всегда становилось немного не по себе, когда она говорила о своих родителях – особенно об отце, безупречном, непогрешимом Тео Новаке, – факт оставался фактом: они были счастливы в браке уже много лет. А я тоже этого хотел. Именно этого. Глубокой, прочной, длиной в жизнь связи, которая куда важнее банальной физической близости, – хотя в последнее время мы с Джули и правда все чаще обсуждали, не пора ли нам наконец переспать. Я считал, что стоит немного подождать. У нас уже была близость, были поцелуи, которые значили для меня целый мир, и, возможно, в глубине души я боялся, что все остальное не выдержит с ними сравнения. Или дело было в моей неопытности: я ведь толком не знал, что делать.

Я выключил музыку и взял у матери трубку. На другом конце была секретарша Тео Новака, которая сообщила, что он хочет со мной поговорить.

Я слишком растерялся, чтобы спросить, в чем дело и почему звонит она – неужели великий доктор не в состоянии нажать пару кнопок самостоятельно? Только потом я понял: это была демонстрация власти в чистом виде. Он – человек, у которого есть секретарша, и не только секретарша; он выше меня, несравнимо выше. Я до сих пор злюсь, что эта маленькая психологическая игра действительно сработала.

Сердце билось совершенно не там, где положено, – в горле, в пальцах, казалось, даже в кончиках волос. Дрожащим голосом я попросил маму выйти из комнаты и опустился на край кровати – колени подгибались. Секретарша перевела звонок в режим ожидания – с музыкой, как это обычно делают в больших компаниях. К тому времени как Тео Новак наконец ответил, я был именно тем, кем он хотел меня видеть: жалким, ничтожным червем, и то, что он обращался ко мне на «вы», нисколько не спасало ситуацию – наоборот.

– Послушайте, господин Вагнер, – сказал ровный голос, – во избежание недопонимания хочу сразу предупредить: мои слова не являются ни просьбой, ни рекомендацией, ни темой для дискуссии. Вы будете держаться от моей дочери подальше. Больше вы с ней не встретитесь – ни в моем доме, ни где бы то ни было. И чтобы у вас не возникло соблазна ослушаться, вы сейчас же удалите ее номер. Мы поняли друг друга?

Я мог выдавить разве что бестолковый лепет – но это совсем не помешало Новаку со смаком препарировать меня. Напоминание о разнице в возрасте меня не задело – я и сам прекрасно знал, что старше Джули на шесть лет. Но я всегда считал, что со временем разница сгладится. Когда Джули будет восемнадцать, а мне двадцать четыре, или ей тридцать четыре, а мне сорок, никто и бровью не поведет.

Куда больнее было другое – то, как он умело сыграл на моих собственных сомнениях, на моей неуверенности, на моих комплексах… и, конечно, выиграл. Потому что он, по сути, был прав, когда говорил, что я Джули не пара. Что мне нечего ей предложить. Что я никто – парень из низов, с моим образованием разве что задницы старикам подтирать.

– Не поймите меня неправильно, юноша, – сказал он тогда. – Обществу нужны такие, как вы. Возможно, настанет день, когда вы будете вытирать задницу и мне. Но до тех пор лучше не попадайтесь мне на глаза. Ясно?

А я, тряпка, только и смог выдавить: «Ясно», – и после разговора еще долго дрожал. Потом допил пиво и набрал номер Джули. Ее отец наверняка не хотел бы, чтобы она болталась по городу одна только потому, что я не нашел в себе сил отменить встречу. Я и сам этого не хотел. Мир там, снаружи, слишком опасен.

…Стон госпожи Лессинг вырывает меня из мыслей. Смотрю на кровать, потом на свои руки. В одной – ложка, в другой – пластиковый стаканчик. Только коричневые разводы на стенках выдают, что совсем недавно в нем был шоколадный пудинг. В считаные секунды ставлю и ложку, и стаканчик на поднос, где еще стоит остальная часть обеда. На тарелке под пластиковой крышкой – полторы картофелины, рядом – горка консервированного горошка и маленький кусочек индейки. Всё из банки или морозилки.

Наклоняюсь над госпожой Лессинг. Судя по тому, как быстро двигаются глаза под закрытыми веками, ей что-то снится. Касаюсь ее лба, беру влажное полотенце, которое приготовил заранее, и осторожно вытираю лицо. Заодно смачиваю и губы. Я скучаю по маме и часто думаю о ней – особенно в такие минуты. Я скучаю по тому, как ухаживал за ней. Возможно, именно по этому – больше всего.

