Письма из тишины

2 Ночь, когда

Лив сидит неестественно прямо, будто ей в копчик вкрутили штопор. Боль медленно ползет вдоль позвоночника. Каждая мышца напряжена до предела, пальцы судорожно сжимают чашку с матча-латте. Это чувство ей хорошо знакомо – чувство не просто неуместности, а чудовищной фальши. Лив чувствует себя мошенницей. И, как ни противно это признавать, Фил ничем от нее не отличается.

Лив бросает на Фила умоляющий взгляд – но он, кажется, даже не замечает. Все его внимание приковано к парню из «Абендблатт», к Максу, с которым он когда-то проходил стажировку – правда, в другой газете. «Они хорошо друг друга знают», – думает Лив. Даже слишком хорошо, если судить по взглядам, которыми они обмениваются, хотя сам Макс то и дело неловко опускает глаза.

– А ты как думаешь, Лив? – спрашивает Фил, по-прежнему не отводя взгляда от Макса.

«Я думаю, мы зашли слишком далеко». Уже сейчас, хотя толком даже не начали. Но как начать дело, которое уже сто раз пересказали от начала до конца? Все в нем кажется запутанным – как новогодняя гирлянда, которую в прошлом году сорвали с елки и небрежно засунули в коробку; а теперь вот стоишь перед этой гирляндой и не знаешь, с какого конца за нее браться.

– Тебе нужно поговорить с людьми. Прижать их к стенке, – сказал Фил в тот вечер, когда она встречалась с Тео Новаком на кладбище.

Лив так и подмывало ответить: «Вот сам и займись», – но она не хотела разочаровать Фила. Не хотела, чтобы он считал ее глупой и беспомощной. «Глупенькая крошка Лив…» Нет, только не это.

Лив договорилась о нескольких интервью и засела за ноутбук, изучая дело об исчезновении Джули Новак. Она прочитала, прослушала и просмотрела все существующие материалы – иными словами, сделала то, что должна была сделать давно, если б была… ну, настоящим журналистом. Не то чтобы Лив нашла что-то новое, но теперь она по крайней мере будет понимать, о чем речь, когда завтра днем сядет беседовать с Конрадом Бергманом, бывшим руководителем следственной группы в Груневальде.

Но сначала – встреча с Тео Новаком. Лив подготовилась и к ней: изучила все, что нашла по теме «деменция». Как мыслят больные? Как с ними общаться? Как не спровоцировать? В памяти отложились два правила. Во-первых, нужно запастись терпением. С этим у Лив было в порядке – она всегда считала себя терпеливым человеком. Пожалуй, слишком терпеливым – так и не научилась понимать, когда пора перестать терпеть. Во-вторых, больные нередко забывают, как нужно себя вести. В статьях встречались термины вроде «социальная дезадаптация», «эмоциональное огрубление», «импульсивные действия», «сексуальная расторможенность». В сознании Лив сухие медицинские формулировки оживали и сопровождались язвительным внутренним смешком, который не слышал никто, кроме нее самой.

И снова она ищет взгляд Фила – как якорь, точку опоры, – но напрасно. Фил на нее не смотрит – кажется, он вообще перестал ее видеть. Ее страхи, ее желания больше ничего не значат. Вчера вечером Лив хотела еще раз все обсудить, но Фил был слишком занят – читал отзывы на видеокамеры. Мол, телефона недостаточно, раз с завтрашнего дня Лив начнет записывать материал для репортажа.

– Нам нужно видео, Лив!

Потом Фил решил, что лучше сразу продать репортаж какому-нибудь телеканалу или стриминговой платформе. Лив становится дурно от одной этой мысли. Фил и его сценарии. Фил и его невидимые заголовки, которые он рисует в воздухе размашистыми жестами, подогретыми джином и самодовольством. И – главное – Фил и его грандиозная ошибка…

– Лив? – Наконец-то он на нее смотрит.

– Извини, – отвечает Лив и дотрагивается до уха. – Не расслышала. Здесь довольно шумно.

Это правда: маленькое кафе в Кройцберге забито до отказа, гул стоит оглушительный.

– Вот видишь, Макс, – говорит Фил, словно подтверждая свои слова. – Мы абсолютно глухи к любым попыткам подкупа. Тебе придется подождать, пока мы не опубликуем результаты расследования. Но потом ты будешь первым, кто получит от нас ответы. Обещаю.

К облегчению Лив, парень из «Абендблатт» явно не выглядит убежденным. Но Фил не был бы Филом, если б так просто сдался.

– Теперь у нас есть зацепка, Макс. Спустя двадцать лет – настоящая зацепка.

Макс, похоже, колеблется.

– Ну хоть намекни, Фил, – просит он снова.

Но тот остается непреклонен:

– Договор такой: ты размещаешь анонс нашего репортажа о семье Новак в «Абендблатт», а взамен получаешь от нас эксклюзивное интервью.

Теперь Лив становится по-настоящему дурно. Мало того что Фил уже выложил пост в соцсетях – с обещаниями эксклюзивной инсайдерской информации и «новой зацепки» («Неужели именно нам – Лив и Филу из Two Crime – удастся раскрыть судьбу Джули Новак?» и многозначительно подмигивающий смайлик), так еще вызвонил своего дружка-журналиста… И вот теперь они сидят тут втроем, в кафе в Кройцберге. Фил уже видит перед собой заголовок вроде «Берлинские подкастеры берутся за нераскрытое дело двадцатилетней давности».

– Ладно, скажите хотя бы одно, – не сдается Макс. – Общество раскололось на два непримиримых лагеря: одни считают, что Джули Новак исчезла по собственной воле, другие – что ее похитили. К какому лагерю присоединитесь вы?

– Джули стала жертвой преступления, – отвечает Фил, не раздумывая ни секунды.

Лив не верит своим ушам. Конечно, во время эфира он уже упоминал, что за двадцать лет невозможно нигде не засветиться, но то было совсем другое – просто болтовня, безобидное предположение. Такие предположения они высказывают постоянно – уже сто сорок семь выпусков подряд.

Однако теперь, когда речь идет о репортаже и якобы новых зацепках, о которых Фил уже написал в соцсетях, а завтра утром напишут и в «Абендблатт», – теперь его слова звучат совсем иначе. Теперь они звучат как факт.

