Плейбой

Глава 1. Кристина

Все помешаны на красоте. Её ищут даже те, кто совершенно в ней не разбирается — откопировав чьи-то не вызывающие доверия стереотипы, люди пытаются вогнать себя в рамки той «красоты», которая, по их мнению, является идеальной. Девушки, мало что понимающие в красоте, изводят организм жестокими диетами, лишь бы добиться внешнего вида, который негласно принят за эталон, и ложатся под нож ради того, чтобы ими восхищались люди, которые в прекрасном разбираются ещё меньше.

Наверно, в таком обществе я выгляжу белой вороной, потому что отдала бы всё на свете, лишь бы парни не смотрели мне в след, нередко выдавая леденящий душу свист, от которого даже горячая кровь у меня стынет в жилах. Любая другая на моём месте лишь повышала бы свою самооценку за счёт такой реакции противоположного пола. Я же напротив шарахалась в стороны, вызывая удивлённые взгляды и перешёптывания.

А если быть до конца честной — я уже давно перестала видеть перед собой людей — вместо этого я вижу безобразные души, скрытые под красивой оболочкой; на секунду мне даже кажется, что их лица искажены злобной гримасой, хотя это, скорее, игра воображения. И всё же страшно представить, насколько поступок одного человека может повлиять на мнение о целом человечестве… Для меня в мгновение ока все стали одинаково отрицательными персонажами книги, которую невозможно переписать; монстрами, вышедшими из ночных детских кошмаров. И никакие украшения, дорогая одежда или искусный макияж не сделают их лучше в моих глазах, потому что это будет равносильно тому, как если бы на топор с засохшей кровью прицепили бантик.

Конечно, я не всегда была такой. У меня были хобби, развлечения, куча друзей, с каждым из которых были связаны курьёзные воспоминания и случаи, о которых лучше не говорить вслух; были походы по клубам и тусовки у друзей с горой всяких вредностей и алкоголя; конфликты с родителями по поводу и без… Не скажу, что я была пай-девочкой — хотя обои в моей комнате до сих пор розового цвета в мелкий цветочек — но и неприятностей родным не доставляла. Только иногда заставляла понервничать, когда увлеклась скейтбордом и скалолазанием.

И вот после той памятной ночи год назад, который сейчас кажется целой жизнью, всё вдруг резко померкло и почернело, перекрыв моё солнце и оставив после себя лишь мрачные тучи. Мои розовые обои никуда не делись, но мне больше не было до этого никакого дела: я вообще мало на что обращаю внимание в последнее время; из-за этого даже пришлось взять академ — концентрация на занятиях упала до отметки в минус тридцать, если не больше. Никто из преподавателей на кафедре не был против того, что я так неожиданно нажала на тормоз и взяла тайм-аут: они не знали, в чём именно дело, но догадывались, что что-то случилось.

Так началось моё время постаппокалипсиса: вроде кризис миновал, но последствия никуда не делись, как и воспоминания, и было трудно делать вид, что ничего не случилось. Из-за этого я потеряла всех своих подруг: когда они начали заводить разговоры на тему «жизнь не закончилась», я просто молча ушла, потому что они не знают, о чём говорят.

Хорошо рассуждать о проблемах, через которые ты не проходил.

После подруг настал черёд друзей, потому что в их глазах я резко стала скучной — и то, что меня изнасиловали, не имело никакого значения.

«Забудь уже про это», — услышала я однажды от лучшего друга и поняла, что друзей в моей жизни — настоящих — никогда не было.

Конечно, культивировать в себе эти воспоминания не было хорошим делом; они каждый раз всё больше убивали во мне желание жить, пока меня не заставили ходить к психологу, которая буквально вытащила меня из петли. Не в прямом смысле этого слова, конечно — просто дыра внутри меня вдруг стала не такой большой, как была ещё месяц назад, и я поняла, что могу если не жить, то хотя бы существовать.