Пока человек здоров, пока у него хватает сил удерживать маску, слова его остаются просто словами – пустыми, ничего не значащими. Мама всегда говорила, что верит мне. Она была на моей стороне даже тогда, когда журналисты нашли наш адрес и осадили дом. Она была уверена, что все еще прояснится. Но чем больше времени проходило, тем отчетливее я ощущал упрек в ее взгляде. Я был причиной, по которой мы больше не могли жить нормальной жизнью. Причиной, по которой мы боялись выходить из дома, даже за покупками, и питались в основном консервами. Причиной, по которой у нас стало еще меньше денег, было то, что мой договор на обучение расторгли. Причиной, по которой по ночам вокруг дома бродили незнакомцы и бросали в ящик письма с угрозами.

Я. Я. Я. И молчаливый укор в ее глазах, который говорил ровно это: ты. Ты. ТЫ.

Все изменилось после того, как мама слегла. Когда я сидел рядом и держал ее за руку, на лице ее больше не было ни упрека, ни сомнений, ни сожалений. Только любовь и благодарность. Я пообещал маме, что больше не поддамся злости. Что буду верить. Пусть не в Отца Небесного, как она, но хотя бы в то, что правда рано или поздно всегда побеждает. Что слухи пусть и живучи, но не вечны.

В голове вспыхивает новое воспоминание – и вытесняет образ матери. Худенький бледный мальчик с толстыми очками, сползающими с узкого носа. Я хватаю его за шиворот, кричу: «Почему? Почему ты это сделал?!» Вот что делает с человеком злость: затмевает все, что у тебя осталось, все, за что ты – даже при самых хреновых обстоятельствах – должен быть благодарен. И самое ужасное – чаще всего бьет по тем, кто совсем ни при чем. Как вчера вечером, например. Куин хотела, чтобы мы еще немного погуляли в ночной тишине, когда мир будто замирает и темнота принадлежит только нам… Но после чертова подкаста даже ее грустный взгляд не смог меня тронуть. Я принес Куин в жертву своей злости. Теперь я жалею, но что толку? Прошлое уже не вернуть.

Тихий стук – и в комнату входит Анна.

– Все хорошо? – спрашивает она и вытягивает шею, чтобы взглянуть на госпожу Лессинг.

Киваю, откладываю влажное полотенце в сторону и отхожу на шаг от кровати.

– Ей уже лучше.

Анна подходит ближе и бросает беглый взгляд на спящую старушку. Потом берет поднос.

– Она даже смогла поесть, – добавляю я, хотя меня об этом не спрашивали. – Пудинг.

Анна только кивает – ей все равно. В столовой убирают в 12:30, в комнатах – в 12:50. Так указано в графике.

– Хорошо. Если что – зови.

С этими словами она выходит. Несколько секунд я смотрю на закрытую дверь, потом перевожу взгляд на госпожу Лессинг. Ее глаза приоткрыты, взгляд мутный.

– Я съел ваш пудинг, – говорю я.

– Ах, мой дорогой господин Даниэль, – слабо улыбается она. – Главное, что вы рядом.

Лив: Кто-нибудь рассматривал возможность того, что Джули сама организовала свое похищение? Что дома стало невыносимо и она решила сбежать?

Фил: Я понимаю, к чему ты клонишь. После того, как Новак напал на Даниэля В., возник вопрос: а вдруг он был жесток и с Джули? Полиция даже подозревала сексуальное насилие.

Лив: Ну надо же… А ты, смотрю, в курсе дела. И это при том, что поиском информации занималась я, а не ты.

Фил: У меня просто хорошая память, а это дело долгое время не сходило с первых полос. Но вернемся к твоей теории о том, что Джули могла сбежать из дома. Хочешь честно? Я не верю. Во-первых, насилие в семье так и не было доказано, а во-вторых, мало просто сбежать, надо еще не попасться. А в случае Джули – не попадаться на протяжении двадцати лет. Как шестнадцатилетняя девочка смогла бы такое провернуть? Где бы пряталась? На что жила?

Лив: Ты прав. Без помощи она бы не справилась.

Фил: А значит, мы снова возвращаемся к Даниэлю В., нашему Джеймсу Дину на минималках, также известному как Грейпфрутовый Глаз. Надеюсь, ты собрала о нем какую-нибудь информацию?