Лив хочет что-нибудь добавить, хочет хоть как-то смягчить категоричность сказанного. А вдруг они потерпят неудачу? А вдруг, вопреки обещаниям, не раскопают ничего сенсационного? Тогда их ждет другой заголовок – «Берлинских подкастеров уличили во лжи». При других обстоятельствах Лив уже открыла бы рот, но сейчас кое-что пугает ее сильнее, чем перспектива потерять репутацию.

Без подкаста она проживет. А вот без Фила – нет.

Поэтому она молчит.

Весной один известный автосалон предложил им в обмен на рекламу серебристый «Фиат 500», на котором они сейчас и едут в магазин электроники – купить видеокамеру. За рулем Лив, Фил сидит рядом и что-то печатает на телефоне.

Лив ловит себя на том, что машинально косится вправо каждый раз, когда на светофоре загорается красный. Кому пишет Фил? Этому своему Максу? Или кому-то еще? Она чувствует себя жалкой. Вот она – великая Лив Келлер, которую слушатели знают как уверенную, остроумную, даже дерзкую женщину, которая в эфире ловко парирует реплики Фила, не уступая ему в остроумии, – воплощение Girl Power, как и положено. В конце концов, почти девяносто процентов их постоянной аудитории – женщины, и они хотят видеть сильную женщину, с которой можно себя ассоциировать, а не жалкое существо, в которое Лив превращается. Которой, по правде говоря, всегда и была.

«Глупенькая крошка Лив».

Фил улыбается. Взгляд его по-прежнему прикован к экрану телефона. Лив откашливается. Да пошло оно все…

– Это было огромной ошибкой! – взрывается она. – Ты понимаешь, что ставишь на карту все?! У нас нет никаких новых зацепок, у нас вообще ничего нет!

Она удивляется тому, насколько спокойно Фил реагирует на ее вспышку – просто кладет телефон на колени и поворачивается к ней.

– Мы же даже не начали.

– Вот именно!

– Что именно? Завтра у тебя первое интервью.

Лив резко жмет на тормоз – от злости, ну или хотя бы от возмущения. Сзади раздается возмущенный гудок.

– Успокойся, – говорит Фил.

Лив только качает головой, поднимает руку к зеркальцу заднего вида, извиняясь перед другим водителем, и снова набирает скорость. Некоторое время в машине тихо. Потом Лив заговаривает снова – уже спокойнее:

– На что ты вообще рассчитываешь? Что во время интервью кто-нибудь вспомнит какую-то деталь, о которой забыл рассказать двадцать лет назад? Или проговорится, потому что замешан в исчезновении Джули?

– Такое вполне может быть.

– Фил… – В голосе Лив звучит мольба.

– На следующем повороте налево.

– Да знаю я.

Снова тишина. Лив надеется, что сейчас Фил скажет что-нибудь такое, что вернет прежнюю близость, которая была между ними. Но нет. Вместо этого:

– Ты придумала, как связаться с бывшим Джули?

– Нет. Честно говоря, я очень сомневаюсь, что он вообще захочет участвовать в репортаже. С какой стати?

– Просто объясни, что это его единственный шанс очистить свое имя и навсегда избавиться от подозрений. Разумеется, если подозрения были необоснованными.

– Будь они обоснованными, полиция уже разобралась бы, Фил.

– Очевидно, что полиция облажалась по всем фронтам. Займись бывшим парнем. Он важен.

– Я постараюсь, но…

– Ты справишься. Давай сейчас купим камеру, а потом…

Фил замолкает, не договорив. Лив отрывает взгляд от дороги и смотрит на него.

– А потом?

– А потом проверим, насколько это легко – похитить девушку, – говорит Фил и улыбается.

тебе там, надеюсь, тепло, и кости больше не ноют, но есть ли рядом кто-то, кто укроет тебя, не дожидаясь, пока ты попросишь, кто-то, кто знает тебя так же хорошо, нет, лучше, чем ты себя, а джули, джули с тобой, она в твоей старой блузке и джинсах с порванными коленками или в том платье с выпускного, в котором выглядела как принцесса, хотя нет, не в платье, платье она отдала софии, и софия тоже была в нем красивая, очень красивая, ты же видела, парни глаз с нее не сводили, я сам видел, и вообще не понимаю, почему ты на меня обиделась, все-таки я директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии, такая у меня работа, нет – не просто работа, это ответственность, и если мне поступает экстренный вызов, я должен ехать, должен все бросить и бежать в операционную, и вы это прекрасно знаете, вы же знаете, что смерти плевать, рождество сейчас, пасха, отпуск или выпускной, и если смерть уже рядом, то я должен быть быстрее нее

– Папа?

– Помолчи, София! Не видишь, я разговариваю с твоей матерью!

– Папа!

– Я сказал…

Щелк.

Квартира в Берлин-Шпандау – две комнаты, кухня, раздельные ванная и туалет. Пятьдесят семь квадратных метров, ровно на двести двадцать три меньше, чем раньше. Но и людей теперь на пятерых меньше – на четверых Новаков и одну няню, кошку почти и всю… как ее там… мебель.

– София, – зову я.

Она стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди. Позади стоит Райнхард. Я сижу на кровати в нижнем белье, сверху – расстегнутая рубашка и коричневые носки. Теперь вспомнил. София с Райнхардом пришли, чтобы мы порепетировали за ужином. Но я не хочу репетировать – это же смешно, я взрослый человек, когда-то я был директором клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии. На такую должность дураков не берут. А София обращается со мной как с дураком. Вот я и сказал: «Ничего я репетировать не буду, ты с ума сошла», – и ушел в спальню. Сначала надо было сесть. Кто может сидеть, стоять не должен.

София кивает. Мне не нравится выражение ее лица.

– Я знаю, папа.

– Все-то ты знаешь! И что обычно дают в таких ситуациях? Адумбран? Тогда ты наверняка знаешь, как он влияет на давление. Зачем же дала его своей матери?!

София качает головой. Райнхард разглядывает верхний левый угол дверного косяка.

– Нет, я хотела сказать, что знаю: ты разговариваешь с мамой. Она зашла в спальню и разбудила тебя. Сказала, что нашла на твоем компьютере письмо с требованием выкупа и что Джули пропала. Потом вы обыскали весь дом, чтобы проверить, вдруг Джули где-нибудь прячется. Потом начали ей звонить. Но телефон Джули лежал на тумбочке.

