Плейбой

Глава 10. Кристина

Это без преувеличения была лучшая весна в моей жизни; и очень контрастный по эмоциональности год — учитывая, что прошлая весна казалась мне адом. Да и не только весна. Постепенно я смирилась с тем, что весь этот кошмар будет со мной всю мою жизнь, как снова всё изменилось — на этот раз в лучшую сторону. Задумчиво смотрю на Лиса, который рассказывает мне что-то, но я совершенно его не слышу, потому что всё перекрывают мысли о том, что я влюбилась — бесповоротно и окончательно. И одновременно с этим не могу поверить в то, что мне достался такой терпеливый, заботливый, понимающий и фантастический парень. Он мог быть оболтусом, раздолбаем, засранцем, высокомерным мажором — кем угодно для кого угодно.

Но только не со мной и не для меня.

Чуть крепче сжимаю его пальцы, переплетённые с моими, и парень улавливает это движение — замолкает и так же внимательно смотрит на меня.

— Я всё равно тебя не достоин, — качает головой и в противоположность своим словам ещё крепче сжимает мою руку. — Не понимаю, почему ты меня любишь…

Если честно, подобные разговоры в последнее время стали редкостью, но иногда Лёшу всё-таки перекрывает; я научилась не раздражаться на весь этот бред, и теперь каждый раз просто закатываю глаза.

Как и сейчас.

— Чаще всего люди любят друг друга не за что-то, а вопреки чему-то. Я люблю тебя просто потому, что это ты; и любить не перестану, хотя ты уже достал меня с этими разговорами. Твоя бабушка была права, когда сказала, что ты наглухо перекрытый.

Лёша смеётся.

— Не помню, чтобы она когда-то использовала такой оборот речи.

— Ты прав, это моё изобретение, — отмахиваюсь. — Но она всё равно считает тебя балбесом, а это почти одно и то же.

Парень хитро щурится.

— Знаешь, ты уже который день напрашиваешься на неприятности.

Это чистая правда. После того, как мы оба решили попробовать быть вместе, дразнить парня и доводить до белого каления стало моим любимым занятием. У него так смешно морщился нос, и призывно блестели глаза, когда он расшифровывал двойной смысл моих слов, что я просто не могла остановиться.

И, как всегда, от этой его фразы, которую я в последнее время тоже слышу частенько, по позвоночнику прокатывается свинцовый жар, и я чувствую, что снова начинаю краснеть.

— Опять твои неуверенные угрозы посыпались, — демонстративно закатываю глаза, хотя внутри всё дрожит, стоит мне только представить, как именно он хочет меня наказать.

И речь идёт вовсе не об ударах кнутом или палкой.

Лис подходит ко мне почти вплотную — я даже ощущаю его дыхание на своих губах; от этого мысли в голове начинают путаться, и я мало что соображаю.

— А что, если я сделаю свои угрозы реальными прямо сегодня вечером — что тогда? — слышу его шёпот у самого уха, отчего по телу разбегаются мурашки.

Даже волосы на затылке становятся дыбом.

— Нууу… Ты мог бы рискнуть, если не боишься, — откровенно дразню парня и вижу, как в его глазах зажигаются озорные огоньки.

На самом деле я до чёртиков боюсь остаться с ним наедине; не потому, что боюсь самого Лёшу, вовсе нет… Просто внутри меня всё ещё жив первобытный страх перед близостью после той ночи, и я боюсь, что в ответственный момент закачу истерику и всё испортить. Шастинский совершенно не похож на Сталевского, и не заслуживает такого отношения, но я просто не знаю, как перебороть всё это.

— Если кто из нас двоих и боится, то точно не я, — понимающе роняет Лёша. — Не нужно делать это лишь потому, что этого хочется мне — ты должна сама чувствовать, что готова. А я могу тебя подождать ещё годик.

Боже, можно ли любить этого безбашенного мальчишку ещё больше?

Как показывает практика — очень даже можно.

— Погоди-ка, — внезапно хмурюсь, потому что мозг настырно цепляется за два последних слова парня. — Что значит «ещё годик»?

Лис хмыкает и поднимает голову к небу; ищет ответ или собирается с мыслями — не знаю, но всё это очень напоминает мне тот момент, когда я спросила у него, откуда он знает, где меня обесчестили. А когда он возвращает взгляд на меня, который иначе как «Неужели ты ещё не поняла этого, глупая?» не расшифруешь, мне начинает казаться, что я действительно знаю ответ.