Лив: Нам известно следующее: Даниэль В. рос без отца, его воспитывали мать и бабушка с дедушкой. Все они были глубоко верующими – походы в церковь по воскресеньям, церковный хор, полный набор. Об отце ничего не известно, а поскольку мать до самой смерти носила девичью фамилию, можно предположить, что Даниэль был внебрачным ребенком.

Фил: Или результатом непорочного зачатия. В таких кругах подобное, говорят, случается.

Лив: Напомни-ка, кто у нас тут был против маловероятных теорий?

Фил: Туше́.

Лив: После школы Даниэль пошел учиться на электрика, но вскоре бросил. Бывшие однокурсники вспоминали его как замкнутого и чудаковатого – видимо, он не нашел общего языка с коллективом. Ко времени знакомства с Джули он учился на медбрата по уходу за пожилыми людьми.

Фил: Ну просто добрый самаритянин.

Лив: Смотрю, ты его невзлюбил… Не стоит забывать, что Тео Новак тоже внешне выглядел благополучным. Ведь не просто так полиция проверяла, не был ли он домашним тираном. И то, что доказать ничего не удалось, еще не означает, что ничего не было.

Фил: Забудь о Новаке. Лучше вспомни интервью, которое дал лучший друг Джули – он прямым текстом обвинил Даниэля в абьюзе! Думаю, что бы ни произошло седьмого сентября две тысячи третьего года, причина кроется именно в Даниэле.

Лив: Но они с Джули к тому времени давно расстались.

Фил: Вот именно! Что, если Даниэль не смог смириться и решил вернуть ее силой?

Лив: Хм, тогда и требование выкупа становится логичным… Даниэль был стажером, лишние деньги ему не помешали бы…

Фил: …Но Новаки подключили полицию, он испугался и отменил передачу денег.

Лив: Вполне возможно. Но почему в доме не нашли его отпечатки пальцев или ДНК?

Фил: Наверняка нашли, просто это ничего не доказывало. В конце концов, они с Джули встречались. Достаточно было одного-единственного визита к ней домой, и твой аргумент сразу теряет силу.

Лив: Ну… да, может быть. Даже не знаю. Полиция вряд ли отпустила бы Даниэля, если бы действительно считала его похитителем.

Фил: Не имеет значения, кем кто кого-то там считает. Все решают доказательства, а если доказательств нет – увы, не повезло. Но да, уважаемые слушатели, мы обязаны подчеркнуть, что все это – не более чем гипотеза. Мы ни в коем случае не утверждаем, будто Даниэль В. действительно причастен к исчезновению Джули Новак. Давай для ясности говорить просто «похититель».

Лив: Да, так будет лучше. Знаешь, меня поражает, что дело до сих пор не раскрыто. Особенно учитывая, насколько неуклюже действовал похититель – начиная с этого странного письма с требованием выкупа.

Фил: Или… А вдруг я, похититель, вовсе не такой дилетант, как все думают? Может, наоборот – я чертовски умен! Может, я вот уже двадцать лет вожу всех за нос – и никто не замечает…

Лив: Но двадцать лет – слишком долгий срок, чтобы не допустить ни одной ошибки.

Фил: Вот именно. Я же говорю – я умен. И терпелив.

Лив: Ты что, правда думаешь, что Джули еще жива?

Фил: А ты?

Лив: Нет. Просто потому что – как ты сам уже сказал – мало просто исчезнуть, нужно еще оставаться исчезнувшим. А двадцать лет – на мой взгляд, слишком долгий срок.

Фил: Тем важнее заново поднять дело и наконец дать родным хоть какую-то определенность. Вы должны знать, друзья, что Лив обращалась к Тео Новаку, отцу Джули, с просьбой дать интервью для нашего подкаста. К сожалению, на момент записи сегодняшнего выпуска он так и не ответил.

Лив: Ну, ему уже за семьдесят, сам понимаешь – пожилые люди и техника… Или он слишком занят, избивая очередного несчастного, ха-ха… Как бы то ни было, сегодня нам не удалось разгадать тайну исчезновения Джули. Поэтому, пожалуй, на этом мы попрощаемся с нашими слушателями. Вернемся на следующей неделе с новым выпуском подкаста о настоящих преступлениях Two Crime. С вами были Лив Келлер и-и-и-и…

Фил: Филипп Хендрикс.

Лив: А пока – держитесь бодрячком и не дайте себя прикопать! Пока-пока!