София вытягивает шею, как черепаха, и таращится на меня, пока я не начинаю медленно кивать. Тогда она кивает в ответ и продолжает:

– Ты все вспомнил, да? Потом вы позвонили в полицию. Почему, папа? Почему вы позвонили, если в письме прямо говорилось, что так делать нельзя?

Я закрываю глаза – и передо мной появляется Вера. Она стоит, бледная и дрожащая, в одной тонкой ночнушке, а ее красивые рыжие волосы растрепаны – от сна, а еще потому, что она все время судорожно запускает в них руки, как будто пытается собрать себя по кусочкам. Я хватаю ее руки, чтобы остановить, сжимаю – пусть почувствует, что я рядом. Вокруг холодно, стены будто сдвигаются. Но я здесь. Я с тобой, Вера. Я крепко держу ее руки и кладу себе на грудь. Львиное сердце никогда не перестанет биться, никогда, слышишь? Я рядом. И никуда не уйду.

– Мы испугались, – объясняет голос старика, в то время как его более молодая версия в другом времени сжимает руки своей плачущей жены. – Порой страх сводит с ума, и тогда главное – не дать ему задушить логику. А это, скажу я тебе, происходит легче, чем кажется.

Вера всхлипывает, дрожит всем телом. Обнимаю ее и тоже плачу, но иначе. Так, как плакал на похоронах своей матери, – внутри. И София плачет, она ведь совсем маленькая, она рыдает громче всех. Стоило бы притянуть ее к себе, но сейчас нельзя, пока нельзя – хотя бы несколько секунд мы с Верой должны постоять вот так, только вдвоем.

– Папа?

Открываю глаза. Я снова в спальне. В этой дыре в Шпандау. Сижу на кровати.

София медленно подходит и опускается на колени прямо передо мной. Гладит меня по ноге и говорит:

– Вы ведь не сразу позвонили в полицию, помнишь? Сначала ты вышел во двор и пошел искать Джули. Обошел весь участок, спустился к озеру. А мама тем временем обзванивала ее друзей. Тех, чьи номера у вас были.

– Мы сделали всё, что пришло в голову, – соглашаюсь я. – И только потом вызвали полицию.

София кивает и смотрит на меня пристально:

– А вечер накануне… ты тоже помнишь?

Я возмущен:

– Конечно! Я все помню!

София прищуривается, как ковбой, оценивающий соперника и готовый в любую секунду выхватить револьвер. Я делаю то же самое.

– И я помню, – говорит она, когда понимает, что, несмотря на мои слова, продолжения не последует.

– Мне теперь и это пересказывать? – Сбрасываю ее руку с колена и встаю с кровати. Это уже наглость. Наглость! Мне нужны штаны. Пока я их ищу, за спиной раздается голос Софии:

– Мама тогда приготовила бефстроганов. Она злилась. И на тебя, потому что ты снова задержался на работе, и на Джули, которая задержалась на карате. Я тогда не пошла на тренировку – простудилась. Сидела над миской с отваром ромашки, делала ингаляцию, а мама все ворчала, что у нее мясо переварится. Где-то в начале девятого вы с Джули пришли домой – почти одновременно – и сразу получили нагоняй.

Вот и штаны – нашел. Под кроватью лежали.

– И еще какой нагоняй, – бурчу я, просовывая ногу в левую штанину.

– Да, – говорит София. – Мама тогда напомнила, что после ухода последней домработницы вся домашняя работа легла на ее плечи. И что ты до сих пор не нашел новую, как обещал.

– Она устроила мне ад, – соглашаюсь и просовываю ногу в правую штанину.

– Ну, не то чтобы… Мама ведь не кричала. Но да, она была недовольна. Очень хорошо. Молодец, папа.

Это «молодец» звучит не к месту, и я резко оборачиваюсь. София уже поднялась и стоит так, будто ей совершенно наплевать, что рядом со мной она выглядит как Дюймовочка.

– Мне не нужно ничего репетировать. – Пытаюсь застегнуть молнию.

– Нужно, папа.

– София… – Это Райнхард, который стоит на пороге. И он здесь.

– Нет, – говорю я и делаю шаг к Софии, все еще держась за заевшую молнию. София хочет помочь – фиг ей! Я отмахиваюсь и зову: – Райнхард!

– Рихард, – цедит сквозь зубы моя дочь.

Да какая разница. Ее жених подходит ближе, как бы его там ни звали. Вере он наверняка понравился бы.

– София просто хочет, чтобы завтра на интервью тебе было полегче, Тео, – говорит он, отрываясь от моей ширинки, и улыбается. У него ослепительно белые зубы. Вера сказала бы, что он похож на произведение искусства. Впрочем, Вера и сама была произведением искусства. Лично я считаю, что он слишком красив, чтобы на него можно было положиться. Зато с молниями обращаться умеет, это надо признать.

– Спасибо, Рихард, – говорю я, делая особый акцент на его имени и глядя на Софию.

– Не за что. Кстати, макароны уже готовы. Пойдемте? – Рихард кивает в сторону кухни, глядя сначала на меня, потом на мою дочь. Я на секунду теряюсь: какие еще макароны? Где бефстроганов? Уже собираюсь возмутиться вслух – и вдруг вспоминаю, все вспоминаю. Точно. София с Рихардом пришли ко мне в гости. На ужин – пенне… как его там… Готовил Рихард. Он прекрасно готовит, мой зять.

– Аль аррабьята, – пропеваю я, обращаясь к Софии, и иду к двери. – Твоей матери это блюдо всегда казалось слишком острым – чеснок, красный перец… А вот твоего мужа она бы одобрила.

– Папа?

Я почти дошел до двери, но все-таки оборачиваюсь.

– Я знаю, что ты хочешь как лучше.

София кивает. Я тоже. На мгновение мне становится жаль, что мы опять повздорили. Она ведь хорошая. А когда родилась, была такой крошечной – меньше ботинка… Мы с Верой до смерти боялись ее потерять.

– Ладно, давай еще раз всё повторим, – предлагаю я в знак примирения. – Но только один раз, договорились?

