По невидимым следам

Суд идет!

В зале судебного заседания наступает окончательная развязка событий, связанных с преступлением. Правосудие в лице народного судьи и народных заседателей ставит в деле последнюю точку. Здесь же присутствуют другие непременные участники судебного процесса: прокурор, поддерживающий обвинение, и защитник, который, как ему и положено, стремится, по мере возможности, найти обстоятельства, смягчающие вину подсудимого. Сам подсудимый сидит за барьером, понурив голову. Сотни глаз, негодующих, осуждающих, укоряющих, устремлены на него: процесс открытый, зал заполнен публикой. Молчаливо сменяются конвойные…

И только нет здесь того, кто вскрыл ход преступления, расследовал его, заполнил дело, состоящее из сотен страниц, протоколами допросов, очных ставок, осмотров места происшествия и завершил весь этот огромный труд обвинительным заключением. Речь идет о следователе.

КТО ТАКОЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ?

Профессия следователя из всех юридических специальностей является, пожалуй, наиболее многогранной и ответственной. И в то же время она, как никакая другая, чрезвычайно увлекательна, полна особой романтики. Ведь следователь сталкивается с неизвестным. Его задача — проникнуть в тайну, разгадать ее, воспроизвести и зафиксировать все происшедшее от начала до конца.

Труд следователя — это своеобразный творческий труд. В какой-то степени следователь сродни писателю. Об этом сказал еще Лев Шейнин, который сам, как известно, успешно сочетал литературную работу со следовательской. Писатель, создавая художественное произведение, должен глубоко изучить жизнь, события, факты, чтобы правдиво отобразить их на бумаге. Нечто похожее надо сделать и следователю. Он должен воссоздать полную картину того или иного преступления, воспроизвести подлинные образы его участников. Но, в отличие от писателя, ему надо идти по невидимому следу, мысленно представить себе то, чего он не видел своими глазами, неведомое сделать ведомым и только после этого описать весь ход преступления в форме обвинительного заключения.

Обвинительное заключение по делу — это нередко целый роман-исследование. События, которые в нем описываются, бывают драматическими, подчас по-настоящему трагическими, а иногда и комическими, похожими на умело разыгранный фарс. Материал для него дает сама жизнь. Чтобы создать это произведение, следователю порой приходится проделывать огромную работу.

Следователь не только тонкий психолог и пытливый изыскатель. Он еще должен владеть самыми различными техническими и гуманитарными знаниями.

Произошел, к примеру, несчастный случай, связанный с нарушением правил техники безопасности. Расследуя его, надо знать производственную специфику предприятия, на котором случилось несчастье, разбираться в технических вопросах. Вскрылась преступная бесхозяйственность, хищение социалистической собственности — следователь должен показать себя знатоком экономики, бухгалтерского учета, банковских операций. Попало к нему дело об аварии самолета, парохода, поезда или автомашины — в этом случае нужно знать конструкцию механизмов, технику управления соответствующим видом транспорта. А для того чтобы правильно разбираться в преступлении против жизни и здоровья человека, необходимо в какой-то мере владеть знанием медицины, биологии и других смежных с ними наук.

Из художественных произведений прошлого мы знаем, каким было большинство судебных следователей тех далеких лет. Вот Порфирий Петрович из «Преступления и наказания» Достоевского. Он любил покопаться в тайниках человеческой души, превращая допрос в настоящую моральную пытку. Равнодушный Попиков из чеховской сценки «Ты и вы» с явно выраженным презрением относился к тем, с кем ему приходилось сталкиваться по долгу службы. Свидетель, например, для него был не кто иной, как «каналья», которого можно запросто протомить за дверью, пока он, господин судебный следователь, даже не утвержденный официально в должности, а лишь исполняющий обязанности, не соизволит, наконец, им заняться. Так же безучастен к судьбам людей и следователь Махин из повести Льва Толстого «Фальшивый купон». Он не входил — да и не умел входить — в душевное состояние других. Это был нечестный человек, вечно в долгах, соблазнитель женщин, картежник, в нравственном отношении стоявший намного ниже тех, кого ему приходилось допрашивать, Сам Махин это чувствовал и поэтому при допросах «беспрестанно подбадривал себя и подстегивал, чтобы не смущаться и не путаться».

Образы, созданные великими писателями прошлого, — красноречивое и убедительное свидетельство того, что представлял собой «департамент правосудия» в царской России. Под щегольскими, благоухавшими духами вицмундирами прокуроров, товарищей прокуроров, судебных следователей бились, как правило, равнодушные к людям, холодные и черствые сердца. Судебная машина, обслуживающим персоналом которой они являлись, безжалостно дробила и перемалывала человеческие судьбы.

Конечно, будет неправильно полагать, что все поголовно следователи прошлого относились к своей профессии, как Порфирий Петрович и Махин. Были и тогда энтузиасты, самоотверженно служившие тому делу, которому они себя посвятили.

Советским следователем может быть лишь человек, отличающийся моральной чистотой, высокой культурой, широкой эрудицией. Ему должно быть присуще сознание своей высокой ответственности: ведь он находится на переднем крае борьбы с преступностью. Следователь первым, лицом к лицу, встречается с преступником, и, каким бы тот ни отличался коварством, изворотливостью, он должен его обезвредить, нравственно разоружить, подавить моральным превосходством.

Неотъемлемыми качествами следователя должны быть упорство, мужество, физическая выносливость. Для него зачастую нет «рабочего» или «нерабочего» дня. Если тяжкое преступление совершено поздней ночью, в выходной или праздничный день, следователь тут же торопится на место происшествия. Ведь успех раскрытия преступления во многом зависит от своевременного начала расследования.

Техникой, методикой и тактикой раскрытия преступлений следственного работника вооружает большая и сложная наука — криминалистика. В наши дни широко используются новейшие достижения науки и техники. Почти ни одно уголовное дело не обходится без научно-технической экспертизы. Чтобы выявить невидимые следы преступления, заставить этих немых свидетелей «заговорить», следователь прибегает к помощи физики и химии, использует ультрафиолетовые и инфракрасные лучи, спектральный анализ, рентген, микроскопию. В последнее время даже электронная бомбардировка служит благородной цели раскрытия преступлений. Если требуется, то при осмотре места происшествия производят киносъемку, иногда и звукозапись.

Советский следователь — советский человек — верен своему служебному долгу всегда и во всем.

Один из работников прокуратуры Ленинграда вспоминает случай, который произошел с ним в тридцатых годах. Он работал тогда в одном из отдаленных районов области. Уйти в отпуск летом помешали неотложные дела, — решил отдохнуть в январе. Приобрел путевку в санаторий. Уже уложен был чемодан. А за два часа до отъезда, в одиннадцать вечера, следователю сообщили, что в двадцати пяти километрах от районного центра обнаружен труп мужчины.

Долг требовал бросить немедленно все личные дела и заняться расследованием. Кинув грустный взгляд на чемодан и лежавшую на столе санаторную путевку, следователь стал связываться по телефону с сельским Советом. Дозвонившись, дал указание обеспечить охрану места, где был обнаружен труп, — такой порядок необходим, чтобы не допустить утраты важных доказательств, — а сам начал узнавать, нельзя ли ему получить машину.

Но — увы! — машины не оказалось. С транспортом в те годы вообще было плохо. У прокуратуры имелся всего один захудалый «газик», да и тот не столько был в разъезде, сколько стоял в ремонте. Выяснив, что машины нет и не будет, следователь решил пойти на место происшествия пешком.

На дворе была вьюга. Дорогу замело снегом. Морозный ветер выл в побелевших проводах, обжигал лицо. Скоро путник почувствовал, что легкие ботинки — неважная защита от стужи. Плохо согревало и тоненькое пальто. Райцентр, из которого он вышел, остался далеко позади. Впереди не было ни огонька: одна лишь пустынная, заснеженная дорога да темнеющие по краям голые кусты. «Так и замерзнуть недолго!» — подумал следователь и, чтобы согреться, побежал. Потом остановился, окоченевшими руками достал папиросу, с трудом зажег на ветру спичку и закурил. Показалось, что стало немного теплее. Кончилась одна папироса — закурил другую. Так и шел, всю дорогу обогреваясь табачным дымом.

К месту, где находился труп, он добрался лишь к пяти часам утра. Охрана ждала его у костра. Следователь протянул руки к огню и минут пять стоял, отогреваясь, наслаждаясь теплом.

Внешний осмотр трупа никаких признаков насильственной смерти не показал. Следователь распорядился, чтобы труп отвезли в морг, где сделали вскрытие. Пока не дождался результатов, в санаторий не поехал. Врачи установили причину смерти человека. Оказывается, тот просто-напросто замерз в результате сильного опьянения. Но такова уж следственная работа: быть всегда там, куда призывает профессиональный долг.

А какая храбрость требуется порой от следователя! Однажды в ходе расследования понадобилось произвести осмотр стены дома на высоте седьмого этажа. Как это сделать? Решили воспользоваться пожарной лестницей. Следователь — это была маленькая, хрупкая женщина — никогда не поднималась по такой лестнице. Но она смело полезла наверх вслед за пожарными. Уже на высоте третьего этажа женщина почувствовала, что у нее дрожат руки и подгибаются колени. Но она продолжала подниматься. Желание установить истину оказалось сильнее чувства страха перед высотой.

Ведя расследование, советский следователь всегда стремится к тому, чтобы преступник раскаялся. Раскаяние — это начало перевоспитания. Таким образом, уже за столом следователя начинается работа по перевоспитанию правонарушителя.

В Советском государстве сложился новый тип юридического работника. Из стен юридических учебных заведений выходят люди совершенно иного склада, чем Махины и Попиковы. Эти люди глубоко заинтересованы не только в том, чтобы ни одно преступление не осталось нераскрытым и ни один преступник ненаказанным, но и в перевоспитании правонарушителей, особенно тех, кто оступился случайно. Не только наказание преступника, но и его перевоспитание — таков гуманный принцип, положенный в основу советского правосудия. Начинается же это перевоспитание уже с того момента, когда следователь встречается со своим подследственным.

В этом принципиальная разница между юстицией советской и юстицией буржуазной. Вот почему никак невозможно представить себе нашего советского следователя в виде некоего Шерлока Холмса, перед которым стоят лишь чисто криминалистические задачи и ничего больше. К тому же, как известно, Шерлок Холмс всегда и при всех обстоятельствах действовал один. Единственным его помощником и спутником являлся доктор Уотсон.

Вспомните обстановку, окружавшую героя Конан-Дойля. Неуютная холостяцкая квартира, в которой живет Шерлок Холмс и куда непрерывно приходят посетители, оставляющие на полу следы грязных подошв, печальные звуки скрипки, на которой великий сыщик играет в минуты раздумий, а за окном — длинная осенняя ночь и дождь, дождь, дождь… Такова эта обстановка, и она соответствует характеру деятельности Шерлока Холмса, вынужденного бороться со злом в одиночку. В капиталистическом обществе даже те, кто стоит на защите правовых интересов правящих классов, действуют каждый сам по себе, в отрыве друг от друга.

Высокая сознательность и нравственность советских людей, воспитание в них подлинно коммунистического отношения к труду, к семье, к окружающим, повышающийся год от года культурный уровень и благосостояние народа, непримиримая борьба против таких отрицательных явлений, как пьянство, распущенность, стремление к легкой, беззаботной жизни, — во всем этом залог того, что в недалеком будущем преступления и преступники полностью уйдут из нашего общества. А раз не станет преступников, значит, не понадобится и следователь…

Но пока профессия эта необходима. Есть у нас еще пьяницы, хулиганы, воры, расхитители социалистической собственности. Есть особо опасные преступники, рецидивисты, на которых не влияет даже длительное пребывание в местах лишения свободы. И требуется немало усилий, чтобы перестроить сознание этих людей, возвратить их в наше общество, приучить к честному труду, заставить подчиняться нашим законам.

На страже мирного труда и отдыха советских людей стоят работники следственного аппарата прокуратуры и милиции. Рано или поздно, но возмездие настигает преступника.

ЕСЛИ ОКАЗАНО ДОВЕРИЕ…

В праздничный день, 2 мая 1965 года, Алексея Калашникова навестил его бывший приятель по школе Владимир Иванишко. Встреча друзей была радостной. Было о чем поговорить. Иванишко учился в профессионально-техническом училище, готовящем поваров для судов дальнего плавания, Калашников оканчивал одиннадцатилетку и собирался стать военным моряком. «Пойду в высшее военно-морское инженерное…» — рассказывал он Владимиру. «Может, встретимся где-нибудь в море», — смеялся Иванишко.

Приятели посидели, сыграли с матерью Алексея в «подкидного дурака», потом решили пойти погулять.

— Эх, хлопнуть бы по стакану доброго старого рома, — сказал Владимир, когда они вышли на улицу. Как будущий кок, он во всем, даже в речи и походке, старался подражать бывалым морякам, хотя представление о них имел пока только по книгам да кинофильмам.

— Давай выпьем, — предложил он.

— У нас дома не принято пить, — нерешительно ответил Алексей.

— А мы домой и не пойдем, — загорелся Иванишко. — Выпьем где-нибудь… хотя бы в подъезде!

Друзья купили пол-литра водки, бутылку красного вина. Водку распили в магазине «Соки», а вино — в подъезде. Напоследок пили прямо из горлышка, чувствуя себя заправскими морскими волками. Если б это увидел кто-нибудь из старших, то, возможно, вмешался бы, как следует отчитал парней и отослал их домой. К сожалению, никто не видел, как Калашников и Иванишко пили водку.

Оба очень быстро опьянели и в таком состоянии пошли гулять по праздничному, ярко освещенному Невскому. Навстречу им текли толпы нарядно одетых людей…

Потом вернулись к дому, где жил Калашников.

— Выпить бы еще, — расхрабрился Иванишко.

Но ни у него, ни у Алексея денег больше не было.

— Не взять ли на абордаж какого-нибудь прохожего, попросить у него хотя бы на сто грамм? — предложил Алексей.

В этот момент из-за угла вышел человек. Он нес проигрыватель и коробку с граммофонными пластинками — возвращался из гостей.

— Не найдется ли у вас десяти копеек? — обратился к нему Калашников.

— Проходи! Проходи мимо! — последовал ответ.

— Может, есть закурить? — ввязался в разговор Иванишко.

— Я сказал — проваливайте!

Если б парни были трезвы, они бы, конечно, лезть на рожон не стали. Но они были пьяны, и изрядно. Хмель ударил им в голову. Отказ, который они получили, показался им неслыханным оскорблением. Следовало, по их мнению, проучить обидчика кулаком. Так они и сделали.

Первым ударил прохожего Иванишко. За ним полез в драку и Алексей. Били не только руками, но и ногами…

…И уже бежали разнимать дерущихся дружинники, возвращавшиеся с дежурства и ставшие свидетелями происшедшего, и столпился возле упавшего народ, слышался свисток милиционера…

Иванишко задержали тут же, Калашникова, который успел убежать, — спустя несколько часов.

В отделении милиции оба парня сидели протрезвевшие, притихшие, бледные от стыда и испуга.

Да, от уголовного дела было уже не уйти. Из милиции оно попало в районную прокуратуру, а прокурор передал его следователю Душко. Та заполнила бланк постановления: «Дальнейшее расследование поручено мне…» — и приняла папку с материалами, на которой стоял номер: 203.

На первый взгляд, дело казалось ясным. Настолько ясным, что оставалось лишь выполнить кое-какие формальности, а затем взять перо, бумагу и сесть писать обвинительное заключение. Если б у Душко не было никакой заинтересованности в судьбах ее подследственных, она бы, пожалуй, так и сделала. Но в том-то и суть, что Душко, как и все ее коллеги по работе, — следователь новой формации, воспитанник советской юридической школы. Школа эта учит не забывать в каждом случае о человеке, пусть даже и совершившем преступление, думать о его судьбе, о возможностях его исправления.

Душко хотелось глубоко разобраться в том, что же произошло с ребятами, выяснить, сознательно ли они пошли на преступление, или то, что случилось 2 мая, является первым и последним проступком в их жизни.

Сама мать двоих детей, Душко представила себе, сколько переживаний доставит матерям этих несовершеннолетних ребят суд, который неизбежно должен состояться, если будет признано, что Алексей и Владимир совершили преступление сознательно. А лишение свободы, причем на длительный срок, предусмотренное статьей уголовного кодекса, по которой Калашников и Иванишко привлекались к ответственности, — как отразится оно на их судьбе? Есть ли абсолютная необходимость направлять ребят в колонию? Не стоит ли применить какие-либо другие меры воздействия? Но прежде чем ответить на этот вопрос, следователь должен был уточнить, что за люди Калашников и Иванишко.

Душко решила поближе узнать родителей ребят. Мать Алексея, Ольга Егоровна Калашникова, — участница Великой Отечественной войны, — мужа потеряла тринадцать лет назад и сына воспитывала одна. Последние годы она много и тяжело болела, долго находилась в больнице, перенесла сложную операцию. Все это время Алеша жил один. Сослуживцы Ольги Егоровны — она работала помощником эпидемиолога на санитарно-эпидемиологической станции — по мере возможности следили за Алексеем: приходили к нему, готовили обед, убирали в комнате, помогали, если требовалось, и деньгами. Алексей оканчивал одиннадцатый класс, готовился к экзаменам на аттестат зрелости.

Иванишко также воспитывался без отца. Но если у Калашникова отец умер, то Георгий Трифонович Иванишко был жив. Однако с семьей он не жил, считая, что ему «не повезло», что мать Володи вышла за него замуж исключительно «из-за комнаты». Разлад в семье на Володе Иванишко, на его поведении вначале не отразился. Наряду с учебой в профессионально-техническом училище он занимался в одиннадцатом классе вечерней школы.

Душко собрала письменные характеристики на своих подследственных. Вот что говорилось о Калашникове: «Алексей — мальчик способный, никаких нарушений дисциплины за ним не наблюдается» (средняя школа); «Никаких жалоб на Калашникова не поступало» (жилищная контора). Характеристика на Иванишко из вечерней школы: «Очень общительный, легко уживается в коллективе, охотно и добросовестно выполняет общественные поручения»; характеристика из столовой, где он проходил производственную практику: «За время практики проявил себя дисциплинированным работником, все поручения выполнял аккуратно и в срок, поварское дело любит». Пришло по поводу Иванишко и письмо от соседей: «Владимир родился и вырос в нашей квартире. Мы знаем его как тихого, скромного, честного человека. Он увлекается книгами, в свободное время играет с нашими детьми в шахматы. Наши дети выросли вместе с ним и дружат. В нетрезвом виде мы Владимира никогда не видели».

Не довольствуясь письменными характеристиками, Душко решила лично поговорить с людьми, знающими этих подростков. К ней в кабинет приходили родители, учителя, просто знакомые Калашникова и Иванишко. «Что вы можете сказать о Калашникове?» — задавала вопрос Душко. «Я считаю, что этот мальчик со временем станет очень неплохим человеком», — отвечала классная руководительница. «Алексей — способный парень, но его нужно все время направлять, пока он не выработает в себе настоящий характер», — говорил другой педагог. «Ваше мнение об Иванишко?» — спросила Душко у мастера производственного обучения: «Я могу охарактеризовать его лишь с самой положительной стороны. Это правдивый и честный парень. Учится он хорошо, никаких нарушений дисциплины у него прежде не было», — дала ответ женщина-мастер.

Хотя Душко заносила каждое слово в протокол, эти беседы меньше всего походили на обычный допрос. Она советовалась с людьми, как поступить с привлекаемыми по делу. Иногда, отложив перо, Душко вступала в разговор о воспитании молодежи вообще, кое в чем не соглашаясь со своими собеседниками, что-то доказывая им, споря. Может быть, педант, человек строгих правил, нашел бы, что такие взаимоотношения следователя со свидетелями являются в известной степени отступлением от того или иного параграфа инструкции. Но там, где речь идет о воспитании молодежи, о формировании характера, мышления молодого человека, разве можно ограничиваться лишь одним соблюдением формальности?

Постепенно у Душко сложилось ясное представление о ее подследственных. Это хорошие ребята с еще не сформировавшимися характерами, желающие порой казаться более взрослыми, чем они есть на самом деле. Предание их суду может привести к непоправимой ошибке.

Но значит ли это, что нужно вообще оставить без внимания их проступок? Нет, конечно. Необходимо серьезно поговорить с ними, дать им почувствовать, что их поведение заслуживает самого резкого осуждения. Лучше всего, если они получат хорошую взбучку в коллективе.

Так и сделали. Поведение Калашникова обсуждал коллектив санитарно-эпидемиологической станции, где работала его мать. Душко выступила там на собрании, проинформировала всех о случившемся и в заключение сказала: «А теперь, товарищи, я хочу послушать ваше мнение».

Выступления были горячими, страстными. Видно было, что люди по-настоящему заинтересованы в судьбе Алексея, которого они хорошо знали еще когда он был совсем маленьким. Но мнение было одно: под суд не отдавать, а взять на поруки.

Выступила и мать, Ольга Егоровна. Она сказала: «Алешу я воспитываю одна с пятилетнего возраста. Замуж после смерти мужа не выходила, решив всю жизнь посвятить сыну. Старалась привить ему честные навыки. Я верю своему сыну, он неплохой мальчик, но, может быть, я что-то упустила в его воспитании». «Видишь, мать все здоровье отдала ради тебя, а ты?!» — крикнул кто-то Алексею, сидевшему тут же в зале с опущенной головой. «Тихо, товарищи! Продолжаем обсуждение», — постучал карандашом председатель собрания.

Взял слово и Алексей. Речь его была короткой, но искренней:

— Я обещаю, что больше никогда не совершу ничего подобного. Прошу мне поверить.

Такое же собрание состоялось и в профессионально-техническом училище. На него были приглашены родители Иванишко. Особенно досталось от выступавших отцу, который, как выяснилось, и прежде, живя с семьей, мало внимания уделял воспитанию сына, а потом и вовсе перестал им интересоваться. Воспитанием Владимира занималась одна мать.

Владимир тоже искренне покаялся перед собравшимися, просил поверить ему, сказал, что не подведет.

Следователь Душко сидела на собрании, слушала выступления и чувствовала, как легко становится у нее на сердце. Теперь она окончательно убедилась, что ее подследственные — люди отнюдь не испорченные и что в их искреннее раскаяние можно и нужно поверить. Вернувшись с собрания в прокуратуру, она тут же прошла в служебный кабинет, не снимая пальто, села за стол и без колебания написала постановление:

Вот и все.

Впрочем, нет, не все. Как сложилась дальнейшая судьба обоих парней? Алексей Калашников стал, как и мечтал, курсантом Высшего военно-морского инженерного училища имени Дзержинского. Владимир Иванишко после окончания профессионально-технического училища и одиннадцатилетки получил назначение на судно дальнего плавания. Оба они всей душой стараются оправдать оказанное им доверие. И оба, наверное, не раз вспоминают свою встречу со следователем, которая оставила, не могла не оставить, глубокий след в их жизни.

ДВОЙНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ

Главный бухгалтер УНР-301 треста «Спецстрой» Карамышев решил переменить место работы. Свой поступок Сергей Сергеевич объяснял тем, что здесь, в УНР, дело уже налажено, а ему, как глубокой, ищущей и в известной степени непостоянной натуре, как он сам себя называл, хотелось бы чего-нибудь другого, более сложного и увлекательного, — такого, где бы его немалый бухгалтерский опыт, знания получили настоящее применение. Короче, ему тесно стало в рамках УНР.

Сослуживцы Карамышева выразили самое искреннее сожаление по поводу его ухода, а кое-кто из женщин даже приложил к глазам платочек. Карамышев пользовался в коллективе УНР репутацией весьма положительного человека, культурного, начитанного, хорошо воспитанного. Был он женат, имел двоих детей. Одевался не так уж изысканно, можно даже сказать — скромно, и лишь менял, причем довольно часто, галстуки. Правда, водился за Сергеем Сергеевичем грешок: случалось, от него попахивало спиртным. Иной раз он по нескольку дней не выходил на работу, и тогда в УНР со снисходительной усмешкой спрашивали: «А что, Сергей Сергеевич опять „захворал“?» Но в остальном, повторяем, его поведение было безупречным.

Оформив расчет, Карамышев попрощался с сотрудниками бухгалтерии, с чувством пожал им всем руки, попросил «не поминать лихом» и удалился, уступив кресло главбуха другому работнику.

А тот оказался человеком не в меру педантичным, дотошным. Как только дверь за его предшественником закрылась, он решил проверить правильность прежних расчетов, в частности с субподрядчиками. Сделал это новый главбух не с целью придирки, не ради выявления каких-либо огрехов, а исключительно из любви к точности и аккуратности.

И надо же! Если б преемник Карамышева был человеком суеверным, то наверняка мог бы сказать, что тут не обошлось без предчувствия. Произведя проверку, он, к своему великому удивлению, обнаружил, что в документах нет записи о поступлении на расчетный счет банка 545 рублей, уплаченных за канцелярские товары, приобретенные в магазине № 73 «Ленкультторга». Куда же эти деньги девались? Он стал уточнять и… обнаружил подмену одного документа другим, фиктивным!