Я довел дело до конца – с тем же упорством и настойчивостью, с которой в юности отрабатывал вольный стиль, три года подряд приносивший мне серебро на чемпионате среди юниоров в клубе «Альбатрос». Только теперь сопротивление исходило не от воды, а от моей дочери Софии. Но я не сдался. Позвонил Лив Келлер и договорился о встрече.

И вот мы встречаемся там, где нет недопонимания – только разбитые сердца, несбывшиеся мечты и запоздалые прозрения. Бо́льшую часть жизни это место кажется неприятным и чуждым – пока сам не оказываешься тем, у кого разбито сердце. А потом приходит страх. Не просто страх смерти, а ужас перед ее неотвратимостью. Перед этой пустотой, за которой – ничего.

Я был врачом. Мне приходилось принимать решения, от которых зависели чужие жизни. А теперь перед лицом собственной смерти я беспомощен. Ни один врач не может мне помочь. У меня нет ни единого шанса.

Я хочу рассказать Лив Келлер о Вере, о моей Вере, которая покоится здесь и которая искренне верила: тело – лишь оболочка. Ведь без формы мы не можем существовать в этом мире. Раньше я смеялся над такими вещами. Моя Вера – такая умная, а верит в подобную чепуху? Но теперь я стою у ее могилы – и ловлю себя на мысли: а вдруг ошибаюсь именно я? Вдруг не все сводится к биохимическим процессам? Потому что сама возможность конца – такого, каким я его себе всегда представлял – пугает меня до дрожи.

Я хочу рассказать Лив Келлер о ней – о Джули. В первую очередь о Джули. Не как о персонаже из подкаста или сценария, а как о живом человеке. Хочу, чтобы эта женщина услышала ее смех – тот самый, из-за которого мы ее поддразнивали. Когда она смущалась, то пищала, как морская свинка, а когда не могла сдержать веселья – хохотала, как пьяный матрос с прокуренным голосом, хотя за всю жизнь не выпила ни капли алкоголя и никогда не притрагивалась к сигаретам. Я хочу, чтобы Лив – та самая Лив, которая назвала Джули роботом – поняла: Джули была кем угодно, но только не роботом. Напротив, она была самой жизнью. Неудержимой и жадной до всего нового. Все, что она делала, рождалось из внутреннего стремления к движению – телесному и умственному – и к опыту. Она хотела все попробовать. Все узнать.

Я хочу, чтобы Лив видела не только ее рыжие волосы, но каждую отдельную веснушку. И больше всего я хочу, чтобы она помогла мне. Да, несмотря на то, что я до сих пор не теряю надежду на то, что Джули жива. Но если она мертва… Если это так… если это действительно так, то ее место здесь, рядом с матерью.

Я никогда не признаюсь, но София права. Права в своих опасениях. Я едва справляюсь с последним испытанием, которое подкинула мне жизнь, – интервью с Лив Келлер. София права: я действительно стал непредсказуем, что делает меня уязвимым. И все же София пришла со мной. Пришла на кладбище, к могиле своей матери – туда, где я назначил встречу Лив Келлер, чтобы обсудить условия интервью. Я отвечу на ее вопросы, а она, в свою очередь, поможет мне понять, что случилось с моей дочерью.

Я прекрасно понимаю: она не может пообещать, что Джули найдется. Но хочу, чтобы она пообещала хотя бы приложить все силы, время, энергию – и желание докопаться до правды. Я хочу сказать ей все это – ясно, прямо, без запинок, без этих «э-э-э…» и «как его там», без провалов. Фразы уже выстроились в голове в нужной последовательности. Я делаю вдох. Открываю рот. Смотрю на Лив Келлер – она стоит напротив, в сером брючном костюме, с рыжими волосами, спадающими на плечи… а в следующую секунду – щелк! – и я слышу собственный голос, который срывается на крик и разносится среди могил:

– Готовь интубацию, кретин!

– Мы не можем так поступить.

Лив ждала несколько часов, чтобы произнести эту фразу. За окном медленно сгущались сумерки, а она все сидела на краешке дивана, как взволнованная пациентка в ожидании врача. Даже пиджак не сняла, хотя пуговицы давили на живот, а пояс брюк впивался в талию. Глупый наряд, особенно в такую жару.

Лив смотрит на открытую дверь. На фоне ярко освещенного коридора вырисовывается мужской силуэт, который замирает, услышав ее голос. Еще секунду слышен звон ключей, а потом наступает тишина – тяжелая, как перед бурей. Наконец мужчина нажимает на выключатель, и в гостиной загорается свет.