София снова кивает. И даже улыбается, но улыбка какая-то странная. Она всегда так улыбалась? Я задумываюсь, но быстро устаю от этой мысли. Нужно сосредоточиться на более важных вещах. Мне нужно доказать, что я справлюсь с этим интервью. Что даже если я что-то забываю, то многое другое могу вспомнить, если как следует постараюсь. В конце концов, я до сих пор могу решить любой аккорд и помню регистрационные номера всех препаратов. Адумбран – торговое название оксазепама, C₁₅H₁₁ClN₂O₂, из группы бензодиазепинов, анксиолитик и миорелаксант, регистрационный номер: 604–75–1. Слишком сильный для Веры, особенно с ее слабым сердцем. К тому же быстро вызывает привыкание.

Значит, серое вещество у меня за лбом все еще работает. Главное – сохранять определенные воспоминания в определенных ячейках. И не забывать сохранять определенные воспоминания в определенных ячейках. Решаю: нужно тайком написать себе дурацкую записку и прилепить к изножью кровати, чтобы завтра утром, едва проснувшись, вспомнить о том, что нужно сохранять определенные воспоминания в определенных ячейках, и чтобы эта мысль намертво засела у меня в голове.

– Я хотел дать твоей матери опипрамол, – говорю Софии. Та смотрит на меня с удивлением. – Хотя бы половинку таблетки. Просто чтобы она немного успокоилась, – поясняю. – Но она отказалась. Сказала, что хочет оставаться в ясном уме. Сказала: «Мы должны вызвать полицию, Тео. По-другому нельзя».

– Ну никто не знал, что комиссар Бергман и его команда наделают столько ошибок, – отвечает София.

– Да, – соглашаюсь. – Полицейские наделали немало ошибок, правда?

– Возможно, именно они стоили Джули жизни.

Тяжело сглатываю. Мне не хочется слышать, что Джули мертва. Может, так и есть. Может, она сейчас с Верой – там, на небесах. Или зарыта где-нибудь под землей. Но вслух говорить об этом нельзя. Нельзя, пока нет полной, абсолютной уверенности.

– А если она все-таки жива?

София мгновенно оказывается рядом и крепко меня обнимает.

– Ты думаешь… – говорю, уткнувшись лбом в ее висок, – думаешь, что она мертва.

София отстраняется и ласково гладит меня по щеке. Глаза у нее блестят. Она говорит:

– Нет. Забудь, что я сказала. Глупость сболтнула. Мы ведь никогда не теряли надежды – и сейчас не потеряем. Хорошо? Давай будем надеяться.

Я киваю.

– Давай будем надеяться, пап, – повторяет София и снова улыбается. На этот раз улыбка… правильная. Ей идет. Только вот цвет волос ужасный. Вере точно не понравился бы.

Я недооценила то, с чем придется столкнуться. Думала, завоюю его доверие – и смогу уговорить выпустить меня из комнаты. Не на волю, конечно, но хотя бы туда, где будет телефон или компьютер. Однако ничего не получилось. А я ведь вела себя идеально, притворялась паинькой – именно такой, какой дьявол всегда хотел меня видеть. Я улыбалась, бросала на него томные взгляды, словно невзначай касалась себя – проводила рукой по шее, по вырезу, медленно, со вздохом. Благодарила его за все подряд – за помощь, за то, что защищает меня от внешнего мира, или просто за то, что пришел. Спрашивала, как прошел его день, не хочет ли он расчесать мне волосы или обнять – всего на минутку, потому что в этой холодной пустой комнате мне так не хватает тепла… Но он не реагировал. Совсем. Вообще ни на что, черт побери. И вскоре я поняла, что нужно быть осторожнее. Возможно, я слишком резко сменила поведение и в итоге добилась обратного: вместо того чтобы расположить дьявола к себе, только вызвала у него подозрения. Или он просто потерял ко мне интерес – ведь больше я не сопротивлялась…

Мне пришлось пересмотреть весь план. Раз дьявол не собирается выпускать меня из комнаты по-хорошему, значит, придется его заставить. Для этого нужно оружие. Любое. Но, черт побери, под рукой не находилось ничего, что можно было бы использовать. В первую очередь я подумала о зеркале в ванной. Вот бы получилось его разбить и схватить осколок… Но в ванную меня пускали только под присмотром. Даже когда я сидела на унитазе, за мной следили чужие глаза. Скорее всего, мне введут транквилизатор еще до того, как я успею занести руку, чтобы ударить по стеклу.

Столовые приборы, с которыми мне приносили еду, тоже бесполезны. Всё из силикона – как для детей. Стоит немного надавить, и они тут же гнутся. Мясо таким ножом не разрезать, поэтому еду мне приносили уже нарезанной. О том, чтобы попытаться вонзить в дьявола такой жалкий ножик, даже думать не стоило. Не то что не пораню – насмешу до слез. С посудой такая же история: силикон, все продумано до мелочей. С самого начала. Этот дьявол все предусмотрел. Я была в отчаянии. Что толку от ясности в голове, если я все равно ничего не могу сделать? Что дала мне эта ясность – кроме воспоминаний, которые прокручивались в голове все отчетливее? Возвращались даже мельчайшие детали – и каждая впивалась в меня, как иголка. Стихи. Музыка. Любимый цвет – небесно-голубой. Любимый фильм – Юрий приезжает в Юрятин, встречает в библиотеке Лару, и вскоре они становятся любовниками. Запах мамы: луговые цветы и «Шанель № 5». Любимый галстук отца – темно-серый в белый горошек. Вот я вплетаю ромашки в волосы малышке-сестре. Вот прыгаю с мостика в воду в голубом бикини и смеюсь, смеюсь, смеюсь…

Будет ли когда-нибудь все так, как раньше? Узнает ли меня моя семья? Я изменилась – и внутри, и снаружи. Тело стало худым и костлявым, волосы – тусклыми и спутанными. Мне стыдно, стыдно за свою уродливость и свою слабость. Но вместе со стыдом начала подниматься злость. Решимость. Я должна выбраться из этой комнаты. Должна заставить его отпустить меня. И если у меня нет оружия – значит, оружием должна стать я сама. Я засунула руку под матрас, нащупала горсть таблеток, которые собирала в течение последних недель, и сделала глубокий вдох.