Это так поразило нового главбуха, что он, не говоря пока никому ни слова, решил сам съездить в банк И магазин, проверить все на месте. И что же? Оказалось, что в документах и в самом деле подлог и что сделать его мог не кто иной, как милейший и скромнейший Сергей Сергеевич…

Говорят, что слухом земля полнится. Свое подтверждение поговорка нашла и на этот раз. Не успел на другое утро обескураженный, недоумевающий, плохо выспавшийся из-за тревожных раздумий главбух сесть за свой рабочий стол, как зазвонил телефон. В трубке послышался несколько взволнованный голос Карамышева:

— Доброе утро! Что случилось?

— Ничего, — решил до поры до времени не быть откровенным с Карамышевым его преемник.

— А до меня дошли слухи…

— Нет-нет, уверяю вас, что ничего, — поспешил успокоить тот.

— Честно?

Тут главбух, пролепетав что-то не очень членораздельное, окончил разговор и, положив трубку, торопливо направился к своему руководству.

Так возникло уголовное дело о присвоении бывшим главным бухгалтером УНР-301 Карамышевым 545 рублей. Оно попало к следователю прокуратуры Куйбышевского района Ленинграда Болдыреву. На допросах корректный Сергей Сергеевич очень скоро признался, что действительно совершил служебное злоупотребление. Он объяснил, что нуждался в деньгах, и, не зная, где их достать, вошел в сделку с директором магазина: заказал у него канцелярские товары, а вместо них получил наличные деньги. По объяснениям Карамышева получалось, что демоном-искусителем в данном случае являлся не он сам, а директор магазина. Когда Карамышев спросил у него: «А не опасно ли это?», имея в виду незаконную сделку, тот якобы ответил: «Все будет в порядке». Через несколько дней Карамышев пришел в магазин и получил от директора сверток с деньгами: половину всей суммы. Остальную половину директор взял себе.

Сидя перед следователем, глядя на него взором страдальца, Карамышев тихим, проникновенным голосом рассказывал о себе. Не преминул он сообщить и о том, что где-то в глубине души является не бухгалтером, а поэтом, что безумно любит литературу, особенно французскую, с упоением читает Гюго и Франса и даже собирался в свое время поступить в аспирантуру, чтобы целиком посвятить себя исследованию творчества любимых писателей. «Но, — вздохнул Карамышев, — в силу материальных обстоятельств пришлось, как видите, заняться прозаической бухгалтерией, а мечту жизни оставить неосуществленной…»

Следователь слушал его внимательно, не перебивая. Между прочим, он мог бы сказать, что если бухгалтер Карамышев любит литературу, считает себя знатоком Гюго и Франса, то в этом нет ничего особенного. Он, Болдырев, хоть и является следователем, сам пишет в свободное время стихи, сочиняет музыку, и никто из окружающих не считает это чем-то из ряда вон выходящим…

Следствие складывалось для Карамышева вроде бы благоприятно, впрочем, как и для следователя. Карамышев признался в подлоге, за это он понесет наказание. Тут, казалось бы, можно поставить точку, и будь следователь человеком торопливым (бывают, к сожалению, такие), он бы, возможно, так и сделал. Но Болдырев не торопился. Беседуя с Карамышевым, он интуитивно почувствовал, что этот любитель и ценитель французской литературы — ловкий и опытный жулик и что одним случайно обнаруженным фактом присвоения денег его преступная деятельность вряд ли ограничивается.

Однако что значит одна интуиция без конкретных доказательств… Ничего! И следователь стал рыться в документах УНР, просматривать счета, платежные поручения, справки, накладные. Он изучал их с таким рвением, что со стороны могло показаться, будто нет ничего увлекательнее, чем читать эти исписанные, заполненные колонками цифр, старые, пожелтевшие бумаги.

Впрочем, для Болдырева это так и было. Есть самые разные уголовные дела и самые разные по характеру следователи. Одних привлекают загадочные убийства или грабежи, когда приходится возиться с отпечатками пальцев, со следами на земле, на подоконниках, с каким-нибудь окурком, найденным под кроватью. Здесь профессия следователя в особенной степени предстает в ореоле романтики. А других, как Болдырева, привлекают пусть менее «острые» по фабуле, менее сенсационные дела, зато в действительности они требуют не меньшего искусства при расследовании. В этих делах тоже есть своя романтика. Ведь в конечном счете и там и тут перед следователями стоит одна цель: поймать, уличить и обезвредить преступника.

Путем сопоставления документов бухгалтерии с соответствующими документами банка следователь выявил еще два серьезных злоупотребления, совершенных Карамышевым в УНР-301. Тогда Болдырев назначил ревизию всей финансовой деятельности тех организаций, в которых Карамышев работал раньше. Он шел по следам преступника, как охотник идет по следам опасного зверя. Ревизоры трудились несколько недель подряд. Наконец эта сложная работа была закончена. Перед следователем предстала совершенно ясная и полная картина. Оказалось, что Карамышев совершил еще четырнадцать подлогов в УНР-395, где он ранее работал главным бухгалтером. Хищник оказался матерым. Он нанес государству ущерб в размере 10 400 рублей.

Как было установлено расследованием, Карамышев вступал в сговор с работниками ряда магазинов «Ленкультторга» и «Ленжилснаба». Он составлял фиктивные заявки на разные товары, писал такие же фиктивные доверенности и после оплаты счетов получал вместо товаров наличные деньги. Это была сложная, хитроумная комбинация, настоящая «двойная бухгалтерия». В бухгалтерских книгах Карамышев показывал, что перечисления денег сделаны не магазинам, а субподрядным организациям, и таким образом прятал концы в воду.

Конечно, на руку Карамышеву играло то обстоятельство, что он пользовался безграничным доверием у руководителей УНР. Он подсовывал им на подпись платежные поручения, и они расписывались под ними, не вдаваясь в подробности, в ряде случаев даже не читая. Между тем проверь они хотя бы некоторые из документов, они бы увидели, что Карамышев «заказывает» материалы, которые совсем не нужны. Заполняя счета, бывший главбух вписывал туда все, что только ему в голову придет. Он «закупил» авторучек, карандашей, скрепок и корзин для бумаг столько, что его сотрудникам их хватило бы не на один десяток лет.

Что же толкнуло Карамышева на преступный путь?

Нет, он не всегда занимался махинациями. В прошлом у него не было темных пятен. Детство его сложилось тяжело. Отец был убит во время первой мировой войны, а несколько лет спустя умерла от черной оспы мать. Семилетний мальчик остался совсем один. Это было в тяжелые, суровые годы гражданской войны. Пришлось Карамышеву узнать, что такое беспризорничество, ночевки в подвалах, на вокзалах, под скамейками, в пустых чанах для варки асфальта и даже в люках, под землей. Он был бродягой и нищим. Но вскоре Советское государство позаботилось о таких сиротах, как он. Мальчуган попал в детский дом.

В юношеском возрасте Карамышев работал токарем на заводе. Потом он был счетоводом, корреспондентом газет. Экстерном окончил среднюю школу, филологический факультет университета. Находился на преподавательской работе. Тогда же увлекся и бухгалтерией, самостоятельно изучил ее и стал работать бухгалтером: сперва старшим, а затем и главным.

Следователь хотел знать: что же все-таки произошло с Карамышевым, что заставило его заняться злоупотреблениями?

— Должен признаться, — рассказал Карамышев, — что в личной жизни я всегда был неудачником. Первая жена бросила меня, а со второй у меня не оказалось ничего общего. Увы, я узнал это слишком поздно. Я встретился с ней сразу же после войны, она показалась мне славной девушкой, и мы поженились, хотя особенной любви я к ней не испытывал. За это я и поплатился. Жена оказалась хорошей хозяйкой, нежной матерью, но никакого стремления к знаниям, к повышению культуры у нее не было. А я уже тогда помышлял о занятиях литературой, многие часы проводил над книгой. Между мной и женой образовалась пустота. Нам не о чем было друг с другом говорить, кроме как о домашних делах да о детях.

Он помолчал немного, а затем продолжал:

— Вы представляете, как это тяжело: приходить домой с сознанием, что ты как человек никого не интересуешь! Трагедия интеллигентной души! Кончилось тем, что я создал себе другую жизнь, вне дома. Нет, с женщинами я не встречался, жене не изменял… Просто я в компании друзей, а чаще всего один посещал театры, рестораны. Зарплату я полностью отдавал жене, а премии тратил на себя. Но вскоре оказалось, что этих денег мне мало.

— И тогда вы решили заняться подлогами? — задал вопрос следователь, с интересом слушавший исповедь Карамышева.

— Да, — ответил тот. — Однажды в пивной на Садовой я разговорился за кружкой пива с соседом по столику, и тот указал мне этот способ добывания денег. «Богатейшее дело!» — с упоением расписывал он. Я не устоял перед искушением. Так я стал вором.

— На что вы тратили эти деньги?

— Ходил по ресторанам, угощал всяких случайных приятелей. Любителей выпить за чужой счет всегда можно найти. Как-то раз, не помню уже в каком ресторане, напоил весь оркестр. Словом, вел себя, как загулявший купчик. А в общем, было скучно, муторно. Использовать деньги на что-нибудь путное я не стремился. Дачу построить? Для чего? Купить автомобиль? Тоже — какой смысл? Должен сказать, что я не понимаю людей, которые приковывают себя к своему домику, к своему гаражу. Однажды сшил я себе новый костюм. А зачем — и сам не знаю. Так он и висел у меня в шкафу, ни разу не надетый. Была у меня в жизни одна мечта, но из нее ничего не получилось. Я говорю о занятиях литературой, к которой хотел приобщиться…

Следователь видел, что в рассказе Карамышева было много фальшивой, мелодраматической наигранности. Сергею Сергеевичу явно нравилось изображать из себя этакого страдающего, никем не понятого русского интеллигента с «достоевщинкой». Но в одном он был, несомненно, прав: когда говорил, что ничего у него в жизни не получилось. А не получилось по простой причине: у Карамышева было сильное пристрастие к выпивке. Безвольный, бесхарактерный, он не имел в себе достаточной силы, чтобы расстаться с этой привычкой. Водка и погубила его, привела на скамью подсудимых.

Надо заметить, что Карамышев понял в конце следствия, как низко он пал. В письме из тюрьмы он писал своей жене:

Да, Карамышев понял свою подлость по отношению к государству, которое дало ему все возможности жить честно, ни в чем не нуждаться, понял, какое горе причинил он своей семье. Ведь в тот год, когда его арестовали, дочь заканчивала институт, а сын должен был идти в армию. Вероятно, им было очень тяжело, больно, стыдно за своего отца. Долго, очень долго будет он с ними в разлуке.

Там же, в тюрьме, Карамышев взялся за перо, чтобы не на словах, а на деле заняться литературной работой. Он написал трактат, который озаглавил: «О некоторых пробелах в учете в строительно-монтажных организациях, оставляющих лазейку для злоупотреблений». В этом труде он использовал свой богатый «опыт». Министерство финансов внимательно ознакомилось с работой Карамышева, но сочло, что ничего нового автор не открывает. Если бы субподрядные организации регулярно и внимательно сверяли свои взаимные расчеты, Карамышеву и ему подобным никак не удалось бы спрятать концы в воду.

А вот те предложения, которые разработал для строительных организаций следователь Болдырев, столь искусно расследовавший дело о подлогах, имели несомненное значение. Подробно, со знанием предмета перечислил Болдырев мероприятия, которые, по его мнению, необходимо осуществить, чтобы такие, как Карамышев, впредь не могли заниматься темными махинациями. Он сделал это потому, что не только вскрывать, но и предупреждать преступления — обязанность следователя.

СЕРЬЕЗНОЕ ИСПЫТАНИЕ

Рано утром 9 февраля 1965 года в проходную завода «Электропульт» пришла жена рабочего-гальваника Кочергина и сказала, что муж ее со вчерашнего дня не возвращался домой.

— Кто из вас дежурил вчера? Не видели, муж мой, Сергей, выходил с завода или нет? — спрашивала она бойцов охраны. — Может быть, он остался работать в ночную смену?

— Сейчас уточним. — Начальник охраны снял телефонную трубку, повернул пальцем диск. — Гальванический участок? Кто говорит? Гальваник Римкус? Кочергин на месте? Нет? И не приходил?

Он задал еще несколько вопросов, положил трубку и повернулся к женщине:

— Нету твоего мужа на заводе. Говорят — ушел еще вчера, после окончания смены.

— Ничего не понимаю! Где же он в таком случае?

— Уж не сбежал ли от тебя муженек? — пошутил кто-то из присутствующих, но тут же осекся. По встревоженному лицу женщины было видно, что ей не до шуток. Пропал человек!

Нет, бросить жену, куда-то уехать от нее Кочергин явно не мог. Да и не было для этого никаких оснований. Супруги жили дружно. Сергей любил жену, уважал, старался во всем ей помогать по дому. И отдыхали они всегда вместе: то ходили в театр, то ездили за город. Две их дочурки посещали детский сад, и там, среди воспитателей и нянечек, Сергей Кочергин заслужил репутацию доброго, отзывчивого человека. Он охотно откликался на просьбы работников детского сада: мыл вместе с ними окна, взяв лопату, шел вскапывать землю на газонах и клумбах, а когда детский сад собирался на дачу, помогал упаковывать вещи. И все, за что ни брался Сергей, он делал легко, весело, от души.

Таким он был и на заводе. Дисциплинированный, трудолюбивый, хороший специалист. Гальванический участок, на котором работал Кочергин, производил воронение и хромирование деталей, и в том, что заказы выполнялись успешно, была заслуга, главным образом, Сергея. Как коммунист он пользовался авторитетом, был непримирим к любым неполадкам. Товарищи избрали его в цеховое партийное бюро.

И вот этот-то человек, уйдя, как всегда, на работу, не вернулся домой…

Об исчезновении Кочергина сообщили в милицию. Может быть, Кочергин попал под машину? Или ему стало плохо на улице? Всякое ведь случается в жизни. Но ни в одной из больниц Кочергина не оказалось. Не нашли его и в моргах. Тщательно перелистали все сводки происшествий, но и из них тоже ничего не узнали о судьбе пропавшего. Навели справки у родственников, знакомых. Нет, ни к кому из них Сергей не заходил, ни у кого не ночевал.

Пропал человек. Словно в воду канул.

Заявление о том, что Сергей Кочергин не вернулся домой, было сделано 9 февраля, а через три дня — 12 февраля — из канализационного люка на дворе завода извлекли что-то похожее на человеческую кость.

Дали знать милиции. Из милиции, в свою очередь, позвонили в районную прокуратуру. Там в этот день дежурным следователем была Федосеева.

— Скажите на заводе, что я немедленно буду, — ответила она, выслушав сообщение о находке в люке.

Фамилия следователя обычно никому ни о чем не говорит. Знают народного судью. Знают прокурора, адвоката. Слушают их речи на процессах. Аплодируют им. А кому известен следователь? Может быть, лишь тем, кому приходится иметь с ним дело, да и то, как правило, помимо своего желания.

Если говорить о Федосеевой, то ее фамилия в ту пору была неизвестной даже для большинства юридических работников, и главным образом потому, что стаж ее следовательской работы исчислялся всего несколькими годами. Ей нельзя было отказать в хватке при расследовании дел, но особенной сложности ее прежние дела не представляли. Близко знавшие Федосееву утверждали, что у нее много напористости, энергии, и это было действительно так.

Совсем юной девчонкой приехала она с берегов Волги в Ленинград. Это было спустя несколько лет после окончания Великой Отечественной войны, которая оставила ее без отца — он погиб на фронте. Семья была большой — семеро детей. Нина — старшая. «Что ж, доченька, поезжай, если задумала, в Ленинград, — сказала ей мать. — И тебе, надо думать, будет хорошо, и нам облегчение». Нина размышляла недолго. Взяла билет, положила в чемоданчик кое-какие необходимые вещички — и отправилась в путь.

Быстро промелькнула дорога, и вот уже поезд подкатил к перрону Московского вокзала. Нина вышла на площадь. Никто ее в Ленинграде не ждал, никто не встречал. Никаких особенных планов на будущее у девушки не было. Поступить бы куда-нибудь на работу да найти жилье — вот пока и все ее скромные планы. В городской прокуратуре требовалась истопница, и Федосеева предложила свои услуги. Там же, в одной из комнат прокуратуры, и поселилась. Кроме нее здесь жили еще две уборщицы.

По утрам Федосеева пилила и колола в подвале дрова, а потом разносила их по всем шести этажам. Тяжелая работа не смущала ее. Еще у себя дома, на Волге, она привыкла к физическому труду. Но не вечно же возиться с дровами, печками и вьюшками. Федосеевой хотелось получить образование, стать педагогом или юристом.

Последнее, пожалуй, больше всего привлекало ее. Появляясь с вязанками дров в кабинетах, где работали следователи, прокуроры и их помощники, наблюдай за ними, она все сильнее проникалась желанием стать такой же, как они.

Не знаем, догадались ли в прокуратуре о том, что молоденькая истопница стремится к знаниям, обратили ли внимание на то, что, едва лишь выпадет свободная минута, она садится за книжку, только через некоторое время ей предложили перейти на работу в канцелярию. Потом ее взяли в секретари уголовно-судебного отдела. Она поступила в вечернюю школу, а затем на юридический факультет Ленинградского университета. Окончив его в 1963 году, она получила звание юриста 3-го класса и стала следователем районной прокуратуры.

Почему мы решили рассказать подробно о Федосеевой? Потому что под влиянием некоторых книг и кинофильмов кое у кого складывается не совсем правильное представление о следователе. В их понятии следователь — это некое отрешенное от всего существо, проявляющее криминалистические способности чуть ли не с младенческих лет. Он обычно угрюм, сосредоточен, непрерывно курит и подолгу, сдвинув брови, стоит у окна, за которым синеют вечерние сумерки: так он размышляет. Конечно, размышлять следователю приходится много, в этом, в известной степени, и заключается его работа, но подолгу стоять, глядя в окно, у следователя просто нет времени. Ведь ему приходится расследовать одновременно несколько дел. Что же касается того, как становятся следователями, то происходит это по-разному. Нина Васильевна Федосеева, к примеру, стала следователем по призванию. Причем, надо заметить, ее путь к следовательскому столу в нашей стране отнюдь не является каким-то исключением.

Но вернемся к рассказу о загадочном исчезновении гальваника Кочергина.

Когда Федосеева приехала на завод, там уже находились сотрудники уголовного розыска.

— Вот, Нина Васильевна, — обратился к ней один из них, — поглядите что нашли. Человеческая кость!

— Сколько люков исследовали?

— Пока один.

— Надо проверить и все остальные.

Кто только не помогает следователю в случае необходимости! Если происшествие связано с рекой, прибегают к услугам водолазов. Если надо осмотреть карниз на последнем этаже или крышу дома, вызывают пожарных с их длинными лестницами.

А здесь требовалось проверить, нет ли еще чего в люках. Это тоже дело пожарных: у них для этого есть багры и черпаки.

Вызванные на завод пожарные начали проверять люк за люком. Поиски велись главным образом возле гальванического участка, который расположен вдали от остальных цехов. На этом конце двора пустынно и малоосвещенно.

Когда стемнело, пришлось протянуть сюда провода, зажечь переносные лампы. Двор осветился, как при киносъемке.

— Нет, Нина Васильевна, больше ничего не обнаруживается, — говорили пожарные.

Но Федосеева чувствовала, что поиски прекращать нельзя.

И действительно, когда казалось, что уже больше ничего не удастся найти, что-то забелело в черпаке. Федосеева нагнулась и увидела: опять человеческие кости!

Всего было найдено девять небольших костей и довольно значительное количество мелких осколков. Но можно ли восстановить по ним скелет человека и доказать, что они принадлежат именно Кочергину? Присутствовавший при поисках судебно-медицинский эксперт лишь покачал головой: «К сожалению, этого мы сделать не сможем — слишком мало данных». Тогда Федосеева сказала: «В таком случае продолжим поиски».

И снова, сменяя друг друга, пожарные принялись шарить в люках черпаками и «кошками». Шел уже шестой час поисков. Ушла с завода вечерняя смена, погасли огни в цехах, а Федосеева не отходила от люков.

Нет, Федосеева не зря проявила такой интерес к подземным колодцам. Первые смутные предположения не обманули ее. Настойчивость следователя была вознаграждена новыми находками. Из одного люка вытащили пальто и ботинок, из другого — зубной протез.

Пальто и ботинок явно принадлежали Кочергину. Ну, а протез?

Спросили жену Сергея. Она сказала: «Да, у мужа был протез. Он его заказывал несколько лет назад». — «В какой поликлинике?» — «Кажется, в четвертой стоматологической». Федосеева немедленно поехала в эту поликлинику и попросила найти лечебную карточку Кочергина. Оказалось, что сделать это не так-то просто. Карточка в архиве, а весь архив — почти три тысячи документов — связан в пачки и подготовлен к уничтожению. В какой пачке находится карточка Кочергина — сказать трудно. Приди следователь двумя-тремя днями позже — он бы вообще ничего не обнаружил.

Нина Васильевна попросила выделить ей двух помощников и вместе с ними принялась отыскивать в груде документов карточку Кочергина. Методически, листок за листком, разбирали они весь архив и, наконец, нашли то, что искали. Это случилось на третий день. Лечебную карточку Кочергина вместе с кусочком протеза, извлеченным из люка, Федосеева отправила на экспертизу. Специалисты-стоматологи ознакомились с лечебной карточкой, осмотрели протез и заявили: это протез Кочергина.

Теперь уже не было больше сомнений, что Кочергин убит.

Но кто это сделал? Каким способом?

Федосеева обратила внимание на то, что кости, найденные в люке, были очень хрупкими. Они ломались даже от легкого сдавливания пальцами. Это было странно. Не менее странным казалось и другое: отсутствие остальных костей. И куда делись мягкие ткани трупа?

Если бы Федосеева вела расследование обстоятельств трагической смерти Кочергина в одиночку, она, при всей своей настойчивости, энергии, проницательности, вряд ли нашла бы, по крайней мере быстро, ответ на заинтересовавший ее вопрос. Но в наши дни на помощь следователю приходит наука. Федосеева снова обратилась к ученым-экспертам, и те ответили, почему кости такие хрупкие. По их мнению, здесь не обошлось без действия разрушительного раствора. Они даже сказали какого: щелочи. Этим раствором и пользовался преступник для уничтожения следов преступления.

Кто же мог совершить такое?

И тут всплыла фамилия: Римкус.

Если о Кочергине на заводе говорилось только хорошее, то о его напарнике — гальванике Римкусе отзывы были самые отрицательные. Этот человек являлся полной противоположностью Кочергину. Лодырь, пьяница. К тому же нечист на руку. Несколько раз его уличали в краже заводского имущества. Но особенно притягивал Римкуса спирт, используемый для нужд производства. Он его похищал систематически.

И в быту Римкус был аморальной личностью. Жена вынуждена была развестись с ним: невмоготу стало ей жить с таким пьяницей. Римкус остался со старухой матерью. Для этого человека не было ничего святого. Он и к матери относился скверно, бил ее, не давал ей денег на питание, так как всю свою получку тратил на водку. Мать долго терпела, а потом тоже не выдержала: подала на сына в суд, взыскала с него алименты, чтобы хоть таким путем получать средства на существование.

Кочергин, как коммунист, как член цехового партийного бюро, не мог не осуждать поведение своего напарника. «Да брось ты пить, — не раз убеждал он по-хорошему Римкуса, — кончай с воровством. Пойми, что жить так, как ты живешь, просто недопустимо». Римкус на словах соглашался с Кочергиным, но пить не бросал и к народному добру продолжал тянуть руку, Терпение Кочергина иссякло. Он понял, что с воришкой, забулдыгой, коль тот ничему не внемлет, надо разговаривать по-другому, перестать с ним нянчиться, строго призвать к порядку.

Когда в цехе произошла очередная кража, причем, как было установлено, преступник проник в цех через окно, которое разбил, Кочергин, не колеблясь, заявил, что это наверняка сделал не кто иной, как Римкус, Иначе откуда у него на руках свежие порезы? Ясно, порезался, когда разбивал окно.

«А будешь продолжать красть заводской спирт, заявлю об этом куда надо», — пригрозил он Римкусу.

Римкус испугался: он знал, что Кочергин слов на ветер не бросает. Сказал, что заявит, — так и сделает. И он затаил на Кочергина злобу.

Следователю удалось установить, что в тот день, когда Кочергин исчез, Римкус приходил в упаковочную мастерскую за топором. Зачем ему понадобился топор, что он им делал? Федосеева потребовала показать ей топор и обнаружила, что он был вымыт серной кислотой. Для чего? Она еще раз тщательно осмотрела топор и нашла на нем следы крови.

После этого она стала искать, нет ли следов крови и в помещении гальванической мастерской. Можно было только поразиться, с какой настойчивостью и упорством она это делала. Федосеева осматривала стены, шкафчики, полки, столы, табуретки, кувалды, молотки. Приподнимала плитки, которыми выложен пол.

Следы крови Федосеева нашла на ломике, почему-то спрятанном в кадку. Такие же следы оказались и на резиновом коврике, лежавшем на полу. После этого Нина Васильевна принялась за осмотр гальванических ванн. Их на участке было семь. Федосеева потребовала, чтобы все они были отключены и освобождены от раствора. В первой, второй, третьей, шестой и седьмой ваннах она ничего не обнаружила. А вот в четвертой и пятой отыскала мельчайшие остатки костей. Затем Федосеева распорядилась, чтобы каждая ванна была снята со своего основания. За одной из них она нашла обгоревший кусочек почтовой открытки со штемпелем города Бузулука, где жили родственники Кочергина. Кто сжег эту открытку и для чего?