В общем, через полгода после инцидента в моей жизни не осталось никого, кроме родителей; все свои хобби я забросила, разорвала контакты с «друзьями» и вообще забыла про то, что существует что-то за пределами моей комнаты. Из дома выходила только на встречи с психологом и редкие прогулки, но только в дневное время и только недалеко от дома. По вечерам я разглядывала свои старые фотографии и пыталась понять: кто та девушка, что так бесстрашно карабкается по отвесной стене и с улыбкой смотрит в объектив? У меня было столько грандиозных планов на будущее и великих целей, а теперь они только и остались, что в отражении глаз на глянцевой бумаге.

— Ужинать будешь? — вырывает меня из невесёлых мыслей мама и на всякий случай трясёт за плечо.

Уже бывали случаи, когда я настолько глубоко уходила в свои мысли, что буквально выпадала из настоящего; именно поэтому родители на всякий случай ещё и прикасаются ко мне. В ответ на мамин вопрос я уже привычным для неё жестом качаю головой, потому что аппетит, как и сон, у меня до сих пор нарушен, и я не знаю, восстановится ли во мне когда-то хоть что-нибудь.

Хотя в любой ситуации есть свои плюсы: за то время, что я сижу дома, я открыла в себе талант к рисованию; правда, рисунки были настолько мрачными, что мама частенько крестилась. У психолога тоже реакция была неоднозначной, потому что по моим рисункам она определяла всё, что происходит у меня внутри; как итог — посещение психологического тренинга, который я за глаза называла кружком анонимных алкоголиков. А всё потому, что принцип работы был схож: комната с приглушённым светом; участники тренинга, сидящие полукругом и рассказывающие о том, чего им удалось достигнуть в борьбе со своими проблемами: понимающая женщина-психолог, которая в подобного рода делах собаку съела… После таких мероприятий я чувствовала себя намного хуже — первое время — а потом поняла, что мне действительно становится легче, но не потому, что я чего-то достигла или справилась с проблемами, а потому, что в мире полно людей, похожих на меня.

Неудачников с кучей проблем.

С одной из девушек мы подружились, хотя это слишком громкое слово для двух едва знакомых между собой людей, которые встречаются исключительно во время тренингов. Но я чувствовала облегчение от того, что есть хоть кто-то, у кого можно спросить «Как дела?» и при этом знать, что этот человек — не член твоей семьи. Хотя доверия к людям за прошедший год во мне не прибавилось ни на йоту; а учитывая, что отведённое мне время на восстановление психики уже подходит к концу, и скоро придётся возвращаться в университет, а я так и не оправилась от произошедшего, всё приобретало ещё более мрачный оттенок.

Я совершенно не готова вернуться в мир.

Заново обвожу комнату глазами, стараясь думать о чём-то другом, и понимаю, что была не совсем честной с самой собой: мне вовсе не плевать на обои. Даже больше — всё, что есть в моей комнате, раздражает меня, потому что напоминает мне о девушке, которой я была раньше, и которой мне больше не стать. Этот дурацкий розовый цвет и мелкий цветочек на обоях; светло-коричневый стол, заваленный книгами, тетрадями и дисками; старый платяной шкаф, у которого уже не закрываются дверки; восемь картин, висящих в два ряда на стене над моей головой… Они как будто насмехались надо мной, укоряли в том, через что я прошла и сломалась, не выдержав удара; поддалась слабости и раскисла, вместо того, чтобы найти способ забыть и двигаться дальше. А мне оставалось лишь молча соглашаться с ними и жалеть о том, что нельзя залить в голову отбеливатель и действительно стереть тот жуткий вечер из памяти.

А ведь я почти каждый день встречаю своего мучителя на улице.