– Значит, Новак отказался?

– Нет, Фил. – Лив неловко дергает пиджак, пытаясь немного ослабить давление на живот. – Это мы отказываемся. Так просто нельзя.

Фил тяжело вздыхает, проходит через комнату и садится рядом с Лив на диван. Обнимает за плечи, но она тут же сбрасывает его руку.

– У Новака деменция. Он болен.

– Тем лучше. – Фил рисует в воздухе воображаемый заголовок: – «На пороге смерти: страдающий деменцией Тео Новак в последний раз пытается раскрыть таинственное исчезновение своей дочери». Да это же готовая сенсация! Тянет на Пулитцера…

– Ты вообще понял, что я сказала? – Лив наконец сбрасывает с себя пиджак. – Я не могу брать у него интервью! К тому же мы отправили ему приглашение задолго до того, как записали выпуск. И почему? Только потому, что девчонки из Mordstalk сделали обзор этого кейса раньше нас и мы решили перещеголять их, вставив парочку оригинальных цитат?

– Вот теперь и перещеголяем.

– Надо было еще днем позвонить ему и сказать, что все отменяется.

– Подумай сама, Лив: почему мы должны отказываться от такой потрясающей возможности только потому, что она появилась чуть позже, чем мы рассчитывали?

Фил снова пытается ее обнять, и на этот раз она не сопротивляется – слишком устала. И дело не только в том, что Тео Новак вдруг раскричался посреди кладбища. Была еще его дочь, София. Пока обнимала отца, пытаясь успокоить его, она успела рассказать Лив, что он болен и на мели – потратил все состояние на лечение жены от рака, – что бо́льшую часть времени просто сидит в своей двухкомнатной квартире в Шпандау и безучастно смотрит в пустоту. И что она, София, не позволит превратить его в клоуна для их сомнительного подкаста.

И Лив согласна. Брать у Новака интервью было бы неправильно. Неважно даже, что спустя несколько минут он пришел в себя и совершенно внятно спросил, когда они начнут расследование.

– Повторяю: я не могу брать у него интервью.

– Ты и не будешь, – отвечает Фил, снимает очки и сжимает переносицу.

Лив уже собирается облегченно вздохнуть, но тут он добавляет:

– Мы сделаем не просто интервью, а самый настоящий репортаж.

Фил смотрит на нее, но будто сквозь нее, глаза сияют – видно, как рождается великая идея.

– Вот увидишь, репортаж будет бомбой! Разлетится по всем каналам! – Фил раскидывает руки и громко выдыхает, будто сам поражается масштабу своей задумки. – Мы будем теми, кто добьется справедливости спустя двадцать лет! Сделаем то, что не смогла полиция! Мы, Лив! Мы!

– Ты вообще слышишь, что я говорю? Даже если Новак выдержит интервью, мы ведь понятия не имеем, к чему все может привести. Его дочь рассказала, что раньше их осаждали репортеры и сумасшедшие – то якобы похитители, то женщины, которые уверяли, что они и есть Джули. Только вдумайся! Новак чуть было не потерял работу – совету директоров больницы не нравилось, что их главврач постоянно мелькает в прессе. Его отстранили аж на полтора года и вернули только тогда, когда стало ясно, что без него не справляются. А теперь еще болезнь, смерть жены… Все это не могло пройти бесследно, Фил.

Лив опускает взгляд.

«Вы обозвали моего отца “мистером Хайдом”, – сказала ей тогда дочь Новака. – И вы называете себя серьезной журналисткой? Вы вообще читали свое лицемерное письмо, прежде чем отправить? Про какую профессиональную этику вы там пишете? То, как вы говорите в подкасте о людях, – это просто отвратительно».

Дважды туше́. Лив не помнила, когда ей в последний раз было так стыдно. И за то письмо Тео, и за то, как у нее до сих пор невольно вздрагивает плечо каждый раз, когда кто-нибудь – в любом контексте – произносит имя Хайд.

Фил встает, идет на кухню, включает свет и начинает греметь стаканами и бутылками.

– Умирающему не отказывают в последнем желании.

– Да ну тебя! Ты сейчас серьезно?

– Отправляйся с ним на поиски улик, пересмотри дело заново – так, как никто не делал за последние двадцать лет. Добудь нам Пулитцера, Лив, – говорит Фил, разливает джин по бокалам, после чего делает большой глоток прямо из бутылки. – Я пока возьму на себя обычные выпуски, – продолжает он, возвращая бутылку на стол. – На следующей неделе у нас дело Владо Танески. Его легко можно растянуть на два выпуска.