Так кропотливо, по мелочам, собирал следователь улики. Он походил на человека, пролагающего путь сквозь дремучие лесные дебри. Трудно, но каждый новый шаг является шагом вперед. И вот уже вдали чуть брезжит свет истины.

Очень существенным оказалось сообщение одной из работниц заводской охраны. Она пришла к следователю и рассказала, что на другой день после исчезновения Кочергина Римкус, против своего обыкновения, явился на работу на сорок пять минут раньше. Это показалось ей подозрительным. Зная, что Римкус нечист на руку, она попросила другую работницу охраны посмотреть, что он делает. Та заглянула на гальванический участок и увидела, что Римкус моет пол, поливая его из шланга. Он был сосредоточен, и не заметил, что за ним следят. В это же утро видели Римкуса и возле люка, крышка которого была почему-то открыта.

Для чего понадобилось Римкусу мыть рано утром пол? Очевидно, чтобы уничтожить следы крови? И что он делал возле люка? Уж не бросал ли туда остатки костей Кочергина?

Во всяком случае данных у следователя было уже достаточно, чтобы произвести обыск на квартире у Римкуса. Обыскали всю комнату и в чемодане нашли часы. Сличили их номер с номером, обозначенным на паспорте часов, купленных в свое время Кочергиным, и сохранившемся у его жены. Номера совпали. Это были часы Кочергина.

Круг замкнулся. Следователь взял Римкуса под стражу.

И вот — допрос. Психологический поединок двух людей. Федосеева перечисляет улику за уликой. Она обвиняет Римкуса в убийстве Кочергина. Неопровержимых доказательств более чем достаточно. Тут и следы крови, найденные на топоре, на ломике, на резиновом коврике, и часы Кочергина, оказавшиеся у Римкуса в чемодане, и показания работников заводской охраны. Что вы на все это скажете, Римкус?

И Римкус под тяжестью собранных следователем улик вынужден сознаться: да, он убил Кочергина.

— Расскажите, как все произошло, — требует следователь.

А произошло это вот как. После окончания смены, когда гальваники скинули с себя порыжевшие от кислоты комбинезоны, резиновые сапоги и перчатки, в которых обычно работали, Римкус взял ломик, незаметно подошел сзади к мывшемуся Кочергину и ударил его по голове. Кочергин упал. Римкус нагнулся к нему и увидел, что Кочергин мертв. Тогда он вынул из его кармана деньги, снял с руки часы…

В помещении было тихо, как в склепе. Ни один звук не доносился до гальванического участка, находящегося в стороне от остальных цехов. И, может быть, поэтому особенно оглушительно гремела струя воды, лившаяся из водопроводного крана, под которым только что мылся Кочергин. Римкус подошел к крану и плотно его закрыл.

Чтобы уничтожить следы преступления, Римкус решил растворить труп Кочергина в гальванической ванне, наполненной щелочью. Поскольку труп целиком в ванну не входил, Римкус запер помещение на замок, пошел в упаковочный цех и попросил топор, сказав, что он нужен ему, чтобы открыть бочку. После этого вернулся на участок, расчленил труп и погрузил в ванну. Ванну закрыл деревянной крышкой, вымыл в серной кислоте топор, ломик, смыл следы крови с пола и ушел домой. Он делал все не спеша, с полным спокойствием, Ключ от помещения убийца унес с собой.

Утром 9 февраля Римкус пришел на работу пораньше, поднял крышку с ванны, увидел, что труп растворился полностью, остатки костей выбросил в один люк, одежду в другой, еще раз как следует промыл пол, а, документы Кочергина, находившиеся в кармане пиджака, сжег в пепельнице. Маленький обгоревший кусочек открытки залетел за одну из ванн, но Римкус не заметил этого. И этот найденный следователем клочок со штемпелем города Бузулука подтверждал, что Римкус говорит правду.

— Скажите, меня расстреляют? — первым делом задал вопрос преступник, закончив рассказ.

Сдерживая вполне понятное негодование, Федосеева промолчала. Затем спросила:

— Почему вы совершили преступление? Что вас толкнуло на это?

— Боялся, что Сергей меня выдаст, — угрюмо произнес Римкус. — К тому же в этот день выдавали зарплату. У Кочергина были деньги, а я свою получку пропил еще заранее, жил на долги…

Правда, спустя несколько дней Римкус начал выкручиваться, пытался смягчить мотивы преступления. Он сводил их к случайно возникшему между ним и Кочергиным скандалу. Дескать, получив зарплату, он, Римкус, пошел в магазин, купил маленькую бутылку водки, триста граммов колбасы, принес на завод, и вместе с Кочергиным они выпили. Кочергин опьянел, стал ругать Римкуса, угрожать, а затем ударил его. Римкус «психанул», схватил ломик и стукнул Кочергина. Убивать своего напарника он, по его словам, не хотел. Но получилось так, что удар пришелся по голове. Кочергин упал, один раз дернулся, вздохнул и больше признаков жизни не подавал…

Выслушав Римкуса, Федосеева решила произвести следственный эксперимент. Для этого она вышла из проходной завода и быстрым шагом направилась в магазин, в котором Римкус будто бы покупал водку и колбасу. Подошла к кассе, потом к одному прилавку, к другому, постояла около них ровно столько, сколько требуется для того, чтобы продавцы могли взять чеки, отпустить вино, нарезать, взвесить, завернуть в бумагу триста граммов колбасы, и тем же шагом вернулась обратно на завод.

Оказалось: чтобы сделать покупки, надо было затратить совсем не такое количество времени, какое якобы — по его словам — затратил Римкус. Да никто на заводе и не видел, чтобы он выходил в тот день из проходной до окончания работы. Вся его версия о случайном, непреднамеренном, убийстве Кочергина была ложью, попыткой спасти свою жизнь. Федосеева разоблачила его и в этой лжи.

Суд приговорил Римкуса к расстрелу.

А все материалы, связанные с расследованием дела, были переданы в криминалистический кабинет городской прокуратуры, где проходят обучение юристы. Передали их не для того, чтобы лишний раз подчеркнуть: вот, мол, какие бывают на свете преступления, — а исключительно с научно-педагогической целью. Чтобы показать на этом примере, как настойчиво, не отступая ни на шаг, должен пробиваться к истине советский следователь.

ЧЕРВЬ СТЯЖАТЕЛЬСТВА

Таких писем, адресованных следственным органам, было несколько. Подписей они не имели. Обычно анонимки не расследуют: их без проверки отправляют в архив. Но на этот раз в милиции и прокуратуре ими заинтересовались. Чувствовалось, что каждое из них — «вопль души». Наверное, совсем невмоготу стало людям, если они решили обратиться за помощью хотя бы таким путем, не называя себя. Видно, боялись, что начальник — бессовестный вымогатель — станет им мстить.

Проверку поручили следователю районной прокуратуры Ольге Беленькой. Товарищи по работе выразили ей по этому поводу свое полушутливое сочувствие. Ведь речь шла о взятках, а юристы знают: нет ничего сложнее для следствия, чем дело о взятке. По нашим законам за взятку одинаково несут ответственность и тот, кто ее берет, и тот, кто дает. Иными словами: преступление это, как некий плод, состоит из двух половинок, которые вместе представляют собой единое целое, — плод, произрастающий на гнилой почве. Не свидетель сидит перед следователем, давая показания по делу, а такой же преступник — взяткодатель. Вот почему и тот, кто берет взятку, и тот, кто дает ее, предпочитают хранить молчание, тщательно укрываться от взора правосудия. Чтобы разоблачить как одного, так и другого, требуется немало усилий.

Беленькая привлекла себе на помощь сотрудников ОБХСС. Они установили, что директор комбината «Трудпром» № 3 действительно живет не по средствам.

Размах у Ильина был широкий. Прежние рамки семейной жизни стали для него тесными. «Мне мало иметь одну жену, — говорил он приятелям в минуты откровенности. — По своим духовным запросам я должен иметь две жены». И верно, через некоторое время Ильин завел вторую жену, взял ее на свое иждивение, хотя не оставил и первую. Так и жили — первая жена со своей матерью и вторая — на одну зарплату Павла Ильича, которая составляла 150 рублей в месяц.

На эту зарплату директор комбината ежегодно приобретал для себя и для новой жены путевки в санатории и дома отдыха. Захотелось второй супруге иметь собственную дачу — Ильин тут же исполнил ее желание: купил дом с садовым участком, правда, не на Карельском перешейке, а в менее шикарном месте — на Пороховых. Что уж там говорить о более скромных подарках! Их Павел Ильич делал не моргнув глазом. Захотела молодая супруга надеть на шею драгоценное ожерелье — пожалуйста: Павел Ильич купил ей бусы из чистейшего аквамарина, тут же выложив за них более двухсот рублей.

Понятно, не зарплата шла на все эти приобретения — ее попросту бы не хватило. Значит, Ильин имел какие-то другие доходы. Это давало возможность предположить: авторы анонимных писем правы — директор комбината «Трудпром» № 3 действительно берет взятки. «Где расход не по труду, там мошенник на виду» — гласит русская пословица.

В ведении Ильина находились гардеробы ресторанов, кафе, парикмахерских. Их обслуживали инвалиды. Время от времени Ильин совершал обход своих владений. Когда в новом нейлоновом плаще, в дорогой серой шляпе он входил солидным шагом в кафе «Север» или в ресторан «Москва», между его подчиненными проносился тревожный шепоток: «Хозяин пришел!»

А он и в самом деле чувствовал себя хозяином. Соответственно и держался. Захочет — направит гардеробщика на хорошее, «доходное» место, где клиент солидный, щедрый на чаевые. Не захочет — переведет туда, где не будет никаких чаевых, одна зарплата, что некоторых работников гардероба совсем не устраивало. Все вопросы, связанные с кадрами, с их расстановкой, Ильин взял в свои руки. Ни его заместитель, ни отдел кадров ничего не решали.

Порядок у Ильина был такой: хочешь местечко повыгоднее — «подмажь» директора. Приди к нему в кабинет, вежливенько поздоровайся и оставь в его ладони мзду. Рукопожатье Ильина обходилось недешево: кому в пять, кому в десять, а кому и в пятнадцать рублей, в зависимости от места, на котором работал гардеробщик. Ощутив в своей руке приятно похрустывающую бумажку, директор делался ласковым, любезным: не руководитель учреждения — отец родной. А вот тот, кто «забывал» зайти к нему в кабинет с «благодарностью», получал недвусмысленное предупреждение. Директор сам приходил к такому в день получки. Павел Ильич терпеть не мог «неблагодарности». Для забывчивых это нередко кончалось увольнением.

Подобное бессовестное вымогательство продолжалось ни много ни мало десять лет. Ильин обнаглел до того, что начал брать взятки даже вещами. Гардеробщику Иванову он намекнул, что не прочь был бы получить электрощетку. Иванов перечить не стал. Поехал домой, взял деньги, пошел в Гостиный двор, купил электрощетку «Ветерок» и вручил ее директору. В следующий раз он преподнес ему два торта из «Севера». Сам выбирал, чтобы выглядели позаманчивее, чтобы были на них и шоколад, и марципаны, и розы из крема.

Когда у Иванова однажды не оказалось денег, чтобы дать их директору, Ильин предложил ему написать заявление с просьбой об оказании материальной помощи и полученную сумму отдать ему, Ильину. Иванов так и сделал: получил 25 рублей и отнес их директору. Так же поступил и гардеробщик Жегун: получил ссуду — десять рублей и пять из них вручил Ильину.

Обо всем этом рассказали Беленькой сами гардеробщики. У следователя не было оснований им не верить. Да и зачем было этим людям говорить неправду, возводить напраслину на Ильина? И все-таки показания, как и в каждом случае, когда ведется расследование, требовали подтверждения. Надо было уличить взяточника на месте, поймать его с поличным. Иными словами: следовало зафиксировать факт получения им денег.

Беленькая приняла единственно правильное в подобной ситуации решение. Уточнив, какого числа выдается в «Трудпроме» № 3 заработная плата, она поехала в банк и там, в присутствии понятых, сделала на всех денежных знаках, которые предназначались для выдачи работникам комбината, пометки особым составом. При этом она рассуждала так: если Ильин с каждой получки берет поборы, то, значит, и в этот раз он получит мзду. А если так, то у него должно оказаться денег больше, чем он получит законным путем. На всех этих купюрах будут пометки, которые и позволят уличить его в получении взяток.

…День выдачи зарплаты на комбинате. Работники подходят к столу кассира, расписываются в ведомости. Получает деньги и Ильин — 69 рублей. Потом он удаляется к себе в кабинет. К нему заходит кто-то из гардеробщиков, затем другой, третий… А под вечер к директору «Трудпрома» № 3 является еще один посетитель — следователь районной прокуратуры. Его сопровождают понятые. Беленькая производит тщательный обыск в служебном кабинете Ильина, потом у него на квартире. Все изъятые при обыске деньги отсылаются на экспертизу в научно-техническую лабораторию. Там каждая купюра освещается определенными лучами. В результате пометки выявляются. Таких купюр немало — 232 рубля. А ведь Ильин получил по ведомости только 69. Откуда же появились у него остальные?

Беленькая считает, что Ильина уже можно взять под стражу. Прокурор дает санкцию. Директор комбината еще не знает, что в руках следователя есть неопровержимые доказательства его виновности. О, как негодует, как возмущается Павел Ильич, когда ему предъявляют постановление об аресте. «Дайте мне только выйти, я вам всем покажу, вы ответите у меня за произвол!» — угрожает он.

В то же время, сидя в камере следственной тюрьмы, Ильин пишет письма и пытается переправить их жене. Это для него очень важно. В письмах содержатся замаскированные инструкции о том, как надо ей и всем остальным членам семьи вести себя на допросах, что отвечать.

Павел Ильич хотя и выражает негодование, но в то же время не может не отдать должное следователю Беленькой. «Сразу видно — тонкий психолог», — доверительно сообщает он в письме жене. Вскоре ему приходится убедиться, что Беленькая не только тонкий психолог, но и опытный криминалист.

— Итак, Павел Ильич, — сказала Беленькая на очередном допросе, — вы получили в день выдачи зарплаты шестьдесят девять рублей. Однако в вашем письменном столе оказалось еще шестьдесят рублей: они лежали под книгой. Помните? Что это за деньги? Откуда они?

— Эти деньги не мои, они принадлежат дочери жены, — не моргнув глазом, ответил Ильин. — Люсенька дала их мне, чтобы я купил ей туфли. Молодая женщина, естественно, хочет одеться получше. А на остальную сумму я должен был приобрести садовый инструмент.

— А те деньги, что оказались у вас дома?

— Тоже Люсины.

— Не крутите, Ильин, — не выдержав, резко сказала Беленькая, которую возмутила эта явная ложь. — У нас есть неопровержимые доказательства, что вы говорите неправду, — уже спокойным тоном продолжала она. — Вот, глядите!

Щелкнул замок портфеля — и на столе появился фотоснимок, сделанный научно-технической лабораторией. Точнее, это был целый ряд фотоснимков, склеенных воедино, так что получилась одна большая таблица. На ней отчетливо виднелись деньги, бумажные купюры на общую сумму 232 рубля.

— На всех этих купюрах имеются пометки, — продолжала Беленькая. — Они были сделаны мною накануне выдачи зарплаты. Специально для вас, Павел Ильич, для того, чтобы уличить вас в получении взяток, в подлости, в стяжательстве. Зарплата выдавалась одиннадцатого числа, и в тот же день у вас появились эти деньги. Шестьдесят девять рублей — ваша зарплата, все же остальное — это взятки, полученные от гардеробщиков. Признаётесь?

Да, больше врать Ильин не мог. Он был изобличен, приперт к стене фактами, имевшимися в руках у следователя. И ему ничего не оставалось, как опустить голову.

— Вы ловко сработали, — глухо промолвил он, — я этого никак не ожидал. Конечно, эти деньги не мои, а моих подчиненных, гардеробщиков. Очередная «подать».

— Сколько вы получили за все это время денег? — спросила Беленькая.

— Около десяти тысяч рублей.

Беленькая могла бы сказать взяточнику, что у нее есть и другие улики против него. В частности, при обыске в квартире Ильина она нашла клочки писем, полученных директором комбината от старого гардеробщика Киршенбаума. Беленькая восстановила эти письма и прочла. Из них она узнала, что Киршенбаум тяжело заболел, оказался без работы и без средств и ему ничего не оставалось, как просить, чтобы Ильин вернул ему деньги, которые когда-то получил с него.

Беленькая отыскала старика, пригласила его в прокуратуру. Киршенбаум подтвердил, что систематически передавал Ильину часть денег, которые получал, работая в гардеробе.

— Начиная с пятьдесят шестого года Ильин ежемесячно получал от меня по двадцать рублей. Это настоящий кровосос. Попробовали бы вы ему не дать денег. Вы бы горько наплакались.

Вот в какого наглеца превратился Павел Ильич, бывший директор комбината «Трудпром» № 3. А ведь когда-то, до войны, он был честным, порядочным человеком. Честно, добросовестно трудился он и после войны. Но продолжалось это недолго. Вскоре сбился Павел Ильич с правильного пути. Завелся в нем червь стяжательства. Чтобы иметь лишние деньги и вкушать «радости жизни», Ильин не останавливался ни перед чем.

Как руководитель комбината «Трудпром» № 3, он должен был вести непримиримую борьбу против отвратительной привычки некоторых гардеробщиков брать чаевые. Вместо этого Ильин сам протягивал руку за взяткой, заставляя тем самым подчиненных еще усерднее выпрашивать подачки у тех, кого они обслуживали, — посетителей ресторанов, кафе, парикмахерских. Им нужно было ублаготворить своего «хозяина», не навлечь на себя его гнев. Но не только чаевые брал Павел Ильич. Он отнимал у людей даже то, что они зарабатывали честно. «Деньги не пахнут», — цинично заявлял он.

Беря взятки, Ильин разлагал коллектив, ронял авторитет руководителя советского учреждения. По существу, он совершил преступление против Советской власти, против всего нашего общества, в котором взаимоотношения между людьми, между начальником и подчиненными, строятся на деловой основе, на уважении друг к другу, сплоченности. Ильин же с помощью бесстыдного вымогательства, денежных поборов оказывал лишь развращающее влияние на людей.

Вот до какого морального падения может порой дойти человек!

ПРЕДЕЛ САМООБОРОНЫ

Самооборона — это ситуация, при которой человек вынужден защищать себя или других от нападения бандита или хулигана. Где ее предел? Это, пожалуй, один из наиболее сложных для следственного работника вопросов. По этому поводу много спорили и еще спорят иногда юристы. Не так давно считалось, что средства отражения не должны превышать средств нападения. Выходило, что если двое здоровых детин избивают одного кулаками и ногами, то обороняющийся может применять для отражения только кулаки и ноги. Ничего больше! И упаси боже пустить в ход, скажем, палку или нож, пусть даже тебе угрожает смертельная опасность. Из-за этого происходило много недоразумений. Бывало, что на скамью подсудимых попадал не преступник, а человек, вся вина которого состояла в том, что он от этого преступника оборонялся.

Время внесло поправку в понятие о самообороне. Человек имеет на нее право — так решили теперь советские юристы. Правда, существует известный предел. Как же его определить? Где та грань между допустимостью необходимой обороны и ее превышением? Вот задача, которая подчас потруднее, чем любая шахматная, и решать ее приходится прежде всего следователю.

Еще Достоевский сказал:

С одним таким случаем следственным работникам Ленинграда пришлось столкнуться несколько лет назад. Происшествие, о котором пойдет речь, произошло на Васильевском острове.

В один из ноябрьских вечеров на тихой Кожевенной линии раздались два выстрела. И тотчас же вслед за ними последовал телефонный звонок в милицию:

— Муж убил неизвестного человека. Приезжайте быстрее вместе со скорой помощью, — взволнованно сообщил женский голос.

Была непогода. Ветер раскачивал подвесные фонари, и от этого по неширокому дворику одного из домов на Кожевенной линии, куда приехали следователь и врачи, перебегали тревожные тени. На нижних ступенях лестницы, ведущей в небольшой двухэтажный домик, лежал труп мужчины. Человек был убит выстрелом из охотничьего ружья. В кармане его пиджака следователь обнаружил документы, из которых узнал, что убитый — А. Г. Флидлер, житель поселка Вырица, работавший заливщиком цистерн на железной дороге. Как он попал сюда и для чего — это еще предстояло выяснить. Пока же следователь занялся убийцей.

Ему не пришлось тратить время и силы на его поиски. Убийца и не думал скрываться. Наоборот, он сам попросил жену вызвать милицию, следователя, отдал ружье, из которого был сделан роковой выстрел, и теперь подробно рассказывал о том, что произошло. Оставалось только проверить, правильны ли его объяснения.

Вот что сказал убийца следователю:

— Меня зовут Андрей Петрович Петров. Я, моя жена и двое детей занимаем в доме квартиру, в остальной части здания — учреждение. Поэтому двор обнесен забором, а калитка всегда на замке. Посторонним вход сюда строго запрещен. Я уже спал, а жена укладывала детей, когда неожиданно послышался сильный стук в калитку. Я проснулся, оделся и пошел узнать, в чем дело. Незнакомый голос произнес: «А ну-ка, открывай!» Полагая, что это пришли работники, обслуживающие учреждение, я открыл калитку. Передо мной стоял неизвестный человек. Он обругал меня и начал на меня наступать. Я попятился. Он продолжал теснить меня. На улице было темно. Боясь, что он не один, я побежал в дом и схватил охотничье ружье. Вооружившись, я велел незнакомцу уйти. Тот не подчинился. Тогда я дал предупредительный выстрел вверх. Пулей разбило стекло в лестничном окне. Одновременно жена позвонила на ближний сторожевой пост и попросила у дежурного помощи. Полагая, что после моего выстрела непрошеный гость удалился, я через некоторое время пошел на двор, чтобы посмотреть, все ли в порядке, и закрыть калитку, в которой оставались ключи. Но только я сделал несколько шагов по лестнице, как неизвестный, притаившийся, оказывается, за дверью, кинулся к пожарному щиту и уже протянул было руку к лому, чтобы броситься с ним на меня. Я выстрелил в него и, как видите, убил…

Единственным свидетелем всей этой трагической истории, случившейся хмурым ноябрьским вечером, была жена Петрова. Плача, она подтвердила, что произошло все именно так, как рассказывает муж.

— Что же теперь будет? Его арестуют? — допытывалась она.

— Я никого не хотел убивать, — твердил Петров. — Я только оборонялся.

По всему было видно, что это так. Но тут на первый план выступил тот самый каверзный вопрос, по поводу которого в свое время ломали головы юристы: превысил ли Петров предел обороны и подлежит ли осуждению, или его действия были оправданны?

Сложный вопрос, не правда ли? Как же его решить? Ведь это не просто безобидная шахматная задача. В руках следователя судьба человека, который стал убийцей.

И следователь начал решать эту задачу.

Прежде всего он уточнил, в каком положении лежал труп Флидлера. Выяснилось, что в самой непосредственной близости от пожарного щита. Положение туловища, рук свидетельствовало о том, что Флидлер действительно пытался схватить со щита топор или лом.

Итак, первый шаг к установлению истины был сделан. Теперь надо было сделать второй. Петров заявил, что произвел два выстрела из ружья — предупредительный и другой, роковой. Так ли это? Может быть, он сразу, с первого же выстрела, убил Флидлера? Тогда это должно считаться расправой, а не самообороной.

На лестнице следователь обнаружил две пустые гильзы. Но это еще ничего не доказывало. Как установить, что Флидлер был убит именно вторым выстрелом?

Свое веское слово по этому поводу должна была сказать судебно-баллистическая экспертиза.

Эксперт в наши дни — первый помощник следователя, его правая рука. Экспертиза дает медицинские, биологические, химические и разные другие заключения. Она словно лучом освещает самые темные, глухие и таинственные «закоулки» преступления, помогая следователю выбраться из тупика, в который он подчас попадает. Баллистическая экспертиза, например, исследует все, что относится к огнестрельному оружию.

По делу об убийстве на Кожевенной линии экспертам были заданы два вопроса: с какого расстояния был произведен предполагаемый первый выстрел — в лестничное окно, и каким по счету является выстрел, которым был убит человек, — первым или вторым?

Эксперты осмотрели оконную раму со следами выстрела. Исследовав ее, они пришли к выводу, что выстрел был произведен с расстояния около двух метров. Что же касается второго вопроса, то эксперты сначала были в затруднении. Сказать, какой по счету выстрел был сделан по раме, они не могли. Тогда на экспертизу отправили две рубашки, снятые с убитого: верхнюю, белую, и нижнюю, красную. Исследовав разрывы ткани, по характеру повреждений, причиненных пулей, специалисты дали заключение, что Флидлер был убит второй пулей. «Выстрел по раме, — сказали они, — является первым, иными словами — предупредительным».

Допросили дежурного, который стоял в ту ночь на сторожевом посту. Он сообщил, что действительно к нему звонила жена Петрова, просила о помощи. Таким образом, и это показание Петрова нашло подтверждение.