Так вышло — должно быть, ещё одна насмешка жизни — что мы оба живём в одном дворе с самого детства; вместе ходили в один детский сад; какое-то время сидели за одним столом в начальной школе, а после девятого класса жизнь раскидала нас по разным углам — как и весь мой класс. Не скажу, что мы были друзьями, но и врагом я Сергея не считала — заурядный ботаник с заурядной внешностью; сутки напролёт сидел в обнимку с учебниками, посещал шахматный кружок и ни с кем толком не общался. Помню лето две тысячи десятого года — когда в июне отец Сергея избил его мать до полусмерти. Скандал был жуткий, весь двор ещё пару месяцев обсуждал случившееся… А в сентябре уже никто не мог узнать в резко повзрослевшем парне того тихого забитого ботаника, который резко превратился в красавчика и хулигана.

Гнев — сильный мотиватор.

Главное знать, на что именно он мотивирует.

Правда, его внешние и внутренние перемены никак не сделали нас ближе — несмотря на подтянутое тело и хулиганистую улыбку, от которой половина девчонок школы и района сходили с ума, для меня Сергей по-прежнему оставался ботаником с первой парты, хотя он несколько раз пытался ко мне подкатить. Я же, сумасбродная девочка, у которой гормоны в тандеме с переходным возрастом дали адовую смесь, высмеивала в открытую все его попытки «узнать меня поближе». Так что, быть может, в какой-то степени я сама виновата в том, что со мной случилось; странно лишь то, что он ждал так долго, чтобы отомстить — целых восемь лет. Как будто специально лелеял в себе эти обиду и злость на меня столько времени, чтобы ударить побольнее.

У него это отлично получилось.

При встрече он обычно делает вид, что мы не знакомы, хотя с моими родными здоровается, как ни в чём не бывало. Не знаю, почему именно я не сказала родителям о том, кто именно меня изнасиловал — просто соврала, что в темноте не разглядела нападавшего, хотя каждую ночь первое, что вижу, едва закрыв глаза — это его лицо, нависающее надо мной; пьяную довольную улыбку от того, что удалось загнать жертву в угол и осуществить наконец свою месть; терпкий запах алкоголя, от которого меня и теперь, год спустя, всё ещё выворачивает наизнанку. Это больше напоминает какое-то психологическое заболевание, при котором главный синдром — это когда клинит речевой аппарат в тот самый момент, как ты собираешься произнести это имя. В мыслях с этим обычно не возникает никаких проблем — имя соседа раскалённым ножом проходится по мозгу и нервным окончаниям, оставляя зудящие полосы, а вот назвать его имя вслух не могу даже сейчас.

Да это, по сути, уже и не важно… Что мне даст его тюремное заключение? Она способна вернуть мне утраченную невинность или веру в людей? А, может, она восстановит мою психику и адекватное реагирование на мир?

Конечно, нет.

Ну и ещё я сомневаюсь, что годы, проведённые в тюрьме, исправят и самого Сергея.

Может это и глупо, но менять ничего не собираюсь.

Да и поздно уже дёргаться.

Остаётся только жить с тем, что есть.

Напрягает только осознание того, что я уже никогда не смогу забыть то, что со мной случилось. И дело здесь даже не в силе воли — просто за год психика перестроилась; мозг воспринимает реальность иначе. И ты вроде как живёшь… И вроде как неплохо живёшь — у тебя для этого есть все причины и условия… И ты вроде как мыслишь… И ты вроде как действуешь…

Одно только беспокоит.

Наверно, это уже давно не ты.

Беспокойные мысли перебивает мерный цокот когтей по паркетному полу; отрываю невидящий взгляд от окна, за которым уже давно сгустились сумерки, и вижу идущего ко мне Каина — добрейшей души лабрадора с шерстью насыщенного кофейного цвета. В его тёплых карих глазах отражается свет ночной лампы, горящей на моей прикроватной тумбочке; он подходит к подоконнику и тычется мокрым носом в мою ладонь, которую я подставила специально — люблю, когда он так делает. Потихоньку сползаю с подоконника на пол и присаживаюсь на корточки: вот он, мой единственный лучик света в этом непроглядном тёмном царстве, в которое превратилась моя жизнь. Что бы со мной ни происходило — слёзы, болезнь, истерика или депрессия — Каин всегда со мной; кладёт свою морду мне на плечо и просто лежит рядом. Его молчаливой поддержки хватает для того, чтобы мне практически мгновенно стало легче — как будто он забирает себе часть моей боли или плохого настроения.