Особенно после его следующих слов.

— Наверно, я давно должен был рассказать тебе об этом… — виновато улыбается он, и я наконец понимаю, почему его лицо в нашу первую встречу показалось мне смутно знакомым.

— Это ведь ты был тогда в том переулке, да?

Я готова дать себе затрещину за то, что настолько зациклилась на прошлом, что упустила из вида настоящее, и вообще туго соображаю. В ту ночь, когда какой-то парень, который вообще мог просто пройти мимо, отбил меня у Сталевского, я была слишком напугана и морально разбита, чтобы как следует рассматривать его лицо; мне вообще было стыдно смотреть на кого-либо, особенно если этот кто-то видел весь этот ужас, который я прочувствовала. Но ведь я видела его лицо, когда он потянулся помочь — видела сквозь пелену волос, за которыми спрятала свой стыд; стресс, напряжение и страх стёрли чёткость текстур, но его лицо должно было калёным железом отпечататься в памяти.

Обычно в стрессовых ситуациях всё запоминается в мельчайших подробностях.

По грудной клетке растекается приятное тепло, которое плавит моё сердце до состояния желе. Я чувствую слёзы, которые застряли в горле сбитым комком и мешали дышать; но самым сильным было ощущение благодарности, которое перекрыло всё остальное. Нежно беру лицо Лёши в ладони и прикасаюсь к его губам в поцелуе, чувствуя, как солёная влага всё-таки заструилась по щекам.

Но не от боли или обиды.

— Ты мой ангел-хранитель, — срывающимся шёпотом говорю.

Лис крепко прижимает меня к себе.

— Знаешь, я вовсе не жалею о том, что не сказал тебе раньше — должен был, но не жалею, что не сделал, — фыркает он, утыкаясь лбом в мой лоб. — Потому что сейчас я знаю, что ты любишь меня не за то, что чувствуешь себя мне обязанной, а просто потому, что любишь.

Какое глупое умозаключение.

— Эмм… Вряд ли я влюбилась бы в тебя в качестве благодарности — скорее всего, попросила бы вообще ко мне не приближаться, потому что мне было бы слишком стыдно.

— За что? — недоумевает Лёша.

— Потому что ты… видел.

Парень отстраняется и смотрит на меня как на чокнутую.

— Это сама тупая вещь, которую я когда-либо слышал! Не понимаю, почему ты вообще стыдишься или чувствуешь себя виноватой за то, что стала жертвой? Ладно, скажи мне вот что: ты провоцировала этого урода?

Хмурюсь.

— Нет, конечно!

— Ты встречалась с ним, а после вы плохо расстались?

Брезгливо морщусь.

— Фу, нет…

— Ты высмеивала его при всех или как-либо оскорбляла?

На секунду задумываюсь.

— А то, что я отшила его, когда он клеился ко мне, считается?

— Не-а.

— Тогда тоже мимо, — качаю головой.

— Отлично, — кивает Лёша, всем своим видом говоря «Я так и думал». — Тогда заткнись и перестань нести всю эту херню. А ещё лучше просто выбрось этот мусор из своей головы. Иногда люди ведут себя как мрази просто потому, что они мрази. Не стоит искать им оправдания.

Обнимаю своего Лиса за шею и улыбаюсь так, что ещё чуть-чуть — и треснут щёки.

— И чем я тебя заслужила?

Лёшка демонстративно стонет и роняет лоб на моё плечо.

— Не вздумай перенимать мои вредные привычки, женщина! — ворчит мне в шею, и я чувствую вибрацию от его голоса, которая остаётся россыпью мурашек на коже. — Это я обычно всякий бред несу!

— Раскомандовался, — смеюсь в ответ и взвизгиваю, когда Лёша неожиданно подхватывает меня на руки и начинает кружить.

— А теперь серьёзно, — вздыхает парень, останавливаясь и мрачнея. — У нас с тобой есть одно неоконченное дело, которое я предлагаю довести до ума прямо сейчас.

С этими словами он усаживает меня в свою машину, заботливо пристёгивает ремень безопасности — не забыв при этом дать волю своим шаловливым рукам — и сам усаживается в салон.