Лив и ночь состоят в отношениях, которые по-своему напоминают ее отношения с Филом. Бывают ночи, похожие на объятия, – теплые, близкие, почти интимные. Бывают ночи, где все начинается с коктейля и бита, выбивающего из тела и головы все границы, – и Лив чувствует себя живой. Свободной. Но бывают и другие ночи – когда объятия превращаются в удушающую хватку, от которой, кажется, трещат ребра. Ночи, в которые память нашептывает: «Глупенькая крошка Лив, тебе меня не обмануть». Сегодняшняя ночь – одна из таких. Ночь, ломающая ребра.

Фил тем временем припарковывает «Фиат» в переулке и выходит из машины. Захлопывает дверцу, открывает багажник и вытаскивает из него черную спортивную сумку – совсем как ту, в которую, согласно письму похитителей, Тео Новак должен был сложить выкуп. Но это просто совпадение. Сумка у них давно, Лив ходит с ней на йогу. Просто совпадение… Или все-таки знак? Предвестие беды? «Ну хватит, – одергивает себя Лив. – Ты снова себя накручиваешь».

– Идешь? – спрашивает Фил, прежде чем захлопнуть багажник.

Лив на секунду закрывает глаза, а потом тоже выходит из машины.

Дорога тянется бесконечно, хотя пройти нужно всего несколько сотен метров. Горит только каждый второй фонарь – город перешел на режим экономии. Район жилой, но участки здесь отличаются редкой для Берлина роскошью – простором. Наконец Фил и Лив останавливаются перед коваными воротами с замысловатыми завитками. Фил тянет за них – осторожно, но Лив все равно вздрагивает. Металлический скрип кажется ей криком.

– Закрыто, – говорит он и замирает, задумавшись.

Воцаряется тишина, и только озеро шепчет где-то вдали: ночной ветерок гоняет по нему волны. Лив надеется, что сейчас Фил образумится. Их затея – полнейшее безумие. И опасное вдобавок.

– У тебя кошелек с собой? – спросил Фил.

– А что?

– Может, получится открыть замок карточкой…

Лив качает головой.

– Хм-м, – тянет Фил и переводит взгляд на каменные стены с обеих сторон от ворот. Высотой около двух метров, густо заросшие плющом. «Не такие уж непреодолимые», – думает Лив с тревогой. Судя по выражению лица Фила, ему приходит в голову та же мысль: он вытягивает руку и, приподнявшись на мыски, нащупывает край стены.

– Я тебя подсажу, – шепотом говорит он, убирая руку. – Только телефон держи наготове.

Несмотря на внутреннее сопротивление, Лив послушно тянется к заднему карману джинсов, достает телефон на шнурке и надевает на шею. Потом встает на сцепленные в замок руки Фила. Тот помогает ей взобраться на стену и велит включить фонарик на телефоне.

– Я не хочу прыгать, – жалостливо говорит Лив, направляя вниз луч света. Внизу – заросли кустарника и слой сухой листвы, скрывающий землю. – Мне совсем не улыбается что-нибудь себе сломать.

– Тс-с, – шикает Фил и шепотом спрашивает: – С обратной стороны тоже плющ?

– Да, – тоже шепотом отвечает Лив. И сразу осознает свою ошибку – потому что, как сообщает Фил, плющ, который растет тут уже десятки лет и успел окрепнуть, отлично подходит в качестве импровизированной лестницы. И он прав.

– Мы нарываемся на крупные неприятности, – Лив предпринимает еще одну попытку вразумить Фила, воззвать к его здравому смыслу, но он уже перебрасывает через стену спортивную сумку, а потом карабкается вслед за ней.

– Ну хватит уже, – бурчит он в ответ. – Мы сто раз всё обсудили.

Да, именно этим они весь вечер и занимались. Сейчас уже немного за полночь. Город поглотила тьма – по всей видимости, вместе с остатками здравого смысла. Они в жилом районе, черт возьми. Да, участки тут просторные, но все равно по обе стороны улицы живут люди. Кто-нибудь может выглянуть в окно, заметить их и вызвать полицию.

– Безумие какое-то…

Фил молча снимает с шеи Лив телефон, вкладывает ей в руку и поворачивает так, чтобы свет фонарика падал на спортивную сумку. Достает оборудование для съемки, собирает, направляет объектив на Лив и говорит:

– Погнали.

Потом нажимает кнопку записи – и Лив нажимает свою собственную кнопку, внутреннюю. Надо работать. Она натягивает на лицо легкую улыбку и прочищает горло, готовясь включить свой профессиональный голос.

– Сегодня четверг, тридцать первое августа две тысячи двадцать третьего года. Ровно через неделю исполнится двадцать лет с загадочного исчезновения шестнадцатилетней Джули Новак, – говорит Лив, драматично разводя руками. – Сколько следователей, журналистов и самопровозглашенных детективов пытались докопаться до истины? Ответ – бесчисленное множество. Но никто не осмелился погрузиться в самые мрачные бездны этого дела, как собираемся сделать мы. Все рано или поздно сдавались из-за разочарования или даже страха – ведь тот, кто идет по следу преступника, должен быть готов и сам оказаться в опасности. Готовы ли мы к этому? Что ж, я – готова. А ты, Фил?

– Еще как!

– Я и не сомневалась. Что же до вас, дорогие наши сообщники, то вы будете с нами на каждом шагу. Причем на этот раз не только в аудиоформате – нет. Мы решили дополнить подкаст видеосъемкой, чтобы ни вы, ни мы не пропустили ни одной, даже самой мелкой детали. Так что готовьтесь – вместе мы раскроем тайну исчезновения Джули Новак.

Улыбка на лице Лив замирает, энтузиазм во взгляде сменяется неуверенностью – она ждет, одобрит ли Фил ее выступление.

– Идеально, – выносит он вердикт, ставит запись на паузу и сразу же пересматривает отснятое. Лив слышит собственный голос и замечает, как ровно, почти безучастно она оттарабанила текст. Этот текст написал Фил, и Лив считает его чересчур пафосным – особенно часть про опасность и страх. Звучит так, словно они не расследуют исчезновение девочки, а вот-вот накроют наркокартель. Но Лив решает промолчать. Любые возражения кажутся смехотворными на фоне всего остального: необдуманного обещания Фила распутать это дело, его плана проникнуть в дом Новаков и – не в последнюю очередь – напряжения, которое и без того витает между ними.

– Идеально, – повторяет Фил и целует Лив в висок. – Картинка, правда, темновата… но пусть это будет фишкой. Как в «Ведьме из Блэр».