Он появился в моей жизни полгода назад, когда родители уже отчаялись вытащить меня наружу из глубин души, куда я спряталась в попытке закрыться от всего мира и страдать в одиночку. Кажется, мама вычитала на каком-то психологическом форуме — ох уж эти интернет-советы… — что животные облегчают человеческие страдания и помогают нам справиться с проблемами, хотя здесь интернет не прогадал. Не знаю, почему их выбор пал именно на эту породу собак, но с тех самых пор я — человек, который в принципе к животным был равнодушен — обожаю лабрадоров.

Своё имя Каин получил тоже не случайно: его я вычитала в цикле книг моего любимого писателя Джеймса Роллинса, где собаку звали так же, и я посчитала это данью уважения к его трудам — если можно так сказать; да и имя его понравилось.

Хотя даже Каин не мог дать мне всего.

Например, я очень скучаю по закату; здесь, в квартире, вид из окна которой закрыт отстроенными многоэтажками, его не видно совершенно, потому что квартира находится на втором этаже.

А выйти на улицу на закате я не рискну даже под присмотром ФСБ.

За то время, что я просидела в добровольном заточении, я совершенно отстала от жизни, хотя это в какой-то степени и было сделано намеренно. Я перестала следить за модой, хотя и раньше не особо вдавалась в детали — просто носила то, что нравится, и невольно задавала идеал стиля девушкам района; теперь же мне претила мысль о том, чтобы каким-либо способом привлечь к себе внимание — особенно со стороны противоположного пола. Поэтому в моём гардеробе преобладали безразмерные свитера и потёртые джинсы, которые не оставляли места воображению — совсем; моими причёсками стали только хвост и коса, но чаще всего я просто-напросто закручивала на голове жуткое нечто, которое больше напоминало гигантский колтун — всё, что угодно, лишь бы казаться старше и страшнее, чем я есть.

Никогда бы не подумала, что буду ненавидеть собственную внешность.

В школе все девочки завидовали мне, копировали стиль в одежде, манеры поведения, макияж… И я с гордостью принимала это всё как данность — есть красивые люди, которых все любят, и есть средняя масса, которая подстраивается под остальных. Сейчас же я с радостью оказалась бы в той самой массе страдающих от нехватки внимания девочек, которые по вечерам льют слёзы от того, что никому не нужны.

Поверьте мне, это спасение, а не наказание.

Стоит только в жизни случиться какому-то горю, как мы тут же пересматриваем свой взгляд на многие вещи, о которых раньше даже не задумывались; внезапно неважное становиться главным, а важное теряет всякий смысл.

Да только по большему счёту всё это уже не имеет значения, потому что время не повернуть назад, и случившееся не исправить.

Достаю с полки затёртую до дыр книгу ещё одного любимого автора — «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте — и усаживаюсь на пол у батареи здесь же, под окном. Вильнув хвостом, Каин укладывается рядом и кладёт свою задумчивую морду на моё колено, уставившись куда-то под кровать. Очень часто, когда смотрю на него, ловлю себя на мысли, что начинаю верить в реинкарнацию — уж слишком несобачьей бывает иногда его реакция на многие вещи.

Быть может, в моей квартире живёт вовсе не пёс, а какой-нибудь мыслитель или учёный из восемнадцатого века; или женщина, которую в средние века признали ведьмой и сожгли на костре; а может, в шкуре Каина сейчас находился кто-нибудь из моих почивших родственников и просто оберегал меня.

Ну, или мне пора перестать читать фантастику, потому что моё разбушевавшееся воображение уже несётся впереди планеты всей.