— Куда ты собрался меня везти? — недоумеваю.

Кто разберёт, что на уме у этого мальчишки без тормозов…

— Вот сейчас и узнаешь.

Мы минут десять петляем по знакомым улицам города в полной тишине; не знаю, о чём думает мой Лис, но выражение его лица уже сейчас не предвещает ничего хорошего. Пока он уверенно ведёт машину, я засматриваюсь на его руки — такие обычные с виду для всех остальных, и такие сильные и надёжные для меня. Этими руками он оттащил от меня Сергея полтора года назад; этими руками он писал мне тонну сообщений от лица Странника и уже после, когда мы снова сошлись, от своего; этими руками он обнимал меня, согревая в холодные вечера и оберега от любых проблем, которые рискнули бы ко мне приблизиться.

— Приехали, Карамелька, — врывается в мысли голос Лёши, и я поворачиваю голову к окну.

Отделение полиции?

— Что мы здесь забыли? — непонимающе хмурюсь.

— Мы собираемся наказать упыря, из-за которого ты потеряла год жизни, — твёрдо ставит перед фактом, и я чувствую, как начинаю бледнеть. — Конечно, мне больше нравится вариант, где мой кулак методично хуярит его лицо, но раз я теперь серьёзный и ответственный человек — почти семьянин — надо привыкать разруливать все проблемы законными путями.

Ей Богу, я бы упала в обморок от страха, если бы не его последние слова — это отвлекло меня и на время заставило переключить внимание.

— В каком смысле «почти семьянин»?

Сердце начинает предательски колотиться в груди в ожидании ответа.

— Не беги впереди паровоза, — загадочно улыбается Лис. — У меня всё расписано по пунктам, и возглавляет список твоё заявление об изнасиловании.

С губ срывается полустон-полувздох, и я неосознанно тяну руку ко рту — погрызть ногти — но мою ладонь на полпути перехватывает Лёша.

— Только давай договоримся, ладно? Ты теперь тоже серьёзная и ответственная, а самое главное — сильная; ты не тормозишь на середине пути и не даёшь заднюю, идя на поводу у страха, поняла? Всё это время я буду рядом или поблизости; тебе нечего будет бояться, потому что я не позволю кому-либо сделать тебе больно. Кивни, если поняла.

Наверно, у меня был слишком ошарашенный вид, раз он начал разговаривать со мной, как с дитём несмышлёным. С удивлением обнаруживаю, что разучилась говорить, поэтому просто послушно киваю.

— Умница. Я не собираюсь сидеть в стороне и буду свидетелем по твоему делу, так что не думаю, что всё это продлится долго. Скоро твой Сталевский узнает, что такое «небо в клеточку», и перестанет мозолить тебе глаза с таким довольным видом, будто выиграл в этой жизни джек-пот. Эта мразь ещё пожалеет о том, что в ту ночь полтора года назад не удержал свой член на поводке!

Уже по тому, как ходили желваки на его лице, мне стало понятно две вещи: во-первых, он дьявольски зол, а во-вторых, он действительно не шутит. Но Лис прав: я тоже должна перестать вести себя как ребёнок; из нас двоих именно Сталевскому должно быть мерзко за то, что он сделал. А раз он за всё это время ни разу не раскаялся и не попытался попросить прощения, а наоборот продолжал отравлять мою жизнь — нужно принять меры посерьёзнее.

— Я так понимаю, в туалет у меня уже нет времени сбегать, — говорю самым серьёзным тоном, отчего Лёша фыркает.

— Увы, малышка. Вариант такой, что вариантов нет, так что поднимай свою симпатичную попку, и идём вершить суд.

Прыскаю со смеху и делаю то, что он просит; в конце концов, когда он рядом, мне действительно ничего не страшно.

И всё же, что бы там Лис ни говорил, мне приходится пройти через ад. Доблестным стражам правопорядка было неинтересно заниматься делом, у которого «истёк срок годности». Подобное отношение настолько разочаровывает, что уже даже я начинаю думать, что, может, разбить лицо Сергею было не такой уж плохой идеей. А участковый, который не понравился мне с первой же фразы о том, что я могла бы уже и вообще не приходить, с кислой миной выдал мне листок и ручку и велел записать всё, что я помню.