Он смеется, Лив – тоже. Она больше не хочет думать. Хочет сосредоточиться на том, что Фил рядом и что новое дело, возможно, снова их сблизит. «Проверим, насколько это легко – похитить девушку…»

Лив делает глубокий вдох и говорит:

– Ну, тогда поехали.

Деревья вырезают на ночном фоне рваные контуры, кое-где из земли выпирают корни – Лив несколько раз спотыкается. За садом давно никто не ухаживает, и даже темнота не в силах это скрыть. Впереди вырастает дом – черная массивная крепость, в окнах которой, будто в мертвых глазах, отражается лунный свет. Фил хочет, чтобы Лив комментировала все происходящее. Пропускает ее вперед и снимает каждый шаг, каждое неловкое движение. Возле парадного входа они поворачивают направо – там должно быть давно разбитое окно в подвал. Они знают об этом из плана дома, который выложили на одном форуме любителей детективных расследований. Лив останавливается прямо перед окном и направляет в него свет фонарика. Стекла и правда нет – лишь несколько осколков торчат по краям пластиковой рамы, словно мелкие острые зубы. Фил кивает, подавая знак – и Лив начинает описывать, что видит…

Лив: Итак, как видите, пролезть сюда будет непросто. Причем дело не столько в ширине окна – я бы сказала, здесь, ну, может, сантиметров восемьдесят, – сколько в высоте. В высоту окно… Не знаю. Как думаешь, Фил?

Фил: Тридцать-сорок сантиметров, я бы сказал. Судя по всему, это окно поставили позже остальных. Если пройти немного дальше и взглянуть на следующее…

Лив: Ага… Да, ладно, теперь я понимаю, о чем ты. Ребята, надеюсь, вам тоже более-менее видно. В отличие от предыдущего окна, на этом стальная решетка. Если похитители и проникли в дом, то через первое окно, которое мы вам показали… Пойдем, Фил, вернемся к нему. Как видите, за двадцать лет окно так и не починили. Что не обязательно значит, что его а) разбили или что б) это произошло именно в ночь исчезновения Джули.

Фил: Но как еще могло разбиться стекло, если его не разбивали?

Лив: Ну не знаю… может, шторм выбил? В любом случае факт остается фактом: полиция не нашла никаких других следов взлома. Если кто-то и проник внутрь, то, скорее всего, именно через это окно.

Фил: Только не дайте Лив с ее «высокопрофессиональным» анализом себя обмануть. Видите, как она дрожит? Она до смерти напугана.

Лив: Ну и что? Мы, на минуточку, совершаем незаконное проникновение.

Фил: Прямо как преступник.

Лив: Или преступники.

Фил: Да-да. Но что куда интереснее – он, как и мы сейчас, сознательно шел на риск быть пойманным. В конце концов, тогда в доме жили люди. Значит, у парня стальные нервы. Он точно знал, что делает. И что – точнее, кого – хочет.

Лив: Или он вообще не через окно проник. Если б в ту ночь кто-то действительно разбил стекло, Новаки наверняка проснулись бы.

Фил: Не факт. Дом-то большой, все спальни на втором этаже, да еще и выходят на озеро…

Лив: Ну ладно, допустим. Но все равно остается вопрос: можно ли пролезть в такое маленькое окно?

Фил: Вот это мы сейчас и проверим.

Лив: Боже мой… Из-за тебя нас точно посадят…

Фил: Ложись на живот, да, вот так… сначала просунь ноги…

Лив: Да знаю я… Стой… Ай, колено!

Фил: Постой, перчатки! Мы ведь не хотим оставить отпечатки.

Лив: Точно, перчатки, совсем забыла… Они у меня в кармане куртки. Всё, поехали. Забери у меня телефон.

Фил: Я же сказал – сначала ноги!

Лив: Да знаю я.

Фил: Не торопись.

Лив: Ай! Черт! Осколки впиваются прямо в бок… Приятного мало.

Фил: Сегодня в меню – Лив на вертеле. Береги голову.

Лив: Проблема в том, что ноги у меня болтаются в воздухе. Я пытаюсь нащупать пол, но… подожди, левой ногой я наткнулась на что-то узкое. Какая-то труба, наверное. Может, получится на нее встать…

Фил: Попробуй.

Лив: Да я уже. Так, подожди… так, стою. Теперь можно…

Фил: Береги голову!

Лив: Да-да. Все, я внутри. Дай телефон.

Фил: Она пролезла, народ! Мы это сделали!

Лив: Вот теперь посмотрим, как ты сюда полезешь. Все-таки ты гораздо выше и крупнее меня.

Фил: Сейчас узнаем. Держи камеру… Лив?

Лив: Черт, Фил, тут внизу вообще ничего не видно.

Фил: Неудивительно, это же подвал. Включи фонарик на телефоне. Осторожно, я лезу…

Лив: Сначала встань на трубу.

Фил: Понял.

Лив: Похоже, это котельная. Что-то капает. И запах… затхлый какой-то.

Фил: Дом ведь давно пустует. Осторожно… ай, голова!

Лив: Знаешь, о чем я подумала? Почему дом вообще пустует? У Тео Новака вроде как были финансовые проблемы. Почему он просто не продал его? Этот особняк наверняка стоит несколько миллионов.

Фил: В таком-то месте – как пить дать. А вот почему дом не продали – это очень хороший вопрос. Задай его Тео завтра во время интервью… Ладно, давай сюда камеру. Народ, как видите, я тоже пролез. Значит, если наш похититель – не двухметровый шкаф весом под сто пятьдесят кило и хоть чуть-чуть в форме, то вполне мог проникнуть в дом этим путем.

Лив: Или похитители.

Фил: Как тебе угодно… Смотри, там дверь.

Лив: Ты серьезно хочешь идти дальше?

Фил: Конечно. Жаль, что наше комьюнити увидит видео только потом… Уверен, если б мы сейчас были в эфире и запустили голосование, все проголосовали бы за.

Лив: У меня реально ощущение, что мы в «Ведьме из Блэр»… Дверь заклинило.

Фил: Дай-ка я. Сильнее… вот. Ладно, ты первая. Держи фонарик. Рассказывай, что видишь.

Лив: Мы в каком-то коридоре. Тут еще две двери – наверное, в другие подвальные комнаты. Будем заглядывать?