Как это часто со мной бывает, я просыпаюсь в своей постели, когда за окном ещё темно, но солнце потихоньку окрашивает тяжёлые облака багрово-розоватым цветом — я частенько зачитываюсь до тех пор, пока не засыпаю с книгой там же, где села, а после папа переносит меня на кровать.

Вот кто для меня был и останется героем — не какой-нибудь там Капитан Америка или Железный человек, от которых весь итак сумасшедший мир окончательно сходит с ума, а обычный водитель экскаватора, который ночи напролёт дежурил у моей постели, когда я болела, потому что мама иногда работала по этим самым ночам; лечил мои побитые коленки после падения с велосипеда; а самое главное, вышел ночью на поиски моего насильника, хотя понятия не имел, где конкретно это случилось, и кого нужно искать. Вышел просто потому, что его дочь унизили и сделали больно; потому что иначе он не мог — вот где истинный героизм в моих глазах.

Да простит меня киновселенная Марвел.

Встаю на автопилоте и прохожу мимо зеркала — мне всё ещё противно и мерзко смотреть на своё отражение, потому что я словно вижу клеймо нечистоты вместо собственного лица — опять же, спасибо чересчур бурно развитой фантазии.

Про походы в душ вообще молчу: первые пару недель я стирала до крови мочалкой собственную кожу, и каждый раз купание заканчивалось для меня истерикой космических масштабов — вплоть до того, что матери приходилось отпаивать меня ромашковым чаем и, как в детстве, по полночи сидеть у моей постели, пока я не усну. Позже я, конечно, стала менее мнительной, перестала видеть на своём теле отпечатки пальцев Сергея, но ночник всё ещё каждую ночь горит в моей комнате, чтобы я, проснувшись ночью от очередного кошмара, не сошла с ума, увидев в тёмном углу то, чего там нет.

Странно думать, что раньше я без страха преодолевала отвесные стены — пусть и со страховкой — прыгала с парашютом и карабкалась несколько километров по горам, потому что сейчас я даже собственной тени способна испугаться; не представляю, как я раньше не боялась действительно страшных вещей.

После водных процедур я наугад вытаскиваю из шкафа растянутый свитер оранжевого цвета и какие-то жуткие зелёные брюки, и мне совершенно всё равно, что во всём этом я буду похожа на тыкву. На голове накручиваю нечто среднее между куксой и вороньим гнездом и для пущей убедительности в своей «уродливости» цепляю на нос очки — в дурацкой оправе, которая мне не подходит от слова совсем. Сделав глубокий вдох, смотрю в зеркало и выдыхаю, потому что совсем не узнаю человека, стоящего напротив — по-моему, у меня вышла отличная маскировка, хотя мне всё равно кажется, что я буду привлекать внимание.

Мнительность плюс паранойя — не лучшие союзники.

Захожу на кухню, и от моего внешнего вида мама в очередной раз тяжко вздыхает, но не произносит ни слова: мы уже давно сказали друг другу всё, что хотели. Такой камуфляж для меня — это своего рода условие, при котором я согласилась выбираться на улицу, чтобы совсем уж не одичать, и чаще всего в компании Каина. Он вряд ли бросится на моих обидчиков с ножом в случае чего, но с ним я всё равно чувствовала себя спокойнее.

Это как если бы под одеждой был кевларовый бронежилет.

Перехватываю пару бутербродов с кофе — я в принципе вообще не ем по утрам, потому что желудок поздно просыпается — прихватываю с полочки в прихожей наушники, надеваю аляску на два размера больше и снимаю с крючка поводок. Каин будто подсматривал за мной из-за угла: не успеваю оглянуться, как он уже стоит рядом и виляет хвостом. В последний раз подхожу к окну, чтобы убедиться, что город уже проснулся, и на улице есть люди, и только после этого вставляю в ухо один наушник, в котором тут же раздаётся песня группы Руки Вверх «Ай-яй-яй» и выхожу из квартиры.

Я могла бы стать отличным шпионом при должной подготовке.

Мы с Каином обычно даём кружочек-другой по парку, что на соседней улице — через пару домов от моего — и возвращаемся домой через магазин, в котором я покупаю себе шоколад или мороженое — в зависимости от настроения. Не знаю, что сегодня заставило меня пойти другим маршрутом: вместо своего парка мы направились в Центральный, который был гораздо больше и более уединённым — выше вероятность того, что на прогулке тебе попадётся меньшее количество людей. А на тех, кто всё же попадётся, я по привычке буду стараться не смотреть, потому что если по ощущениям проводить аналогию, будет похоже на то, как если бы я вдруг попала во вселенную Сверхъестественного.

Примерно с час я изучала дорожку под ногами, пока Каин, спущенный с поводка, шнырял по кустам и здоровался с другими собаками; слушала, как хрустит снег под ногами из-за мороза — будто крошат пенопласт, правда, не так противно. Периодически я отвлекалась на своего пса, но когда из-за снега в глазах начало рябить, пришлось поднять голову, чтобы в поле зрения появились хоть какие-нибудь тёмные пятна.

Именно тогда я и заметила компанию из пяти человек; о том, что с ними что-то не так, я поняла ещё издали — просто потому, что мне вдруг от их вида стало не по себе. К сожалению, обойти их так, чтобы не столкнуться, было невозможно, и чем ближе я подходила, тем отчётливее слышался их какой-то ненормальный смех.

Что-то среднее между ржанием лошади и гоготанием гусей.

Одна из фигур показалась мне знакомой, и когда между мной и ними осталось не больше трёх метров, я сразу поняла, почему моё паучье чутьё заподозрило неладное: среди явно подвыпивших парней, усевшись на спинку скамейки и поставив ноги на сиденье, был Сергей. Он что-то рассказывал и активно помогал себе руками, размахивая из стороны в сторону полупустой бутылкой пива. Прежде чем поравняться с этой мерзкой гоп-компанией, я позвала Каина и прицепила к его ошейнику поводок: так мне было гораздо спокойнее — знать, что я не одна. Опустив голову как можно ниже, я пожалела о том, что так и не удосужилась вчера пристегнуть к аляске капюшон, чтобы можно было спрятать лицо и пройти незамеченной.

А теперь меня не спас даже мой камуфляж, потому что…

— Парни, зацените, кто заглянул к нам на огонёк! — радостно проскандировал Сергей, вскочив со скамейки и перегородив мне дорогу. Я попыталась его обойти, но он упорно де давал мне прохода. — Это ж наша недотрога, собственной персоной!

Остальные поддержали Сталевского в его пышущей оригинальностью шутке и глупо засмеялись.

— Может, познакомишь нас, Сталь? — спросил один из его друзей, подойдя к Сергею сзади и положив ладонь на его плечо.

Первое, что бросилось в глаза и вызвало отвращение — хамоватая ухмылка на пол-лица; уже после этого я отметила безобразный шрам от левого уголка губ до самого уха. Если смотреть на его лицо только с левой стороны, можно было подумать, что кто-то пытался сделать ему «улыбку Челси».

Наверное, именно поэтому я в голове дала ему прозвище Чёрная георгина[1].

Ну и уже только после такого анализа личности георгины я подумала о том, что «Сталь» — самая неподходящая кличка для такого человека, как Сергей Сталевский. Сталь — это стержень, строгость и сила, а своим поведением (в особенности в тот злополучный вечер) Сергей в моих глазах был скорее трусом и не обладал ни одним из качеств, свойственных мужчине в принципе.

— Пропустите, — пищу я, делая очередную попытку отвязаться от нежелательного общества, но снова безуспешно.

— Куда ты так торопишься? — ухмыляется Георгина. — Псину свою выгуливать?

Чувствую обиду за Каина как за себя саму, но молчу, потому что любое моё слово может спровоцировать подвыпивших парней — и кто только пьёт с утра пораньше? — на какие угодно действия.

Сталевский делает шаг в мою сторону с явным намерением до меня дотронуться, но я шарахаюсь назад и врезаюсь во что-то мягкое.

По ощущениям на дерево совсем не похоже.

Снова отшатываюсь и резко оборачиваюсь; передо мной обнаруживается высокий темноволосый парень, обнимающий за талию красивую блондинку, которая, копируя своего спутника, неодобрительно смотрит в сторону компании.

— Кажется, девушка не желает выслушивать ваши бредни, — слышу глубокий голос брюнета. — Как насчёт отвалить от неё и дать ей пройти?

Сергей поднимает руки в примирительном жесте, а меня начинает мутить, потому что уж слишком много людей на один квадратный метр.

А один из них так и вовсе нарушает моё личное пространство.

— Вообще-то, мы друзья, — всё так же дерзко улыбается Сергей. — Давно не виделись, вот решили поболтать, вспомнить былые деньки…

От предположений насчёт того, что именно он собирался вспомнить, мне стало ещё хуже; нужно было срочно уносить отсюда ноги, пока не поздно.

— Мы с тобой никогда не были и никогда не будем друзьями, — проталкиваю воздух сквозь онемевшие губы, и, пользуясь случаем, огибаю Сергей по кривой, стараясь обходить как можно дальше.

С ним даже делить кислород и планету противно.

Сталевский что-то говорит мне в спину, но у меня так звенит в голове и пульсирует кровь в ушах, что я совершенно не слышу его слов — будто навязчивый шум на заднем плане. Каин, чувствуя моё состояние, слегка поскуливает и тянет поводок вперёд, помогая мне идти быстрее — тоже хочет убраться отсюда подальше. В этот раз в магазин не заворачиваем, а несёмся прямиком в спасительное нутро квартиры, захлопнув за собой дверь с такой силой, что за обоями посыпалась побелка; на пару секунд прислоняюсь спиной к двери и слушаю, как ускорившийся пульс, который ещё недавно грозился вынести мои рёбра, потихоньку приходит в норму.

— Что-то не так? — слышу голос мамы, которая вышла в коридор на чересчур громкий звук, которым я оповестила всех о своём возвращении.

Осторожно выдыхаю и качаю головой, потому что язык прилип к нёбу.

Мама сканирует меня взглядом и возвращается обратно на кухню — знает ведь, что, если я не захочу, ничто не заставит меня сказать что-либо. А я ещё пару минут стою в коридоре, уставившись остекленевшими глазами в стену, и пытаюсь понять, закончится ли всё это когда-нибудь.

Когда события вечера отпускают меня, я снимаю верхнюю одежду, беру из шкафа в своей комнате чистое полотенце и пижаму и иду в ванную — смывать с себя ощущение тотальной дисгармонии и нарушенного личного пространства, представляя, что вместе со струями горячей воды в канализацию стекает и вся неудачная часть моей жизни. Когда с водными процедурами покончено, возвращаюсь в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Ну хорошо, я была не до конца честна: временами — как сейчас — я испытываю ещё кое-что помимо обиды, разочарования и боли.

Это злость.

Не на Сергея, хотя на него, конечно, тоже, а на саму себя — за всё: за слабость; за то, что опустила руки и не стала сражаться; за то, что раньше я бы заткнула его без особых усилий, заставив в полной мере ощутить свою никчёмность, а сейчас трусливо прячу взгляд каждый раз, как вижу его — будто это я, а не он, совершила что-то ужасное. Я должна была заставить себя сделать что-то хотя бы сейчас, но мне было банально страшно: если я напишу заявление, и дело дойдёт до суда, то не уверена, что кто-то поверит в виновность Сталевского. Во-первых, хоть он и был хулиганом, преподаватели никогда не охарактеризуют его как безответственного раздолбая, потому что у него даже после перемен не было проблем с учёбой — и вряд ли что-то поменялось в университете; его мать будет защищать его, даже зная, что он мог натворить нечто подобное — просто потому, что он её сын; про друзей я вообще молчу.

Что останется в итоге?

Кристина Чехова с вечным клеймом изнасилованной девушки, от которой все будут шарахаться; родители будут пугать историями обо мне своих дочерей, достигших переходного возраста — мол, будешь вызывающе на улицу одеваться, с тобой будет то же, что и с Чеховой. Я итак мало напоминаю себе человека; от прежней меня остались только фотографии — ещё одного удара я, боюсь, не выдержу.

Я знаю, что рассуждения здесь не помогут; так же как и самобичевание, гнев и жалость к самой себе — а ведь я напоминала себе мазохистку, которая упивается собственной болью. Вместо того чтобы приложить немного усилий и что-то изменить, я предпочитала сидеть на подоконнике, смотреть в пустоту и жалеть себя, по сотому кругу прокручивая в голове тот вечер, жирной полосой разделивший мою жизнь на две части. Не знаю, почему я цепляюсь за эти чёрные воспоминания — как будто до них в моей жизни не было ничего светлого и хорошего…

Подхожу к прикроватной тумбочке и включаю в розетку светомузыку с воткнутой в неё флешкой — эти мигающие огоньки раньше безмерно меня раздражали, а сейчас наоборот успокаивают, хотя глаза устают уже через пятнадцать-двадцать минут. Первая песня, разрушающая тишину комнаты — «Nigel Stanford — Automatica». Через клип она воспринимается почему-то много лучше, заставляя мурашки бежать по телу (особенно проигрыш), но и сейчас она рождает внутри меня какое-то странное ощущение — предчувствие каких-то перемен и желание сделать какую-нибудь глупость.

Совсем как раньше.

Вздыхаю и снимаю с головы полотенце, позволяя влажным прядям волос рассыпаться по плечам; всего через две недели мне предстоит вернуться в университет, снова контактировать с людьми и при этом делать вид, что всё в порядке, иначе люди будут задавать слишком много вопросов. Среди студентов есть несколько девочек, которых раньше я называла подругами — именно сейчас я жалела, что тогда рассказала им о том, что случилось. Конечно, мне нужна была поддержка, и я не думала, что когда-нибудь мы вдруг просто перестанем общаться, но это случилось, и теперь я не знаю, как вести себя с ними.

Была и ещё одна проблема.

В университет ходить так, как я хожу по улице, родители мне не позволят — в особенности мама — а это значит, что я должна буду одеваться как раньше. То есть, испытывать дискомфорт и зажиматься ещё больше — если это возможно.

Как это обычно со мной бывает, не замечаю, что по щекам ползут слёзы; голова на мгновение отключается, и в себя прихожу от грохота — когда стеклянная фоторамка с моей фотографией, которая ещё секунду назад была в моих руках, вдребезги разбивается о стену. На звук — очень редкий в стенах нашей трёшки — ожидаемо прибегают родители и застают меня в истерике, от которой уже, наверно, вешается вся пятиэтажка. Правда, в этот раз вместо утешения я чувствую, как мою щёку обжигает огнём, а голова резко дёргается в сторону; и пока я, ошарашенная, но переставшая наконец рыдать, перевожу взгляд на маму, она прижимает меня к себе, задавая тот же самый риторический вопрос, который я сама задаю себе постоянно: когда уже я прекрачу вести себя так и начну что-то делать с собственной жизнью.

Вообще это был самый странный, неожиданный, но действенный способ привести меня в чувство.

Эта пощёчина действует на меня как кнопка «вкл./выкл.» для лампы: после удара уже вроде не тянет забиться в угол и жалеть себя за собственную неудавшуюся судьбу, хотя как в ней что-то поменять я тоже не знаю. Даже банально, с чего начать, потому что и забыть всё то, что случилось, я не смогу.

Да и не должна.