Оставалось выяснить, зачем понадобилось Флидлеру являться поздно вечером в дом, что он замыслил.

Петрову цель его прихода была неизвестна.

Следователь Борис Павлович Дубейковский установил, что в тот злополучный день Флидлер был свободен от работы. Было около двух часов дня, когда он приехал в Ленинград из Вырицы, получил зарплату и пошел выпивать вместе с приятелем Лебедевым. Пили сперва в буфете, в закусочной, а потом Флидлер, расставшись с Лебедевым, пошел по знакомым. К кому бы он ни заходил, его везде угощали. К вечеру он уже еле держался на ногах, но все еще продолжал пить.

В таком состоянии Флидлер попал на Кожевенную линию. Ему было все равно куда идти. И он стал ломиться в первую попавшуюся калитку дома. Петров — человек больной, инвалид второй группы. Выпроводить молодого, здорового парня, к тому же одурманенного водкой, ему было не под силу. А хулиган угрожал расправой. Дом, где все это происходило, изолирован от других зданий, никого, кроме Петрова, его жены и двух маленьких детей, в тот момент там не было. Никто не мог прийти им на помощь. Вот почему Петров был вправе применить ружье, вот почему, когда рассвирепевший хулиган пытался схватить лом, он выстрелил в него. Петров защищал себя, своих близких, наконец, учреждение, которое охранял. Нет, он не допустил превышения предела обороны — таков был вывод. С ним согласился прокурор, и Дубейковский вынес постановление: «Уголовное преследование в отношении Петрова из-за отсутствия состава преступления прекратить».

А вот как обернулось другое подобное же дело.

Белой ночью по Московскому проспекту шли две девушки и юноша — комсомолец Балабекян. Они возвращались из Дома культуры с танцев. Лето. Теплый воздух. Яркие ковры цветников на площади у Московских ворот. «Прозрачный сумрак, блеск безлунный». Июнь — чудесная пора в Ленинграде. Хочется гулять по ночным безлюдным улицам, читать стихи, особенно если тебе нет еще и двадцати и ты думаешь, что жизнь состоит из одних только улыбок. Скажи девушкам и их спутнику, что настроение всех троих будет через несколько минут омрачено, они бы ни за что не поверили.

И тем не менее это случилось. К девушкам пристали два пьяных хулигана — Маркелов и Дойлидов. «Отдай нам девчонок!» — потребовали они от Балабекяна.

Согласитесь сами, будет ли вам приятно, если налитые водкой, потерявшие способность нормально мыслить и рассуждать, хулиганы вдруг пересекут ваш путь и с угрозами и бранью начнут вас преследовать? Не желая связываться с ними, Балабекян вместе с девушками перешел на другую сторону. Но наглецы не отставали. «Оставьте меня в покое и не трогайте девушек», — попросил Балабекян. «Ты, кажется, слышал? Отдай нам девчонок!» — повторил, уже злясь и брызжа слюной, Маркелов. «Да что ты разговариваешь с этим!..» — крикнул Дойлидов, и на Балабекяна посыпались удары…

Юноша вырвался, но далеко не убежал. Он не мог этого сделать, чтобы не оставить в беде своих подруг. «А, ты все еще здесь?» — зарычали бандиты и снова кинулись на Балабекяна. Защищая свою жизнь, Балабекян достал имевшийся у него перочинный нож и ранил одного из нападавших. Это был Дойлидов. Он упал. Как только Маркелов увидел это, он тут же трусливо убежал…

От сильной потери крови Дойлидов умер.

Свидетели случившегося — девушки — по достоинству оценили поведение Балабекяна:

— Он вел себя как рыцарь. Не бросил нас, не оставил одних, проявил мужество…

Иначе отнесся к происшедшему следователь. Это был молодой, еще не очень опытный юридический работник. На институтской скамье он твердо усвоил одно: средства отражения не должны превышать средств нападения. На этом основании он решил, что Балабекян превысил предел необходимой обороны: обороняясь, он пустил в ход нож!

Кое-кто доказывал следователю, что Балабекян и не мог поступить иначе: нападающих-то было двое! Напрасно! Молодой, не в меру горячий юрист остался при своем убеждении. Поэтому наряду с Маркеловым, в вине которого не было никакого сомнения, он привлек к уголовной ответственности и Балабекяна. Так на скамье подсудимых очутились двое: хулиган и юноша, вся «вина» которого заключалась лишь в тем, что он защищался от хулиганов. На столе перед судьями лежало вещественное доказательство: перочинный нож с двумя лезвиями, темно-желтой пластмассовой ручкой и металлическим кольцом. Тот, что пустил в ход Балабекян.

Все симпатии судьи и народных заседателей были на стороне этого стройного, высокого юноши с густой копной черных волос. Но в то же время они, как и следователь, все время помнили о том, что существует предел необходимой обороны. На этом основании они приговорили Балабекяна к лишению свободы.

Но приговор, вынесенный судом, еще вовсе не означал, что судьба Балабекяна решена. Над одной судебной инстанцией есть, как известно, другая, высшая. Существуют органы прокуратуры, которые, в свою очередь, надзирают за действиями судов. Прокурор счел приговор в отношении Балабекяна несправедливым и опротестовал его. Он доказал, что жизни юноши в тот момент, когда он отражал нападение хулиганов, угрожала реальная опасность. А главное — он защищал не только себя, но и двух девушек. Вот почему Балабекян был вправе воспользоваться любым средством, чтобы оградить себя и своих подруг от хулиганов. Так он и сделал. Разве можно его за это наказывать?

С этим протестом прокурора согласилась и вышестоящая судебная инстанция. В определении, которое она вынесла, сказано: «Балабекян действовал правомерно. Он не совершил преступления».

Освобождение Балабекяна из заключения было справедливым актом по отношению к юноше, который показал себя исключительно мужественным в момент встречи с пьяными хулиганами.

Впрочем, так оно и должно быть. Издревле богиню правосудия Фемиду принято изображать с повязкой на глазах. Но в нашей стране Фемида не имеет на глазах повязки, мешающей ей замечать несправедливость. Она совсем не слепа. Если кто-нибудь из ее служителей и совершит ошибку, эту ошибку смогут исправить. И справедливость в конце концов восторжествует.

ГОД СПУСТЯ

Есть неподалеку от районного центра Всеволожска поселок Бернгардовка, и живет в нем бабушка Степанида. Как-то раз взяла она серп и пошла за дом, на огороды, заготовить травы для своей козы. Там, вблизи участков, засаженных картофелем, протекает ручей. Местные жители называют его Гнилым. Вода в нем красно-коричневая, ржавая, неприятная. Но только бабушка, охая и потирая рукой ломившую, должно быть к непогоде, поясницу, наклонилась и стала срезать траву, как к ней со стороны ручья подошел сосед. Он был взволнован:

— Ну-ка, бабушка, ступайте скорее сюда. Посмотрите — никак, человеческий череп…

— Свят-свят! — закрестилась бабушка. — Откуда тут быть черепу, да еще человеческому? Чего ты выдумываешь?

Но все же она оставила серп, подошла к месту, на которое показывал сосед, и, приставив к глазам ладонь, начала всматриваться. В траве, неподалеку от перекинутых через ручей мостков, действительно лежал череп.

Бабушке стало не по себе: тревожно и жутковато.

— Иди-ка ты, Роман, сообщи в милицию. Да поторопись.

Следователь Никитин пришел на берег ручья в тот же день. Его сопровождали понятые. Никитин осмотрел череп, определил, что он принадлежит человеку, а потом начал искать, нет ли поблизости каких-либо следов, которые могли бы объяснить эту странную находку.

Наступил вечер, но было еще совсем светло. Стоял июнь. В самом разгаре была пора белых ночей. Откуда-то с востока наползали хмурые тучи. Дул ветер, и кусты, росшие по берегам ручья, тревожно шумели. Никитин искал недолго. В двух-трех метрах от черепа он обнаружил клок волос, а подальше, метрах в десяти, кусок высохшей мышечной ткани.

Все это он отразил в протоколе, который составил тут же, как это требуется, на месте. Пошел дождь. Капли падали на бумагу, чернила расплывались, но ни бросить писать, ни торопиться было нельзя. Правила требовали, чтобы протокол был составлен обстоятельно, подробно. Окончив писать, следователь зачитал протокол понятым, попросил их расписаться и поставил дату: «17 июня 1964 года». Наконец все формальности были соблюдены. Люди подняли воротники и пошли под дождем поскорее прочь от этого места, где на них смутно повеяло какой-то трагедией.

Теперь следственным работникам предстояло выяснить, кому принадлежит найденный череп: мужчине или женщине, какого возраста. Надо было установить также, долго ли он пролежал в траве у ручья, нет ли на нем следов от ударов, что свидетельствовало бы о насильственной смерти человека. Немало и других вопросов интересовало работников милиции и прокуратуры. Им предстояло решить очень сложную задачу со многими неизвестными.

Череп, клок волос, кусок мышечной ткани и найденные при вторичном осмотре местности несколько зубов были положены в коробку и отправлены на экспертизу.

Тщательный анализ привел к следующим выводам: череп — мужской, принадлежал человеку лет 35—40, имеет следы от ударов рубящим предметом. Эксперты установили даже, в каком положении находился человек, когда ему наносили удары по голове, — лежал на правом боку.

— А как долго находился череп в траве? — спросили у экспертов.

— Примерно около года, — ответили они.

Ничего, оказывается, нельзя утаить от судебно-медицинской экспертизы!

Обратились к хронике происшествий. Проверили все сообщения о без вести пропавших за последний год мужчинах. И вот в одном из отделений милиции в книге учета происшествий нашли запись, заинтересовавшую следствие. Под датой «11 августа 1963 года» говорилось о пропавшем без вести Богачеве, тридцати семи лет, водителе троллейбуса. О его исчезновении поставила в известность милицию жена. Несмотря на предпринятые поиски, Богачева так и не нашли.

Богачеву попросили представить фотографии ее пропавшего мужа. Из одиннадцати снимков отобрали один, наиболее четкий. Его увеличили, а потом произвели фотосовмещение. Снимок головы Богачева совместили со снимком черепа, найденного в Бернгардовке. На полученном совмещенном снимке контуры головы и черепа совпали по всем опознавательным точкам. Это дало возможность сказать утвердительно: да, череп, который видела бабушка Степанида, мог принадлежать Богачеву. Судебные медики, определившие, что череп пролежал в траве около года, были, как мы видим, правы.

Имелись и некоторые другие доказательства, что это череп именно Богачева. У Богачева была металлическая коронка, поставленная около десяти лет назад. И точно такая же коронка поблескивала на одном из зубов в черепе. Эксперты-стоматологи установили, что срок ее давности — примерно десять лет. Волосы у Богачева были русые, и такого же цвета был клок волос, найденный следователем Никитиным во время осмотра местности.

Итак, никакого сомнения, что обнаружены останки пропавшего без вести Богачева, не было. А то, что на черепе имелись следы, оставленные рубящим предметом (эксперты утверждали, что это следы топора), свидетельствовало: Богачев был убит, а затем расчленен.

Но кто же мог совершить преступление? Ответить на этот вопрос было совсем не легко, особенно если учесть, что с момента исчезновения Богачева прошел почти целый год.

За поиски убийцы взялся ряд следователей области и города. Они разработали план совместных действий и приступили к его осуществлению. Выяснилось, что когда Богачев исчез, работники троллейбусного парка, где он работал, были опрошены очень поверхностно. Снова произвели опрос, на этот раз более широкий и тщательный. Он дал кое-какие результаты. Стало известно, что 11 августа 1963 года, после работы, Богачев сел в служебный троллейбус.

Это было поздно ночью. Город уже спал. Троллейбус быстро катил по безлюдным в этот час улицам, озаряя их голубоватыми вспышками. Богачев сидел в кабине водителя, держа в руках большой букет белых цветов. «Еду на свидание», — сказал он водителю Медведеву. Тот понимающе кивнул. На площади Труда Богачев вышел. Медведев заметил, куда он пошел: в сторону Мойки. После этого его уже больше никто не видел.

Хоть очень тоненькая, но все же кое-какая ниточка оказалась в руках у следствия. Ниточку стали тянуть дальше. Богачев сказал: «Еду на свидание», сошел на площади Труда и направился в сторону Мойки. С собой он нес цветы. К кому же он мог пойти с букетом? Ясно, к женщине. Жене нести цветы Богачев не мог — не такой он был муж, чтобы дарить жене букеты, да и дом его находился совсем в другой, противоположной, части города. Следовательно, Богачев шел не к жене. Но к кому? Жила ли в этом районе какая-нибудь женщина, с которой он был знаком? Ответ на этот вопрос также был получен в троллейбусном парке: да, жила. На улице Декабристов. Кто именно? Татьяна Рябченок.

Она, как и Богачев, работала водителем троллейбуса. Богачев и Рябченок уже несколько лет были в близких отношениях. Кое-кто в парке знал об этом. «Ну чего ты нашел в Татьяне хорошего? — пробовали говорить с Богачевым приятели. — Вульгарная, характер тяжелый. К тому же — замужняя, с детьми. Да и сам ты человек семейный». — «Пожалуй, вы, хлопцы, правы, — соглашался Богачев, — надо бросить встречаться с Татьяной». Но встреч тем не менее не прекращал, продолжая обманывать жену.

И так же обманывала мужа Татьяна. И вот в кабинете следователя, предварительно осведомившись, можно ли войти, появилась женщина.

— Гражданка Рябченок? — спросил следователь, окидывая ее взглядом.

Взгляд следователя! Он, как пишут авторы детективных романов, бывает проницательным, испытующим, приводящим в смущение и т. д. Но это не выдумка, не «художественная деталь». Он и на самом деле существует, этот «особый» взгляд, которым следователь встречает каждого приходящего к нему в кабинет, тем более в первый раз. Только не надо думать, что это какой-то хитрый, криминалистический прием. Ничего подобного. За проницательным, как считают некоторые, «необыкновенным», взглядом следователя скрывается самое простое, вполне объяснимое желание: узнать, каков он, этот вызванный на допрос человек.

Следователь уже знал, что Рябченок сорок два года, но на вид ей никак нельзя было дать столько. Выглядела она моложаво, одета была не без кокетства — в пестрое летнее платье с оборочками. Светлые, без единой сединки, завитые волосы, на голых полных руках — ореховый блеск загара. Взгляд — вызывающий, нагловатый. Чувствовалось, что такая за себя постоит и в карман за словом не полезет. Если надо, она и скандал заведет и даже пустит в ход кулаки.

— Садитесь, гражданка Рябченок, — сказал следователь. — Мне нужно задать вам несколько вопросов. Нам известно, что одиннадцатого августа прошлого года вы и Богачев работали вместе в вечернюю смену. Встречались ли вы с ним после работы? Приходил он к вам домой?

— Нет, не приходил, — ответила Рябченок.

Она держалась спокойно. Но от опытного следователя не ускользнуло ее внутреннее состояние. Рябченок явно волновалась. В чем это выражалось? Может быть, именно в ее неестественном спокойствии, за которым ощущалось стремление ничем не выдать своего волнения, внутреннего напряжения. Следователь увидел, что давалось это Рябченок нелегко. Губы ее побелели, пересохли, и она часто проводила по ним языком.

Впрочем, подобное поведение еще ни о чем не говорило. Кто не волнуется, приходя, особенно в первый раз, к следователю? Ведь к нему, как правило, приходят помимо своего желания. Даже самые честные, ни в чем не повинные люди начинают чувствовать себя неспокойно, получая повестку из прокуратуры, хотя и знают, что их вызывают лишь как свидетелей. Такова, наверное, психология любого человека!

Тут же было совсем другое. Беседуя с Рябченок, следователь все больше убеждался, что эта на вид простоватая женщина обладает чрезвычайно сильным характером, позволяющим ей держаться внешне непринужденно; однако за ее непринужденностью таится желание скрыть от следствия правду. Следователь уже был почти убежден, что именно Рябченок убила Богачева. Но чтобы заявить об этом прямо, требовались неопровержимые доказательства, нужно было, чтобы все дело предстало с исключительной ясностью. Как сказано у Достоевского, «хотелось такую улику доставить, чтобы на дважды два — четыре походило». Но редко бывает, чтобы в уголовном деле, да еще таком, как убийство, все было с самого начала ясно…

Впрочем, улики против Рябченок росли. Было точно установлено, что, выйдя на площади Труда, Богачев пошел в сторону улицы, на которой она жила. Стало известно, что он нес букет цветов. А Рябченок, как выяснило следствие, цветы любила и нередко сама покупала их на рынке.

Следователь уточнил, какие цветы нес Богачев. Оказывается, флоксы. Ему их нарвала на клумбе Петровской площади кондуктор троллейбуса, на котором он в тот день работал. Вызвали соседей по квартире и спросили: не видели ли они 11 августа 1963 года или в последующие дни каких-либо цветов у Рябченок? Соседи вспомнили: да, видели. Цветы стояли на столе у Рябченок в кухне. Какие это были цветы? Белые флоксы.

Однако и это еще ничего не значило. Ведь соседи могли ошибиться или оговорить Рябченок по злобе, из мести, хотя для этого в данном случае не было никаких оснований: Татьяна жила с ними дружно. Следовательно, оговорить ее не могли, для этого не было никакого резона.

Рябченок возражала. Она заявляла, что никаких флоксов от Богачева не получала, что цветы в тот злополучный день купила сама на рынке и что были они не белые, а оранжевые, по виду похожие на колокольчики. «Оранжевые колокольчики», — упрямо повторяла она, навалившись всей грудью на стол, пытливо глядя в глаза следователю, явно стараясь понять: верит он ей или не верит? В этот момент лицо ее приобретало выражение, в котором проскальзывали страх и наглость одновременно.

Видимо, нервы ее стали уже сдавать. Она начала часто повышать тон, кричать, пыталась даже стучать кулаком… Следователь ничему не удивлялся: он уже понял эту женщину, увидел, что лживость, грубость, жестокость — черты ее характера.

Следствие установило, что в течение ряда лет Рябченок выезжала на дачу в Бернгардовку и что жила она неподалеку от того места, где был найден череп Богачева. «Странное совпадение, не правда ли?» — спросили у нее. Но она продолжала все отрицать.

И наконец еще одно обстоятельство говорило не в пользу Рябченок: ее аморальность. Такие понятия, как женская честь, достоинство, то, что она была семейной женщиной, матерью двоих детей, для нее ровным счетом ничего не значило. Она обманывала мужа, плохо заботилась о сыновьях. Гораздо больше, чем муж и дети, ее интересовали собутыльники. Ей ничего не стоило завести знакомство на улице, даже во время работы, когда она сидела за рулем троллейбуса, и по первому приглашению поехать за город, пойти в ресторан.

Следователь уже не сомневался, что 11 августа 1963 года, в последний день своей жизни, поздно ночью, после 24 часов, Богачев пошел именно к Рябченок. Под тяжестью доказательств Рябченок вынуждена была признать, что это так и было. К тому времени следствие имело уже четкое представление о том, как складывались взаимоотношения между Богачевым и Рябченок. К середине 1963 года чувства, которые они когда-то питали друг к другу, начали переходить в неприязнь. Богачев стал тяготиться связью с Татьяной. Он даже говорил кое-кому, что охотно перестал бы к ней ходить, да боится, что она не отдаст ему денег, которые взяла в долг. Но как только Рябченок с ним рассчитается, он оставит ее.

— Было такое? — спросил следователь.

— Да, было — ответила Рябченок.

И почувствовав, что ей больше не под силу лгать, изворачиваться, что дальнейшее запирательство бесполезно, что никуда не уйти от улик, ясных, как дважды два — четыре, она впервые за все время следствия заплакала и, всхлипывая, произнесла:

— Мой грех. Я убила Мишу…

Вот как это произошло.

11 августа Рябченок и Богачев работали в одну смену. «Приходи сегодня ко мне, — позвала Татьяна Богачева. — Я одна буду — дети и муж в отъезде». Богачев пришел к Рябченок поздно ночью, когда соседи уже спали, и его никто не видел. Татьяна приготовила ужин, поставила на стол бутылки с водкой и пивом. Богачев протянул ей цветы.

— Ты зачем их принес? Я эти флоксы не люблю, от них покойником пахнет, — с раздражением сказала уже пьяная Рябченок.

Началась ссора. Богачев заявил Рябченок, что решил порвать с ней. «Последний раз я у тебя, завтра утром уйду навсегда…» Потом он подошел к постели и лег: «Не желаю больше иметь дело с такой скандальной…» Рябченок говорила что-то, упрекала его, но Богачев не слышал: он уже спал.

Татьяна испугалась, что он и в самом деле уйдет от нее. Если это случится, тогда придется отдавать деньги, которые она брала у него в долг… Одновременно ее стала душить злоба, ревность: наверное, Михаил нашел другую… Все эти мысли вихрем проносились в голове. Решение созрело тут же. Она пошла на кухню, взяла топор, вернулась в комнату и подошла к постели.

Богачев лежал на правом боку. Рябченок ударила его по голове два или три раза. Густо хлынула кровь. Чтобы не запачкалась простыня, Татьяна схватила висевшее на спинке кровати полотенце, кинула его на голову Михаила. Затем она стащила Богачева с кровати на пол, а сама села к столу, на котором находилась неубранная посуда, пустые бутылки, и смотрела, как Михаил умирает у ее ног. Что-то зашевелилось у окна. Рябченок с ужасом подняла голову: это ночной ветер играл занавеской. Брошенные на пол возле двери, увядали цветы, которые принес Богачев. Часть букета Рябченок вынесла еще раньше на кухню и поставила в стеклянную вазу с водой?

Начало светать, а Рябченок продолжала в оцепенении сидеть у стола. В коридоре послышались шаги. Это ходила соседка, собираясь на работу.

Рябченок рассказала следователю, как, заметая следы, она расчленила труп Богачева, часть сожгла, а часть вывезла в Бернгардовку в клеенчатой спортивной сумке.

Слезы текли у нее по лицу. Но это были запоздалые слезы: она оплакивала не убитого, а себя!

Однако хотя преступница созналась и основные трудности, связанные с расследованием, остались как будто позади, точку ставить было еще рано. Прежде чем сесть писать обвинительное заключение, следователь должен был проверить: сказала ли Рябченок правду?

Ее рассказ о том, как она убивала Богачева, в какой он позе лежал в этот момент, какими способами расчленяла труп, соответствовал данным судебно-медицинской экспертизы. Тем не менее следователь попросил Рябченок показать на месте, куда она выбросила голову и другие части трупа. Рябченок привезли в Бернгардовку, и там, в присутствии понятых, она привела следователя к ручью. Да, именно здесь, вблизи ручья с ржавой, мутной водой, был обнаружен череп Богачева.

Казалось бы, какие еще нужны доказательства. Однако проверка достоверности показаний продолжалась.

Следствие уточняло все, вплоть до мелочей. Рябченок сказала, что на другой день после убийства она не пошла после работы домой: там еще лежал труп, который она не знала, куда деть, и вообще ей было не по себе от всего случившегося. Всю ночь бродила она в одиночестве по городу, сидела в скверах, на набережных. «Какая в ту ночь была погода?» — задал вопрос следователь. «Теплая, — ответила Рябченок, — дождя не было…» Тогда ей предъявили сводку погоды, из которой видно было, что в ночь с 12 на 13 августа почти непрерывно шел дождь. Находясь на улице, Рябченок должна была вымокнуть. Где же она в таком случае сушила одежду, прежде чем пойти на работу? «А я повторяю, что никуда не заходила, — настаивала Рябченок. — Никакого дождя я не чувствовала. И вообще я была в таком состоянии, что если бы с неба валились кирпичи, я и то ничего бы не заметила…» И следователь, который должен быть еще и психологом, поверил такому объяснению.

Кое-кто усомнился: под силу ли было женщине одной совершить такое преступление — убить человека, а затем расчленить труп? Какой же нужно для этого обладать физической силой? Вызывал сомнение и топор, которым был убит и расчленен Богачев, — некоторым он казался слишком тупым. Возник вопрос: не было ли у Рябченок сообщника? И опять ответ на вопрос дали эксперты. Они доказали, что тем топором, которым пользовалась Рябченок, произвести расчленение трупа таким способом, каким она это сделала, вполне возможно. Что же касается силы, то Рябченок никогда физически слабой не была. Силы у нее было вполне достаточно.

Следователь подробно уточнил также, в какой печке сожгла Рябченок труп, сколько топлива она израсходовала на это. Эксперты сделали замер печи, произвели эксперимент и определили, сколько понадобилось топлива. Все, о чем говорила Рябченок, подтвердилось.

Наконец следователь произвел тщательный осмотр комнаты Рябченок. Он перебрал паркет и обнаружил на нем следы крови, которые биологическая экспертиза признала кровью человека.

Находясь в тюрьме, Рябченок, быть может впервые, задумалась над тем, как гадко жила она прежде. Ложь, грязь, аморальные поступки привели ее в конце концов к тому, что она стала убийцей. Ее приговорили к длительному сроку лишения свободы.

Какой же вывод следует сделать из всего этого? Тот, что причиной большинства преступлений являются распущенность, пьянство, душевная опустошенность. Нельзя проходить равнодушно мимо людей, ведущих аморальный образ жизни. Остановить их, строго предостеречь — таков долг прежде всего общественности. В этом — одна из мер борьбы с преступностью, гарантия того, что человек, подобный Рябченок, вовремя одумается и станет жить по-иному.