А помнила я очень много — вплоть до серо-синих джинсов и чёрной «Найковской» толстовки, в которые был одет Сталевский; даже его серебряный браслет из колечек в памяти отпечатался. Участковый прочитал мои показания по диагонали и сказал, что они сделают всё, что смогут, но ничего не обещают. Моя голова не могла вместить всю логику его ответа, учитывая, что как минимум один человек помимо меня в курсе, кто виновен. Это говорило о том, что уровень их профессионализма был настолько «высок», что они не могли упечь за решётку преступника, которого им принесли на серебряном блюдечке с голубой каёмочкой. Ну и, в общем и целом, я прекрасно понимала, что вся эта затея с заявлением — гиблое дело.

Лёше ожидаемо не понравился такой приём; уж не знаю, кому он там звонил, но буквально через десять минут в кабинет вошёл ещё один мужчина — следователь — который забрал бумаги у участкового и сказал, что всю работу берёт на себя; правда, оставшись с ним тет-а-тет, всё же получила небольшой нагоняй за то, что «тянула». После пришёл черёд Лиса давать показания, но в этот раз всё было намного проще и быстрее, учитывая «смену власти», так что уже через полчаса мы оба снова сидели в его машине.

— Поверить не могу, что я сделала это, — прикладываю ладони к горящим щекам.

— И на тебя даже никто не смотрел с отвращением, которого ты так ждала, представляешь! Бывают же огорчения в жизни!.. — копируя мою манеру разговора, кривляется Лёша.

— Шут гороховый, — со смехом хлопаю его ладонью по плечу. — Доболтаешься, Шастинский!

Лис перехватывает мою руку и тянет меня на себя.

— Скажи ещё раз, — слышу его сбитый шёпот и моментально вспыхиваю.

— Что сказать? — не понимаю.

Когда на тебя смотрят так, будто хотят тебя на десерт, очень трудно собрать мысли в кучку, знаете ли.

— Мою фамилию — скажи ещё раз.

— Балбес ты, Шастинский, — сама рвано выдыхаю, будто только что пешком поднялась на десятый этаж. — Это ты хотел услышать?

Лис фыркает и впивается в мои губы так, будто глотает кислород, которым давно не дышал; я, как обычно, сначала теряюсь, а после неуверенно подключаюсь и отвечаю. Мне нравится чувствовать напор его нетерпеливых губ; нравится чувствовать его желание как что-то вещественное; нравится знать, что я действительно нужна ему — так же, как и он — мне, если не больше.

— Из твоих уст всё звучит как музыка, — довольная улыбка расцветает на его губах, когда он выруливает со стоянки и выезжает на дорогу.

— Представляю выражение лица Сергея, когда ему придёт повестка, — прикрываю лицо. — Он ведь до сих пор уверен в моей слабохарактерности.

— Это он зря, — хохочет Лис. — Во всех книгах и фильмах говорят, что не стоит недооценивать противника.

Улыбаюсь — наверно, впервые в жизни так счастливо — и не могу удержаться, чтобы не прикоснуться к парню: осторожно прикладываю пальцы к его щеке, потирая небольшую щетину.

— Ты колючий, — фыркаю. — Но мне нравится.

— Мне тоже кое-что нравится, — усмехается Лёша и укладывает свою руку на моё бедро.

Лёгкие клинит, когда я пытаюсь сделать судорожный вдох, а живот скручивает в тугой узел, потому что тонкие джинсы совершенно не спасают от ощущения, что Лис дотронулся до голой кожи. Ну и ещё где-то глубоко внутри чувствую привычный страх всё испортить.

— Не думай слишком много, — хмурится Лис, бросая на меня косые взгляды. — То, что ты считаешь проблемой, на самом деле выеденного яйца не стоит.

— Тебе легко говорить… — недовольно ворчу в ответ.

Лёша неожиданно тормозит и съезжает на обочину.

— Мне вот интересно, я каждую не стоящую внимания хрень должен буду тебе объяснять? — фыркает парень. — Я скажу один раз, и больше мы к этой теме не возвращаемся: если ты почувствуешь, что не готова, ты можешь сразу же всё прекратить, и я от этого не перестану тебя любить, если тебя именно это беспокоит. Отношения не строятся на одном лишь сексе, тут должна быть психологическая связь, потому что страсть однажды утихнет, и окажется, что кроме неё вас больше ничего не связывало.