– Даже не знаю… – Лив откидывает со лба волосы.

Волосы… Вот оно что. Лив чувствует себя полной дурой. Конечно, она видела фотографии Джули Новак – и ее матери, и сестры, у всех троих одинаковый цвет волос… Но она постоянно смотрит фотографии; их так много, что со временем они слились в одну массу, в бесформенное озеро из лиц, в безликий пул стоковых изображений.

Подкаст выходит уже три года; каждую неделю они с Филом обсуждают новое дело. Три года – это сто сорок семь выпусков и десятки лиц, с которыми сталкиваешься во время подготовки. Лица жертв, преступников, родственников, а порой и следователей, если те играли важную роль в истории.

Еще неделю назад Лив была брюнеткой, и, только поймав на себе взгляд Тео Новака, она поняла, насколько не вовремя решила сменить имидж.

– Он наверняка решил, что я издеваюсь, – бормочет она.

Фил тем временем возвращается из кухни с двумя бокалами. Один протягивает Лив, вторым чокается с ней.

– Это наш шанс, Лив, – говорит он. – А теперь расслабься.

– Почему бы тебе не заняться этим расследованием? В конце концов, из нас двоих именно ты – профессиональный журналист. Ты этому учился, я – нет.

Фил фыркает от смеха:

– Во-первых, моя стажировка в газете была сплошным фарсом. А во-вторых – ты уже давно профессиональная журналистка, Лив! Ты три года расследуешь и документируешь уголовные дела для подкаста. Репортаж – это то же самое. Ну, может, масштаб побольше, ладно. Воспринимай это как вызов, как возможность вырасти и показать, на что ты способна. Пришло время сделать следующий шаг, Лив. Поверь мне, ты готова.

Фил звонко стукается с Лив бокалами и одним глотком опрокидывает половину джин-тоника. Лив машинально следует его примеру, выпивая все до капли, но чувство тревоги, которое с полудня не дает ей покоя, никуда не уходит.

Итак, план.

Прежде всего дьявол не должен заподозрить, что я больше не принимаю таблетки. В его присутствии приходилось притворяться – спать, быть спокойной, покорной. Время от времени выдавливать из себя улыбку. Он давно этого ждал, но я даже не думала идти ему навстречу. В моем состоянии у меня почти не осталось власти – почти.

«Улыбнись-ка мне, Лара. Ты такая красивая, когда улыбаешься», – говорил он и улыбался сам, будто показывал, как это делается, на случай, если я и это вдруг забыла.

Однажды, в самом начале моего заточения, я собралась с силами и плюнула ему в лицо. Он достал из кармана платок и медленно вытер уголок рта, куда я попала. Делал он это нарочито неторопливо, словно давая мне время осознать, что я натворила.

Он молчал, и это его молчание, этот его метод «воспитания», было страшнее всего. Он ничего не сказал и тогда, когда вышел из комнаты. Я поняла: мой поступок не останется без последствий. Теперь, когда снова могу мыслить ясно, я понимаю, как много потеряла из-за своего упрямства. Я сопротивлялась, отказывалась подчиняться – и, с его точки зрения, просто не оставила ему иного выбора, кроме как подавить меня таблетками.

Теперь нужно сделать так, чтобы он сам понял: в таблетках больше нет необходимости. Нужно добиться его доверия. А доверие, надеялась я, означало бы одно: он наконец выпустит меня – не из дома, нет, на это я не рассчитывала, но из этой комнаты, где держит уже столько лет. Из комнаты мне нужно выбраться во что бы то ни стало – ведь за ее дверью находится то, без чего мой план не сработает, а именно: средство связи. Телефон или компьютер с выходом в интернет. Я не имела ни малейшего представления о том, что происходит снаружи, и неведение порождало мои худшие страхи.

Прошло слишком много времени, за которое могло случиться что угодно. А вдруг там, снаружи, меня уже никто не ждет? А вдруг обо мне забыли? Нет. Так думать нельзя. Именно эти мысли дьявол годами пытался мне внушить, и на какой-то миг – всего на миг – я поверила. Вот этого я ему не прощу. Никогда. И потому, поняла я, мне будет недостаточно просто вернуть себе свободу.

Дьявол должен был заплатить. Заплатить своей жизнью.