РАЗМОТАННЫЙ КЛУБОК

Цепко держат иных людей пережитки прошлого. Сплетня, клевета, оговор бывают причиной многих житейских драм, которые нередко оканчиваются в кабинете следователя. Об одной такой драме нам и хочется рассказать. Ее действующие лица — муж и жена. Семенов и Герасимова.

Вера Александровна Герасимова была женщина уже не первой молодости. От первого брака она имела взрослого, женатого сына. Семенов тоже состоял прежде в браке. Но он бросил жену и детей и через некоторое время сошелся с Герасимовой. Была она чистоплотна, хозяйственна, трудолюбива и нравом обладала веселым. Любила шумные компании, в кругу которых можно попеть, поплясать, похохотать.

Жили Герасимова и Семенов в двухэтажном деревянном доме, принадлежавшем железной дороге. Вы, наверное, хорошо знаете такие дома? Они стоят неподалеку от станции, стены их покрашены в желтый цвет, под окнами посажены сирень и акация, а позади, на дворе, аккуратно сложены заготовленные на зиму дрова. Один такой дом занимают обычно несколько семей и живут они, как правило, дружно. Впрочем, с Герасимовой и нельзя было иначе. В дела соседей она не вмешивалась, ссор никогда не заводила. Жила интересами своей семьи.

И вот эту-то женщину, про которую нельзя было сказать, что она кого-то обидела, нашли однажды в бессознательном состоянии, с множеством ран на голове, на территории вагонного депо, где она и Семенов работали. Лежала Герасимова возле забора, и положение, в котором она находилась, свидетельствовало о том, что нападение на нее было произведено в тот момент, когда она пролезала в дыру в заборе. Тут же на земле стояла ее хозяйственная сумка.

Было раннее ноябрьское утро, темнота еще не рассеялась, вокруг мелькали железнодорожные огни, рубиново светились фонари стрелок и семафоров, слышались гудки паровозов, лязг колес, шипение выпускаемого пара. Кому понадобилось напасть в этом месте на Герасимову и с какой целью? Следов на земле обнаружить не удалось: в эту пору на территории депо всегда было слякотно, следы сразу же заплывали грязью. Может быть, Герасимову пытались изнасиловать? Нет, эта версия отпала — одежда на женщине была в полном порядке. Может быть, ее хотели ограбить? И это предположение не подтвердилось. Герасимова шла на работу, никаких ценностей у нее не было, все вещи оказались при ней. Загадочный, весьма загадочный случай.

Герасимова была доставлена в больницу. Там она пришла в себя, но первое время была в тяжелом состоянии. Она не могла даже разговаривать, к ней никого не пускали, в том числе судебно-медицинских экспертов. По крайней мере в течение двух недель никто не мог поговорить с пострадавшей о случившемся.

Первым навестил ее в больнице муж — Семенов. Голова его была забинтована. Он осторожно вошел в палату и оглянулся. В палате, кроме его жены, никого не было. Остальные больные ушли: кто на свидание с родственниками, кто на процедуры. Семенов поздоровался с женой, покосился на ее побледневшие за это время руки, лежавшие поверх одеяла, положил на столик несколько яблок и, криво улыбаясь, произнес:

— Вот как тебя искалечили, Вера. Могли даже убить, пожалуй. Кто это сделал, не помнишь?..

Герасимова молча покачала головой. Она ничего не помнила, совершенно даже не представляла себе, как все это случилось. В памяти был полный провал.

— Ну, так я тебе скажу, почему ты очутилась в больнице, — произнес муж, наклонившись над кроватью жены. — Всему виной Евгений Богданов. Это он бил тебя гаечным ключом. И меня, как видишь, стукнул. Тоже пришлось голову забинтовать. Это он из мести сделал. Вот гад!

После встречи с мужем Герасимова стала уверять, что нападение на нее произвел рабочий того же вагонного депо, Богданов. Об этом она заявила и следователю, после того как тот получил наконец возможность допросить потерпевшую. Она так и сказала:

— Женька во всем виноват. Больше никто.

Богданов был привлечен к уголовной ответственности за нанесение тяжких телесных повреждений Герасимовой и взят под стражу. Сам он ни в чем не сознавался, вины своей не признавал.

Но основания предполагать, что это именно он мог нанести Герасимовой ранения, все же были. Во-первых, резкий, вспыльчивый, спуску никому не дает, во-вторых, любитель поозорничать, поволочиться за женщинами. Он был знаком с Герасимовой и, как уверяли некоторые, оказывал ей знаки внимания. Герасимова, как заявляли те же «сведущие» люди, отвергала его ухаживания, и Богданов, видимо, затаил против нее злобу. Самое же главное, что Герасимова, после того как муж выразил уверенность, что ее ударил Евгений, стала, не колеблясь, говорить: да, не кто иной, как Женька подстерег ее у забора. Следователь, а затем и суд сочли, что этого достаточно, что Богданов полностью изобличен. Он был приговорен к длительному сроку лишения свободы.

Но Богданов стоял на своем.

— Ни при чем я тут! — говорил он, когда его допрашивали на суде. — Ни в чем я не виновен! — сказал он в своем последнем слове. — Оговор! — твердил Богданов, когда конвойные уводили его из зала.

Это же он повторял и в тюрьме, и в колонии, где отбывал наказание, об этом же писал в разные инстанции. Богданов доказывал, что никакой вины за ним нет, что никакого преступления он не совершал и является жертвой чьей-то клеветы.

Советский суд — самый гуманный и самый справедливый. Любой приговор может быть обжалован даже в том случае, если он вступил в законную силу. Осужденный имеет право добиваться справедливости до конца. Специальные прокуроры следят за правильностью приговоров и, если, по их мнению, человек невиновен или наказан слишком строго, вносят протест, добиваются пересмотра дела.

Делом Богданова заинтересовался прокурор Бородин. Он изучил материалы следствия, суда и пришел к выводу, что улики против Богданова неубедительны, доказательств его вины чрезвычайно мало. Поэтому он вызвал начальника следственного отдела прокуратуры, в прошлом очень опытного и квалифицированного следователя Рохлина, и попросил его лично заняться новым расследованием.

Знакомясь с делом, Рохлин обратил внимание на то, что предыдущий следователь упустил одно исключительно важное обстоятельство: он не проверил, каковы были взаимоотношения Герасимовой с Семеновым. А что, если тут-то и зарыта собака?

Рохлин выяснил, что Семенов — необыкновенно ревнивый и мнительный человек. Он и с первой женой разошелся, главным образом, из-за этого. Ревновал Семенов и Герасимову. На этой почве между ними часто происходили ссоры. Был даже момент, когда они всерьез поругались, разошлись, но потом опять помирились. Герасимова не могла долго помнить обиды: сердце у нее было мягкое и отходчивое.

В тот год осенью Герасимову вместе с группой рабочих депо послали в колхоз на уборку овощей. В этой группе находился и Евгений Богданов. В депо всячески подтрунивали над Семеновым: «Ну, все, прощайся со своей Верочкой, отобьют!» Семенова это бесило. Он ревновал Герасимову ко всем, а пуще всего к Богданову. То, что между мужчиной и женщиной могут быть просто хорошие, дружеские отношения, ему и в голову не приходило. Он считал: если женщина остановилась на улице поговорить со знакомым, значит, она уже замыслила измену. Во всем Семенов видел только плохое. Не принимал он во внимание и то, что Богданов был значительно моложе Герасимовой. «Знаем мы этих молодых!» — говорил он. Напрасно наиболее рассудительные люди успокаивали его, доказывали, что нельзя быть таким, — Семенов ничего и слушать не хотел. «Я тоже поеду в колхоз», — настаивал ревнивец, но его не пустили: он нужен был в депо.

Нашлись, однако, мелкие, пакостные людишки. Они стали писать Семенову из колхоза анонимки. В них говорилось, что Герасимова ведет якобы разгульный образ жизни, что она сожительствует с Богдановым. Кто писал эти письма, так и осталось, к сожалению, тайной. Однако Семенов поверил клевете. Он позвонил в колхоз, вызвал к телефону Герасимову и потребовал, чтобы она немедленно возвращалась домой.

Герасимовой не разрешили бросить работу в колхозе. Тогда Семенов дал ей телеграмму: так, мол, и так, серьезно заболел, сейчас же приезжай.

Телеграмма подействовала. Вера оставила работу и приехала встревоженная. Но Семенов и не думал болеть. Он был здоров и встретил Герасимову градом упреков. Кончилось тем, что в этот же вечер, напившись, Семенов избил Герасимову.

— А если что еще про тебя услышу, знай — убью! — пригрозил он.

Рохлин допросил очень многих людей. Никто из них не сказал про Герасимову чего-либо плохого. Наоборот, упрекали Семенова. За грубость. За упрямство. За подозрительность. За то, что терзает и мучает Веру ревностью, как терзал и мучил первую жену.

Следователь решил, что настала пора поговорить с самой Герасимовой. Ведь не на чьих-либо, а именно на ее показаниях строилось обвинение Богданова, на этом основании он и был осужден. Что скажет по этому поводу Вера Александровна?

— Я попрошу вас быть откровенной, — обратился Рохлин к Герасимовой, когда она пришла к нему в кабинет и села напротив. — Нам надо восстановить истину. Страшно даже подумать, что, быть может, по чьей-то вине человек несет тяжкое наказание, которого он совсем не заслужил.

И тут Герасимова заплакала. Слезы потекли по ее лицу. Она закрывала его руками, но слезы все текли и текли, по подбородку, по пальцам. Никогда еще Рохлин не видел, чтобы люди так неистово плакали. Он подал стакан с водой, Герасимова схватила его, но не в силах была сделать даже глотка: зубы ее стучали о край стакана.

— Не думайте обо мне плохо, — наконец заговорила Вера Александровна. — В первое время после тяжелого ранения я действительно ничего не помнила. Ни того, что со мной произошло, ни того даже, с кем я шла тогда, в то страшное утро… Со слов Семенова я считала, что стала жертвой нападения именно Богданова. Так об этом и говорила следователю. Но прошло время, и, постепенно приходя в себя, я стала припоминать: как же все было на самом деле?.. И тогда впервые передо мной возник вопрос: а при чем тут Богданов, откуда он мог появиться, с какой стати? И тут в моей памяти все прояснилось, я вспомнила…

Утром 15 ноября я вышла из дома вместе с мужем. Было 7 часов 50 минут. Муж попросил меня взять с собой хозяйственную сумку, чтобы забрать из депо мотор, который он собирался похитить. Я возражала, говорила, что никогда не сделаю этого, не стану участвовать в воровстве, но он настаивал. Мне надоело спорить, я взяла сумку и пошла. Чтобы сократить расстояние, муж повел меня прямым путем — к забору, в котором имелось отверстие. Этим ходом, я знала, пользуются многие. Первым пролез в дыру муж, за ним стала лезть и я. В этот момент он и ударил меня по голове чем-то тяжелым… Я потеряла сознание и больше уже ничего не помнила. Позже, воспользовавшись моим болезненным состоянием, Семенов стал внушать, что ударил меня якобы Богданов. Это он-де рассчитался со мной за неверность, за обман, за то, что я перестала гулять с ним и вернулась назад, к мужу…

— А когда память к вам возвратилась, когда вы вспомнили, как все это происходило, неужели вы никому не сказали, что Богданов тут ни при чем, что во всем виноват Семенов? — спросил Рохлин. — Не пытались восстановить истину?

— Почему не пыталась — пыталась. Я вызвала в больницу следователя и рассказала ему, что покушение на меня совершил Семенов. Но следователь не поверил. Он подумал, что кто-то подговорил меня. Он сказал, что Богданов уличен и я своими новыми показаниями ему не помогу, только сделаю хуже. Так что пускай все остается по-старому.

— Но доказательства, где доказательства, что вы говорите сейчас правду? — воскликнул Рохлин.

— После того как я узнала, что Семенов оговорил Богданова, я решила порвать с ним всякие отношения. Я это сделала еще в больнице. Попросила не пускать его больше в палату, не принимать от него передач. Своему сыну поручила отобрать от этого мерзкого, подлого человека ключи от квартиры, отдать ему все его вещи: пусть уходит от меня. Разве этого мало?

— Мало, — вздохнул Рохлин сокрушенно. — Может быть, вы, придя в сознание, рассказывали о том, как все произошло на самом деле, кому-нибудь в больнице: соседям по палате, сестрам, врачам?

— Рассказывала! — обрадованно воскликнула Герасимова. — Рассказывала! Можете проверить.

Рохлин допросил тех, кому довелось в те дни разговаривать с Герасимовой, слышать ее откровенные, правдивые признания. Они удостоверили, что Герасимова сильно переживала от того, что стала безвольным орудием в руках клеветника, задумавшего таким хитрым и коварным путем расправиться с Богдановым, к которому он ее ревновал.

Рохлин назначил судебно-медицинскую экспертизу, и та пришла к выводу, что Герасимова в результате полученной травмы головы «могла забыть обстоятельства нанесения ей ранения, а затем их вспомнить». В медицинской литературе такие состояния описаны. Получив тяжелые повреждения, Герасимова могла неправильно оценить и воспроизвести обстоятельства, связанные с ее ранением. Этим и воспользовался Семенов.

Рохлин уточнил, где находился Семенов в тот момент, когда Герасимову нашли в бессознательном состоянии у забора. Оказывается, он уже был на своем рабочем месте в цехе. Но когда ему сообщили, что с женой случилось несчастье, он отнесся к этому с поразительным безучастием и даже не пошел к ней, что было само по себе подозрительно и странно. Но никто не обратил на это внимания. Рохлин тщательно вымерил расстояние от места, на котором Герасимовой были нанесены удары, до рабочего места Семенова, подсчитал, сколько времени требуется, чтобы пройти это расстояние, и доказал, что Семенов вполне мог успеть расправиться с Герасимовой и появиться в цехе, прежде чем ее обнаружили. В тот день он вышел из дому в 7 часов 50 минут. Если б Семенов прямо из дому поехал на работу, он должен был бы прийти в цех значительно раньше, чем пришел. Где же он был все это время? А вот Богданов, наоборот, в цехе появился раньше обычного и поэтому быть возле забора никак не мог.

Произведя скрупулезную проверку, начальник следственного отдела со всей убедительностью доказал, что нанес травму Герасимовой не Богданов, а Семенов на почве необоснованной ревности.

Таким был финал одной житейской драмы. Все в ней переплелось: болезненная подозрительность мужа, у которого эгоистические чувства преобладали над любовью к женщине, его покушение на убийство, оговор, к которому он прибегнул, свалив всю вину на Богданова, аморальное поведение тех, кто писал анонимки, разжигая ревность Семенова. В железнодорожном депо, где работали Семенов и Герасимова, не нашлось, к сожалению, никого, кто бы вмешался, дал отпор анонимщикам, предотвратил печальный случай с Герасимовой, который мог бы привести к трагическому исходу. Вот что значит проявлять сухость, черствость, оставаться равнодушным наблюдателем того, что происходит рядом с тобой, с твоими товарищами по работе. Не оказалась на высоте и Герасимова. Оправившись, вспомнив ход событий, она, правда, пыталась вначале сообщить об истинном виновнике случившегося, но сделала это недостаточно настойчиво, а потом молчала до тех пор, пока не вмешался прокурор.

Суд пересмотрел дело Богданова и реабилитировал его. Богданов вышел на свободу, а его место в тюрьме занял тот, кто и должен был занимать, — Семенов. Правда восторжествовала.

ВЫРОДОК

Утром 27 января Алексей Алексеевич Мальцев почувствовал в квартире запах дыма. Это его обеспокоило. Он осмотрел кухню, комнаты, но ничего не нашел, что могло бы гореть. Тогда Алексей Алексеевич вышел на лестницу, пошел по этажам и обнаружил, что дым идет из квартиры номер девять. Мальцев стал звонить и стучать в нее, но ему никто не открыл.

А дым все усиливался, густел. Уже не было сомнений, что в девятой квартире пожар. Мысленно осуждая ее обитателей за небрежное обращение с огнем, Алексей Алексеевич поспешил к телефону, набрал номер 01. Пожарные машины примчались через несколько минут. Люди в металлических касках моментально подняли на третий этаж дома № 3 по Сестрорецкой улице пожарную лестницу, забрались по ней, разбили окна и сквозь них проникли в квартиру, в одной из комнат которой уже вовсю бушевал пожар. Толстые водяные струи из шлангов с силой обрушились на пламя, заставили его отступить. Пожарные быстро сбили огонь и, главное, успели перекрыть на кухне краны газовой плиты, которые кто-то оставил открытыми.

Не прояви Алексей Алексеевич Мальцев бдительности или замешкайся с приездом пожарные, неминуемо произошел бы взрыв.

Почему загорелась квартира? Зачем понадобилось открывать газовые краны на кухне? Ответ на этот вопрос пожарные получили, как только вошли во вторую комнату, куда еще не успел добраться огонь. Там, в луже крови, лежал труп зверски убитой женщины. Рядом с ней пожарные увидели мальчика лет трех, также лежащего в крови. Неизвестный преступник и на него поднял руку. Ребенок был еще жив, сердце его билось, но спасти мальчика не удалось: уж очень тяжелы были нанесенные ему раны. Спустя несколько часов, так и не приходя в сознание, он умер в больнице.

В квартире номер девять жила семья Купреевых. После того как утром глава семьи Вадим Николаевич и его приемная дочь-одиннадцатиклассница ушли (один — на работу, другая — в школу), дома осталась жена Купреева — Лариса Михайловна и трехлетний сын. Они-то и стали жертвами нападения. Преступник орудовал топором. На трупе женщины эксперты-медики насчитали семнадцать ран. Голова ее была изуродована. Завершив кровавое дело, бандит сложил на полу комнаты различные вещи, в том числе матрацы, и поджег, а на кухне открыл газовые краны. Он рассчитывал, что произойдет взрыв и таким образом все следы преступления будут похоронены под обломками.

Но он просчитался. Пожар был своевременно замечен и ликвидирован, взрыв предотвращен. Выполнив свою задачу, пожарные уехали, а на их место в квартиру пришли работники милиции и прокуратуры. Им было дано задание: как можно быстрее найти преступника. Найти не только для того, чтобы наказать, но и чтобы обезвредить. Кто знает, что он еще задумал, каковы намерения этого двуногого зверя?

Вести расследование прокурор города поручил двум старшим следователям: Карлу Феодосовичу Гарцеву и Олегу Васильевичу Прокофьеву.

Сильный, еще не выветрившийся запах пожарища стоял в квартире номер девять. Шкафы, столы, тумбочки — все было открыто, а содержимое их выброшено: преступник искал деньги и ценные вещи. Он рылся даже в ящиках кухонного буфета, в холодильнике… На первый взгляд казалось, что восстановить обстановку преступления, по крайней мере в той комнате, где был пожар, совершенно невозможно. Но опытных криминалистов это не смущало, хотя они и понимали отлично, что им предстоит тяжелая работа: пойди разберись во всем этом хаосе, найди следы, которые позволят построить логичную и, главное, достоверную систему умозаключении.

Следователи приступили к осмотру помещения. Им хотелось прежде всего представить себе, как все происходило, и для этого они восстанавливали путь, по которому шел преступник. Входная дверь, прихожая, коридор, комната, напротив — другая… Присев на корточки, Гарцев и Прокофьев внимательно перебирали вещи, предмет за предметом, — и те, что были повреждены во время пожара, и те, что еще не успели сгореть. Они искали следы преступника.

Однако преступник не оставляет на месте преступления визитной карточки. Наоборот, он стремится всячески затуманить дело, запутать следствие, увести в сторону, по ложным следам. Иногда это делается настолько изощренно, что даже опытные криминалисты удивляются поистине дьявольской изобретательности, перед которой бледнеет фантазия Конан-Дойля и Агаты Кристи. Сложно бывает восстановить истинную картину происшедшего, выйти на правильный след, и тем не менее следствию это удается в подавляющем большинстве случаев. Наиболее наблюдательным следователям для этого требуется совсем немного времени. Посторонним это кажется каким-то чудом. Но чудес, как известно, не бывает. Есть железная логика, умение сопоставлять, рассуждать и наблюдать — они-то и творят чудеса.

У писателя Юрия Олеши в его романе «Зависть» имеются строки: «Обращали ли вы внимание на то, что… человека окружают маленькие надписи, разбредшийся муравейник маленьких надписей: на вилках, ложках, тарелках, оправе пенсне, пуговицах, карандашах? Никто не замечает их». Но криминалисты замечают эти надписи. Да и не только надписи. Тонко развитое чувство наблюдательности является наиболее сильным оружием работников следственных органов. Наблюдения они кладут в основу своих концепций, версий, догадок, наряду с прямыми и косвенными уликами. Хотя что такое, в сущности, улики, как не результат того же умения наблюдать, отыскивать даже мельчайшие детали, на которые обычный человек никогда не обратит внимания?

Если б художник захотел показать следователя в работе, он мог бы изобразить его не за столом и не лицом к лицу с допрашиваемым, а сидящим на корточках и рассматривающим в лупу кусок пола, стены. Именно в этот момент рождаются первые умозаключения, которые позволят впоследствии с исключительной точностью воссоздать картину преступления, наметить план действий, найти следы преступника.

Почти трое суток (семьдесят часов) производили осмотр квартиры номер девять Гарцев и Прокофьев. Они скрупулезно выискивали в золе и пепле, в хаосе, вызванном убийством и пожаром, ту ниточку, которая позволила бы размотать запутанный клубок.

Они рассуждали так: ведь преступник ходил по комнатам, значит, на полу должны оставаться отпечатки его подошв. Допустим, что они уничтожены огнем, смыты водой из пожарных шлангов, исчезли под многочисленными следами тех, кто побывал в квартире после того, как в ней орудовал преступник. Ну а следы его рук? Уж они-то должны оставаться? Ведь эти руки держали топор, открывали дверцы столов и шкафов в поисках денег, ценных вещей.

Увы, и тут следователи столкнулись с не меньшими трудностями. Они находили отпечатки пальцев, ладоней, но все эти следы принадлежали членам семьи Купреевых — мужу, убитой жене, дочери-одиннадцатикласснице, даже побывавшим накануне гостям. На мебели, на дверях, на посуде — везде было полно отпечатков, этих удивительных по своей неповторяемости и неизменяемости в течение всей жизни человека узоров кожи на кончиках пальцев. Их было так много, что они начали в конце концов даже мешать следователям. Но, коль скоро следы обнаружены, их уже нельзя отбросить, как отбрасывают при игре ненужные карты, — таково незыблемое криминалистическое правило. Наоборот, каждый отпечаток необходимо проверить, чтобы узнать, то ли это или не то, что ищут следователи. Но каждый раз проверка приносила неутешительный ответ: нет, не то!

Наконец следователям повезло. Осмотрев пианино, они нашли на нем отпечаток ладони, который не принадлежал ни кому-либо из семьи Купреевых, ни кому-либо из лиц, о которых было точно известно, что они никакого отношения к преступлению не имеют. Кто же в таком случае мог приложить к пианино ладонь, оставить на его полированном боку след своей пятерни? Это мог быть преступник! Так в руки следствия попала важная деталь.

В кухне на полу валялись кусок колбасы и яблоки, выброшенные преступником из холодильника. Следователи подобрали их и увидели на них следы зубов. Их оставил бандит. Расправившись со своими жертвами, он открыл холодильник, достал из него продукты и принялся… есть. Даже привыкшие ко всему следственные работники не могли не содрогнуться от такой бесчеловечности.

В уцелевшей от пожара комнате — это была столовая — на столе лежал футляр от фотоаппарата «Зоркий-4». Самого фотоаппарата не было — видимо, он был похищен, если не сгорел.

Но самой главной находкой оказался найденный на балконе, в хламе, выброшенном туда пожарными, топор, вернее, его металлическая часть, так как деревянное топорище сгорело.

Эксперты, произведя исследование, дали заключение, что размеры лезвия соответствуют размерам ран на теле убитой. Следы на черепе, так называемые трассы, отражают особенности именно этого лезвия. «В общем. — сказали эксперты, — перед нами один из тех случаев, когда заключения экспертизы категоричны, а не приблизительны. Можно с уверенностью сказать, что в руках преступника был именно этот топор».

Вадим Николаевич Купреев, с которым следователи побеседовали, как только он немного пришел в себя от потрясения, вызванного трагической гибелью жены и ребенка, заявил, что топор ему не принадлежит и вообще в квартире топора не было. Значит, его принес с собой преступник.

Вадим Николаевич перечислил вещи, которые, судя по всему, взял преступник, так как их не нашлось в квартире: нейлоновая рубашка, мужской пиджак, серые брюки, ботинки, чемодан. Не оказалось также денег, облигаций и некоторых других предметов. Правда, это еще не означало, что деньги и вещи не могли сгореть во время пожара. Однако больше оснований было полагать, что они похищены. Не нашлось и паспортов Купреева и его приемной дочери, которые, как сообщил Вадим Николаевич, всегда лежали в столовой на определенном месте. Следовательно, преступник взял и их. Закрыв входную дверь, бандит прихватил с собой и ключи.