— А если и у нас так же? — выдаю свой самый сильный страх. — Вдруг у тебя это просто влечение, которое пройдёт, как только ты меня получишь?

Лис качает головой.

— Чушь собачья. Я себя знаю, и могу с двухсотпроцентной уверенностью сказать, что здесь дело не в том, чтобы залезть к тебе «под юбку», уж поверь мне. Если бы ты привлекала меня только физически, я бы с лёгкостью мог тебя игнорировать. Но я не могу.

Его последние слова эхом разносятся по моей голове, и весь остальной мир как-то перестаёт существовать.

Но самое главное — я ему верю.

Заметив на моём лице перемены, Лис правильно их расшифровывает и удовлетворённо кивает; ещё пара секунд, и мы снова выруливаем на дорогу.

— Куда мы едем на этот раз? — спрашиваю, выводя пальцами невидимые узоры на окне.

— Знакомиться с моими парнями, — усмехается Лис. — Ну и их жёнами тоже.

— Они все женаты? — удивлённо спрашиваю.

Шастинский бросает на меня хитрый взгляд.

— Да. В нашей компашке я самый поздний ребёнок — ещё даже предложение не сделал.

Вспыхиваю, но оставляю его слова без комментария, потому что не могу понять, шутит он или серьёзно говорит.

Примерно через десять минут мы паркуемся у боулинг-клуба со странным названием «Конус»; ни разу здесь не была и даже не слышала об этом месте, если честно, хотя мне казалось, что я знаю весь город как свои пять пальцев. Лёша выходит из машины и помогает выйти мне, и от каждого его прикосновения я таю, как маршмеллоу на костре.

Внутри я первым делом замечаю большую шумную компанию из восьми человек — помимо них тут особо никого и не было; четверо парней что-то оживлённо рассказывали четырём девушкам, на что те заливисто смеялись. Мне даже стало немного завидно: когда-то давно и я была завсегдатаем подобных компаний.

И не особо удивляюсь, когда Лис ведёт меня именно к ней.

— Всем привет, — здоровается он с самым довольным видом, обнимая меня за талию.

Раздаётся нестройный хор голосов ответного приветствия; девушки смотрят на меня довольно дружелюбно, а парни кажутся слегка удивлёнными.

— Добро пожаловать в «Мажор-плаза», сеньорита, — скалится во все тридцать два парень с пирсингом в ухе.

— Вот ведь, а я-то думал, что не доживу до этого дня, — смеётся блондин, а я чувствую, что начинаю краснеть.

— Может, перестанете вести себя как неандертальцы?! — хмурится девушка с длинными светлыми волосами. — Вот бы вас всех хоть раз на место одной из нас — я бы на вас посмотрела!

— Тише, детка, — успокаивающе целует девушку брюнет. — Это у них просто такая манера общения.

— С каких это пор ты отпочковался от коллектива? — хохочет Лёша и переводит взгляд на меня. — Не обращай внимания на них, Карамелька, они просто придурки.

— Вообще-то, до недавних пор ты возглавлял пирамиду идиотизма, — фыркает ещё один темноволосый парень, обнимающий брюнетку с уже заметно округлившимся животом.

— А, может, вы уже перестанете меряться размерами своего эго и познакомитесь? — недовольно хмурится русоволосая девушка, сидящая рядом с блондином.

Не знаю, почему, но она единственная, кто не вызывал во мне тёплых чувств.

— Она ещё в процессе перевоспитания, — тихо шепчет мне на ухо Лис, будто читает мои мысли, а после добавляет уже громче: — Ребята, это Кристина. Кристина, это мои друзья: Кирилл, Егор, Костя и Макс; а это их жёны: Ксения, Нина, Полина и Оля.

Из всех девушек мне больше всего по душе пришлась Нина — та самая светловолосая девушка с невероятно добрыми глазами, будто у ангела; а вот Ксения смотрела на меня с сопереживанием и пониманием, которые были мне непонятны и заставили нахмуриться.

— Привет, Кристина, — хором пропели все, и я смущённо помахала в ответ, подавив желание спрятать лицо у Лёши на груди.

Если честно, я уж и забыла, каково это: быть частью чьего-то коллектива — особенно, если все его члены были между собой больше чем просто друзьями — настоящей семьёй. Я отвыкла от долгих посиделок, но нахождение здесь ничуть не тяготило меня; может, потому, что все были человечными, а может, потому, что всё время Лёша не выпускал меня из рук, шепча на ухо всякие нежности.

В какой-то момент, когда я была в дамской комнате, решив сделать перерыв, в помещение вошли Ксения и Нина; на их лицах не было злости или презрения, и только это удержало меня от желания бежать отсюда, сломя голову.

— Мы не хотели тебя напугать, — виновато улыбается Нина, верно истолковав мой вид. — Просто хотели поговорить без лишних ушей.

Что ж, общественный туалет был не лучшим местом для разговоров по душам, но выбирать не приходилось.

— Видишь ли, Лёша поделился с друзьями твоей историей, — тихо начинает Ксения, а я бледнею. — Из девочек об этом знаем только мы с Ниной — мы решили, что тебе будет комфортнее, если Оля с Полиной останутся в неведении, хотя у Оли с Егором тоже всё началось через одно место. Я просто хочу сказать, что мы знаем, что ты сейчас чувствуешь.

Мозг пронзает догадка, но Нина поспешно качает головой.

— Нет-нет, ты не так поняла; у меня могла бы быть похожая ситуация, просто оппонент еле стоял на ногах, и я смогла удрать, а Ксюшу успели отбить в последний момент.

Значит, это не одно и то же…

— Конечно, весь ужас мы не прочувствовали, но я просто хочу сказать, что ты не одинока, — Ксюша мягко сжимает моё плечо. — И если тебе захочется поговорить об этом — мы всегда готовы выслушать.

Чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, которые я едва сдерживаю, и благодарно киваю.

— Спасибо.

Если бы тогда, полтора года назад, хоть кто-то из моих прежних друзей сказал эти же слова, возможно, я гораздо легче перенесла бы этот период.

Хотя что теперь говорить об этом.

В компанию мы возвращаемся уже втроём; Ксения рассказывала какую-то забавную историю из их с Кириллом семейной жизни, и мы с Ниной смеялись до слёз. Не помню, когда последний раз отдыхала душой, учитывая, что своё настоящее окружение знаю без году неделю, но плечи наконец-то расправились, и лёгкие дышали свободно. Натыкаюсь на взгляд Лиса — пылающий взгляд — и в который раз прячу горящие смущением щёки.

Интересно, я вообще когда-нибудь к этому привыкну?

Когда посиделки подходят к концу — ближе к десяти часам вечера — я начинаю собираться домой, потому что, в отличие от остальных девушек, не была женой Лёши и пока что не могла в полной мере распоряжаться собственной жизнью — потому что живу с родителями.

Уже возле моего дома, сидя в машине Лиса и совершенно не имея желания уйти, чувствую его прикосновение к своей щеке.

— Два пункта из списка выполнены, — тихо роняет парень. — Я думаю, можно плавно переходить к третьему и четвёртому.

— И что это за пункты? — хмурюсь.

— Думаю, ты должна познакомить меня со своей семьёй.

Вдыхаю, и лёгкие клинит.

Это будет то ещё знакомство.

— Ну хорошо, а что четвёртое? — опасливо спрашиваю.

После того, как он изъявил желание познакомиться с моими родителями, от него можно ожидать чего годно.

— Хочу забрать тебя, — невозмутимо отвечает.

От неожиданности воздух застревает в лёгких, и я закашливаюсь.

— В каком смысле забрать?

— Ты только не обижайся, — кривится Лис. — Я уверен, что родители способны тебя защитить, но мне всё-таки будет спокойнее, если ты будешь на моих глазах двадцать четыре часа в сутки.

Я всё ещё плохо соображаю, но мозг уже способен анализировать.

— Это физически невозможно, — качаю головой. — Во-первых, мои родители вряд ли согласятся на это; во-вторых, у нас с тобой разные специальности, плюс у меня есть подруга, с которой я тоже буду проводить время, так что твой план про двадцать четыре часа трещит по швам. И вообще…

Договорить не получается, потому что Лёша, уставший слушать моё занудство, затыкает мне рот поцелуем — таким напористым, что его идея про переезд уже не кажется мне такой невозможной.

— Самое главное, что большую часть времени ты будешь рядом, — выдыхает в мои губы, от чего по всему телу бегут мурашки. — С остальным я готов мириться.

Пока мы поднимаемся на мой этаж, и я пытаюсь унять нервную дрожь, перспектива жить вместе с человеком, которого люблю, нравится мне всё больше; единственное, что заставляет хмуриться — родители наверняка будут против. Бросаю беглый взгляд на Лёшу: на лице — ни капли смущения или неуверенности; в движениях — ни грамма напряжения.

Сама расслабленность и лёгкость, будто шёл к себе домой, а не в пещеру к драконам.

Пока мы раздевались в прихожей — точнее, Лёша, пользуясь отсутствием свидетелей, делал всё возможное, чтобы превратить это нехитрое занятие в сладкую пытку — я пыталась придумать, как подготовить родителей к тому, что собираюсь оставить их и жить с парнем, которого они не знают. Понятия не имею, как к такому вообще можно подготовить, но и просто вывалить на них эту новость нельзя.

— Ты снова делаешь это, — журит меня Лис.

— Делаю что? — непонимающе хмурюсь.

— Грузишься. Успокойся, Карамелька. Просто познакомь меня со своими родителями, а остальное я беру на себя.

Вздыхаю: надеюсь, он достаточно красноречив, чтобы убедить моих родителей в своей надёжности и серьёзности.

— Солнышко, это ты? — слышу голос мамы из кухни.

Интересно, кого ещё она ожидала тут увидеть? Хотя сегодня её вопрос был вполне обоснован — пусть она пока и не знает об этом.

— Да, — подаю голос. — Мам, я не одна.

Пусть хоть это не будет для неё сюрпризом.

Вместо ответа в дверном проёме кухни появляется мамина фигура; её лицо выглядит удивлённым, но когда она переводит взгляд на Лёшу, выражение её лица становится довольным.

— Я так и знала, — улыбается родительница.

Снова хмурюсь.

— Знала что?

— Что ещё увижу этого мальчика рядом с тобой. Странно, что ты так долго тянула…

— Странно, что я… Ты о чём вообще?

Господи, да что за день-то сегодня такой — сплошные сюрпризы, неожиданности и странности.

— Так и будете топтаться в пороге или всё же пройдёте? — фыркает папа.

Я перестаю что-либо понимать, но послушно плетусь в комнату, таща за собой Лиса, который выглядел скорее котом, объевшимся сметаны.

— Ты совсем не выглядишь удивлённой… — недоумеваю, смотря на родительницу.

Мама снова улыбается и при этом выглядит такой счастливой, какой я её не видела уже давно.

— То, что у вас всё серьёзно, я поняла ещё в тот вечер, когда он первый раз пришёл к нам, — отвечает родительница. — Твоё лицо так сияло тогда, что мне сразу всё стало понятно. А теперь может познакомишь нас с папой со своим мальчиком?

Фыркаю, потому что… Знала бы мама, что этот «мальчик» вытворял несколько минут назад в коридоре или при каждом удобном случае, когда мы оставались одни…

— Меня зовут Алексей, — обаятельно улыбается Лис, не дав мне и рта раскрыть.

— Приятно познакомиться, — миролюбиво улыбается мама. — Я Наталья Николаевна, мама Кристины, но ты уже знаешь; а это — Дмитрий Викторович — её папа.

Мужчины пожали друг другу руки и уселись за стол, как-то сходу начав обсуждать мир футбола и автомобилей, и мне оставалось только диву даваться способности Лиса располагать к себе людей. После ужина, который Лёша уплёл за обе щеки — будто с голодного края, ей Богу — мне начало казаться, что насчёт переезда парень просто пошутил. Я уже обиралась утянуть его в свою комнату, когда он внезапно заговорил.

— Понимаю, что для таких разговоров ещё рановато, но я хотел бы забрать Кристину к себе, — произносит Лёша таким тоном, будто речь шла о погоде.

— Насколько я знаю, ты итак забираешь её к себе каждый день, — непонимающе хмурится папа.

Это правда. В последние несколько недель я часто бывала у Лёши в гостях — мы смотрели фильмы, ели вкусную еду, которую он заказывал из ресторана (потому что, к своему стыду, готовить я так и не научилась) и наслаждались временем, которое проводили вдали ото всех. И надо отдать Лису должное — ни разу за всё это время он не пытался забраться ко мне под юбку, хотя прикосновений, которые язык не повернётся назвать невинными, было предостаточно.

Но парень говорил совсем о другом, и я приготовилась к тому, что сейчас запахнет жареным.

— Речь идёт не про день или вечер, — качает головой Лёша, и я затаиваю дыхание. — Я хочу, чтобы Кристина переехала ко мне насовсем.

В кухне воцаряется полнейшая тишина; мама забывает про турку, в которой варился кофе, и капризный напиток щедро выплёскивается на поверхность плиты.

— Вот так новости, — крякает папа.

— Насовсем? — недоумевает мама. — Но ведь это серьёзный шаг, а вы знакомы всего ничего, как же это…

— Знакомы всего ничего? — переспрашиваю. — Со знакомством с вами я, значит, тянула, но для переезда времени прошло недостаточно…

— Это две большие разницы, дорогая, — категорично машет рукой мама. — Мы его совсем не знаем и не можем доверить ему самое дорогое, что у нас есть.

— При всём уважении, — встревает Лёша. — Но как бы грубо это ни звучало, именно живя под одной крышей с вами в этом жутком районе, она потеряла свою честь — назовём это так. Я не могу спать спокойно, когда возвращаю её вам, потому что район ваш больше похож на притон для насильников и Бог знает, кого ещё. Я не имею в виду то, что вы не в состоянии обеспечить дочери должную защиту, но если она будет рядом со мной — мне будет спокойнее.

— Это он тогда спас мою жизнь, — добавляю ещё один весомый аргумент. — Без его помощи той ночью не представляю, что со мной было бы.

Родителей, кажется, парализует, когда они понимают, кто перед ними; и пока мама заново вспоминает, как разговаривать, я перевожу взгляд на Лиса, который улыбается мне — той самой улыбкой, которая говорит мне, что он хочет остаться со мной наедине. Испепеляющий огонь ответного желания и ледяные щупальца страха снова начинают во мне свой поединок, но я даже думать не хочу об этом, чтобы не растерять остатки самообладания.

— Мы благодарны тебе за спасение нашей дочери, — произносит наконец папа. — Однако вы оба должны отдавать себе отчёт в том, что совместное проживание — это не игрушки; что, если через неделю вы поймёте, что всё это было ошибкой? Кто тогда будет залечивать твои шрамы, Крестик?

Я и сама часто задавала себе этот вопрос — настолько часто, что уже перестала понимать его смысл: так бывает, когда долго произносишь одно слово, и его значение постепенно стирается из твоей головы, заставляя сомневаться в его существовании. Но Лёша развеял мои сомнения; убедил в том, что этого не произойдёт, и я верю ему.

— Никому не придётся, потому что их не будет, — твёрдо отвечаю и чувствую, как рука Лиса сжимает моё колено под столом. — Я знаю, что вы сомневаетесь, но вам придётся довериться мне. И Лёше тоже.

Ведь, как ни крути, когда-то это должно было произойти — я не жила бы с ними под одной крышей вечно.

Родители обмениваются взглядами целую вечность, но вот мама наконец кивает отцу.

— Будь по-твоему, дорогая, — говорит мама. — В конце концов, ты уже достаточно взрослая, чтобы не совершать глупостей, и достаточно разумная, чтобы не делать их специально.

Позволяю себе осторожно выдохнуть и сжимаю руку Лиса, стискивающую мою ногу.

Чуть позже, когда мы ушли в мою комнату, скрывшись от глаз людских, и лежали в обнимку на постели, я слушала, как спокойно бьётся сердце в груди того, кто незаметно чуть меньше, чем за полгода, стал для меня смыслом жизни. Этот ровный ритм дарил мне ощущение спокойствия и безопасности, которые я чувствовала только рядом с Лёшей. Приподнимаюсь на локте, чтобы заглянуть ему в глаза и в который раз сказать самые важные слова в своей жизни.

— Люблю тебя, мой Лис.

Шастинский мягко улыбается, перебирая пальцами мои волосы, и целую вечность смотрит на меня с той любовью, на которую способен только он один. И я знаю, что пока он со мной — ничто не способно причинить мне вред или сделать больно.

— И я люблю тебя, Карамелька. Всегда любил и всегда буду.

Жизнь продолжается.