Фил: Потом. Сначала поднимемся в жилую часть.

Лив: Не знаю… Ты чувствуешь этот запах?

Фил: Ага, тут сто лет не проветривали. Давай поднимемся по лестнице.

Лив: Уф, эти ступеньки… Как они скрипят, жуть просто.

Фил: Старый дом, боже ты мой. Только не наложи в штаны.

Лив: Ненавижу тебя, честное слово. Ладно, следующая дверь. Ты идешь?

Фил: Я прямо за тобой, не бойся.

Лив: А, это кухня.

Фил: Посвети вокруг, чтобы было видно.

Лив: Кухонный гарнитур еще на месте, но у одного из шкафчиков дверца слетела с петель. Плита накрыта панелью. И смотри – на полу отпечатки. По ним видно, где раньше стояли студия и обеденный стол.

Фил: Подожди, я резкость настрою… Посвети сюда телефоном.

Лив: На столешнице стоит кружка.

Фил: Секунду, наведу камеру…

Лив: Как-то грустно, не находишь?

Фил: Что именно, кружка?

Лив: Ну да. Может, Тео Новак сварил себе напоследок кофе и, сидя где-нибудь в тишине, принялся вспоминать годы, которые провел здесь с семьей. Потом встал и покинул дом – навсегда…

Фил: Слезовыжимательная пауза. Время доставать платочки.

Лив: Ну а что? Такое вполне возможно!

Фил: Да я не спорю, просто звучит слегка мелодраматично. Хотя… кто знает.

Лив: Фил…

Фил: Секундочку, я только…

Лив: Фил!

Фил: Ну что такое?

Лив: Кружка!

Фил: Что с ней?

Лив: Внутри кофе.

Фил: Значит, наш дорогой Тео уехал отсюда в спешке.

Лив: Не в этом дело! После стольких лет кофе давно испарился бы… Да подойди уже, черт возьми!

Фил: Ладно-ладно. Что там у тебя?

Лив: Кружка… Она еще теплая.

По дороге на работу я специально заехал в супермаркет – при том, что уже опаздывал. И вот теперь стою, как идиот, с четырьмя банками шоколадного пудинга в одной руке и букетом роз – в другой. Чувствую, как дергается левый глаз, а все тело сковывает противное, липкое ощущение. Ненависть. Безысходность. Опять. Снова и снова. Это никогда не закончится. Они все одинаковые. Как я мог хотя бы на секунду подумать, что она другая? Как мог купиться? Довериться ей? Чертова лицемерка!

Анна усмехается, словно только что одержала победу. Она медленно, с подчеркнутой неторопливостью поднимается с края кровати и гладит госпожу Лессинг по плечу. То, что Анна – змея, для меня не новость. Но то, что госпожа Лессинг повелась… разрывает меня на части. А ведь я специально заехал в супермаркет, чтобы сделать старушке приятное. Потом помчался на работу, заступил на смену и направился прямиком в палату 316, ожидая увидеть госпожу Лессинг в постели – бледную, спящую, как и все последние дни. Я уже представлял, как осторожно разбужу ее и покажу, что принес, – пудинг и розы. Представлял, как покормлю и поставлю цветы в вазу на тумбочку, чтобы госпожа Лессинг смотрела на них и знала: она не одна, рядом есть человек, которому она небезразлична. Как же я волновался за нее всю последнюю неделю! Как надеялся, что она пойдет на поправку! Мне хватило бы, если б она снова смогла со мной разговаривать. Как мама тогда, когда лежала в кровати, – слишком больная, чтобы цепляться за гордость, но еще достаточно вменяемая, чтобы сосредоточиться на том, что по-настоящему важно. С ясным разумом и смиренным сердцем. Какое это было чудесное время… Я с радостью пережил бы нечто подобное с госпожой Лессинг.

Но она была в порядке. Сидела в кровати с подушкой под спиной, в накинутом поверх ночной рубашки кардигане, с очками на носу и газетой на коленях. Именно в таком виде я и застал ее, когда открыл дверь. А еще – погруженной в беседу с Анной. Они меня не слышали; я специально вошел тихо, думая, что госпожа Лессинг еще спит. И я, наверное, без задней мысли вошел бы в комнату, если б не услышал свое имя. А следом за ним – слова госпожи Лессинг: «Это он, я уверена. На прошлой неделе он рассказывал мне об этой девочке».

Я застыл. Рука примерзла к дверной ручке, а сама дверь осталась приоткрытой сантиметров на десять.

– Мне он всегда казался каким-то странненьким, – сказала Анна, и госпожа Лессинг с готовностью согласилась:

– Мой муж всегда говорил: «Элли, нельзя заглянуть человеку дальше лба».

Анна задумчиво хмыкнула:

– Ну, про сам случай я уже когда-то слышала. Но в жизни не подумала бы, что Вагнер – тот самый бывший парень, которого подозревали.

– Он не рассказывал, что его подозревали. Только что когда-то был влюблен в девушку по имени Джули, которая потом внезапно исчезла.

Сначала я подумал: «Может, они говорят о подкасте? Вдруг Анна тоже его слышала?» Но быстро отмел эту мысль: нет, на такие выводы Анна вряд ли способна. А госпожа Лессинг подкаст точно не слышала – она знала только то, что я сам рассказал ей о Джули. Однако я ни словом не обмолвился о том, какую роль в этой истории мне отвела общественность. Но тут мой взгляд снова упал на газету у нее на коленях, и меня осенило. Ну конечно. Какой-то паршивый журналист подхватил волну, запущенную Лив Келлер и Филиппом Хендриксом, и вытащил на свет дело Джули накануне двадцатой годовщины ее исчезновения.

– С тех пор он любит только свою собаку, – совершенно невозмутимо добавила госпожа Лессинг, и у меня перед глазами встала моя Куин. Все происходящее вдруг показалось каким-то фарсом, и в следующую секунду я толкнул дверь. Я собирался сказать: «Доброе утро», был полон решимости ничем себя не выдать, но голос подвел – горло сжалось от злости и отчаяния.