Пока Гарцев и Прокофьев производили осмотр места происшествия, перебирали вещи, фотографировали, вырезали кусочки из мебели, из дверей, отбирали для экспертизы книги, на которых имелись следы крови, другие следователи вместе с сотрудниками милиции опрашивали соседей Купреевых по дому, всех, кто был в тот день поблизости, мог что-то видеть или слышать. Десятки людей участвовали в операции, которую условно можно было бы назвать «Квартира номер девять». Не только тем, кто имел к ней самое непосредственное отношение, но и всем ленинградцам, узнавшим об этом чудовищном для наших дней преступлении, — а слух о нем не мог не разнестись по городу, — хотелось одного: чтобы преступник был как можно быстрее пойман и понес самое суровое наказание. В эти дни городская прокуратура, управление милиции представляли собой оперативные штабы. Сюда непрерывно поступали донесения о ходе следствия, отсюда давались указания о дальнейших действиях. Но главная роль принадлежала все-таки Гарцеву и Прокофьеву.

Важные показания дала дворник с Сестрорецкой улицы. Она рассказала, что незадолго до возникновения пожара в девятой квартире видела на лестничной площадке между третьим и четвертым этажами молодого парня. Каков он из себя — она особенно не запомнила, так как не приглядывалась, но одна деталь все же осталась у нее в памяти: парень был в зеленом пальто. Встречала ли она его когда-нибудь раньше? Нет, не встречала. В доме № 3 на Сестрорецкой такой не жил, Это она уж может сказать совершенно точно.

И вот оперативные работники разошлись по улицам, по дворам микрорайона. Они останавливали взрослых и детей, вступали с ними в беседы. Их интересовало — не знает ли кто-нибудь парня в зеленом пальто. «Какого парня? Такого рыжеватого, с веснушками? Да это же Аркашка Нейланд. У него зеленое пальто», — с уверенностью заявило несколько подростков.

Нейланд — эта фамилия была кое-кому давно известна. Вот уж о ком нельзя было услышать ничего хорошего. Бездельник. Не работает и не учится… Нашли его приятелей. Один из них рассказал, что за несколько дней до убийства на Сестрорецкой улице он встретился с Нейландом. Последний бравировал тем, что умеет воровать и уже совершил несколько краж. Он предложил совместно обворовать чью-нибудь отдельную квартиру. «Не будь психом, чего боишься, — уговаривал Нейланд. — После того как мы с тобой провернем дельце, вещички подожжем, затем откроем газовые горелки и уйдем. Произойдет взрыв — и все будет шито-крыто».

В доме на Сестрорецкой все именно так и было проделано. Подобных происшествий прежде не было. Это наводило на мысль, что преступление мог осуществить именно Нейланд.

Поскольку Нейланда нигде не нашли, допросили членов его семьи. Брат Нейланда показал, что Аркадий несколько дней подряд не ночевал дома. Утром 27 января он пришел, помылся, переоделся, а затем что-то делал в коридоре, где стоял шкаф, в котором хранились хозяйственные принадлежности. После этого снова надел шапку, пальто. «Опять уходишь?» — спросил брат. «Ухожу! — бросил Нейланд и добавил загадочно: — До свиданья! Если не поймают, года через четыре встретимся».

— Какое на нем было пальто? — поинтересовался следователь.

— Зеленое, — был ответ.

Следователя интересовало также, есть ли в доме топор. «Да, есть», — ответил брат. «Есть», — подтвердила и младшая сестра. «Где он?» — «В шкафу, в коридоре». — «Покажите». Но топора в шкафу не оказалось. Стали искать по всей квартире и не нашли. Значит, Аркадий Нейланд взял топор тогда, когда, по словам брага, «что-то делал в коридоре». Всем членам семьи Нейланда по очереди предъявили для опознания металлическую часть топора, найденную на месте преступления, а каждый из них сказал: «Да, это наш топор». «Конечно, это топор Нейландов», — уверенно заявила и соседка по квартире, также вызванная для опознания.

Ну, а что дал следствию отпечаток ладони, обнаруженный на пианино? Тоже очень многое, хотя в дактилоскопической картотеке уголовного розыска карточку с таким отпечатком не нашли. Это, на первый взгляд, казалось бы, малоутешительное обстоятельство имело важное значение: оно, в свою очередь, подтверждало версию о том, что в преступлении на Сестрорецкой улице мог быть виновен Нейланд. Под судом он никогда не был, в местах лишения свободы наказания не отбывал. Следовательно, данных о нем в уголовном розыске быть не может, на учете он не числится. Поэтому вполне вероятно, что отпечаток ладони на пианино принадлежит именно ему.

Был отдан приказ: принять все меры к розыску и задержанию Аркадия Нейланда. Во все концы страны полетели из Ленинграда срочные телеграммы. Во всех крупных городах стало известно, что разыскивается опасный преступник, совершивший тягчайшее преступление. Его приметы — такие-то. В случае обнаружения — немедленно задержать.

Прошло четыре дня, и вот телеграф в Ленинграде отстукал:

Через полчаса после получения этой телеграммы Карл Феодосович Гарцев уже мчался на служебной машине в аэропорт. Вместе с ним направлялась в Сухуми группа оперативных работников уголовного розыска. Ближайший по времени самолет должен был лететь на Ростов. Он уже стоял на взлетной площадке. «К сожалению, свободных мест в самолете нет», — сказали Гарцеву в аэропорту. «Но нам очень нужно, мы не имеем возможности ждать». — «Ничего не поделать. Впрочем, попробуйте поговорить с пассажирами, может, кто-нибудь согласится уступить вам места?» Так и сделали. Обратились к пассажирам, объяснили им ситуацию. Несколько человек тут же, в один голос, заявили: «Ну, раз такое дело — летите, а мы подождем следующего самолета».

Из Ростова Гарцев и его спутники поездом добрались до Адлера, а оттуда на вертолете прилетели в Сухуми. «Где Нейланд?» — был первый вопрос, который следователь задал, встретившись с работниками сухумской милиции. «В спецприемнике на улице Чочуа», — услышал он успокоительный ответ.

Как же удалось задержать преступника? Помогла бдительность старшины милиции на вокзале в Сухуми.

— Я, понимаешь ли, давно тут служу, многих хорошо в лицо знаю, — рассказывал несколько позже Гарцеву старшина. — Вижу — ходит по вокзалу парень. То туда пойдет, то сюда. Надписи читает, расписание движения автобусов изучает. По всему видно — первый раз у нас в Сухуми. Одет просто, а через плечо дорогой фотоаппарат висит. Э, думаю, проверить надо тебя, что ты есть за птица. Подхожу. Спрашиваю: «Откуда?» — «Из Ленинграда», — отвечает. «Зачем в Сухуми приехал?» — «В отпуск, — говорит, — приехал. Отдохнуть. Черное море посмотреть, горы посмотреть». — «Турист, значит, да?» — «Турист», — отвечает. «А паспорт у тебя есть?» — спрашиваю. «Нету паспорта, паспорт в чемодане, чемодан в камеру хранения сдан». — «А деньги?» — «Деньги — тоже в чемодане». Э, думаю, ничего себе турист: паспорта нет, денег тоже нет, надо задержать. «Почему куришь? — спрашиваю. — У нас на вокзале не курят. Хочешь штраф заплатить, да? Идем со мной». — «Куда?» — «В пикет». Так и привел.

В пикете Нейланд допустил оплошность, которая тут же выдала его с головой. Когда дежурный стал его допрашивать, он назвался Нестеровым Виталием Васильевичем и сказал, что приехал из Ленинграда, где, дескать, совершил кражу у своих родственников и еще в одной квартире. Боясь, что его арестуют, он, мол, сел в поезд и приехал в Сухуми. Нейланд полагал, что его рассказ вполне правдоподобен. Но когда по требованию дежурного он стал писать объяснение, то забыл, что назвался Нестеровым, и поставил подпись: «Нейланд». Точно так же он расписался и в акте о задержании.

— Нестеров, почему вы подписались чужой фамилией? — удивленно спросил дежурный.

Тут только Нейланд сообразил, какую он дал промашку. Но отпираться было уже поздно: все равно проверят и разоблачат обман.

— Я — Нейланд, — буркнул он, бросив иа дежурного взгляд исподлобья, — а то, что я Нестеров, — это я придумал…

Нейланда обыскали и нашли у него два железнодорожных билета: один — от Ленинграда до Москвы, второй — от Москвы до Сухуми. На первом из них стоял компостер: «27 января». Таким образом, из Ленинграда Нейланд выехал 27 января, в 15 часов, почти сразу же после того, как совершил преступление. Второй билет был прокомпостирован в Москве 28 января. В Сухуми Нейланд прибыл 30-го числа и не успел даже выйти из вокзала: тут же был задержан. Кроме билетов у него нашли квитанцию на сданный в камеру хранения багаж, выписанную все на ту же вымышленную фамилию «Нестеров».

И вот преступник впервые встретился со следователем. Гарцев произвел тщательный осмотр его одежды. На пиджаке и брюках Нейланда он нашел пятна крови. Чья эта кровь? Хотя никаких сомнений уже больше не было, что именно он, Нейланд, совершил преступление на Сестрорецкой улице, убил женщину и ребенка, тем не менее одежду с него сняли и отправили на экспертизу. В чемодане, который Нейланд сдал в камеру хранения, оказались нейлоновая рубашка, пиджак, серые брюки и ботинки, те самые, что исчезли 27 января из квартиры Купреевых. Уликой был и фотоаппарат «Зоркий-4». Кроме того, в камере предварительного заключения, куда был водворен до приезда Гарцева Нейланд, под нарами были найдены два паспорта. Один — на имя Вадима Николаевича Купреева, другой — его приемной дочери. Нейланд зашил их в подкладку пиджака, а потом, когда фактически уже был разоблачен, выбросил.

Цепь улик вокруг изверга замкнулась. Пришлось ему обо всем рассказать.

Первые допросы Нейланда Гарцев производил в Сухуми. Еще пустынно было на пляжах, на набережной у старинной гостиницы «Рица», где в летние дни полна отдыхающих, которые приходят сюда, чтобы полюбоваться лазурным морем. Да и само море было еще хмурым, неприветливым, хотя дыхание весны уже коснулось этих мест. Временами совсем по-весеннему сверкало солнце, на улицах, под пальмами, продавали первые розы, дети, звонко крича, чертили на подсохшем асфальте «классы» и прыгали на одной ножке. А здесь, в здании милиции, в небольшой комнате с решеткой на окне, сидел человек, причинивший людям страшное горе, и, опустив голову, стараясь не глядеть в глаза, нудным, бубнящим голосом подробно рассказывал о том, как он убивал женщину и ребенка. Человек ли? Нет, не человек, а самый настоящий выродок.

— Зачем вы явились в квартиру помер девять? — спросил Гарцев.

— Чтобы обворовать. До этого я уже занимался кражами. В парикмахерских, в банях. Однажды пытался взломать дверь в комнате соседки. Меня заподозрили. Я боялся, что попадусь. Ушел из дома, несколько дней скрывался в подвале. А потом решил уехать из Ленинграда. Для этого нужны были деньги. Ну, я и пошел на грабеж.

— Почему вы так бесчеловечно расправились с беззащитной женщиной и совсем маленьким ребенком?

— Она сопротивлялась, вступила со мной в борьбу, мешала. Ну а ребенок плакал. Поэтому я и «приглушил» его, — спокойно ответил преступник.

Допрашивая Нейланда, Гарцев невольно удивлялся. Разные люди проходят перед следователем. Бывают среди них и преступники-рецидивисты, истерики с татуировкой на руках, на груди, жалкие, безвольные людишки. Но и в них обычно встречаются проблески чего-то человеческого. А в этом грубо, топорно сколоченном парне с рыжеватыми, жесткими, как щетка, волосами не было никаких чувств. Он не раскаивался, не переживал. Даже среди самых жестоких, самых закоренелых преступников такие встречаются крайне редко.

Операция «Квартира номер девять» подходила к концу. Еще многое было не вскрыто, но разве сравнишь то, что предстоит, с тем, что уже проделано? С теми, самыми первыми часами, когда Гарцев и Прокофьев впервые прибыли на место, где было совершено преступление, и столкнулись с царившим в квартире хаосом? Казалось, в этом хаосе никогда не найти тот самый пресловутый кончик нити, о котором любят писать авторы детективных романов. И тем не менее этот кончик отыскался.

Правда, кое-что еще оставалось неясным. В частности, куда девались ключи от квартиры Купреевых? Казалось бы, после всего того, что было выявлено следствием, после того, как против преступника оказалось столько явных улик, вопрос о каких-то там ключах уже не имеет существенного значения. Но для следствия нет ничего несущественного. Не был безразличным и вопрос о ключах. Ведь если их у Нейланда нет и он их не брал, то где же они в таком случае? Может быть, у преступника есть сообщник, которого он скрывает? И наоборот, если ключи у него, значит, он был один, никто не помогал ему совершать преступление.

— Где ключи от квартиры Купреевых? — спросил Нейланда следователь.

Скрывать что-либо было уже бесполезно, бессмысленно, и поэтому Нейланд признался:

— Когда я сидел в камере предварительного заключения, то бросил их в уборную. Если хотите, можете их там искать…

Ключи действительно оказались там. Последнее недостающее звено в цепи улик нашлось. Теперь оставалось только распрощаться с товарищами из Сухуми, поблагодарить их за помощь.

Нейланда везли в Ленинград на самолете. Пассажирам, естественно, не сообщили о том, что на борту находится пойманный убийца. Знали об этом лишь пилоты да голубоглазая стюардесса, которая заходила время от времени в отсек, где помещался Нейланд, и с вполне понятным чувством страха и любопытства смотрела на преступника. В Ленинграде самолет уже ждала милицейская машина. Прямо из аэропорта Нейланд был отвезен в тюрьму.

Эксперты установили, что кровь, обнаруженная на одежде преступника, принадлежала убитым. Отпечаток правой руки Нейланда совпал с тем, что был найден на глянцевом боку пианино в квартире Купреевых. Таким образом, версия о том, что убийцей является Нейланд, нашла полное подтверждение.

Можно было сесть и начать писать обвинительное заключение. Но прежде хотелось получить ответ на еще один, самый последний и, пожалуй, самый существенный вопрос: как могло получиться, что молодой парень вырос столь бесчеловечным, откуда взялся в наше время такой выродок?

Изучением этого вопроса и занялся следователь Прокофьев. Это необходимо было сделать не для того, чтобы найти какие-либо смягчающие обстоятельства для самого Нейланда, а чтобы узнать, что способствует возникновению такой жестокости. Ведь у Нейланда есть родители, у тех, в свою очередь, имеются родственники, знакомые, друзья по дому и по работе. Неужели никто не видел, что Аркадий Нейланд растет ко всему равнодушным, озлобленным, бессердечным? Откуда взялось в нем все это? Ведь не родился же он таким? Значит, все дело в неправильном воспитании, которое иначе как уродливым и не назовешь.

Следователь установил, что обстановка в семье Нейландов была исключительно неблагополучной. Отец Нейланда работал на заводе «Красная Бавария» и зарекомендовал себя в коллективе лишь с самой плохой стороны. К работе он относился с холодком. В общественной жизни не участвовал. Домой почти каждый день приходил пьяным. Чуть ли не каждая фраза у него сопровождалась матерщиной, даже дома он не воздерживался от нее. Мать Нейланда имела четырех детей — и все от разных мужей. «Отцы» своими детьми нисколько не интересовались. К сожалению, никто не потребовал в свое время от этих людей ответа за подобное поведение.

Мать Нейланда прежде работала на заводе, а последние годы — санитаркой в онкологическом институте. У этой женщины было как бы два лица. Глядя, как она относится к людям на работе, можно было подумать, что она и дома такая же: чуткая, заботливая, хорошая хозяйка. Ничего подобного! Как растут ее дети, как ведут себя, как учатся — это ее мало интересовало. Растут — и ладно! Дети могли спать в коридоре, на рваном и грязном постельном белье, — родителей это нисколько не беспокоило. Продукты они прятали от детей под замок. Захотел ребенок поесть, а есть нечего. Сиди и жди прихода родителей. Или воруй.

Между прочим, никто на работе у матери Нейланда не интересовался ее семейной жизнью. Не знали даже, есть ли у нее дети, а если есть, то как они воспитываются. А ведь воспитание детей в нашем обществе — дело далеко не частное. И если родители не хотят или не умеют воспитывать детей, калечат их нравственно, общественность вправе вмешаться самым решительным образом. В воспитание детей в семье Нейландов никто не вмешивался, и это привело к самым печальным, трагическим последствиям.

Ни учиться, ни работать Аркадий не хотел. Школу он бросил еще с шестого класса. В последний год нередко приходил в класс пьяным. Родителей это не обеспокоило. Учебой сына, его поведением они не интересовались, в школе не бывали, даже, тогда, когда их туда вызывали, они не являлись.

Однажды к ним домой пришел учитель из школы. Он рассказал, что Аркадий плохо учится, еще хуже себя ведет, занимается воровством. Он просил принять меры. Приход учителя, беседа с ним не произвели на родителей никакого впечатления. Как только дверь за учителем закрылась, отец взял засаленную колоду карт и, тасуя ее, сказал: «Ну и черт с ним, с ученьем. Давай садись, Аркашка, в карты играть».

Игра в карты была единственным, чем занимались в этой семье в свободное время. В карты играли все — и отец с матерью, и дети. Ни книг, ни газет не читала В кино не ходили. Так и жили, ничем не интересуясь.

Когда жена старшего сына пыталась усовестить отца, говорила, что так воспитывать детей нельзя, он с раздражением отвечал: «Чего суешься не в свое дело? Вот будут у тебя свои дети, тогда и воспитывай их по-своему».

Следователю Аркадий Нейланд сказал:

— Родителей своих я ненавижу. Моя мать — сущая ведьма. И вообще я никого не люблю, кроме самого себя.

Далее он подробно рассказал о своей жизни:

— Воровать начал рано — чуть ли не с четырех лет. Сперва — по мелочам. Позже стал заниматься кражами систематически. Втянулся. То утащу в баке у кого-либо полотенце или кусок мыла, то уворую в газетном киоске значок или карандаш. Крал у старшего брата деньги. Потом принялся забираться в квартиры, подбирая к чужим замкам ключи. Недавно украл из одной квартиры несколько серебряных ложек.

Так постепенно от мелких краж тунеядец Нейланд дошел до тягчайшего преступления — грабежа с двойным убийством и поджогом.

Родители и тут остались верны себе. Когда они узнали, какое преступление совершил их родной сын, то даже не ужаснулись, остались равнодушными. Сердца их не дрогнули. Ни отец, ни мать не захотели поговорить не только со следователем, но даже и с защитником, хотя знали, что сыну грозит высшая мера наказания.

Бандит заслуживал самой суровой кары, и она его настигла.

В том, что опасному преступнику не удалось уйти от возмездия, скрыться, как он предполагал, «в горах», большую роль сыграли не только следственные работники, но и все те, кто им помогал: пенсионер Мальцев, вовремя обнаруживший пожар, потушившие огонь пожарные, дворник, запомнившая кое-какие приметы преступника, вездесущие и всеведущие мальчишки со двора, первыми назвавшие фамилию Нейланда, старшина милиции Микаэлян, задержавший бандита в Сухуми… Да, трудно преступнику уйти в нашей стране от возмездия. Если даже он и ускользнет на какое-то время, все равно рано или поздно будет обнаружен и пойман. Советские люди, не желающие мириться со скверной, очищающие от нее свою землю, проявляют бдительность, помогают следственным органам вскрывать и разоблачать преступления.

ИСПРАВЛЕННАЯ ОШИБКА

— К нам поступило из милиции дело об убийстве некоего Пыпина, — сказал на совещании прокурор. — На первый взгляд, случай как будто бы не трудный для расследования. Пыпина зарезали ножом пьяные хулиганы. Это случилось на Гончарной улице. Подозреваются двое. Один из них арестован, другой еще не взят под стражу. Каюсь, это я не дал санкции на его арест. Неясно, виновен ли он, да и арестованный вызывает сомнение, хотя по внешним данным похоже, что оба виновны. Думаю передать дело старшему следователю Снисаренко. Пусть разберется объективно…

Сколько тайных и опасных рифов подстерегает мореплавателя, столько же всевозможных препятствий возникает порой и перед следственными работниками. Один из самых неприятных и каверзных «рифов» — следственная ошибка. Ведь так легко иной раз сбиться с пути, пойти по ложному следу. А что может быть страшнее, чем обвинить невиновного, оставить ненаказанным настоящего преступника? Сколько это может причинить неповинному человеку несчастья и страданий.

Вот почему, приступая к работе над делом, следователь должен хорошо сознавать, что в его руках судьбы людей. Он должен быть объективным, беспристрастным, строго рассудительным и еще — хладнокровным. Но это не то хладнокровие, которое свидетельствует о равнодушии и незаинтересованности. Нет! Это то, за которым стоит умение трезво, спокойно обсудить все «за» и «против», прежде чем поставить в обвинительном заключении последнюю точку, сказать, виновен человек или не виновен.

Эти качества — умение правильно, глубоко разобраться в обстоятельствах преступления, в людях — и имел в виду прокурор, когда передавал старшему следователю Снисаренко дело об убийстве Пыпина.

— Разберитесь предельно объективно, — еще раз повторил он, на этот раз обращаясь уже непосредственно к следователю. — Желаю успеха!

Снисаренко взял папку с делом и понес к себе в кабинет. Там он стал изучать материалы — и чем дольше изучал, тем все больше убеждался, что дело, которое к нему попало, совсем не простое, а с «подковыркой». Следователь встал, отодвинул стул и взволнованно заходил по комнате:

— Черт возьми! А ведь прокурор, пожалуй, прав. Оба подозреваемых в убийстве, похоже, совсем ни при чем…

Что же случилось на Гончарной улице? О каком преступлении шла речь?

Это произошло в один из праздничных дней 1956 года. Около 11 часов вечера милиционер и дворники обнаружили под аркой дома № 7 неизвестного, истекавшего кровью. Он был без сознания. Врачи установили, что он ранен и что рана нанесена ему ножом. Спасти человека не удалось. Он был доставлен в больницу и там скончался, так и не приходя в сознание. В кармане его пиджака нашли документы, из которых стало известно, что убитый — Игорь Пыпин. Вскрытие показало, что в тот момент, когда его ранили, он находился в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Работники милиции быстро установили, кто такой Пыпин и почему он оказался на Гончарной улице. Его пригласил в гости к своим знакомым, Васильевым, некий Лебедев. Но Пыпин пришел уже пьяный. Его нельзя было даже посадить за стол. Тогда Лебедев свел его в соседнюю квартиру и там, с разрешения хозяев, уложил спать.

Проснувшись, Пыпин пошел искать Лебедева. Был вечер. Во всех квартирах гремели радиолы, слышался звон тарелок и рюмок: люди справляли праздник. Один лишь Пыпин бродил по лестнице, с этажа на этаж, как неприкаянный. Наконец он попал в квартиру Васильевых. Пыпин увидел стол, заманчиво поблескивающие бутылки с вином. Но так как он еще не протрезвился, еле стоял на ногах, все решили, что самое лучшее не сажать его за стол, а отправить домой. Однако дойдет ли он сам? Двое гостей, П. и Ф., сами бывшие под хмельком, вызвались проводить его до трамвайной остановки. В их сопровождении Пыпин и вышел из квартиры. На голове у него была шляпа, на руке — часы.

Прошло полчаса. Веселье в квартире у Васильевых продолжалось. Вдруг появились П. и Ф. Оба были взволнованы, хмель у них явно пропал. По лицу Ф. текла кровь. Они рассказали, что на Гончарной улице к ним пристали два незнакомых парня. Слово за слово — разгорелась перебранка, за ней началась и драка. Пыпина под аркой дома сбили с ног, Ф. ранили ножом в щеку, а П. — в спину.

Будь хозяева и все гости потрезвее, они бы, возможно, не отнеслись столь безучастно к этому сообщению. Наверное, они бы моментально побежали на улицу, узнали, что с Пыпиным, постарались разыскать и задержать тех двух парней, которые затеяли драку. Но в том-то и дело, что все находившиеся в квартире были сами изрядно пьяны. Они остались сидеть за столом. Женщины домашними средствами оказали П. и Ф. медицинскую помощь, благо ранения у них были не опасные, мужчины же утешили пострадавших тем, что до свадьбы-де все заживет, и налили им по этому случаю еще по рюмке водки.

А между тем дело обстояло гораздо серьезнее, чем можно было предполагать. Пыпин был ранен ножом в голову. Когда его обнаружили под аркой в бессознательном состоянии, шляпы на нем уже не было, не оказалось на руке и часов. Зато неподалеку от места происшествия нашли две кепки-«лондонки», считавшиеся у некоторых молодых людей в те годы модным головным убором. Думая, что одна из них принадлежит Пыпину, прохожие вручили ее санитарам, отвозившим пострадавшего в больницу, другую же сдали в отделение милиции.

В милиции из-за спешки и множества дел не успели как следует выяснить, чьи это кепки, не стали уточнять также, куда делись вещи Пыпина. Сотрудник милиции, производивший самое первоначальное расследование, так называемый дознаватель, подошел к делу предельно просто: раз с Пыпиным были П. и Ф., значит, они и убили его. П., как якобы зачинщик драки, был арестован сразу же, та же участь ожидала и Ф.

В действиях дознавателя не было злого умысла. Вся беда заключалась в том, что он только начинал службу в милиции и полагал, что в дознании самое главное — оперативность. Но за оперативность он принимал торопливость, а это, как известно, отнюдь не одно и то же.

Короче, старшему следователю прокуратуры Снисаренко предстояло либо подтвердить правильность выводов, сделанных дознавателем, либо сказать, что П. и Ф. ни в чем не виноваты, что они просто-напросто жертвы ошибки и необходимо найти истинных виновников преступления.

Конечно, на первый взгляд поведение П. и Ф. действительно не могло не вызвать подозрения. Они сами предложили проводить Пыпина до трамвайной остановки, — уж не для того ли, чтобы напасть на него и ограбить: взять часы, кое-какие другие вещи? Подозрительным могло показаться и то, что они бросили Пыпина в беде, не помогли ему, оставили истекающего кровью человека. Разве так поступают порядочные люди? П. и Ф. заявляли, что Пыпина ранили двое неизвестных. Не выдумка ли это?

Молодые люди объяснили дознавателю, почему они не помогли Пыпину: прежде всего потому, что сами были ранены, затем — не хотели связываться с хулиганами. Наконец, они не знали, что Пыпин ранен, да к тому же серьезно. Думали, что он просто упал, так как был сильно пьян.

Такое объяснение не было лишено логики. Конечно, П. и Ф. виноваты уже хотя бы потому, что убежали, оставили Пыпина, не поинтересовались, что с ним. Но есть ли основание обвинять их, и только их, в более тяжком преступлении? Нет, такого основания нет. Слишком мало против них настоящих улик.

Если П. и Ф. упорно твердили, что на них и на Пыпина напали два пьяных хулигана, почему же дознаватель не принял мер к тому, чтобы этих хулиганов отыскать и задержать? Почему не поинтересовался, куда делись часы и шляпа Пыпина? Почему, наконец, не обратил внимания на такую действительно существенную улику, как кепки, найденные на месте преступления?

Много еще всяких «почему» задавал сам себе Снисаренко, пока не убедился, что дознаватель, поторопившись зачислить П. и Ф. в преступники, совершил серьезный просчет: вопреки мудрому изречению о том, что улики бывают нередко «о двух концах», он увлекся лишь одной версией.

Было в деле еще одно обстоятельство, которое казалось очень и очень странным. На всех первых допросах в милиции П. и Ф. заявляли, что во всем виноваты те два парня, которые встретились им на Гончарной улице, а в дальнейшем почему-то отказались от этих показаний и стали говорить дознавателю, что никаких парней не было, что они все выдумали. Дескать, выйдя от Васильевых на улицу, они затеяли с Пыпиным ссору, Пыпин, разозлившись, порезал их, а они, в свою очередь, нанесли Пыпину удар ножом в голову.

Но когда же в таком случае подозреваемые говорили правду? Тогда, когда рассказывали о событиях под свежим, непосредственным впечатлением, или же на последующих допросах, когда признали себя убийцами? Для чего им надо было путать следствие? Для того чтобы, как говорил Тургенев, «оставить жало сомнения и упрека в умах своих судей»? Но — какой смысл? Нет, тут было что-то другое! Но что?

Да, П. и Ф. признались, но ведь признание еще не является доказательством виновности. Есть юридическое понятие: «презумпция невиновности». Из нее и исходят советские юристы. Они говорят: чтобы предъявить человеку обвинение, надо сперва доказать, что он действительно виновен, доказать со всей убедительностью, не упуская ни одной мелочи. Только в этом случае следствие будет гарантировано от ошибки.

П. находился в тюрьме. Снисаренко поехал к нему, обо всем подробно побеседовал. Сидя перед следователем и в который раз объясняя, как все происходило в тот злополучный вечер, П. горько плакал. Много слез видит следователь. Нередко это притворные, фальшивые слезы. Но в данном случае — и следователь чувствовал это каким-то шестым чувством — слезы, лившиеся из глаз молодого парня, были искренними, непритворными. Обстоятельства сложились так, что парню нечем было доказать свою непричастность к убийству. Все улики, казалось, были против него…

— Клянусь вам, я не ударял Пыпина ножом, не брал его вещей! — повторял П.

— Почему же в таком случае вы признали свою вину, хотя прежде говорили совсем другое? — спросил следователь.

— А что мне еще оставалось? — тяжело вздохнул П. — Это все дознаватель. Он говорил, что тех парней, которые на самом деле убили Пыпина, все равно не найти, что за убийство придется отвечать мне и Ф., — ведь все улики оборачиваются против нас. Если мы станем все отрицать, нам же будет хуже, и, наоборот, чистосердечное раскаяние смягчит нашу участь. Я задумался над этими словами. Получался заколдованный круг. Тому, о чем я говорю, не верят, и я ничем не могу доказать, что я не верблюд. И я сказал дознавателю: ладно, пусть я буду виновен. То же сделал и Ф.

Налицо было явное нарушение принципа «презумпции невиновности». Но дознаватель сделал это, как мы уже сказали, не из злого умысла. Просто ему лично показалось все настолько доказанным, «разложенным по полочкам», что он не считал нужным заниматься дальнейшей проверкой.

А ведь кое-какие кончики нитей, из которых состоял этот запутанный клубок, сами лезли в руки. Надо было только увидеть их опытным, «криминалистическим» глазом.

Снисаренко почувствовал, что одной из существенных улик могут стать «лондонки», найденные на месте происшествия. П. и Ф. утверждали, что эти пестроклетчатые, с узеньким, по тогдашней моде, козырьком головные уборы были на тех парнях, что затеяли с ними драку. И вот во имя установления истины Снисаренко взялся за, казалось бы, непосильную задачу. Он решил узнать, кто же потерял эти кепки. Для этого необходимо было выяснить, в каких квартирах на Гончарной и на прилегающих улицах справляли в тот вечер праздник, кто присутствовал в гостях, кто и когда уходил, у всех ли сохранились головные уборы.

Это можно сделать, да и то не всегда, если на улице — два-три небольших дома. Ну, а если на ней десятки домов, и в каждом из них, по крайней мере, полсотни квартир! И почти в каждой справляли праздник? Сколько же домов должен был обойти Снисаренко, скольких человек опросить?

Однако прежде всего его внимание привлекла квартира № 7, расположенная в том самом доме, под аркой которого был найден в бессознательном состоянии Пыпин. Здесь в тот вечер собралось довольно много гостей. Среди них было несколько человек, живущих в пригороде. После 10 часов вечера они стали собираться домой. Двое парней — Морковкин и Иванов — пошли их провожать на Московский вокзал. Выяснилось — в тот вечер оба были в кепках-«лондонках».

Следователь допросил всех гостей. От них он узнал существенную подробность: уходили Морковкин и Иванов в головных уборах, а вернулись без них. Где же они их оставили?

Соседка по квартире — Хренова, молодая женщина, дополнила сведения, полученные следователем, еще одной важной подробностью. Вернулись Морковкин и Иванов около 23 часов. У Морковкина правый глаз был подбит: видно, стукнул кто-то. Хренова поинтересовалась: «Кто?» Морковкин признался, что только что подрался с тремя парнями и одного из них «пырнул» ножом. «Но ты никому, смотри, не говори об этом», — попросил он Хренову. «Буду молчать, как камень, — заверила та. — Только гляди, какой у тебя синячище! Давай приложу пятак…»

Пятак не помог. Тогда Хренова положила на синяк компресс. Оказывая Морковкину помощь, проявляя о нем заботу, Хренова всерьез полагала, что тем самым она показывает, какая у нее добрая душа, какой она верный и хороший человек, на которого всегда можно положиться. Но оттого, чтобы не рассказать о случившемся мужу, не удержалась. Муж, выслушав ее, тоже решил проявить участие к хулигану, он отобрал у Морковкина нож и бросил его в общественный туалет.

Хреновы знали, что представляет собой Морковкин, что он хулиган, и что выпить любит, и подраться. Тем более им следовало со всей серьезностью отнестись к случившемуся. Но они этого не сделали. Наоборот, по существу, укрыли преступника. Хренова даже ходила по просьбе Морковкина под арку дома, искала оброненные им и Ивановым головные уборы, но не нашла — их уже подобрали прохожие и отдали работникам милиции.

Правда, Хренова уверяла, что не придала особенного значения словам Морковкина о драке, о ноже, думала, что если Пыпин и ранен, то не тяжело. Во всяком случае, не предполагала, что он умрет. Но это не снимает вины с Хреновой и ее мужа. Есть, к сожалению, такие люди, которые всегда и для всех хотят быть «добренькими». Они оправдывают и защищают пьяных, укрывают явных преступников — и всё из чувства ложного сострадания, неправильно понимаемого товарищества, не туда направленной гуманности. Сами того не сознавая, они приносят большой вред, мешая осуществлять правосудие, вести борьбу с преступностью.

Установив, что кепки-«лондонки» принадлежали Морковкину и Иванову, Снисаренко решил быть скрупулезным до конца. Он изъял эти кепки из милиции, где они хранились как вещественное доказательство, и попросил родственников и знакомых Морковкина и Иванова опознать их. Те подтвердили, что кепки принадлежали именно этим парням.

Теперь оставалось только допросить Морковкина и Иванова. Но Морковкина в городе не было. Он был призван в армию и находился далеко за пределами Ленинграда. Снисаренко поехал туда, где Морковкин служил, встретился с ним и произвел тщательный допрос.

Кульминационный момент всякого следствия по уголовному делу — допрос подозреваемого. Его можно уподобить напряженному поединку. Изворотливости, наглости, цинизму преступника следователь должен противопоставить убедительную логику доводов, тонкий психологический анализ. Оружие следователя в этом поединке — факты, собранные им в ходе расследования, и чем больше фактов, чем они неопровержимее, тем скорее он выйдет победителем.

Под тяжестью улик, собранных следователем, Морковкин признал себя виновным и все подробно рассказал. О том, как он и Иванов в тот вечер, проводив гостей на поезд, шли по Гончарной. Оба были пьяны и искали повода, чтобы подраться. Встретили трех парней. Задели их. Начали потасовку. Разозлившись, Морковкин вытащил нож и ранил всех троих. Один упал, а двое убежали. После этого Морковкин нагнулся к лежавшему и украдкой, как мародер, снял с него часы, забрал шляпу. То, что во время драки Морковкин и его дружок Иванов потеряли кепки, они заметили только придя домой.

— Эх, если б не эти кепки, — вырвалось у преступника с досадой, — ни за что бы меня не нашли!

— Вы так думаете? — спросил Снисаренко. — Ошибаетесь. Не кепки, так какая-нибудь другая улика в конце концов вывела бы нас на след…

Вернувшись из командировки, Снисаренко немедленно освободил П. из-под стражи, реабилитировал и Ф. от необоснованных обвинении и привлек к уголовной ответственности Морковкина. Суд, в свою очередь, проверил все собранные следователем доказательства, убедился в их полноценности и осудил истинного убийцу Пыпина.

Кроме того, суд вынес частное определение. В нем говорилось:

СЛУЧАЙ В МАГАЗИНЕ

Вечером в магазине № 28 на проспекте Металлистов было, как всегда, оживленно. То и дело открывались и закрывались стеклянные двери, мелодично позванивали кассовые аппараты, наполнял стаканы автомат для газированной воды. Продавцы нарезали колбасу, сыр, отпускали покупателям масло. Словом, картина была обычная.

И вдруг находившиеся в торговом зале услышали крики. Они доносились со стороны подсобных помещений. Там за тяжелой, массивной дверью что-то происходило. Кое-кто из покупателей разобрал даже слова. Кричали: «Помогите! Помогите!»

Продавщица зеленного отдела, самого ближнего к кладовым, бросила отпускать товар и поспешила посмотреть, что же случилось. Но, удовлетворив свое любопытство, она тут же вернулась и, как ни в чем не бывало, снова встала за прилавок. На вопрос покупателей, что же все-таки происходит, она ответила: «Ничего особенного, сами разберутся!» И резко добавила: «А вы не суйтесь не в свое дело!»

Крики, между тем, не прекращались. Через несколько минут дверь распахнулась, и в торговый зал вбежали два человека. Лица их были окровавлены, одежда порвана. Оба были сильно взволнованы и долго не могли прийти в себя.

— Мы общественные контролеры, — наконец объяснили они собравшейся вокруг толпе. — Хотели произвести проверку, но работники магазина во главе с директором и его заместителем отняли у нас контрольные закупки, чеки и, как видите, избили…

— Что за нравы! Позовите милицию! — послышались голоса возмущенных покупателей. — Это же дикий, из ряда вон выходящий случай. Избивают контролеров! И где — в магазине, в кабинете директора!

В дверях появились милиционер, дружинники. Они прошли в служебные помещения, попытались разыскать директора, его заместителя, но тех и след простыл: сделали свое дело и ускользнули через черный ход.

А на следующий день на столе у следователя прокуратуры Калининского района Ленинграда Алексея Семеновича Седельникова можно было увидеть новенькую папку с надписью на обложке: «Дело о побоях, нанесенных работниками магазина № 28 Калининского райпищеторга общественным контролерам Потапову и Тихомирову». Случай был действительно необыкновенный, единственный за долгие годы, и поэтому расследовать его надо было со всей тщательностью.

Всегда, когда ведется следствие, любопытно заглянуть в самую глубину дела, проникнуть в его сущность. «Когда совершено преступление, ищи, кому оно выгодно», — гласит пословица. Следователь решил поинтересоваться: как вообще обстоит дело в этом магазине с обслуживанием покупателей? Оказалось — неважно. На сделанный следователем запрос из торговой инспекции поступила целая пачка документов. Это были акты обследований, объяснительные записки, написанные продавцами в ответ на замечания контролеров. Каждый из этих документов свидетельствовал о том, что нарушения и злоупотребления, допускаемые в магазине на проспекте Металлистов, не единичное и не случайное явление.

Что же получилось? Построили в новом районе большой красивый магазин, оборудовали его по последнему слову торговой техники, снабдили холодильными установками, электрическими ветчинорезками, мясорубками, кофейными мельницами. Предполагалось, что и обслуживание здесь будет на таком же высоком уровне. Но вышло все по-другому. За прилавки с холодильными камерами пробралось несколько нечестных людей, хапуг, «рыцарей наживы», которые быстро запятнали репутацию нового торгового предприятия. Прошло лишь три-четыре месяца со дня его открытия, а недостача здесь составила более пяти тысяч рублей. Работников, пойманных на жульничестве, увольняли из магазина, кое-кого отдавали под суд, но остальным это не служило уроком. Обман покупателей продолжался.

Проходимцам, позорящим государственную торговлю, набивающим карманы, давала отпор торговая инспекция. Общественники (рабочие и служащие) приходили в магазин, выявляли факты обсчетов и обвесов, добивались наказания виновных. Среди инспекторов-общественников были и Потапов с Тихомировым, оба — слесари, оба — ударники коммунистического труда. Главный государственный инспектор по торговле так характеризует этих людей: «Честные, добросовестные, непримиримые к недостаткам. Они выполняли самые ответственные проверки, не раз награждались за это почетными грамотами». И вот на этих-то общественников-активистов и подняли руку зарвавшиеся жулики из магазина № 28.

Что предшествовало появлению Тихомирова и Потапова в магазине? Жалоба на работников молочно-масляного отдела. Инспекции сообщили, что весы здесь «плюсуют», понятно, не в пользу покупателей, масло и сыр заворачивают в толстую, совсем не подходящую для этой цели бумагу, а если сделать продавцам замечание, они отвечают грубостью.

В тот памятный день сразу же после работы Потапов заехал за Тихомировым, и оба отправились в магазин. Пока Потапов делал контрольные закупки в молочно-масляном отделе, Тихомиров прошел по всем остальным. Он увидел, что в винном отделе сливянку продают по завышенной цене, купил бутылку, положил ее в сумку и подошел к Потапову.

— Надо вызвать заведующего отделом, — сказал Потапов.

Заведующего на месте не было. Вышла его заместитель — Камгина. Контролеры показали ей свои удостоверения, сказали, что обнаружили ряд нарушений и хотят услышать по этому поводу объяснения. Но Камгина объясняться с контролерами не пожелала и повела их к директору магазина Сафро.

Директор был скор в решениях и тверд. Он взглянул на удостоверения общественных инспекторов, сунул их к себе в карман и заявил:

— Я вас к проверке не допускаю. Категорически.

— Почему?

— Ваши удостоверения просрочены.

— Позвольте! — возразил Тихомиров. — Почему вы считаете, что паши удостоверения просрочены? Они действительны до 1 июля, а сегодня только 7 июня.

Но директор ни во что не хотел вникать.

— Я сказал, что не допущу, — и точка. Категорически.

Лицо его стало багровым. Потапов и Тихомиров удивленно переглянулись. Что же делать? Надо бы позвонить в торговую инспекцию. Но директор не подпустил их к телефону. Он позвал своего заместителя Боева и, изображая притворное возмущение, сказал:

— Вот. Лезут тут всякие с просроченными удостоверениями. Проверяют. Как тебе это нравится?

Боеву, это, конечно, тоже не могло понравиться. Так же как и всем остальным: Камгиной, продавщице Сергеевой. Не в их интересах было допускать контролеров к проверке. А директор лишь повторял: «Не пущу. Категорически!»

Потапову и Тихомирову ничего не оставалось, как составить об этом акт. К тому времени все спустились из кабинета директора, расположенного на втором этаже, вниз, в конторку винно-гастрономического отдела. Потапов сел за стол, достал чистые бланки, стал писать. И тут Боев не выдержал:

— Да чего на них смотреть? Гнать их — и дело с концом. Отбирай от них закупки и чеки!

Это была команда к действию. Камгина и Сергеева точно ждали ее. Мигом набросились они на Потапова, вырвали у него продовольственную сумку, а директор вместе со своим заместителем стал выворачивать руки Тихомирову. Затем Боев кинулся к Потапову, схватил его за горло и начал душить. Камгина тем временем обшаривала карманы контролера, искала в них чеки. Не найдя, она от злости принялась дергать Потапова за волосы, бить его головой о стол. Порвалась сумка, из нее вывалились свертки с покупками, разбилась бутылка со сливянкой, и осколки ее хрустели под ногами…

Чем можно было объяснить поведение Сафро, Боева, Камгиной? Только тем, что у них было рыльце в пушку. Ведь это от них исходили злоупотребления и нарушения, которые совершались в магазине. Как черти ладана боялись они всяческих проверок, желая скрыть истинное положение дел, и потому применили против контролеров-общественников физическую силу.

Казалось бы, все ясно. Однако на допросах жулики из магазина пытались отрицать свою вину. Закупки? Что вы, да мы их от контролеров не отбирали! Бить? Упаси боже, и не думали! Почему Потапов и Тихомиров оказались окровавленными? Очень просто: сами себя побили. И одежду на себе порвали сами же. А вина работников магазина состоит, мол, лишь в том, что они никого не пригласили из посторонних. Поэтому, дескать, они ничего не могут доказать…

Но следователь разоблачил эту наивную ложь. Он тщательно расследовал дело, произвел осмотр одежды потерпевших и убедился, что порвать ее таким образок можно лишь при физической расправе. Об этом же свидетельствовали телесные повреждения, полученные Потаповым и Тихомировым, зафиксированные судебно-медицинской экспертизой. Кстати, нервное потрясение, полученное обоими контролерами, было настолько сильно, что Потапов болел после этого девять дней, а Тихомиров — одиннадцать. Свидетели — покупатели и продавцы — подтвердили, что слышали шум и крики, доносившиеся из конторки. Наконец, очень многие видели, в каком виде выбежали оттуда Потапов и Тихомиров.

Была произведена и еще одна экспертиза — графическая. Она установила, что удостоверения, которые предъявляли контролеры директору магазина, не были просроченными. Они были действительны до 1 июля, а не до 1 июня, как уверял Сафро.

Такие, как Сафро и его подручные, — исключение для нашей торговли. Все трое были строго наказаны. А в магазин на проспекте Металлистов пришли новые руководители, честные торговые работники, каких у нас большинство.

ВО ИМЯ ЖИЗНИ

У следователя не может быть какой-либо определенной специализации. Сегодня он расследует факты хищения социалистической собственности на предприятии, через некоторое время ему поручают дело о взятке, а затем приходится сталкиваться с убийцей или насильником.

Но будет неправильно сказать, что все дела для каждого следователя одинаковы. Есть такие, в которых способности криминалиста проявляются наиболее ярко. Для старшего следователя прокуратуры города Андрея Борисовича Антифеева такими являются дела, связанные с раскрытием преступлений, носящих в уголовном кодексе название особенно тяжких. К ним относятся разбойные нападения, убийства, насилия.

Во внешнем облике следователя обычно нет ничего такого, что свидетельствовало бы о его необычной профессии. Если говорить об Антифееве, то внешне это очень мягкий, спокойный человек с умным, интеллигентным лицом, чем-то похожий на положительных героев Чехова. Может быть, таким его делают очки в позолоченной оправе или форменная тужурка с петлицами младшего советника юстиции. Во всяком случае, глядя на него, никак не скажешь, что этому человеку приходится иметь дело главным образом со всякого рода подонками.

В последние годы Андрей Борисович стал реже сталкиваться с убийцами, насильниками и грабителями. Профилактическая и предупредительная работа, которая ведется органами милиции, народными дружинами, общественностью на предприятиях, в домоуправлениях, повышение сознательности людей резко снизили в нашей стране число преступлений, тем более таких, которые относятся к категории особенно тяжких. Но уж если в городе происходит какое-либо серьезное происшествие, за помощью обращаются обычно к Андрею Борисовичу. Он один из тех, кто обладает способностью быстро раскрывать даже самые загадочные, самые запутанные дела.

Вот почему, когда следственным органам стало известно о разбойном нападении на одну из квартир в доме по набережной Карповки и встал вопрос о следователе, выбор сразу же пал на младшего советника юстиции Антифеева.

Захватив с собой специальный чемодан, носящий название следственного, в котором содержится все самое необходимое на первый случай криминалисту, начиная от набора луп и кончая новейшими приспособлениями для фиксирования следов, — целая походная лаборатория, Антифеев срочно выехал на Карповку.

Да, преступление, которое было совершено, относилось к числу особенно тяжких. Хроника происшествии не знала ничего подобного по крайней мере в течение десятка лет. Нападению подверглась квартира известного ленинградского скульптора Вадима С. Сам Вадим находился в тот момент дома. Была дома и теща. Когда вечером, как всегда, после занятий в институте, пришла жена С. — Галина, она никак не могла попасть в квартиру. Звонила, стучала — никто ей не открывал. Думая, что муж и мать куда-то отлучились, Галина спустилась во двор, подождала там некоторое время, а затем опять поднялась на третий этаж и стала звонить. Тишина! Обеспокоенная женщина заглянула в замочную скважину и вдруг увидела ползущую к дверям мать. Она еле слышно произнесла: «Галя, спаси нас!»

Немедленный звонок к соседям, просьба взломать дверь, спасти погибающих. И вот уже люди в квартире. На полу в прихожей лежала окровавленная мать Галины. Кровавый след, тянувшийся из комнаты, говорил о том, что она приползла сюда, ближе к двери, услышав звонки, которые давала дочь. Вадима нашли в комнате. Он тоже был весь в крови и находился без сознания. Скорая помощь увезла обоих в больницу. Мать успела сообщить, что в квартире «были воры».

В больнице врачи констатировали: Вадиму С. нанесены удары тяжелым предметом по голове, на теле имеется множество следов борьбы и самообороны. Состояние очень тяжелое, почти безнадежное.

Мать пострадала менее тяжко, хотя и ее тоже били по голове.

Врачи поставили перед собой задачу: во что бы то ни стало спасти молодого скульптора. Все наиболее эффективные средства современной медицины были применены, чтобы вырвать из лап смерти человека, ставшего жертвой бандитского нападения. Врачи, медицинские сестры, сиделки не отходили от его постели.

Пока в больничной палате шла борьба за жизнь Вадима С., на Карповке, в доме, где произошло преступление, старший следователь Антифеев вместе с работниками уголовного розыска тоже вел борьбу. Он боролся за жизнь многих других ленинградцев, которые могли стать жертвами бандитов, если их немедленно не найти и не обезвредить. В этом профессия следователя тесно смыкается с профессией врача. Да, следователь тоже «лечит»: он помогает делать более здоровым наше общество.

Кто же мог совершить нападение на Карповке? Преступники-профессионалы? Но у нас в стране нет профессиональной преступности, она давно уже ликвидирована. Времена, когда существовал особый уголовный мир со своими жестоко-неумолимыми законами, со своей воровской терминологией, песнями, тайными притонами, этими печально известными «малинами» и «хазами», где делилось награбленное, устраивались пьяные оргии и обдумывались планы новых преступных дел, стали далеким прошлым. Пожалуй, даже никого из этих «Мишек-королей», «Сенек-рябых» и «Колек-свистов», входивших некогда в бандитские шайки, и в живых не осталось.

Итак, если не профессионалы-бандиты, которых не существует, совершили нападение на квартиру, то кто же? И были ли эти неизвестные новичками в преступном деле или же людьми более или менее опытными? Для следователя это был немаловажный вопрос. От ответа на него зависело, где и как искать преступников.

Произведя тщательный осмотр квартиры, Антифеев обратил внимание на то, что телефонный провод перерезан. Это свидетельствовало о том, что сюда приходили люди с типичными повадками уголовников. Провод они перерезали для того, чтобы обитатели квартиры не могли обратиться за помощью по телефону. Преступники похитили наручные часы, два золотых кольца и фотоаппарат, на котором имелась монограмма.

Мать Галины — Зинаида Никифоровна, как только немного пришла в себя, сообщила:

— Бандитов было несколько, сколько — не помню. Они пришли в одиннадцать часов утра. Ударили несколько раз меня, били зятя. Я слышала их шаги по квартире, ругань. Потом потеряла сознание. Очнулась, когда уже никого не было. Дверь наружная была замкнута. Зять лежал и сильно стонал. Я смыла кровь с его лица. Телефон не работал. Затем я услышала звонки и голос дочери. Подползла к дверям. Больше ничего не помню.

Даже те немногочисленные, общего характера сведения, которые сообщила Зинаида Никифоровна, давали следствию многое. На их основании Антифеев избрал следовательскую тактику. Поскольку в квартире побывали люди опытные, они захотят побыстрее избавиться от похищенных вещей, чтобы эти вещи не стали против них уликой. Возможно, они сделают это не сами, а с помощью других лиц, которые могут и не знать, что являются пособниками преступников. Большое значение для следствия имеет в данном случае время. Надо успеть опередить преступников и установить наблюдение за всеми комиссионными магазинами, скупочными, ломбардами. Кроме того, надо было проверить всех подозрительных лиц, находившихся на примете у милиции.

Для проведения всей этой сложной операции требовались значительные силы. Весь оперативный состав органов милиции был брошен на поимку бандитов.

В тот же день вечером стало известно, что у живущего на Пушкинской улице Щ. появился фотоаппарат. Достаточно было бегло взглянуть на него, чтобы сказать: он очень похож на тот, что был похищен бандитами в квартире на Карповке. Вот даже след от монограммы, которую они предусмотрительно сорвали…

— Где вы взяли этот фотоаппарат? — спросили у Щ.

— Сосед по дому дал мне его, Плотицин. «Возьми, — говорит, — подержи у себя пока. А то я на работу иду — деть его некуда». Ну, я и взял…

А на другой день следствие получило сведения о том, что некто Н. сдал в ломбард два золотых кольца. Эти кольца также были опознаны. На допросе Н. объяснил, что купил их накануне у своего знакомого — Ушакова. Цена была невелика. Н. соблазнился и купил. Но так как он в то время нуждался в деньгах, то временно решил сдать кольца в ломбард под залог.

Итак, в деле уже появились две фамилии — Плотицин и Ушаков.

Первым был допрошен Плотицин. Перед этим на его одежде, на обуви, под ногтями нашли следы крови.

— Откуда на вас эта кровь?

— Из носа шла, — ответил Плотицин.

— Вы уже трижды судились за кражи, — проводивший допрос Антифеев, — трижды отбывали наказание в колониях, причем д сказал лительное время. С кем вы в колониях дружили? Встречаетесь ли с этими людьми теперь? Только не увиливайте. Говорите правду.

— А я и не собираюсь увиливать, — промолвил Плотицин. — Встречаюсь с Ушаковым, с Грузинским…

Он говорил так откровенно, ибо не думал, что в руках у следствия есть вещественные доказательства его преступления.

— Когда вы виделись со своими приятелями последний раз?

— Вчера.

— Что делали?

— Посидели в кафе, выпили, потом погуляли по городу.

— И все?

— Все.

— Скажите, Плотицин, — как бы невзначай, задал вопрос следователь, — вы фотографией интересуетесь?

— Нет.

— Значит, не увлекаетесь?

— Говорю, нет.

— Фотоаппарат когда-нибудь имели?

— Никогда не имел, — ответил Плотицин несколько растерянно. — А что?

— В таком случае ответьте, где вы взяли этот? — И следователь, достав из стола фотоаппарат, изъятый у Щ., показал его Плотицину.

Вся наигранная бодрость мигом слетела с Плотицина. Он не знал, что ответить. Молча смотрел он, на фотоаппарат и никак не мог оторвать от него взора, будто фотоаппарат гипнотизировал его своим стеклянным глазом.

— Значит, все уже знаете?.. — выдавил наконец он из себя. Голос его внезапно охрип.

— Да, знаем, — кивнул головой следователь. — Ведь это тот самый фотоаппарат, который вы вместе с другими вещами взяли на Карповке. Вот и след от серебряной таблички с дарственной надписью — монограммы. Видите? Надеюсь, теперь вы не станете запираться?

— Записывайте, — коротко бросил Плотицин. И, помолчав, добавил: — Все буду говорить. Чего уж там играть в жмурки!

Точно такое же происходило в соседней комнате, где допрашивали Ушакова. Этот человек тоже не раз отбывал наказания за кражи. Кровь, обнаруженная на его одежде, а также предъявленные ему в качестве улик два золотых кольца, быстро заставили его «расколоться», отказаться от лжи, сознаться в преступлении.

Плотицин и Ушаков назвали третьего участника банды — Грузинского, который, как выяснилось, и являлся организатором нападения на квартиру. Грузинский был тоже трижды судим за кражи и приговорен в общей сложности к двадцати четырем годам лишения свободы.

Никаких выводов из длительного пребывания в заключении все трое для себя не сделали. Честно трудиться они не хотели, интересовали их только деньги, в поисках которых они бегали с одной работы на другую. Семьи являлись для них обузой. Манила лишь легкая, праздная жизнь. Посидеть в какой-нибудь столовой, тайком от официанток распить пол-литра водки, оставив пустую посуду под столиком, потом снова зайти в буфет и снова выпить, выпить у пивного ларька, на вокзале, в парадной, пить, пить и пить, заглушая мысли, сомнения, страх. И ничего более. Но выпивка требовала денег. Мелкие кражи, которыми они пробавлялись до сих пор, всех троих уже не устраивали. Сговорившись, они решили совершить налет на одну из квартир вблизи Большого проспекта Петроградской стороны, где жил подпольный скупщик золота. Под видом человека, желающего продать драгоценности, Ушаков посетил эту квартиру и пришел к выводу, что «совершить ограбление стоит».

7 марта Грузинский, Ушаков и Плотицин встретились у станции метро «Горьковская». Было тихое раннее утро, медленно падал снежок, в парке сторожа расчищали дорожки, кое-кто из ленинградцев еще ехал на работу, а три дружка, подняв воротники и опасливо оглядываясь, распределяли между собой оружие: Грузинский взял кортик, Ушаков — лом, Плотицин — самодельный стилет. Перед тем как отправиться на грабеж, зашли в столовую, где выпили «маленькую» и бутылку вина.

Возможно, намеченное нападение и состоялось бы, если б не неожиданная встреча в парадной дома со знакомой Грузинского. В тот момент, когда все трое уже поднимались по лестнице, направляясь в квартиру, она спускалась. Грабители столкнулись с ней лицом к лицу. Грузинский сделал вид, что обрадован встречей с девушкой, постоял с ней пару минут, поговорил. Потом она пошла в одну сторону, а бандиты — в другую. Вернуться назад они уже не посмели.

Однако желание ограбить кого-нибудь не пропало. Посовещавшись, преступники решили избрать в качестве объекта нападения дом на набережной Карповки. Выбор пал на квартиру Вадима С.

Позвонили. Отрекомендовались корреспондентами газеты и, получив любезное приглашение хозяина, вошли. Сразу же на С. обрушились удары ломом. Преодолев упорное сопротивление Вадима, бандиты расправились с его тещей, ограбили квартиру, закрыли дверь и ушли, оставив истекавших кровью людей. Лишь искусство врачей помогло Вадиму избежать смерти, но инвалидом он остался на всю жизнь.

Преступники полагали, что их не найдут. Но они просчитались. Оперативность милиции, мастерство следователя и других людей, участвовавших в расследовании преступления, позволили обнаружить их следы в тот же день, а на второй все трое были уже обезврежены.

Грузинский, Плотицин и Ушаков были приговорены к высшей мере наказания.

А старший следователь Андрей Борисович Антифеев в те дни, когда шел суд над тремя бандитами, совершившими вооруженное нападение на квартиру С., уже перелистывал материалы поступившего к нему нового дела. Борьба против темных сил, еще омрачающих подчас нашу жизнь, борьба, которую следователь избрал делом своей жизни, продолжается…

НА ВОЛОСКЕ ОТ СМЕРТИ

Началось это так. Галя М., двадцатилетняя работница швейного объединения «Большевичка», приехала навестить свою бабушку, которая жила за Невской заставой. Бабушка обрадовалась, оставила внучку ночевать. А под утро ее разбудили громкие стоны. «Что с тобой?» — забеспокоилась бабушка. «Мне плохо», — ответила Галя. «Сейчас вызову „скорую“». «Не надо… Пройдет!»

Но лучше Гале не стало. Она металась на кровати, потом впала в забытье. Бабушка дотронулась рукой до ее лба и пришла в ужас. Температура у девушки была, наверное, сорок, если не больше. Вызвали скорую помощь. Врач констатировал: заражение крови, больную надо немедленно госпитализировать.

Не будем описывать состояние бабушки, неожиданно узнавшей, что ее незамужняя внучка была, оказывается, беременной и сделала аборт. Скажем только, что жизнь Гали висела на волоске. Еще немного — и ее не удалось бы спасти. Только усилия работников больницы, в которую она попала, да новейшие средства медицины предотвратили смертельный исход. Но чего это стоило!

Сама Галя испугалась не меньше окружающих. Ей очень не хотелось умирать. Быть может, поэтому на вопрос больничных врачей, кто и где сделал ей аборт, она не стала вводить их в заблуждение, как это делают некоторые попавшие в такое же положение женщины, а ответила без обиняков: «Делала Галина Федоровна. Фамилии я ее не знаю. Живет на Литейном проспекте».

Врачей, естественно, интересовало также, почему Галя не пошла в женскую консультацию, которая направила бы ее в гинекологическую больницу, а обратилась к услугам какой-то Галины Федоровны.

Галя рассказала, что человек, которого она полюбила, обманул ее. Обещал жениться, вскружил ей голову, а потом выяснилось, что жениться он и не собирался. Что же делать? И Галя решила: надо избавиться, пока не поздно, от будущего ребенка.

Но, боясь, что о случившемся узнают товарищи по работе, знакомые, которые станут осуждать ее за легкомысленное поведение, Галя пришла к выводу, что аборт надо сделать тайно, подпольно, так, чтобы никто ничего не узнал. О том, что она забеременела, девушка рассказала только своей закадычной подруге Люсе, да и то предварительно взяв с нее слово, что она будет молчать. Люся поклялась, что будет нема как рыба. Больше того, она взялась Гале помочь. И верно. Через несколько дней, придя в цех, она отозвала Галю в сторонку и шепнула, что нашла на фабрике женщину, которая уже не раз избавлялась от беременности. Уж она-то, наверное, знает, к кому можно обратиться по этому поводу.

Закройщица Лидия С., с которой свела Галю Люся, подтвердила, что действительно обращалась раза три к некой Галине Федоровне и та ей «помогала». Разумеется, не за красивые глаза, не бесплатно.

Галя стала умолять познакомить ее с этой женщиной. Горячо просила за подругу и Люся. Лидия сперва отнекивалась, не соглашалась, а потом все же разжалобилась, прониклась сочувствием к положению Гали — уж больно та плакала, убивалась. «Ладно, черт с вами, девчонки, — сказала она, — сегодня же съезжу к Галине Федоровне и попробую ее уговорить».

Галя вернулась в цех, немного успокоенная. Она даже слегка улыбнулась, когда Люся сказала ей: «Вот видишь, все будет в порядке. А ты расстраивалась».

Так Галя избавилась от ребенка, но при этом сама чуть было не поплатилась жизнью.

Медики называют аборт, произведенный не в больничных условиях, криминальным, юристы — незаконным. Он относится к числу так называемых уголовно наказуемых деяний. Дело о незаконном производстве аборта Галине М. попало к прокурору. А прокурор поручил его следователю Федосеевой, той самой Федосеевой, которая проявила незаурядное криминалистическое мастерство, расследуя загадочное убийство рабочего-гальваника завода «Электропульт» Кочергина.

Некоторым кажется, что незаконный аборт — не такое уж серьезное преступление. И уж во всяком случае ничего сложного для расследования в нем нет. Но кто так думает — ошибается. Абортное дело вовсе не относится к числу простых. Хотя бы по той причине, что следователю приходится вторгаться в сферу интимного и потому особенно тщательно скрываемого. Здесь как никогда требуется быть тонким психологом. Таким следователем и была Нина Васильевна Федосеева.

Криминалисты знают, что при расследовании абортного дела большое значение имеет обыск. Его цель — дать в руки следствия вещественные доказательства преступления. Это бывают то катетеры, то шприцы, то спринцовки с длинными, загнутыми наконечниками, превращающиеся порой в страшные, смертельно опасные орудия. Надо не упустить момент, не дать возможности уничтожить улики.

Вот почему самым первым действием Федосеевой, приступившей к расследованию, был обыск в квартире на Литейном проспекте.

Здесь жила некая Николаевская. Вместе с сотрудником милиции и понятыми Нина Васильевна явилась к ней рано утром. О, как раскричалась при виде непрошеных гостей полная, уже немолодая особа с двойным подбородком и крашеными, почти белыми волосами, висевшими редкими длинными прядями! Николаевская кричала, что не позволит вторгаться в ее жилище, что это — грубое нарушение конституции, советской демократии, — обыскивать ни в чем не повинного человека, что она будет жаловаться, найдет управу на зарвавшихся следственных работников. Федосеева выслушала ее, а затем, отстранив слегка от дверей, спокойно сказала:

— Мне надлежит произвести у вас обыск. Вот — предписание, подписанное прокурором. Поэтому не будем, гражданка Николаевская, устраивать ненужные препирательства по этому поводу. Кстати, чем объяснить, что по паспорту вы — Мария Федоровна, а все зовут вас Галиной Федоровной?

— Так меня с детства называют, — пробурчала Николаевская и с вызывающим видом добавила:

— Я считаю, что простое имя Мария мне не подходит. Вот и выбрала себе другое — Галина.

Федосеева с помощником и понятыми прошла в комнаты. В самой большой — столовой — стояли сервант, диван-кровать, телевизор. Посередине — массивный стол на четырех ножках. Обстановка, как в тысячах других современных квартир. Видно, что Николаевская живет в достатке, хотя сама и не работает. Судя же по разным фарфоровым и пластмассовым безделушкам, — слоникам, кошечкам, куколкам, балеринам, расставленным то тут, то там, Мария, она же Галина Федоровна, была человеком «с запросами», правда, несколько ограниченными. Федосеевой бросилось в глаза почти полное отсутствие у Николаевской книг. За исключением нескольких медицинских учебников, принадлежавших ее мужу-врачу, никакой другой литературы в доме не было. Здесь, как видно, ничего не читали и книгами не интересовались, считая это пустым, никому не нужным занятием.

Несколько часов продолжался обыск у Николаевской. С присущим ей упорством Федосеева осмотрела все в квартире в поисках улик. Кроме нескольких иголок для шприцев она ничего не нашла. Однако иголки в данном случае еще не были доказательством вины Николаевской, тем более, что муж ее имел прямое отношение к медицине, и иголки для шприцев, вполне вероятно, могли принадлежать ему.

И тем не менее упорство следователя было вознаграждено. Федосеева обнаружила у Николаевской множество бумажек с именами женщин, адресами, номерами телефонов. Есть такое следовательское счастье, и оно улыбнулось Нине Васильевне. Опоздай она хотя бы немного, Николаевская могла бы уничтожить все эти записочки. Тогда бы в руках у следователя вообще не оказалось никаких улик. Но в том-то и дело, что как бы ни был хитер, изворотлив преступник, он просто не в состоянии всего предусмотреть, в чем-то обычно допускает просчет. Какая-то мелочь всегда выдает его. Так было и на этот раз.

Собрав все бумажки, уложив их в свой старый, видавший виды портфель, Федосеева покинула квартиру. Вместе с ней ушли и ее спутники. Занялся другими делами сотрудник милиции, вернулись к своим основным обязанностям понятые. А для Нины Васильевны начался новый, не менее ответственный этап следствия. Предстояло расшифровать каждую записку, узнать, кто они, все эти Раи, Оли, Зины и Нади, адреса и номера телефонов которых почему-то оказались у Николаевской.

Теперь рабочий день у Федосеевой начинался с того, что она садилась к телефону и набирала то один, то другой номер.

— Попросите к телефону Олю!

— Оля слушает!

— С вами говорит следователь Федосеева. Попрошу приехать ко мне в прокуратуру.

— Зачем?

— Этого я сказать вам по телефону не могу. Узнаете, когда приедете. И еще, Оля, прошу вас пока никому не говорить, что я вас вызвала…

Там, где номера телефона не было, а был только адрес, Федосеева сама ехала по нему. Если женщины дома не было, на вопросы «Что передать? Кто приходил?» отвечала: «Знакомая. Передавать ничего не нужно, я зайду еще». «Зачем говорить, что приходил следователь, пугать людей, преждевременно набрасывать тень на репутацию женщины? — думала Федосеева. — А вдруг эта Валя или Рая не повинна, и то, что адрес ее оказался у Николаевской, — чистая случайность?»

Да, такие оказались тоже. Было на клочке бумаги, например, записано имя «Валя». Выяснилось, что Валя — это продавщица «Лентекстильторга», давшая свой адрес и номер телефона с самой безобидной целью — чтобы Николаевская могла справиться, не поступила ли в магазин интересующая ее ткань.

Но большинство записок наводило, как и предполагала Федосеева, на след. То одна посетительница, то другая на вопрос, знает ли она Николаевскую, низко опускала голову, отводила глаза и, глядя куда-то в сторону, отвечала:

— Да, знаю.

— Каким образом?

— Делала у нее аборт…

И нередко рыдания, то громкие, то сдавленные, сопровождали это признание.

Одной из первых, с кем встретилась Федосеева, была Галя М. Она сама пришла в прокуратуру, как только вышла из больницы, не дожидаясь официального вызова. Худенькая, маленькая, она выглядела еще совсем подростком. Никак не скажешь, что ей уже двадцать. Глаза испуганные, временами грустные. И вся она была какая-то невеселая, неулыбчивая. Видно, здорово пришибло ее несчастье.

Лишь несколько человек знали, что́ с ней произошло, и в их числе Лидия С., та самая, которая и свела ее с Николаевской.

Лидия была сдержанна в своих показаниях. Рассказывала только о том, о чем ее спрашивали, — не больше. О себе предпочитала не распространяться.

О своем участии в истории с Галей М. она показала:

— После того как я договорилась с Галиной Федоровной, мы встретились с Галей на улице, и я повела ее на Литейный. Галя очень трусила, но я ее успокаивала: ничего, мол, страшного не будет, по собственному опыту знаю. Галина Федоровна сама открыла нам дверь. Затем она провела Галю в комнату, а я осталась ждать в прихожей. Через некоторое время Галя вышла. Я проводила ее, а сама поехала домой. Вот и все.

— Корыстной заинтересованности у вас в этом не было?

— Корыстной?

— Ну, да! Николаевская вам, как своей пособнице, не платила?

— Ой, что вы! Какая же я пособница?

— Пособница не пособница, тем не менее привели все же Галю. А за сводничество знаете что бывает?

Опустив голову, Лидия молчала.

Одни из женщин, которых Федосеева вызывала к себе на допрос, были словоохотливы, даже чересчур, рассказывали что нужно и что не нужно, сообщая всякие подробности из своей жизни, вплоть до интимных. Другие же, наоборот, были сдержанны, немногословны. Дальше скупого изложения фактов, связанных с Николаевской, не шли.

Если Федосеева видела, что женщина уклоняется от правдивого ответа, не хочет помочь следствию вскрыть истину, она не настаивала, быстро отпускала такую женщину, но предупреждала, что обязательно вызовет ее еще раз. Так что пусть подумает! Это был тактический ход. Может быть, в следующий раз женщина будет более искренней. А двух-трех пришлось даже припугнуть: «Не будете говорить правду, вызову вашего мужа, родителей».

Так обстояло, в частности, с Надеждой С. Против нее была улика: записка, с которой она ходила к Николаевской. Записка была написана некоей Валей. Но на все предложения сказать, кто такая Валя, Надежда С. упорно отвечала: «Не знаю». «Вы правду говорите, что не знаете?» — допытывалась Федосеева. «Да, правду!»

Пришлось показать записку мужу Нади. Тот повертел записку в руках и сказал: «К сожалению, ничем вам помочь не могу. Почерк мне незнаком. Ни родственницы, ни знакомой по имени Валя ни я, ни моя жена не имеем».

Надя, увидев, что следователь не отступает, продолжает поиски, в конце концов не выдержала, призналась: «Записку к Галине Федоровне дала мне моя сослуживица — Валя Л.».

«Популярность» у Николаевской была большой. Одна женщина посылала к ней другую. Татьяне М. показалось, что она забеременела. Этими своими опасениями она поделилась с сослуживицей своей сестры — Б., и та незамедлительно направила ее на «консультацию» к Николаевской. После этого Татьяна, в свою очередь, составила «протекцию» родственнице одного из своих знакомых. Валя Р. повстречалась на улице с подругой, с которой не виделась долгое время. Встреча закончилась тем, что подруга получила адрес Николаевской.

Почти всех «клиенток» Николаевской удалось выявить Федосеевой. И только тогда, когда у нее скопилось достаточное количество фактов, она вызвала Николаевскую.

Уже первые ее ответы на вопросы следователя показали, что у этой женщины чрезвычайно узкий кругозор. Ее взгляды, суждения выдавали в ней человека ограниченного, обывательницу до мозга костей. Главным в жизни Николаевской были деньги. Пользуясь безвыходным положением, в которое попадали некоторые женщины, по тем или иным причинам не желавшие обращаться в больницу, она обирала их без стыда и совести. Брала за аборт двадцать, тридцать, сорок и больше рублей. Женщины же, боясь получить отказ, беспрекословно отдавали ей деньги. Иные буквально на коленях слезно умоляли Николаевскую «помочь» им, соглашаясь на все ее требования.

А требования у Николаевской росли. Аппетиты увеличивались. В конце концов она стала брать по восемьдесят рублей. Чтобы набить себе цену, придать солидный вес в глазах «клиентуры», Николаевская выдавала себя за врача, работающего «на одной из кафедр Военно-медицинской академии». На самом же деле никакого отношения к медицине, за исключением того, что она была женой врача, Николаевская не имела. Правда, по ее словам, она окончила в 1932 году акушерский техникум в Новгороде, работала в родильных домах, но никаких документов, подтверждающих это, у нее не было.

Муж Николаевской большей частью пребывал вне дома, так как работал где-то на Крайнем Севере. Он не знал, что жена берет у него из письменного стола чистые бланки, выписывает рецепты и по ним получает в аптеке препараты, которыми пользовалась при производстве абортов. Ничего не знали и две дочери Николаевской — одна из них замужняя, имеющая ребенка, другая — еще школьница-десятиклассница. Николаевская скрывала от семьи не только преступные действия, но и «заработки».

Соседи тоже ничего не знали. Планировка квартиры, где жили Николаевские, была такой, что три комнаты, которые они занимали, были как бы изолированы от остальных. Правда, кое-кто из жильцов обращал внимание, что к Николаевской часто звонят по телефону какие-то женщины. Но мало ли почему они могли звонить, тем более, что Галина Федоровна была человеком общительным, с необычайной легкостью заводившим знакомства, особенно такие, из которых можно извлечь выгоду. В числе ее знакомых были продавщицы, портнихи, парикмахеры, и со всеми из них Николаевская была знакома не просто так, а «на всякий случай», чтобы что-то достать, получить.

Николаевская любила «красивые» вещи. Она приобретала люстры, диваны. Одевалась пестро, крикливо. «Клиенток» встречала в ярком китайском халате с большими цветами, а потом уходила в другую комнату и переодевалась в белый, медицинский. Это действовало на женщин убеждающе, заставляло думать, что она и в самом деле специалист в области гинекологии.

А затем она опускала плотные, темные шторы, которые завела, чтобы из окон расположенного напротив дома ничего не было видно, и строго приказывала: «Только не кричать!..»

Без малого десять лет продолжалась ее преступная деятельность.

— Назвать всех женщин, которым я делала аборты, не могу, так как почти не общалась с ними, — говорила Николаевская на следствии. — Фамилий своих они мне не называли. В общем, всех женщин не помню. Много их было…

Галя М., как мы знаем, после искусственного прерывания беременности, сделанного Николаевской, попала с заражением крови в больницу. Не миновала больничной палаты и Ираида Д., причем это случилось уже во Владимирской области, по пути в деревню, куда она поехала, чтобы провести там отпуск. Попала в больницу и Лира Р. Анастасия К. после аборта долгое время чувствовала себя плохо. Ольга М., которая побывала у Николаевской, больше уже не может иметь детей.

Однако Николаевская ни в чем не хотела признаваться сама. Лишь когда Федосеева сообщала изобличающие ее факты, она говорила со вздохом: «Да, в этом я сознаюсь». А потом опять шли запирательства, сопровождаемые слезами. Вот вам и «несложное» абортное дело!

Николаевскую пришлось арестовать еще во время следствия. Уж слишком очевидной была ее вина.