И вот я стою здесь – и не могу поверить в происходящее. Впиваюсь глазами в госпожу Лессинг в поисках ответа. Вот что с тобой сделало одиночество, Элли? Неужели ты так жаждешь внимания, которого тебе не дает твоя семья, что готова довольствоваться даже вниманием Анны? Той самой Анны, которой на тебя наплевать, которая всегда относилась к тебе как к обузе, как к неприятной обязанности – вроде корзины с грязным бельем или налоговой декларации. Анны, которая смотрит на часы, стоит тебе только открыть рот, чтобы вдохнуть – не то что слово сказать. А я? Я тебе вдруг больше не нужен? Ты забыла, как самоотверженно я о тебе заботился? Сколько времени тебе посвятил? Сколько терпения проявил?

«Ах, мой дорогой господин Даниэль, – слышу в голове твой голос. – Главное, что вы рядом».

Да, я был рядом. Всегда был рядом, Элли. И вот как ты мне отплатила?

Госпожа Лессинг отводит взгляд, но все же говорит:

– Господин Даниэль! Какая приятная неожиданность!

Тем временем Анна неуклюже поправляет подушку у нее за спиной:

– Так вам будет удобно. – Она берет газету с колен госпожи Лессинг, быстро складывает и будто невзначай засовывает себе под мышку. «Вот и доказательство, – думаю я. – Значит, в газете что-то есть. Что-то о Джули. Что-то обо мне. Иначе Анна так не суетилась бы». Я успеваю заметить, что это «Абендблатт», и на секунду мне хочется ее выхватить, но Анна уже протискивается мимо меня и выходит из палаты.

Да и что изменилось бы? Будет она распускать сплетни с газетой в руках или без – разницы уже нет. В обеденный перерыв все отделение ринется в киоск напротив пансионата Святой Элизабет, чтобы купить свежий выпуск.

– Похоже, вам уже гораздо лучше, – говорю я, подходя к кровати.

– Да, – отвечает госпожа Лессинг с сияющей улыбкой. Она все еще не может смотреть мне в лицо – взгляд ее скользит мимо. Она знает, какую гнусность совершила. По крайней мере, я на это надеюсь. – Благодаря вашему прекрасному уходу, мой дорогой господин Даниэль.

Я лишь киваю и кладу розы на тумбочку, где все еще стоит поднос с завтраком. Анна забыла его забрать – так торопилась унести газету. На тарелке лежит ломтик ржаного хлеба с маргарином. Откушен ровно один раз, что неудивительно. Этот хлеб в доме престарелых никто не любит. Рядом – наполовину пустая чашка чая, внутри которой все еще болтается пакетик. Ромашка – щадит желудок.

Я беру с блюдца чайную ложечку и сажусь на стул у кровати. На прошлой неделе я провел здесь много времени. Следил за тем, как госпожа Лессинг спит, разговаривал с ней или читал вслух «Доктора Живаго» – роман Бориса Пастернака, по которому снят фильм. Я думал о Джули – как мы встречались у нее дома, вытаскивали из сарая старую лодку и весь день проводили на озере: я за веслами, Джули – напротив, на узкой скамье, с этой самой книгой в руках. Кажется, это было в прошлой жизни… Джули читала мне вслух. Наверняка я читаю хуже, чем она, но я старался. Старался ради женщины, которая все это время спала, порой бредила и, возможно, ничего не осознавала. Но я все равно старался. Держал ее за руку, сидя на этом самом стуле. Подскакивал каждый раз, стоило ей закашляться или застонать, смачивал пересохшие губы водой, поправлял одеяло, вытирал лоб, если на нем выступали капли пота. Я делал для госпожи Лессинг все. Даже перерабатывал, несмотря на то, что дома у меня есть свои обязательства. Я должен заботиться о своей Куин. Присматривать за ней, кормить, ухаживать. Следить за тем, чтобы двери были заперты, – не приведи бог она случайно их откроет и поранится. Как моя мать когда-то – она попыталась выйти без моей помощи и упала с лестницы. Я должен быть рядом, когда гремит гроза, держать ее, если у нее приступ…

А я трачу свое время на госпожу Лессинг. Глубоко вдыхаю – и выдыхаю вместе с воздухом удушающую ненависть, которая снова подступает. И у меня получается. Я откидываюсь на спинку стула, охваченный странным покоем, и наслаждаюсь тем, как оно разливается по моему телу.

Отламываю один пудинг и открываю его. Остальные три ставлю на подоконник у меня за спиной.

– Расскажите же, Элли, – говорю я, медленно погружая ложку в стаканчик. – Как прошло ваше утро? Хорошо побеседовали с Анной?

Я справлюсь. Чего уж – любой дурак может ответить на пару вопросов. Я не болен. Или, по крайней мере, не дурак. Вера и переваренный бефстроганов. Джули, я и тот самый нагоняй. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить текст. В голове всплывает только «Лесной царь» Гёте. Мы учили его наизусть в шестом классе. Мне тогда было двенадцать. 1962 год. Карибский кризис, отставка Франца Йозефа Штрауса, на берега Северного моря обрушилось сильнейшее наводнение за последние сто лет. В мае Мэрилин Монро еще пела «Happy Birthday, Mr. President», а в августе ее уже не стало. В отличие от многих соседей, у нас дома был телевизор – Филипс Леонардо с глянцевым корпусом под орех. Работал только один канал, но и его хватало. Более того: возможно, было лучше, чем сейчас. Больше каналов – больше версий. Даже у одной и той же истории.

Нас с Верой тоже однажды показывали по телевизору. Мы сидели рядом на красном диване – я в светло-сером костюме, белой рубашке и темно-сером галстуке в белый горошек, а Вера – в костюме с узором «гусиная лапка». Она плакала. Рассказала ведущему, что утром на подоконник села ворона и уставилась прямо на нее, пока она творила кофе. Спросила: а вдруг ворона была весточкой от Джули? Можно подумать, ведущий знал ответ… Он ведь даже галстук не надел, как положено в серьезных ситуациях. Мне пришлось вернуть разговор в нужное русло. Одну руку я положил Вере на колено – чтобы прекратила нести чушь, – а указательным пальцем другой ткнул в камеру, обращаясь к похитителям моей дочери:

– Кем бы вы ни были, мы вас найдем. Вы не будете знать покоя, пока не вернете моего ребенка!

– То есть, – заговорил ведущий, – вы больше не собираетесь полагаться на полицию и планируете нанять частных детективов?

Мы с Верой переглянулись. Я откашлялся и сказал: