По невидимым следам

…Они одеты так же, как и мы, они ходят по улицам, ездят в трамваях и поездах, едят, пьют. И в то же время их жизнь совсем не похожа на нашу. Мы радуемся весеннему солнцу, цветам, смеху детей, а они прячутся от яркого света, жмутся по темным углам, вздрагивая от малейшего шороха, пугаясь обращенного на них взгляда, боясь даже собственной тени.

На такое существование они обрекли себя сами — своими поступками, не совместимыми с нашими понятиями о морали, стремлением жить за счет чужого труда. У них нет совести: она умерла. Нет у них и сердца. Да и сами они — мертвецы, живые мертвецы, путающееся под ногами нормальных людей и подчас еще мешающие им идти прямой дорогой труда и счастья.

С ФАЛЬШИВЫМ ДИПЛОМОМ

Семен Гендлин рос в семье баловнем. Ему все позволялось, даже учиться на «двойки». А между тем нельзя сказать, чтобы отец — Лев Исаакович или мать — Евгения Семеновна были плохим примером сыну. Отец во время Великой Отечественной войны воевал, а когда вернулся в родной город — Харьков, стал начальником цеха на одном из заводов. Мать работала санитарным врачом. Оба были по-настоящему культурными, интеллигентными людьми. Сами они в свое время упорно учились, чтобы получить высшее образование, принести пользу государству и народу, а вот дать правильное воспитание сыну, привить ему вкус к учебе, к труду не сумели. Дело в том, что, испытав в детстве и юности изрядные трудности, они хотели, чтобы у их ребенка зато было «золотое детство».

Еще в раннем возрасте Сеня Гендлин обнаружил склонность к разного рода проделкам. Однажды мама Сени поехала лечиться в Крым, в санаторий. Не прошло и нескольких дней, как, выйдя рано утром в парк, она увидела перед собой… ухмыляющуюся физиономию сына. Сперва она даже глазам не поверила: он ли? Нет, Евгения Семеновна не обозналась: это был Сеня — собственной персоной. Вместо того чтобы пойти в школу, одиннадцатилетний парень взял, без спросу немалую сумму денег, отправился на вокзал, сел в поезд и преспокойно покатил в Крым, полагая, что путешествовать куда более интересно, чем сидеть в школе за партой.

Другому бы за такое самовольство крепко попало, а Семену эта его проделка сошла с рук.

Безнаказанность всегда чревата нехорошими последствиями. Не мудрено, что спустя два года Семен Гендлин вновь пожелал путешествовать. Пока отец и мать были на работе, он взял четырнадцать рублей, прихватил на несколько дней продуктов и скрылся в неизвестном направлении.

Долгое время никаких сведений о беглеце не было. Родители, отчаявшись увидеть когда-нибудь своего любимого сына, не знали, что и подумать. Разные мысли приходили им в голову: убит, утонул, заблудился в лесу… Розыск, объявленный по всей стране, ни к чему не привел. И вдруг через девять месяцев пришло письмо. Сын писал родителям, что жив, здоров, живет в Ташкенте и учится в Горном техникуме.

Адреса он своего не сообщил — то ли по рассеянности, то ли по какой-либо другой причине. Тем не менее Лев Исаакович немедленно выехал в Ташкент. Нашел Горный техникум, но Семен Гендлин в списках его учащихся не значился. Не было никаких данных о нем и в справочном бюро. Значит, опять обманул, решил отец. Случайно в его кармане оказалась фотокарточка сына. Лев Исаакович показал ее в техникуме. Тотчас послышались голоса: «Да ведь это никакой не Семен Гендлин, это Владимир Шалягин. Он учится у нас на первом курсе, живет в детском доме».

С «Владимиром Шалягиным» Лев Исаакович встретился в детском доме. Как и предполагалось, им оказался его Сеня. Представ перед глазами отца, он был несколько ошеломлен — уши его рубиново светились, не то потому, что Семену было стыдно, не то потому, что он ожидал, что теперь-то уж ему не миновать наказания. Но и на этот раз все сошло благополучно. Любящие родители снова простили чадо, даже не пожурили как следует. Отец был без памяти рад, что сынок наконец нашелся. На вопрос, почему он стал Владимиром Шалягиным и даже отчество сменил на «Николаевич», сын ответил, что решил-де начать новую жизнь, без родительской опеки. Приехав в Ташкент, он заявил, что отец его погиб на фронте, а мать умерла, и назвался Шалягиным Владимиром Николаевичем. «Сирота» был направлен в детский дом, а растяпы из местного загса выдали Семену Гендлину документы на имя Шалягина.

Лев Исаакович предъявил свои родительские права, забрал сына из детского дома и привез обратно в Харьков, где Сеня был встречен матерью, осыпавшей его горячими поцелуями.

Все это были проделки пока в общем-то сравнительно невинного свойства. К более крупным Семен Гендлин перешел позднее, после того как с трудом окончил школу рабочей молодежи и вернулся с военной службы.

Из армии Семена Гендлина демобилизовали досрочно, по случаю операции аппендицита. Семен снова появился в Харькове. Так как за время пребывания в армии он дважды лежал в госпитале, то считал себя достаточно знакомым с медициной и на этом основании попросил, чтобы его, как демобилизованного, направили на работу в Харьковский научно-исследовательский институт медицинской радиологии. В отделе кадров на вопрос об образовании Гендлин ответил; «Учусь заочно на четвертом курсе Московского университета». Никто не попросил его предъявить документы, ему поверили на слово и зачислили в лабораторию на должность инженера-радиста.

А Семен и не думал поступать ни в университет, ни в какое-либо другое высшее учебное заведение. Он полагал, что и без специального образования «выбьется в люди», исключительно за счет своего выдающегося нахальства да еще доверчивости, мягкости характера некоторых людей, стесняющихся лишний раз проверить документ, навести справку, чтобы — упаси боже! — не обидеть этим человека, которого они принимают на работу…

Итак, ни у кого в научно-исследовательском институте не возникло подозрений: студент ли Гендлин, имеет ли он право работать инженером?

А уже через год он предъявил копию диплома об окончании им университета. На копии стояла гербовая печать нотариуса третьей харьковской нотариальной конторы. Одновременно Семен Гендлин сообщил, что поступил в аспирантуру, уже сдал экстерном экзамены на кандидатский минимум и приступает к написанию диссертации. Руководители института были слегка ошарашены такими темпами, но опять поверили: чем черт не шутит, а вдруг перед ними действительно необыкновенный талант!

Может возникнуть вопрос: каким образом, не имея никакого специального образования, недоучка Семен Гендлин попал на должность инженера в научно-исследовательский институт медицинской радиологии, смог на ней удержаться? Неужели работники института не видели, что он ничего не смыслит в медицинской аппаратуре? В том-то и дело, что кое-какие, правда, элементарные познания в этой области у Гендлина были. Он нахватал их за время пребывания в армейском госпитале, где от скуки вертелся возле медицинской аппаратуры. Кроме того, Гендлин прочитал кое-какие книжки из госпитальной библиотеки. Что же касается радиотехники, то он знал ее лишь постольку, поскольку в юношеские годы был радиолюбителем, имел приемник и мог, в случае необходимости, его разобрать и починить. А главное, никто в институте подробно в работу нового инженера не вникал.

На этой благоприятной почве и развивалась все дальше основная склонность Гендлина — к аферам.

Прошел еще всего один год — и Гендлин представил в институт уже новую копию — диплома о присвоении ему ученой степени кандидата технических наук. На этот раз копия была заверена первой харьковской нотариальной конторой.

Звание кандидата означало для Гендлина новое, особое доверие к нему, повышение по службе. Теперь Семен Львович стал старшим научным сотрудником. Оклад его соответственно возрос.

Не успели в отделе кадров подшить в личное дело Семена Львовича копию кандидатского диплома, как он объявил о том, что приступил к работе над докторской диссертацией. Когда кто-нибудь проявлял, любопытство и справлялся относительно темы, Гендлин делал таинственное лицо и вполголоса многозначительно отвечала «Тема моей диссертации секретна…».

Надо сказать, что никто из родных Семена ничего не знал о его головокружительных успехах на поприще науки. Однажды, правда, он сообщил под страшным секретом своему отцу, что ему присвоено звание кандидата технических наук, и тут же взял с отца честное слово, что тот не станет никому об этом говорить, так как работа сугубо секретная, закрытая и в таком же порядке присвоена степень. Отец весьма удивился — уж он-то лучше, чем кто-либо, знал, что сын нигде не учился. К тому же ему были известны повадки Семена. Поэтому, ничего не сказав сыну, он решил втихомолку проверить: говорит ли тот правду? Пришел в институт и в вестибюле увидел Доску почета, а на ней… портрет сына. Подпись гласила: «Кандидат технических наук С. Л. Гендлин». Этого было достаточно. Дальше вестибюля Гендлин-старший решил уже не идти. Ему было приятно, что на этот раз сын не солгал.

Особенно радовался успехам Семена Гендлина его непосредственный начальник — Генес. Он даже предложил молодому кандидату наук стать соавтором одного из изобретений. Гендлин охотно согласился, тем более, что никакого особенного труда от него не требовалось. Соавторство свелось к проведению нескольких несложных радиотехнических опытов.

Кроме того, в институте узнали, что Гендлину принадлежат девять самостоятельных изобретений в области кибернетики, радио и электроники. Он предъявил соответствующие авторские свидетельства. Правда, самих изобретений никто никогда не видел: в институте они не демонстрировались и не внедрялись — очевидно, тоже не подлежали разглашению…

Укрепившись в Харькове, Гендлин решил, что настала пора завоевывать новые, более широкие «плацдармы». Выбор пал на Ленинград. Заручившись самой лучшей характеристикой, из которой следовало, что он, Гендлин, — талантливый молодой ученый с большим будущим, добившийся особенно значительных успехов в области кибернетики, провожаемый добрыми напутствиями друзей и знакомых, Семен Львович в конце сентября 1963 года отбыл на берега Невы и уже в октябре был принят на должность старшего научного сотрудника Института авиационного приборостроения.

Вскоре на заседании одной из кафедр Гендлин докладывал о якобы созданном им еще в харьковском научно-исследовательском институте новом кибернетическом приборе — так называемом «запоминающем устройстве». Семен Львович рассказал, что ему удалось построить макет диагностической установки, преобразователь десятичных чисел и еще один макет — основного узла — запоминающего блока. В качестве доказательства он представил собравшимся фотоснимки вышеозначенных макетов. На вопрос, удалось ли ему претворить свое изобретение в жизнь, молодой кандидат наук ответил отрицательно, объяснив-это невозможностью пока раздобыть некоторые весьма существенные детали. Но, подчеркнул Семен Львович, заявка в комитет по делам изобретений им уже подана.

— Я надеюсь, — сказал в заключение докладчик, — что, здесь, в стенах Института авиационного приборостроения, о котором я слышал так много лестного, мое детище встретит горячую поддержку, и я смогу наконец поставить его на прочные ноги…

Дружные аплодисменты польщенных коллег были ответом на эти слова. Семен Львович сел на место, явно довольный проявленным к нему вниманием. Лицо его разрумянилось от волнения. После заседания некоторые ученые делились впечатлением, которое произвел на них новый коллега: оно было самым благоприятным. Гендлин умел себя преподнести.

Итак, никто из сотрудников института даже и не подумал, что перед ними никакой не ученый, не кандидат наук, а невежественный человек, лишь нахватавшийся где-то верхушек знаний, проходимец. Да, Гендлин, как мы уже сказали, умел пустить пыль в глаза.

«Запоминающее устройство», якобы изобретенное Гендлиным, было принято всерьез. Была создана специальная научная группа, которой надлежало продолжить начатые Гендлиным исследования применительно к профилю института. Во главе ее встал сам Семен Львович. Правда, на некоторый период ему пришлось несколько отвлечься от активной научной деятельности. Вызвано это было тем, что Гендлин разводился со своей оставшейся в Харькове женой. Бракоразводный процесс носил довольно бурный характер и несколько потрепал нервы Семена Львовича.

Но, окруженный вниманием коллег, он быстро пришел в себя и нашел вскоре другую жену. 24 года, кандидат технических наук, старший научный сотрудник, прекрасный оклад, официально оформленный развод с прежней женой — согласитесь, это очень заманчивые данные для многих девушек и молодых женщин. Гендлин нашел себе такую супругу, которая его всесторонне устраивала. Она со вкусом одевалась, с ней не стыдно было показаться в обществе ученых…

Однако жизнь не всегда безоблачна. Бывают в ней и бури и штормы. Начались неприятности и у Семена Львовича Гендлина. Ему надо было отчитаться о проделанной работе, а отчитываться, в сущности, было не о чем. Результаты его «научной» деятельности оказалась более чем жалкими. Из затеи с «запоминающим устройством» ничего не вышло. И вообще выяснилось, что знания кандидата технических наук С. Л. Гендлина, так же как и его деловые качества, весьма и весьма низкие. Позорно низкие! Правда, для того чтобы убедиться в этом, научным сотрудникам института понадобился почти целый год.

— Позвольте, — говорили теперь с возмущением ученые, те самые что еще недавно пели Семену Львовичу дифирамбы, — это же ни в какие ворота не лезет! Да он же ничего не смыслит ни в электронике, ни в вычислительной технике. А еще кандидат наук!

Стали раздаваться голоса о том, что Гендлин недостоин носить звание кандидата. Решили даже поставить об этом вопрос перед Высшей аттестационной комиссией. Однако окончательное решение отложили до 1 сентября 1964 года, а пока предложили Гендлину подготовить письменный отчет о проделанной работе.

Вместо отчета Гендлин представил руководителям института другой документ — заявление с просьбой уволить его по собственному желанию. Мотивировал он это тем, что якобы не сработался с коллегами. Пока в институте размышляли — удовлетворить просьбу или же нет, срок, установленный законом, с момента подачи заявления миновал. Гендлин забрал свои документы и покинул стены Института авиационного приборостроения. Это произошло 25 августа. А 31-го он уже работал в другом месте — в Научно-исследовательском институте электроизмерительных приборов, куда был принят также на солидную должность — начальника лаборатории.

И тут начались самые настоящие чудеса. Ушел Гендлин из одного института кандидатом технических наук, а в другой пришел… доктором. За пять дней он успел повыситься в ученой степени. Это можно было бы посчитать всего-навсего за шутку, за веселый розыгрыш, если б не копия диплома, которую Семен Львович представил на новом месте. В ней было сказано, что Высшей аттестационной комиссией С. Л. Гендлину присваивается ученая степень доктора технических наук без защиты диссертации, ввиду чрезвычайной важности сделанного им изобретения. Копия диплома была удостоверена в подлинности одной из нотариальных контор Ленинграда.

Из этого диплома следовало, что докторская степень была присвоена Гендлину еще в 1963 году. Значит, он скрыл этот факт при поступлении в Институт авиационного приборостроения? Неужели из скромности? Ведь никто ничего не знал, даже молодая жена. Лишь теперь решил Семен Львович обнародовать, что он не тот, за кого его принимали. Не кандидат наук, а — поднимай выше — доктор!

На новом месте Семен Львович не проработал и трех недель. Он подал заявление об увольнении, в котором ссылался на внезапную болезнь дочери, на то, что по настоянию врачей он должен везти ее для поправки на юг, а поручить это некому (жена находится в научной командировке в Англии и пробудет там еще длительное время). Молодой ученый очень сожалел, что из-за сложившихся семейных обстоятельств он не может оставаться в институте, который ему пришелся по душе и где, по всей видимости, его знания и силы нашли бы широкое применение. Правда, в заявлении, которое он подал, содержались некоторые неточности. Дело в том, что супруга Семена Львовича ни в какую заграничную командировку не уезжала и уезжать не собиралась — она была всего-навсего студенткой третьего курса заочного института. И — что самое главное! — ни дочери, ни сына у них не было. Ребенок еще только ожидался.

В институте ничего этого не знали. Здесь только посокрушались по поводу внезапного ухода Семена Львовича, вызванного столь печальным обстоятельством, как болезнь дочери, выразили надежду, что она скоро поправится, произвели с ним расчет и выдали обратно все документы. А Семен Львович, как только покинул стены НИИ, тотчас же, не заходя домой, направился в другой, соседний НИИ — городской и сельской телефонной связи. Там он предъявил копии дипломов, трудовую книжку, паспорт и был моментально принят на должность начальника лаборатории. Прошло несколько дней, и он вновь появился в НИИ электроизмерительных приборов, сообщив, что семейные дела его улажены, дочка отправлена на юг и он, Гендлин, готов вернуться на работу в институт, отдать все силы служению науки.

Должность, с которой он ушел неделю назад, еще не была занята. Руководители института, не привыкшие к строгому соблюдению правил приема на работу и увольнения, решили упростить процедуру вторичного оформления Гендлина. Они просто отменили приказ о его увольнении, и таким образом Гендлин без всяких препон снова вступил в должность начальника лаборатории.

Материальное положение Гендлина было блестящим. Состоя на работе одновременно в двух институтах, в том и другом на должности начальника лаборатории, получая в общей сложности 700 рублей ежемесячно, он еще заручился разрешением на совместительство в третьем месте. Дело доходило до курьезов. Однажды начальник лаборатории Института электроизмерительных приборов С. Л. Гендлин получил приглашение в Тбилиси на конференцию по технической кибернетике и такое же приглашение было послано С. Л. Гендлину — начальнику лаборатории Института городской и сельской телефонной связи. Никому и в голову не пришло, что это одно и то же лицо. Роль некоего Фигаро, который должен разрываться на части, чтобы успеть попасть и туда и сюда, была для Семена Львовича нисколько не обременительной. Наоборот, он видел в ней только выгодную сторону, так как она позволяла получать командировочные деньги — проездные, квартирные, суточные — в двойном размере: и в одном институте, и в другом.

Но как бы ни были близоруки руководители институтов, продолжаться такое до бесконечности не могло. В Институте электроизмерительных приборов стало известно, что Гендлин, получая полный оклад, числится на работе в другом институте, где ему тоже платят полную зарплату. Семена Львовича вызвали для объяснения. Но что мог сказать Гендлин? Прослышав, что ему предстоит неприятный разговор, он просто-напросто не вышел на работу ни в тот, ни в другой институт.

А через несколько дней поступило известие, что доктор технических наук Семен Львович Гендлин вместе с женой, только что выписавшейся из родильного дома, и новорожденным младенцем скрылся из Ленинграда в неизвестном направлении.

С этого момента начинается вторая часть жизни Семена Львовича Гендлина. Страницы ее описания пришлось заполнять следователю Амаеву. Это ему было поручено вести уголовное дело Гендлина.

Вначале Амаев проследил весь жизненный путь Гендлина, начиная с детских лет. Он побывал всюду, где тому приходилось бывать, поговорил с теми, кто знал Семена Львовича, работал с ним в Харькове и Ленинграде.

Установить, что Гендлин не был ни кандидатом технических наук, ни, тем более, доктором, не составляло никакого труда. Гендлин говорил, что окончил Московский университет по специальности — автоматика, телемеханика, вычислительная техника и электроника. Амаев запросил это учебное заведение и немедленно получил справку о том, что Семен Львович Гендлин никогда в университет не поступал, никогда в нем не обучался и никогда его не кончал.

Более сложно было ответить на вопрос: откуда же в таком случае у Гендлина диплом об окончании Московского университета? Откуда у него вообще все другие дипломы — о присвоении ему степени кандидата технических наук, доктора технических наук, откуда авторские свидетельства на изобретения? Гендлин представлял только копии документов, где же были подлинники? На копиях стояли печати нотариальных контор Харькова и Ленинграда. На каком основании нотариусы свидетельствовали соответствие этих копий подлинникам?

Ответ дала по просьбе следователя криминалистическая экспертиза. Она установила, что все семнадцать копий дипломов являются подложными. На каждой из них имелись следы подчисток. Первоначальный текст уничтожался, а на его месте печатался на пишущей машинке другой. Подлинными были лишь штампы, подписи и печати нотариусов.

Гендлин использовал для своих афер чужие документы. Но чьи? Следователь произвел проверку в нотариальных конторах Ленинграда и обнаружил, что под номерами копий дипломов, предъявлявшихся Гендлиным, были зарегистрированы копии дипломов, выданных на имя его знакомой Евгении Евзеровны Фрадковой. Следователь не ограничился только этим. Он запросил еще и Харьков и установил, что Гендлин воспользовался для своих афер также дипломами матери — Евгении Семеновны. Первоначальный текст в копиях он уничтожил, а вместо него вписал тот, который был ему нужен.

Следователь установил, что авторские свидетельства на изобретения, предъявленные Гендлиным, также представляют собой фальшивки. Они были состряпаны на старых, изъятых из употребления бланках и решениях о присуждении авторских свидетельств другим лицам. Сплошное надувательство! И только абсолютная близорукость и халатность тех, кому предъявлялись все эти фальшивки, спасали афериста от разоблачения.

Но почему все же недоучке удалось втереться в доверие к руководителям научных учреждений, ученым, довольно длительное время маскировать свою техническую безграмотность? Может быть, Гендлин действительно был талантлив? Может быть, у него гениальный ум, редкие способности? Ничего подобного. Способность у него с раннего детства, как мы знаем, была одна — к аферам. В остальном этот новоявленный Хлестаков был самой заурядной личностью.

Большая группа специалистов ознакомилась по просьбе следователя с деятельностью Гендлина на поприще науки, и вот к какому выводу она пришла:

Делая глубокомысленный вид, ловко ввертывая в разговор технические термины, Гендлин создавал у собеседников впечатление человека знающего, широко компетентного. Но при первой же попытке конкретизации высказываемых им положений его техническая неграмотность становилась абсолютно очевидной.

Один из экспертов, ознакомившись с авторскими заявками Гендлина, написал с грубоватой откровенностью:

Прямо удивительно, как удавалось Гендлину пускать пыль в глаза! Папка, которую он выдавал за кандидатскую диссертацию, содержала чужой материал. Что же касается «запоминающего устройства», которым особенно бравировал Гендлин, то его вообще не существовало в природе. Желающим взглянуть на него Гендлин издали демонстрировал небольшой ящичек, внутри которого… абсолютно ничего не было!

Любопытный факт. После того как руководители Харьковского института медицинской радиологии узнали подлинное лицо проходимца, они заменили выданную ими же хвалебную характеристику Гендлину другой. Вот что в ней говорилось:

А первая характеристика, как вы помните, рисовала Гендлина распрекрасным специалистом.

Проходимец был задержан в городе Мукачеве Закарпатской области, куда он приехал с женой и ребенком. Здесь Гендлин решил предложить свои услуги одному из медицинских учреждений. Но только он туда явился, как был задержан.

Лжеученого доставили в Ленинград. Поняв, что от ответственности никуда не уйти, он на допросе у следователя во всем признался. «Я занялся аферой с одной целью, — сказал он, — мне нужны были деньги на кооперативную квартиру».

Состоялся суд. Аферист был строго наказан. А о тех, кто проявил беспечность, ротозейство, позволил проходимцу обвести себя вокруг пальца, было вынесено частное определение.

Путь в науку нелегок. Ученой степени кандидата или доктора наук заслуживают упорным трудом, знаниями, талантом. Огромна армия советских ученых, отдающих все силы науке, заслуженно пользующихся почетом и уважением. Когда мы говорим о достижениях науки и техники, мы знаем: за ними — сотни дней и ночей, проведенных в напряженном труде в лабораториях, за письменными столами. А Гендлин решил пролезть в науку «обходным путем», без всякого труда. Не благородное стремление принести пользу стране, народу руководило им, а личные, корыстные соображения, одно лишь желание извлечь материальную выгоду для себя — и больше ничего.

В заключение хочется еще раз сказать о тех, кто раскрывал перед проходимцем двери научных учреждений, давал ему возможность класть в карман большие деньги. Пусть история с Гендлиным заставит их получше запомнить, что научное учреждение — государственное учреждение. Только тому, у кого чистая душа и чистые руки, можно доверить служение советской науке.

ПОСЛЕДНИЕ „КОРОЛИ“

Нигде так быстро не знакомятся люди, как в поездах дальнего следования. Еще состав только набирает скорость, еще проводники не успели раздать пахнущие свежестью простыни и наволочки, а пассажиры уже знают, кто куда едет, надолго ли и с какой целью. Дружеская беседа скрашивает однообразие путешествия.

Вопреки этому доброму обычаю, пассажир, севший, в поезд, следовавший с юга в Ленинград, ни в какие беседы с соседями по купе не вступал. Наоборот, всем своим поведением он как бы подчеркивал, что совершенно не склонен ни к откровенности, ни даже просто к элементарной вежливости.

Войдя в купе, он метнул на присутствующих явно недружелюбный взгляд и, не произнеся ни слова, поспешил забраться на полку, предварительно поставив на нее довольно объемистый чемодан. Кто-то посоветовал ему, удобства ради, воспользоваться для чемодана багажной полкой, но незнакомец пробурчал что-то вроде «не требуется», лег и повернулся лицом к стене.

Знакомство — дело добровольное. Поэтому ни с какими вопросами к своему соседу пассажиры не обращались, да и не могли этого сделать. Тот лежал все время на полке, прижимая к себе чемодан, и спал или делал вид, что спит. Зато позже, когда лишь синие ночные лампы осветили спящий вагон, таинственный незнакомец неожиданно проявил беспокойство. Он открыл свой чемодан и начал в нем что-то перебирать, а когда услышал шорох, быстро захлопнул крышку и снова, как ни в чем не бывало, улегся на полку.

Все эти странные действия видел один из пассажиров, страдавший бессонницей. Наутро он поделился своими наблюдениями с другими. Необычное поведение незнакомца не могло не обратить на себя внимание. Люди насторожились. Начали строить различные догадки. Наконец кто-то высказал предположение: уж не железнодорожный ли это вор?..

Догадка, надо сказать, была не очень убедительной. Железнодорожный вор — специальность в наше время довольно редкая. Воры, некогда промышлявшие в поездах, так называемые поездушники, или майданщики, теперь почти вывелись. Прежде они делились на разные категории. Одни подсыпали снотворное, другие проникали в купе по ночам, открывая их при помощи специально подобранных ключей, третьи похищали чемоданы и саквояжи с крыши, зацепляя их крючками. Четвертые — подсидчики — сперва входили к пассажирам в доверие, развлекали их анекдотами и всякими занимательными историями, разыгрывали из себя джентльменов, целовали ручки дамам, а потом, когда все ложились спать, преспокойно брали приглянувшийся им чужой багаж и выходили на какой-нибудь станции, преимущественно крупной, где можно незаметно скрыться в потоке пассажиров.

Ни под одну из этих категорий человек, вызвавший подозрение, явно не подходил. Но кто его знает! Пассажиры решили рассказать о его поведении проводникам, а те, в свою очередь, известили милицию. Когда поезд прибыл в Ленинград, на Московском вокзале загадочного пассажира ожидала встреча. Только не родственники встречали его, не друзья, а люди в малиновых фуражках. Они вежливо, но довольно твердо попросили его зайти на минутку в оперативный пункт милиции.

— Не понимаю, чего вы хотите от меня? — нарочно громко, чтобы привлечь внимание, возмущался пассажир, когда его вели по платформе. — Это произвол. Я буду жаловаться!

— Нам надо лишь уточнить кое-что. Проверим — и сейчас же отпустим. Как ваша фамилия?

— Альтшуллер.

— Откуда едете?

— Из Грузии.

— Откройте, будьте добры, ваш чемодан.

— Безобразие! Насилие над личностью! Я это так не оставлю!

Крик, поднятый Альтшуллером в помещении оперативного пункта, тотчас же прекратился, как только чемодан был открыт. Присутствующие увидели деньги. Плотно спрессованные, аккуратно перетянутые резинками пачки заполняли весь объемистый чемодан, и, кроме них, в нем больше ничего не было. Только деньги, деньги и деньги. Их пересчитали. Оказалось, что в чемодане — свыше двухсот тысяч в старом исчислении.

— Придется вам побеседовать со следователем, объяснить, откуда у вас такое количество денег.

И вот Альтшуллер, поникший, присмиревший, сидит в кабинете следователя.

— Цель вашего приезда в Ленинград? — спрашивают у него.

— Приехал в командировку.

— Предъявите командировочное удостоверение.

— У меня его нет с собой. Забыл дома.

— Это мы проверим. А пока скажите, зачем вы везли такую большую сумму денег?

Никакого вразумительного ответа на этот вопрос Альтшуллер дать не мог. Одно было ясно, что железнодорожным вором он не является. Тогда — кто же он такой? И что означает столь большое количество денег?

Конечно, сразу честно ответить на этот вопрос Альтшуллер не хотел. Но у следователя уже были кое-какие материалы. И вот под напором неопровержимых фактов Альтшуллер вынужден был признаться, что занимается скупкой валютных ценностей. Эти ценности Он сбывает затем по высокой цене в Грузии. В Ленинград же ехал, чтобы совершить очередную сделку.

— Значит, признаете, что вы — спекулянт-валютчик?

— Да, — сказал Альтшуллер, — моя специальность — валюта.

Нарушение правил о валютных операциях, спекуляция валютными ценностями относится к числу государственных преступлений. Валютчики подрывают финансовую деятельность государства, наносят ущерб кредитно-денежной системе, играющей важную роль в экономической жизни страны. И если спекуляция валютой достигает больших размеров, ответственность за нее в наиболее злостных случаях повышена вплоть до расстрела.

…Следствию было крайне важно выявить всех лиц, снабжавших валютой Альтшуллера. Последний нехотя назвал ряд фамилий: Шапиро, Ойзерман, Каплун, Уздин, Левит, Долгопольский…

Все эти лица вскоре вынуждены были побывать в кабинете у следователя. Выяснилась любопытная деталь: большинство из этих людей за всю свою жизнь ни одного дня не работали в государственных учреждениях.

«Мы по натуре — частники», — отвечали они на предложение следователя рассказать о себе, о своей профессии.

Было время — оно уже стало далекой историей, — когда Советское государство сделало кое-какие уступки частнику. Последний открывал магазины и мастерские, кондитерские и кухмистерские. Он обзаводился собственными небольшими заводиками, на которых производил свечи, конторский клей «Геркулес» и сливочные тянучки. Но потом даже само это слово «частник» перестало быть созвучным эпохе. Собственные магазинчики и заводики полопались, как грибы-дождевики. Однако, видимо, ядовитая пыльца этих грибов подействовала на некоторых людей, подобно осколкам волшебного зеркала, попавшим в глаза сказочному герою: как известно, они повредили его зрение, и он стал все видеть а неправильном свете. Пыльца эта отравила сознание людей, и потому они до сих пор никак не могли расстаться с мыслью о частном предпринимательстве. Они считали, что только в нем смысл жизни.

Ойзерман, выходец из семьи купца первой гильдии, после революции имел оптовую торговлю, затем переплетную мастерскую, собственный магазин, а после тридцатых годов занимался кустарным промыслом. Уздин в те же годы также был кустарем. Левит владел часовой мастерской. Долгопольский имел собственное шоколадное производство и был совладельцем магазина. Вел частную торговлю и Каплун. Служба в государственных учреждениях была для каждого из них занятием совершенно неинтересным.

Дожив до наших дней, сузив свою деятельность до микроскопических масштабов, эти люди, вдохнувшие в себя ядовитую пыльцу частного предпринимательства, предпочитали оставаться одиночками-частниками. Они производили закрутку плиссе и гофре, шили корсеты и лифчики, изготовляли босоножки, ремешки, люстры и шляпы, чинили часы и ботинки, — советские законы и поныне разрешают некоторые виды кустарного промысла. Однако выбранное ими поприще, видимо, не совсем их устраивало, раз они занялись валютой.

Но если для Ойзермана, Уздина, Каплуна, Левита и Долгопольского стремление к легкой наживе было привычкой и они, не задумываясь, перешли с безобидной закрутки плиссе и изготовления босоножек на валютные операции, то что толкнуло на этот же путь бывшего полковника Советской Армии Шапиро? Материальные затруднения? Нет, их у Шапиро не было. Государство выдало ему большое выходное пособие, назначило пенсию.

И тем не менее Шапиро оказался в числе главарей спекулянтов валютой.

Следователь спросил у Шапиро: он в чем-нибудь нуждался?

— Собственно, ни в чем. Я был обеспечен хорошо. Все в моей семье работали. Наш общий бюджет был достаточно высок. Мы могли позволить себе купить любую понравившуюся нам вещь, поехать на курорт.

— Что же толкнуло вас на преступление? Что связало с шайкой валютчиков?

— Буду откровенным, — вздохнул Шапиро. — Уйдя в отставку, я не знал, чем заняться. Другие отставники-пенсионеры ведут общественную работу в доме, сажают деревья, цветы, выпускают стенные газеты, организуют кружки художественной самодеятельности, пишут мемуары. Меня все это не интересовало. «Пусть кто-то увлекается цветочками, — рассуждал я, — а для тебя, Шапиро, это не занятие». Единственное, что интересовало меня, была азартная игра. Нет, не какой-нибудь там вульгарный «козел», которым увлекаются некоторые мужчины, а игра, требующая тонкого анализа, размышления, гибкости, живости ума, — преферанс. Вы играете в преферанс, гражданин следователь? Нет? Тогда вам не понять, какая это захватывающая вещь — преферанс. За карточным столом я и встретился с Каплуном, Ойзерманом. Эти люди никогда в жизни не трудились на государственных предприятиях, но были вполне довольны своей судьбой. Во всяком случае, они всегда имели не только хлеб насущный, у некоторых были даже свои дачи и свои автомобили…

Я и сам мечтал о даче. Нет, не о каком-то там стандартном домике из сборных щитов. Я хотел иметь виллу, и не где-нибудь, а на берегу Черного моря. Каменный двухэтажный особняк с башенками и верандами, с паровым отоплением от собственной котельной и фруктовым садом. Желание построить такую виллу появилось у меня, когда я отдыхал в санатории на Черноморском побережье. Но чтобы осуществить это желание, нужны были деньги. Много денег. Игрой в преферанс их не раздобудешь. Тут-то и подвернулся на моем жизненном пути спекулянт Сорокко. Его «специальностью» были бриллианты. Я взялся помогать ему в перевозке этих драгоценных камушков, в их реализации. Денег мне перепадало немало, но еще не столько, чтобы я мог начать строительство виллы. Тогда я стал заниматься сделками самостоятельно. Покупал золото, бриллианты, монеты царской чеканки, иностранную валюту — и перепродавал. Понятно, что после этих операций в моем кармане оставался уже более солидный куш. Видите, как я с вами откровенен…

Был поздний час. В кабинете следователя горела лампа под зеленым абажуром, бросая ровный, мягкий свет на стол, на бумаги. Шапиро рассказывал не спеша, делая долгие паузы, во время которых вынимал из кармана платок и вытирал потное лицо. Следователь не торопил его, внимательно слушая. Со стороны могло показаться, что двое хороших знакомых ведут беседу за столом. На самом же деле перед следователем сидел опаснейший хищник, поистине «король» грязных валютных сделок, и откровенность его была вызвана лишь тем, что ему некуда было деться, уйти от ожидавшего его справедливого возмездия. У следователя в руках уже были все «козыри».

— Ответьте, Шапиро, на такой вопрос, — прервал его излияния следователь. — Все эти лица, с которыми вы играли в преферанс, сидели за одним столом, тоже принимали участие в сделках?

Шапиро уныло кивнул головой.

— И не только они, — продолжал следователь. — Мы установили, что вы втянули в эти сделки и членов своей семьи…

— Вы хорошо информированы, — пытался улыбнуться Шапиро, но улыбка вышла неестественной, фальшивой.

— Да, мы информированы неплохо. Нам известно, например, что незадолго до вашего ареста к вам приезжала из Ташкента ваша старшая дочь. Вскоре она уехала. Вы дали ей какое-нибудь поручение? Только говорите правду. Мы ведь все равно все узнаем.

— Она повезла с собой кое-какие драгоценности, которые должна была передать одному лицу.

— А ваша младшая дочь, выйдя замуж, совершила свадебное путешествие в Грузию?

— Было и это, — согласился Шапиро.

— И попутно, вместе со своими нарядами — платьями, шляпками, повезла в чемодане золотые монеты, которые должна была вручить Альтшуллеру?

— Все верно, — подтвердил Шапиро.

— Таким образом, вы вовлекли в свои преступные махинации близких, не пощадили даже родных детей!

Каждому из членов своей семьи нашел Шапиро «занятие»: одни подсчитывали золотые монеты, другие производили взвешивание золота, платины, упаковывали их, перевозили, прятали в тайниках.

Виллу на берегу Черного моря Шапиро не построил — не успел.

При обыске в его квартире нашли одних только драгоценностей более чем на 13 тысяч рублей.

Крупные ценности были изъяты и у других валютчиков.

Их ожидало суровое, но заслуженное возмездие.

Главари этой банды были расстреляны. В том числе и Шапиро.

ПОГАНКИ НА АСФАЛЬТЕ

Поганки растут не только в лесу. Бывает, что они растут и на городских улицах, под сенью многоэтажных домов. У этих «поганок» бледные, испитые лица с темными кругами под глазами, копны давно не стриженных волос, закрывающих уши и шею. Впрочем, они могут иметь и другое обличье. Но от этого существо их не меняется. Люди-поганки всегда остаются поганками.

О них и пойдет речь.

Из всех улиц города Анатолий Душенков предпочитал Невский. Он привлекал его своей вечной сутолокой, людским водоворотом, особенно на перекрестках, калейдоскопом неоновых реклам, обилием магазинов, кино, кафе, ресторанов. Здесь он встречался с приятелями, обделывал свои делишки. Здесь ему легко было незаметно затеряться в толпе в случае приближения милиционера.

Анатолий Душенков никогда не видел другого Невского — Невского блокадной поры: пустынного, с брошенными посреди дороги, вмерзшими в снежные сугробы троллейбусами, с порванными, заиндевевшими проводами и фонарями с разбитыми стеклами. Орудия фашистских захватчиков целились на Невский, и не раз его мостовая обагрялась кровью защитников и мирных жителей города. Не разноцветными, как сейчас, огнями реклам освещался в те суровые годы Невский, а мертвенно-зеленым светом ракет, повисавших в небе, тревожными лучами прожекторов.

Ничего этого, повторяем, Душенков не видел, да и не мог видеть. К началу войны ему был всего один год, и он был эвакуирован. Когда же Анатолий вернулся в Ленинград, война уже закончилась и на Невском вновь зажглись фонари, возвещая о наступлении мирной жизни.

Душенков вырос. Невский стал для него местом чуть ли не постоянного обитания, особенно в вечернюю пору. Впрочем, околачивался он тут и днем. Дело в том, что Душенков нигде не учился и нигде не работал. Учиться он не хотел, труд физический считал для себя тяжелым, а для умственного не имел никакой подготовки. «Если б можно было получать деньги, нигде не работая, — признавался Душенков приятелям, таким же, как и он, бездельникам, — вот это была бы жизнь!»

Тунеядцы, хулиганы, преступники — это отбросы общества. В чем причина их появления? Основная — в отсутствии правильного воспитания отдельных людей. Кого-то не так, как нужно, воспитывали в семье, кто-то остался вне поля зрения общественности, к кому-то не нашли нужного индивидуального подхода, кто-то временно очутился в трудных условиях без помощи товарищей. Во всех этих случаях человек был предоставлен самому себе, и вот результат: сбился с пути.

Как сложилась жизнь у Душенкова? Когда ему исполнилось десять лет, отец оставил старую семью и обзавелся новой. Чтобы иметь возможность кормить и одевать сына, мать Анатолия вынуждена была работать допоздна. Сын целыми днями находился один. Никто не следил за тем, как он учится, как готовит уроки, как ведет себя в школе, чем занимается в свободное время. Мать подчас не имела для этого ни сил, ни времени, а отец полностью отстранился от воспитания сына. Безнадзорность дала свои горькие плоды. Сначала Анатолий стал плохо учиться, пропускать занятия, а после девятого класса вообще оставил школу. За дурные поступки он нередко попадал в милицию, а в шестнадцатилетнем возрасте совершил преступление, за которое получил наказание по суду, правда, условное. Но судебный процесс не возымел на него никакого действия.

Как же жил этот лоботряс, чем занимался? Если он и устраивался на работу, то лишь на короткий срок. Больше любил «сшибать халтуру» — так, чтобы можно было немного поработать, получить деньги и тут же прокутить их в ресторане или у кого-нибудь на квартире, в кругу таких же, как он, беспутных юнцов. Вращалась магнитофонная кассета, топтались под музыку, тесно прижавшись друг к другу пары, взамен опустевших бутылок появлялись новые, полные, и так могло продолжаться часами. В подъездах и вестибюлях гостиниц Душенков ловил иностранных туристов, выклянчивал у их жалкие подачки и заключал мелкие спекулятивные сделки. «Сэр, — бормотал он голосом нищего, мешая разные языки, которых, по сути дела, не знал, — мистер… их виль купить нейлон. Чулки, нейлоновые чулки, понимаешь?»

Под стать Душенкову были и его приятели. Они тоже ничего не делали. Работа, учеба — все это им было чуждо. Тунеядцем был закадычный дружок Душенкова — Игорь Ермаков. Он тоже с малых лет воспитывался без отца, который, как и Душенков-старший, бросил семью. Мать работала в две смены, выбивалась из сил, и все ради сына. Тот, между тем, сидел по два года в каждом классе, а когда с трудом окончил семилетку, совсем бросил учебу. Дважды Ермаков совершал преступления, отбывал наказания в заключении и лишь по молодости лет освобождался досрочно. Трудиться он, как и Душенков, не желал.

Не занимаясь общественно полезным трудом, ничем не интересуясь: ни искусством, ни литературой; ни науками — эти юнцы перенимали все дурное, пошлое, глупое. Увидел как-то раз Душенков крест у одного иностранного туриста и, хотя сам, конечно, верующим не был, нацепил такой же крест себе на шею. В другой раз попался ему на глаза человек с волосами до плеч. Этого было для Душенкова достаточно, чтобы тут же отказаться от услуг парикмахеров. Мы не станем рассказывать, как он и Ермаков все время то зауживали, то, наоборот, расклешивали брюки, как гонялись за галстуками, обязательно такими, на которых были изображены голые американские красотки. Все это в конечном счете было пустяками по сравнению с тем, что случилось потом.

Однажды, встретившись с туристом, приехавшим из некоей капиталистической страны, Душенков обратил внимание на перстень, сверкавший на пальце зарубежного гостя. На нем была изображена эмблема смерти: череп и скрещенные кости. Этот примитивный перстень так подействовал на воображение великовозрастного шалопая, что он сразу же поспешил к своему дружку — Ермакову.

— Есть дело. Что ты скажешь о перстне? Да нет, не о твоем дурацком кольце… Можешь подарить его своей бабушке. Я говорю о перстне с изображением черепа и скрещенных костей. Каждый настоящий джентльмен должен иметь такой перстень.

— Классно! — одобрил Ермаков.

— Слушай дальше. Такие перстни у нас не изготовляются, в магазинах не продаются. Что, если нам взять на себя монополию? Фирма по выпуску модных перстней «Душенков и К°». Звучит?

— Потрясно! — от восторга бил себя по коленкам Ермаков.

Новоиспеченной фирме повезло. На том же Невском Душенков познакомился с гравером завода ювелирных изделий Сательбергом. Разговорились. Душенков спросил Сательберга, не мог ли тот взяться за выполнение кое-какого персонального заказа. Поняв, что наклевывается выгодное дельце, Сательберг сказал: «Почему нельзя, можно!» — «Череп и скрещенные кости», — многозначительно промолвил Душенков. «А нам это все равно, — ответил Сательберг, — хоть череп, хоть кости, хоть черт, хоть дьявол».

Ударили по рукам и, зайдя в ресторан, скрепили сделку бутылкой коньяка. Договорились, что Сательберг будет изготовлять перстни из заводского металла, а Душенков — платить ему по рублю за штуку. За какую сумму будет продавать Душенков готовые перстни — это, сказал Сательберг, его уже не интересует. В чужие дела он нос не сует.

К изготовлению перстней Сательберг привлек своих собутыльников — Трофимова, Щукина и Александрова. Они тоже были любителями халтуры, любой халтуры, особенно если речь шла о том, чтобы воспользоваться ради личной наживы государственным добром. Красноречивы характеристики, полученные на каждого из них с производства, где они работали, — с ювелирной фабрики и завода ювелирных изделий. О Трофимове говорилось, что он «систематически злоупотребляет спиртными напитками как дома, так и на работе… Работник слабый, с выполнением производственных заданий справляется плохо». О Щукине: «К работе относится недобросовестно, появляется на производстве в нетрезвом виде, нечестный и неискренний человек». Об Александрове отзывались не лучше: «Человек с кривой душой, работать не любит, систематически пьет».

«Бригада» ретиво взялась за выполнение заказа Душенкова. Работали «поточным» методом: один воровал сырье, другой на заводском оборудовании штамповал перстни, третий доводил их до «кондиции», четвертый доставлял готовую продукцию Душенкову. Тот, в свой черед, сплавлял ее желающим с двойной и тройной наценкой.

Видя, что кое у кого перстни пользуются спросом, Душенков стал внушать своему компаньону по «фирме» Ермакову, что обидно платить за перстни по рублю, когда их можно заполучить бесплатно. «Каким образом?» — спросил Ермаков. «Есть у меня один план», — подмигнул Душенков.

План, который он придумал, был хитроумен. Надо напугать подпольных поставщиков перстней, и тогда не придется применять даже особой силы, чтобы их отобрать. Они сами бросят их. В эту «боевую» операцию включился тунеядец Авакян, который тоже уже не раз сидел в заключении. Он предстал перед Трофимовым, Щукиным и Александровым как «оптовый заказчик с гор Кавказа».

Узнав, что Авакян берет сразу тысячу перстней, жулики обрадовались возможности поживиться. В назначенный час Трофимов, Щукин и Александров привезли в такси полную сумку своих изделий. Авакян ждал их в парадной на Невском, 18, где обычно встречались обе шайки.

— Давайте товар, — потребовал Авакян.

— Нет, сперва давай деньги, — ответил Трофимов, знакомый с нравами юнцов с Невского и не очень им доверявший.

Тогда Авакян, отвернувшись, громко кашлянул, — это был условный знак, — и тотчас же в парадной появился Душенков с Ермаковым. Душенков ударил ногой по сумке, выбил ее из рук Трофимова и, вытащив свисток, засвистел.

— Дружинники! — закричал Трофимов, не знавший в лицо ни Душенкова, ни Ермакова, и, оставив сумку, выбежал из парадной. За ним последовал Щукин с Александровым.

Операция прошла как по маслу. Обе стороны были довольны. Душенков со своей компанией — тем, что заимел бесплатно сразу тысячу перстней, подпольные ювелиры — тем, что удалось улизнуть, как они полагали, от дружинников. Сам прожженный ловкач, Душенков, надо сказать, хорошо знал психологию таких, как он.

Имея у себя большой запас перстней, «торговая фирма» решила часть из них сбыть в Москве. Дружки рассчитывали на то, что и там есть стиляги, падкие на разного рода «пикантные» вещички, готовые нацепить на себя все что угодно, лишь бы это считалось модным. Доставить перстни в Москву поручили Авакяну.

Шли дни, но от Авакяна, который увез целый чемодан перстней, не было никаких известий. Это вызвало у его компаньонов беспокойство. Они решили немедленно ехать в Москву. Дали знать Авакяну, чтобы он встречал их на вокзале, а сами, боясь, что дружок придет на вокзал не один и даст им в темном углу отпор, отправились не поездом, а самолетом.

В Москве отыскали Авакяна. Первый вопрос к нему был:

— Продал перстни?

— Продал.

— Где деньги?

— Еще не получил, — ответил Авакян, у которого с похмелья трещала голова: все вырученные от продажи перстней деньги он прокутил, но признаться в этом боялся. Поэтому он решил оттянуть время.

Поверив, что денег еще нет, Душенков с Ермаковым отпустили Авакяна. Тот поспешил ретироваться.

Опять потянулись дни за днями. Видя, что ни денег, ни перстней нет, «бизнесмены» снова разыскали Авакяна и привезли его на квартиру, где остановились. Втолкнули в комнату, заперли дверь.

— Давай деньги! — угрожающим тоном потребовал Душенков.

— Через два дня… — начал было Авакян, но Душенков с такой силой и злостью рванул ворот его рубахи, что у Авакяна разом перехватило дыхание.

— Ты нас обманул, а за обман знаешь что бывает?!

— Ей-богу, через два дня! — завизжал Авакян, порядком струхнувший.

— Больше не верю! — сказал Душенков. — Ну, как нам с тобой поступить?

Ермаков предложил отобрать у Авакяна одежду — в залог. Пусть по улице идет хоть голый. Душенков же считал, что Авакяна надо наказать физически. Он стал бить его кулаками и палкой. Затем поставил на колени и заставил целовать себе ноги. Тот повиновался.

— Встань! — визгливо крикнул Душенков и, когда Авакян поднялся, ударил его ножом пониже спины.

— А теперь убирайся к черту! — прорычал Душенков. — Впрочем, стой. Снимай пиджак и давай еще пальто. Ну! И помни: если через два дня не будет денег — убью!

Авакян клялся, божился, что теперь уже не обманет, порывался снова целовать ноги, но, как только очутился за порогом, задал стрекача и больше уже своим бывшим компаньонам на глаза не попадался. Подождав еще немного и поняв, что Авакян обманул их и на этот раз, Душенков с Ермаковым купили на последние деньги билеты на поезд и покинули Москву не солоно хлебавши.

Преступная жизнь, которую они вели, все больше втягивала их в свою трясину. Только теперь уже никаких крупных операций дружки не затевали, промышляя больше по мелочам. Знакомились на улице с юнцами, входили к ним в доверие и обманом выманивали деньги. При этом искали таких, которые падки на импортные вещи.

Один из них — Ермолаев — часто крутился около гостиниц. Ермаков быстро смекнул, в чем тут дело. Конечно, парень хочет приобрести какое-нибудь заграничное барахло. Так оно и оказалось. Пообещав, что достанет импортные брюки, Ермаков взял у Ермолаева пятнадцать рублей, будто бы на покупку, и сделал вид, что пошел за брюками. Долго стоял Ермолаев у гостиничного подъезда, ожидая, когда Ермаков принесет ему импортный товар, да так и не дождался. Лишь потом сообразил, что Ермаков вышел из гостиницы через другой подъезд, да было уже поздно. Плакали его денежки.

Точно такую же аферу проделал Ермаков и с другим молодым любителем вещей с иностранной маркой — Проскуряковым. Пообещал выменять его отечественные часы на другие, импортные. Подведя Проскурякова к гостинице «Московская», взял часы, немного денег, все, что было у парня, попросил подождать у входа, а сам был таков — улизнул через другую дверь. Таким же образом был обманут и Курышев, пожелавший приобрести заграничный пиджак.

В парикмахерской на Невском лоботрясы свели знакомство с мастером Сергеевой. Тут же пообещали ей достать импортную юбку. Сергеева дала деньги. Понятно, что никакой юбки она не получила.

На деньги, которые они выманивали, тунеядцы кутили в ресторанах. Развалившись на стульях, посмеивались над своими жертвами: «Хо-хо, вот как надо делать деньги!» Однажды после очередной аферы, выйдя из ресторана, пьяный Душенков стал приставать к прохожим на Невском. Один из них — Траверт — сделал ему замечание. Душенков ответил бранью. Обнаглевший, самовлюбленный тип, привыкший к тому, что ему все сходило с рук, он не переносил, когда его пытались призвать к порядку.

— Кто мне может указывать?! — высокомерно закричал он, вытащил из кармана нож и вонзил его Траверту в грудь… К месту происшествия поспешили дружинники. Душенков оказал им сопротивление, а дружинника Гордона дважды ударил тем же ножом.

Душенкова обезоружили, скрутили, доставили в штаб дружины. Мерзкий и в то же время жалкий вид имел этот подонок. На пальце его блестел алюминиевый перстень, украшенный «эмблемой смерти», на шее болтались два шнурка: к одному был прикреплен брелок с изображением голой женщины, к другому — крест.

— Не прикасайтесь к кресту! — вопил он, кривляясь. — Это — грех! О моем задержании и о том, что вы пытались снять с меня крест, завтра же станет известно за границей! За меня заступятся.

Потом он сел на стул и стал плакать. Изо рта его текли слюни.

Душенкова взяли под стражу. Дело было передано в прокуратуру.

Началось следствие — жизнь этого тунеядца предстала во всех отвратительных подробностях, как бы под увеличительным стеклом.

— Признаете ли себя виновным в нападении на прохожего и на дружинника? — спросили у Душенкова.

— Нет, я ни в чем не виноват, — трусливо лгал он.

— Почему вы ударили их ножом?

— На меня нападали, я вынужден был обороняться…

Когда прохожий требует от хулигана, чтобы тот утихомирился — это законное требование. Когда дружинник применяет против нарушителя силу, чтобы пресечь его опасные для окружающих действия, — это тоже вполне законно. Душенков не только оказал сопротивление дружиннику, но и тяжело ранил его. Жизнь смелого комсомольца Гордона висела на волоске. Лишь искусство врачей спасло его от гибели.

Следователь произвел обыск в квартире Душенкова. Там он нашел чемодан, а в нем груду перстней с изображением черепа и скрещенных костей. Это было нее, что осталось от «торговой фирмы Душенков и К°». «Фирма» потерпела полный крах.

Состоялся суд. Зал был полон. Общественность выделила своего обвинителя. Гневной была его речь. В ней он выразил отношение народа к таким, как Душенков. Обвинитель не нашел никаких смягчающих вину Душенкова обстоятельств. Вся его жизнь была жизнью паразита. Он ничего не сделал полезного для людей. А то, что он набросился с ножом на прохожего и дружинника, свидетельствует о его окончательном моральном падении.

Общественный обвинитель потребовал для Душенкова высшей меры наказания. Суд удовлетворил эту просьбу и приговорил Душенкова к расстрелу. Приговор был вынесен поздно вечером. Присутствовавшие в зале встретили его единодушным одобрением.

А в нескольких кварталах от здания, где проходил судебный процесс, раскинулся Невский. Дождь, моросивший с утра, к вечеру кончился. Тысячи огней горели над проспектом, отражаясь в мокром асфальте. На башне здания бывшей Думы каждые четверть часа били куранты. Их звук падал сверху подобно большой чугунной капле. Невский сверкал. По его тротуарам шли прохожие, но Душенкова среди них уже не было. Невский отбросил его, как отбрасывают с дороги поганку.

ПОТОМКИ ГРАФА КАЛИОСТРО

Пожалуй, столько, сколько существует человечество, ходят по земле разного рода обманщики. Крупные и мелкие. Они ищут доверчивых людей и, естественно, находят. Одни занимаются этим просто так, из любви к мистификации, другие же преследуют корыстные цели. Печальный многовековой опыт, к сожалению, ничему не научил простаков.

Правда, меняются времена — меняются и повадки обманщиков. Известный авантюрист Джузеппе Бальзамо, выдававший себя за графа Калиостро, играл на суеверии, отсталости людей, чтобы опустошать их карманы. Он уверял, например, что может совершать чудеса, демонстрировал появление призраков, чертей, брался изготовить так называемый философский камень. Это было в XVIII веке. Позже проходимцам-авантюристам приходилось прибегать к более тонким трюкам, хотя, наряду с этим, кое-кто из них действовал так же топорно и грубо. Но, как ни странно, и тут находились простаки. Одни верили в беспроигрышность самодельной, нарисованной чернильным карандашом на листке из школьной тетради «рулетки», с которой выходил на рынок какой-нибудь пропойца, другие соглашались не разворачивая купить рулон сукна, предлагаемый на улице молодым человеком с бегающими, плутовскими глазами, третьи — приобрести за удивительно недорогую цену бриллианты, продаваемые солидным гражданином, выдающим себя за ювелира.

Но — увы! «Рулетка» оказывалась сплошным обманом, ибо так уж она была хитро устроена, что ее стрелка, ходившая по кругу, неизменно останавливалась на пометке «пусто», обозначая для того, кто поставил на ту или иную цифру, проигрыш. Отрез, покупаемый доверчивым человеком, за «баснословно дешевую цену», представлял собой «куклу» — комок тряпья и бумаги, обернутый сукном только сверху, для виду. А «бриллианты» при ближайшем рассмотрении были не чем иным, как самыми обыкновенными стекляшками. Обманщик, который их продавал, именовался фармазоном — такое название имеет эта разновидность мошенников.

Будем объективны. В наши дни усилиями органов милиции мошенничество как широко распространенный вид преступления у нас в стране почти полностью ликвидировано. Исчезли рулеточники. Вымерло некогда многочисленное племя фармазонов и кукольников. Если и пользуются еще подчас успехом отдельные шарлатаны, то существенную роль здесь играет та благоприятная среда, в какую иногда попадают эти «последние из могикан».

Простаки, среди которых вращаются мошенники, вовсе не так уж просты, как могут показаться на первый взгляд. Как правило, все они — поклонники так называемого блата, позорного явления, от которого мы пока еще не можем избавиться. Считая, что многое можно сделать только «по блату», они для достижения своей цели ищут нечестные, окольные пути. А мошенники, являющиеся в известной степени психологами, лишь ждут, чтобы подловить любителя обходных маневров.

Посмотрим же, чем занимаются в наши дни потомки графа Калиостро, кого они обводят вокруг пальца.

Серафиме Игнатьевне Карельских очень хотелось иметь холодильник. Это была ее мечта, мечта домашней хозяйки. К сожалению, холодильники некоторых марок до сих пор являются одним из дефицитных предметов. Ждать, когда она получит холодильник в очереди по записи, Серафима Игнатьевна не хотела. Раздобыть бы его каким-нибудь другим путем, поскорее, — вот было бы счастье!

Серафиме Игнатьевне повезло. Однажды она встретила на улице свою давнюю знакомую — Павлюченко. Поговорили о том о сем, о разных семейных и хозяйственных делах. Серафима Игнатьевна сказала, что никак не может достать холодильник. Павлюченко всплеснула руками: «Голубушка, кажется, я вам помогу! У меня есть хороший знакомый — Самуил Моисеевич Вассерман, очень положительный человек. На днях подходит его очередь на холодильник, а он не хочет брать. Спрашивал, не знаю ли я кого-нибудь, кто возьмет вместо него». Серафима Игнатьевна безумно обрадовалась: «Я возьму! Анна Алексеевна, буду вам очень признательна, если поможете достать мне этот холодильник». — «Попробую», — обещала Павлюченко.

Через день она позвонила Карельских и сказала, что все в порядке. «С Вассерманом договорилась, холодильник уже можно взять, надо лишь привезти деньги». — «Сейчас привезу», — ответила Серафима Игнатьевна радостным голосом.

Передать Вассерману деньги — 162 рубля — попросили мужа Павлюченко. Он тут же взялся это сделать. Уговорились, что Вассерман подъедет к дому, где жили Павлюченко. Серафима Игнатьевна сама наблюдала эту процедуру из окна. К дому подкатило такси — машина кофейного цвета, из нее вышел очень полный человек, довольно элегантно одетый. «Вот это и есть Самуил Моисеевич, — почему-то шепотом, очевидно, из особого уважения к нему, произнесла стоявшая рядом Анна Алексеевна. — Видите, какой он представительный, такой не обманет».

Серафима Игнатьевна молча кивнула головой — да, вид Вассермана внушал доверие. Через несколько минут машина отъехала, а муж Павлюченко вернулся домой: «Все в порядке, — сказал он, — холодильник будет завтра, часа в четыре».

Серафима Игнатьевна возвращалась от Павлюченко в приподнятом настроении: вот как все хорошо получилось — и в очереди ни одного дня не стояла, и холодильник приобрела!

Но в обещанный срок холодильник почему-то не привезли. Поздно вечером раздался телефонный звонок. «Серафима Игнатьевна? — услышала Карельских солидный бас. — С вами говорит Самуил Моисеевич. Мы лично с вами не знакомы, но я хочу сказать, чтобы вы не беспокоились. Деньги уплачены, холодильник доставят вам завтра в два часа, будьте в это время дома».

Нет, напрасно ждала Серафима Игнатьевна обещанный холодильник. Он не давался ей в руки, словно синяя птица. В два часа Вассерман сообщил по телефону, что холодильник будет доставлен позже, к вечеру. Вечером он позвонил снова и сказал, что доставку отложили на завтра. На третий день, на четвертый и пятый повторилось то же самое. Вассерман регулярно звонил, обещал, разыгрывал сцены возмущения: «Как? До сих пор не привезли? Что за люди! Мошенники! Безобразие! Ну, я им покажу!» А 4 мая позвонил и сконфуженным тоном произнес: «Понимаете, какое дело, холодильника «Саратов-2» сейчас нет, есть «Ока». А «Ока» дороже. В общем, нужно еще 70 рублей». — «Хорошо, — нетерпеливо и уже с некоторым раздражением ответила Серафима Игнатьевна. — Как вам их передать?» — «Я сейчас сам приеду за ними», — торопливо сказал Вассерман. «А как я вас узнаю?» — спросила Карельских. «Вы меня сразу узнаете. Я — самый толстый дядя в Ленинграде», — пошутил Самуил Моисеевич.

Вассерман, как и в первый раз, прикатил на такси. «Мне так неудобно, я причинил вам столько беспокойства, — произнес он, шумно дыша, взял 70 рублей, не пересчитывая, положил в карман и успокаивающе погладил Серафиму Игнатьевну по руке. — Не волнуйтесь, дорогая. Завтра холодильник будет стоять у вас в квартире. Я — порядочный человек и обманывать вас не собираюсь». Он сел в машину, улыбаясь помахал Серафиме Игнатьевне. Шофер включил газ — и машина умчалась.

Но Серафима Игнатьевна и на этот раз осталась без холодильника. Наконец у нее появились сомнения, и когда Самуил Моисеевич еще раз попытался получить от нее 70 рублей — под тем предлогом, что холодильник, дескать, не «Саратов-2» и не «Ока», а какой-то другой, — она оказалась более стойкой и денег не дала. Больше того, она категорически потребовала вернуть ей все остальные деньги, заявив, что от холодильника отказывается. Напрасно Вассерман божился и клялся, что уж теперь-то холодильник у нее будет обязательно. Подождав еще некоторое время и убедившись, что от Вассермана не получишь ни денег, ни холодильника, Серафима Игнатьевна обратилась в следственные органы.

Встреча со следователем была для Самуила Моисеевича не из приятных. Он непрерывно вытирал платком лицо и толстую шею, по которой градом катился пот, и с тоской поглядывал на дверь. Он предчувствовал, что из кабинета следователя ему придется выйти не одному, а в сопровождении милиционера. У него уже был в этом отношении большой опыт.

— Ваша профессия? — задал ему вопрос следователь.

— Мошенник, — откровенно признался Вассерман и вздохнул. — Что поделаешь, если есть еще доверчивые люди, настолько доверчивые, что сами приносят тебе деньги. На блюдечке с голубой каемочкой, как говорил мой любимый литературный герой Остап Бендер.

Простаков ему даже не надо было специально ловить. Они сами шли к Самуилу Моисеевичу чуть ли не косяком, привлекаемые его внешним видом, импозантностью, умением быть приятным собеседником: такой человек не может обмануть! Для маскировки Вассерман работал, правда, отыскивая небольшие, не очень приметные учреждения, вроде высших кулинарных курсов или учебной базы главного управления торговли, где он преподавал основы советского права. «Лекции, читаемые С. М. Вассерманом, строятся на высоком идейном уровне, с использованием текущего законодательства, судебной и арбитражной практики», — такую лестную аттестацию давали ему руководители учебной базы. На самом же деле «практика» у Вассермана была хоть и основательная, но несколько односторонняя: он проходил ее в тюрьмах и исправительно-трудовых колониях, куда попадал за мошенничество.

Первый раз это было в 1955 году, когда Самуил Моисеевич занимался мутоновыми шубами, — они были в то время мечтой многих модниц. Он охотно брался доставать их через своих мнимых знакомых в «Пассаже». Легковерные особы, желавшие стать «по знакомству» обладательницами модных, красивых шуб, бегали по всему городу в поисках денег, беря их в долг, получая под заклад вещей в ломбарде, и, достав, наконец, необходимую сумму, торопливо вручали Самуилу Моисеевичу, который принимал ее с галантностью старого ловеласа и добродушием «милого, толстого дядюшки». Понятно, что никаких мутоновых шуб обманутые женщины не получали, так же как и денег, отдавать которые в расчет Вассермана просто не входило.

У молодой работницы ресторана Европейской гостиницы Лидии Ельцовой Вассерман выманил 900 рублей вообще без всякого труда. Только он заикнулся, что ему нужны «до зарезу и срочно» деньги, как Ельцова тут же побежала их доставать. Чтобы набрать нужную сумму, она продала кое-какие личные вещи, в том числе нейлоновую шубку, часы мужа, а часть денег взяла у знакомых в долг. Жулик, никак не ожидавший такой прыти от человека, который его даже почти не знал, был искренне растроган, со слезами благодарности целовал Ельцовой руки. «Ну зачем вы, Самуил Моисеевич, право же, не надо», — смущенно говорила Ельцова, не подозревая, что через некоторое время ей самой придется проливать перед Вассерманом слезы, причем не фальшивые, а настоящие, в тщетных попытках вытребовать у него назад свои же деньги.

Но этот случаи не был для Вассермана типичные. Обычно он не просто брал деньги, а работал тонко, артистично, усыпляя бдительность своих жертв. Когда соседка по квартире купила холодильник, Самуил Моисеевич чуть ли не ежедневно стал приводить к себе домой различных лиц. Показывая им стоящий на кухне холодильник, он говорил, что продает его, и получал деньги. Не исключена возможность, что в один прекрасный день соседка действительно лишилась бы холодильника, который был бы продан Вассерманом и увезен. Помешало лишь то обстоятельство, что Вассерман, против его воли, был вскоре снова лишен на некоторый отрезок времени возможности заниматься аферами.

Когда по истечении этого срока слегка осунувшийся Самуил Моисеевич вновь появился в Ленинграде, первым, кого он встретил на улице, был его знакомый Ефим Наумович Вайперман. Последний с ходу спросил, не может ли он, Самуил Моисеевич, посодействовать в приобретении автомашины, желательно марки «Москвич». Самуил Моисеевич, который был просто не в силах удержаться от искушения, ответил, что, конечно, может. «Вам повезло, — хлопнул он Вайпермана по плечу, — так бывает только в сказках. Я как раз стою в очереди на автомашину, но вам, как хорошему знакомому и интеллигентному человеку, могу уступить». О том, что он отбывал наказание в исправительно-трудовой колонии и стоять в очереди на автомашину никак не мог, Самуил Моисеевич, понятно, умолчал, а Вайперман этим, увы, не поинтересовался. Ему важно было, что кто-то «уступает очередь» на машину. На другой же день он вручил Самуилу Моисеевичу 2000 рублей. Тот пересчитал деньги и сел писать расписку. Имея известные юридические знания, Вассерман понимал, что это его ни к чему не обязывает. Расписка нотариусом не заверялась и поэтому никакой силы не имела. Бумажка, простая бумажка!

Расписки, расписки, расписки… «Получил взаимообразно столько-то…», «Долг обязуюсь вернуть тогда-то…» Десятки таких ни к чему не обязывающих бумажек раздавал Самуил Моисеевич направо и налево. Его бумажник был набит письмами. Они начинались стереотипно: «Уважаемый Самуил Моисеевич!» и так же стереотипно кончались: «…прошу вернуть не позже такого-то срока». Это писали обманутые им люди, тщетно пытавшиеся вернуть сбои деньги.

Если «специальностью» Вассермана были, главным образом, холодильники и автомашины, то другая мошенница — Нина Александровна Александрова — подвизалась в основном на «жилищном поприще». Она сумела убедить многих простаков, что лично знакома с рядом ответственных работников, ведающих распределением жилья, и предлагала свою помощь либо в получении квартиры, либо в приобретении по сходной цене дома где-нибудь в пригороде.

— Вы в самом деле можете помочь? — обрадованно спрашивал иной, наивно полагая, что «обходной маневр» — наиболее верный путь к получению двух-, а то и трехкомнатной квартиры.

— А как же! — уверенно отвечала Александрова. — У меня есть одна знакомая, ответственный работник горжилотдела — Рахиль Ароновна. Чудная бабка! Она все может сделать. Разумеется, ей надо кое-что подкинуть… Что поделаешь! Человек, особенно женщина, — слабое существо! Кто из нас не без греха?..

Мысль о том, что скромный работник сберегательной кассы, каким являлась Александрова, просто наглая вымогательница, обманщица, так же как и то, что никакой Рахили Ароновны из горжилотдела, этой «чудной бабки», и в природе не существует, как-то не приходила в голову желающим воспользоваться «блатом». Таким невинным был взор Нины Александровны, так искусно разыгрывала она роль всемогущего и отзывчивого человека.

Заведующая сберкассой Александра Алексеевна Дикарева попросила помочь ей получить отдельную квартиру. «Для вас, Александра Алексеевна, я сделаю, понятно, все, — ответила Александрова. — Дайте только 300 рублей для Рахили Ароновны». Прослышав об этом, заведующая соседней сберегательной кассой Нина Георгиевна Рассказова тоже возымела желание с помощью Александровой улучшить свои жилищные условия. «300 рублей — и все будет в порядке!» — потребовала Александрова.

Контролер сберкассы Татьяна Андреевна Бодягина имела двухкомнатную квартиру. Но как было не воспользоваться любезностью Нины Александровны, а через нее таинственной и всесильной Рахили Ароновны и не переехать в трехкомнатную квартиру? Тем более что это будет стоить «всего 500 рублей». Зато как расписывала Александрова новую квартиру! В лучшем районе. С встроенной в стены мебелью. С финской кухней. С окнами на Московский парк Победы. «Вы встаете рано утром — и к вам в комнату заглядывают деревья. Вы слышите, как щебечут птицы… Это же прелесть!» Да, Нина Александровна обладала даром красноречия.

Некто Монахов познакомился с Ниной Александровной через окошко сберегательной кассы. Он поведал ей, что желал бы приобрести где-нибудь неподалеку от города дачу. «Дачу? Я вам, кажется, помогу. Мой брат занимается конфискацией имущества у осужденных и легко устроит вам дачу без всяких торгов». Услышав это, Монахов рассыпался в благодарностях, а спустя некоторое время отсчитал Нине Александровне 850 рублей.

Прямо-таки диву даешься, до чего же бывают легковерные люди! Стоило только обманщице упомянуть с многозначительным видом о своем «брате», как Монахов тут же поверил этой выдумке. Бухгалтеру сберкассы Кузьминой, желавшей купить мотоцикл, Александрова, ссылаясь все на того же мнимого «брата», пообещала достать «прекрасную машину», из числа тех, что идут с «аукционов на Дворцовой площади». И, казалось бы, образованная женщина приняла эту явную чепуху за чистую монету. Ей и в голову не пришло, что такие аукционы существуют только в ее воображении.

Но особенно широкую клиентуру Александрова нашла среди инженерно-технических работников киностудии «Ленфильм». Нисколько не задумываясь, открывали они перед ней свои сумочки и кошельки, отсчитывали купюры в надежде, что эта бойкая, деловая, вечно озабоченная женщина с папкой бумаг под мышкой поможет им в улучшении жилищных условий, причем незаконным путем. А Нина Александровна, делая вид, что хлопочет, водила людей по разным учреждениям, назначала с ними встречи у горжилотдела, называла адреса домов, в которых они будто бы получат квартиры. Если же кто-нибудь, потеряв терпение, спрашивал, когда же будет ордер, она сердито отвечала:

— А ты как думаешь — Рахиль Ароновна имеет дело только с тобой? Ошибаешься! Вот на днях она устроила квартиру — знаешь кому?..

И она называла имя известного артиста. А популярный артист, разумеется, и знать ничего не знал.

Александрова же продолжала:

— Кстати, надо будет не забыть девчатам, тем, что ордера выписывают, подарок сделать. Духи купить или что-нибудь другое, хотя бы коробку шоколадных конфет… Знаю, знаю, что деньги тебе достаются потом и кровью, да что поделаешь? Любишь кататься — люби и саночки возить…

Вручая последние деньги, якобы на духи и шоколадные наборы, люди наивно рассчитывали, что увидят свое имя в списках на получение жилплощади. Они действительно попали в списки, только в другие. В списки свидетелей по делу мошенницы Александровой.

Следователю Нине Алексеевне Дегтевой стоило немалого труда найти и опросить всех лиц, ставших жертвами Александровой. Десятки людей давали показания, сообщали всё новые фамилии и адреса. Зачастую это были лишь имена — и ничего больше. Владельцев имен надо было отыскать. Только на то, чтобы установить, кто такие «Таня» и «Галя», о которых другие свидетели говорили, что они тоже были обмануты мошенницей, ушло не меньше двух недель: ведь некоторые люди предпочитают молчать, никому не говорить, что они стали жертвой обмана. Так решили поступить и «Таня» с «Галей». Зато как удивились они, какие сделали круглые глаза, когда получили повестки с приглашением явиться в прокуратуру.

«А мы-то думали, что никто ничего не узнает!» — признались они.

Как по цепочке, от одного к другому, шло разоблачение преступницы. Когда Дегтева вызвала Александрову на первый допрос, она располагала столь исчерпывающим материалом, что сама мошенница не могла не воскликнуть: «А вы, оказывается, знаете все не хуже, чем я сама!»

Дегтева потребовала у Александровой объяснить, почему она стала на путь мошенничества. Александрова ответила:

— Видите ли, когда мы с мужем жили на Крайнем Севере, там у нас было много денег. Я привыкла жить на широкую ногу. Когда же мы приехали в Ленинград, средства, которые мы скопили, я очень быстро растранжирила. Где было взять новые? Вот я и решила заняться «устройством» жилищных дел. Фантазия у меня богатая, наружность, как видите, солидная, вызывающая доверие. Только, думаете, легко это — обманывать людей, назначать им сроки, а потом тянуть, придумывать различные причины для оттяжки? Я, верите ли, в конце концов даже сон потеряла. Ни одну ночь не обходилась без люминала… Угрызения мучали…

Эти откровения мошенницы были вызваны, главным образом, тем, что она рассчитывала на смягчение наказания. Но ни у следователя, ни у суда они сочувствия не вызвали. Не помогли и попытки Нины Александровны представить себя как человека запутавшегося, уставшего от такой жизни. Ей не миновать было скамьи подсудимых, и она получила то, что заслуживала.

Третий потомок графа Калиостро, о котором пойдет наш рассказ, тоже является представительницей женского пола. Нинель Сергеевна Кулагина более всех предыдущих мошенников позаимствовала приемы из арсенала своего далекого предшественника. Она, например, уверяла, что обладает необыкновенным свойством кожно-оптического виденья и даже демонстрировала некоторые опыты, после которых кое-кто всерьез уверовал в ее феноменальные способности. Достаточно, говорили, Кулагиной посмотреть на лежащие на столе спички, как они начинают перемещаться. С завязанными глазами, в плотной маске, она может определять на ощупь не только пальцами, но и локтем цвет в книгах, журналах, называть, что изображено на фотографиях, рисунках, в том числе помещенных в черные, цветонепроницаемые конверты, читать любой текст, находить в мешке цветные карандаши и камни… Кое-кто видел в этом чудо телепатии, хотя большинство ученых пришло к выводу, что перед ними ловкая аферистка.

И тут оказалось, что Нинель Сергеевна обладает умением перемещать в пространстве не только спички, но и кое-что другое, более существенное.

Выяснилось: Кулагина имеет серьезный опыт в мошенничестве. Еще во Владивостоке, где Нинель Сергеевна жила с мужем, она объявила многим из своих знакомых, что может доставать через своего брата, моряка, находящегося в заграничном плавании, импортные вещи. Брат же ее никогда моряком не был, да и не мог им быть по той простой причине, что его вообще не существовало на свете. Тем не менее нашлись люди, уверовавшие в его существование и пожелавшие приобрести с его помощью импортные кофточки и другие предметы. Нинель Сергеевна стала получать заказы, а вместе с заказами и деньги. Таким путем она собрала около пяти тысяч рублей. Конечно, их следовало бы вернуть, но Кулагина не сделала этого, благо вместе с мужем переехала в Ленинград.

Не надо полагать, будто бы Нинель Сергеевна нуждалась в деньгах. Ничего подобного. Это была вполне обеспеченная особа. Во Владивостоке муж ее служил офицером в Советской Армии, был прекрасно обеспечен, сама Нинель Сергеевна не работала и изнывала от безделья. Только жадность к деньгам толкнула ее на мошенничество.

Муж узнал о ее проделках уже в Ленинграде. Ему совсем не хотелось, чтобы жена позорила его доброе имя. Поэтому он стал высылать во Владивосток денежные переводы, чтобы рассчитаться за «грехи» своей супруги. Однако он и не подозревал, что та снова взялась за старое. Попутно с демонстрацией мнимых «телепатических опытов» она занялась другими «опытами», представляющими интерес не столько для науки, сколько для следственных органов.

Они, например, сдавала в аренду свою единственную комнату. Получив в солидном размере задаток, Нинель Сергеевна затем под тем или иным предлогом отказывала людям, причем отказывала, понятно, и в возврате денег. Став владелицей отдельной квартиры и желая ее получше обставить, Нинель Сергеевна большую часть времени проводила в мебельных магазинах. Там она встречалась с людьми, желавшими обзавестись гарнитурами, и так как она обладала практической сметкой, то решила извлечь из этих встреч пользу. Она представлялась человеком, который может помочь в приобретении мебели с «черного хода», и под этим предлогом набрала за короткий срок более семи тысяч рублей. Люди, разумеется, оставались без гарнитуров, зато квартира самой Кулагиной оказалась меблированной за их счет весьма и весьма комфортабельно. Так эта бездельница наживалась за счет любителей «блата».

По-разному ведут себя люди, попадающие в кабинет следователя. Одни — угрюмо-замкнуты, неразговорчивы, скупы на признания. Другие, наоборот, чрезмерно словоохотливы, болтливы, желая деланной оживленностью, фальшивой искренностью увести следствие в сторону. Третьи — вспыльчивы, раздражительны, — такие пытаются затемнить дело криком, неестественной игрой в возмущение. Но, пожалуй, такого подследственного, как Кулагина, никогда еще не было ни у Валентины Николаевны Тульчинской, ни у других следственных работников. Приходя на допросы в прокуратуру, Кулагина еще в коридоре начинала истерически громко кричать, привлекая внимание посторонних, топать ногами, а потом изображать припадки. Приходилось отправлять Нинель Сергеевну в больницу, откуда ее минут через десять отпускали, так как врачи отнюдь не считали ее состояние болезненным. «Обыкновенная симуляция» — таким был их диагноз.

Неизвестно, сколько времени тянулось бы следствие, если б следователю Тульчинской не надоело в конце концов слушать истошные вопли, которыми сопровождался каждый приход Кулагиной на допросы. «Пусть себе кричит и бьется в искусно разыгрываемых припадках, — решила следователь, — все равно ей придется по всей строгости закона отвечать за мошеннические проделки». Суд приговорил Кулагину к лишению свободы.

Про людей, обманутых мошенниками, обычно говорят: простофили. Но считать тех, кого обманывали Вассерман, Александрова и Кулагина, только простофилями, было бы неверно. Не такой уж тоненькой ниточкой связаны потомки графа Калиостро и те, кто считает себя их жертвами. Не случайно многие из «пострадавших» упорно скрывали свое участие в сговоре с мошенниками. А некоторые из них попали на скамью подсудимых или держали ответ перед судом товарищей.

ЛЖЕСЫН

На столе перед следователем лежали письма. Два письма, написанные одним и тем же человеком. Следователь перечитывал их снова и снова.

Следователь задумался. Нет, не над тем, что письмо было недостаточно складно. Не оценку же за грамотность собирался он выставлять. Следователь думал о содержании письма. О чем шла речь? О том, что спустя много лет мать отыскала своего сына, которого потеряла в Ленинграде в годы блокады. Как же отвечает ей сын? Сухо, лаконично, так, словно ничего особенного не случилось. Под письмом стоит дата — 29 марта, а увидеться сын предполагает лишь в апреле, явно не спеша со встречей. Конечно, не каждый умеет передавать свои чувства на бумаге. Но коснись такое любого из нас — да, кажется, человек кричать бы стал от радости, ликовать… Нашел бы слова, чтобы выразить свой восторг. Как на крыльях полетел бы: ведь предстоит встреча с самым близким, с самым родным человеком — с матерью!

Для чего же надо откладывать встречу? Почему бы не бросить все дела и не помчаться к матери сегодня же, немедленно, ведь она тоже в Ленинграде! Разве это не самое большое счастье — обнять свою мать, с которой ты был в разлуке столько лет? Но автор письма явно не спешит это сделать. Странно…

Следователь взял второе письмо, написанное месяц спустя после первого.

— Ну и сынок — хорош! — воскликнул следователь. — Встретиться с матерью, не признаться и назначить ей свидание в… милиции!

Оба письма, о которых идет речь, получила Антонина Сергеевна Ермоленко, уже пожилая женщина, ленинградка. В первые же дни Великой Отечественной войны без вести пропал на фронте ее муж, а во время эвакуации из блокированного города потерялись дочь — двенадцатилетняя Милочка и сын Юра, которому было тогда всего пять лет. Надо ли рассказывать, в каком состоянии находилась все эти годы несчастная женщина, какое она испытывала горе! В трудные минуты Антонину Сергеевну поддерживали родственники, друзья, но как мечтала она найти своих близких! Почти двадцать лет разыскивала она мужа, детей. Сотрудники милиции, занимающиеся розыском пропавших во время войны, прилагали все силы, чтобы помочь Антонине Сергеевне. Сколько за эти годы было найдено людей, — но найти детей и мужа Ермоленко так и не удалось.

Однажды приятельница Антонины Сергеевны — Лидия Евгеньевна Богданова посоветовала ей дать объявление по радио. Может быть, таким путем удастся найти какие-то нити, которые облегчат поиски. Правда, надежд было мало, но почему бы не попробовать? И вот 29 марта 1966 года бюро добрых услуг Ленинградского радиокомитета передало в эфир сообщение о том, что Антонина Сергеевна Ермоленко разыскивает своих пропавших во время войны детей. Просьба ко всем, кто знает что-либо о судьбе Людмилы и Юрия, сообщить по такому-то адресу.

Прошел всего один день — и почтальон принес письмо. Антонина Сергеевна вскрыла его дрожащими руками и вскрикнула от радости. Слезы брызнули у нее из глаз. Нет, не зря она жила надеждой! Ее сын, ее Юрочка, жив. Он откликнулся на обращение матери, переданное по радио, он пишет, он придет… Радовалась мать, и вместе с ней радовались все, кто знал эту женщину, кто поддерживал, ободрял ее в трудные минуты.

Сын обещал прийти 10 апреля. С трудом дождалась этого дня Антонина Сергеевна. В доме все было подготовлено к встрече. Натерт до зеркального блеска пол. Стол накрыт белой накрахмаленной скатертью. На столе — графинчик, закуски. Даже шампанское — непременный спутник всех веселых торжеств — не забыто. На самом видном месте в красивой вазе большой букет цветов.

Но — увы! — напрасными оказались все хлопоты и приготовления. Напрасно были приглашены знакомые и родственники. Сын не явился. До позднего вечера ждала его Антонина Сергеевна. Кое-кто из собравшихся начал волноваться, но мать успокаивала и себя, и всех. Не пришел? Значит, не смог. Видимо, случилось что-то непредвиденное. Может быть, заболел? Может быть, уехал в командировку?

12 апреля в квартире раздался звонок. Антонина Сергеевна поспешила к дверям. Открыла. На пороге стоял незнакомый молодой человек. Он явно колебался: войти или не войти?..

— Неужели это Юра, сынок? — обрадованно воскликнула женщина.

— Не волнуйтесь, Антонина Сергеевна, — ответил молодой человек слегка заплетающимся языком и, входя, покачнулся. — Я не ваш сын, а его друг. Юрий срочно выехал в командировку, а чтобы вы не беспокоились, он попросил меня зайти к вам, передать сердечный привет и сказать, что, как только вернется, сразу же придет.

— Да проходите же в комнату, — засуетилась Антонина Сергеевна, — будьте как дома. Боже мой, Юрочка уехал в командировку, а мы-то так переволновались!..

Незнакомец был принят, как дорогой гость, усажен за стол. Перед ним поставили все, что было в доме. Нечего и говорить, что его засыпали вопросами: как выглядит Юрий, похож ли он на мать, где работает, не знает ли что о судьбе Милочки? Молодой человек отвечал довольно скупо, что, впрочем, было отнесено за счет его хмельного состояния, а также стеснительности. Он и впрямь чувствовал себя не в своей тарелке: ерзал на стуле, глаза его бегали… Тем не менее гость рассказал, что Юрий и он попали во время войны в один детский дом, что потом их взяли на воспитание разные люди и они потеряли друг друга, а вот совсем недавно снова встретились. Причем, представьте себе, где? В воинской части, где оба служат. Юрий и он, его друг, — офицеры, занимают высокие должности…

Слушая гостя, Антонина Сергеевна то и дело принималась плакать от счастья. Но она просила не обращать внимания на ее слезы, столь простительные для матери. Она бы могла сидеть и слушать гостя всю ночь, но тот, посмотрев на часы, заторопился, сказав, что спешит на поезд. Естественно, что все присутствующие выразили желание проводить его до автобусной остановки. Молодой человек просил не беспокоиться. В крайнем случае, если они так настаивают, пусть его проводит знакомая Антонины Сергеевны — Ольга Ивановна.

Провожаемый добрыми напутствиями, гость ушел. Ольга Ивановна шагала с ним рядом, весьма довольная выпавшей на ее долю почетной миссией. Подошли к остановке. Подкатил автобус. Молодой человек вскочил на площадку и вдруг, свесившись с нее, крикнул:

— Ольга Ивановна, я и есть Юра, сын Антонины Сергеевны. Скажите ей об этом! — И помахал рукой.

Не успела Ольга Ивановна опомниться, как дверь захлопнулась. Выбросив клуб сизого дыма, автобус рванулся с места. А Ольга Ивановна, не чуя под собой ног, опрометью помчалась к Антонине Сергеевне, чтобы сообщить ей ошеломляющую новость. Вбежав запыхавшись в квартиру, она с трудом произнесла!

— Антонина Сергеевна, это же был ваш сын Юра! Он сказал мне об этом, когда автобус уже тронулся…

Антонина Сергеевна побледнела, зашаталась. Ей стало плохо. На другой день она слегла. Врач констатировал: сильное нервное потрясение. Ну и сердце, понятно, пошаливает.

Читатель, несомненно, поймет состояние матери: ждать любимого сына, жить предстоящим свиданием с ним, а когда он пришел, не узнать его. Есть от чего слечь в постель! Но Антонина Сергеевна превозмогла свои недуги, стала ждать от сына новой весточки — и дождалась. Сын прислал письмо, в котором назначал матери свидание в милиции. Вновь предвкушая радостную встречу, Антонина Сергеевна была так взволнована, что не удивилась странному месту свидания. Видимо, Юрочка полагал, решила она, что официальная обстановка будет наиболее подходящей для встречи сына с матерью после двадцатичетырехлетной разлуки. Не сдадут нервы, меньше будет слез…

Друзья Антонины Сергеевны постарались, чтобы встреча выглядела торжественно. Позвонили в радиокомитет, попросили присутствовать на встрече фотокорреспондентов.

В назначенное Юрием время Антонина Сергеевна в сопровождении друзей и фоторепортеров приехала в 21-е отделение милиции.

Сели. Стали ждать. Минутная стрелка совершала круг за кругом, а Юрий не появлялся. Прошли полчаса, сорок минут, пятьдесят, час. Юрия все нет и нет. Собравшиеся стали волноваться. Волновалась и Антонина Сергеевна. Тем не менее она не теряла надежды. Нет, сын не может обмануть, подвести. Вероятно, его и на этот раз что-то задержало.

Предчувствие не обмануло ее. Раздался телефонный звонок. Звонил Юрий.

— Молодой человек, как вам не стыдно, — сделал ему замечание дежурный по отделению. — Здесь собралось столько народу, много пожилых людей, все вас ждут, а вы не являетесь.

— Сейчас все объясню, — послышалось в ответ. — Передайте, пожалуйста, трубку Антонине Сергеевне.

— Я слушаю, — взяв трубку, дрожащим голосом произнесла Антонина Сергеевна.

— Мама, извини, задержался. В милицию я уже не приеду. Далеко. Приезжай на площадь к Финляндскому вокзалу. Только не бери с собой фотографов. Понимаешь, я очень волнуюсь, ну и выпил немного. Поэтому не стоит сниматься в таком виде. Мы с тобой сфотографируемся потом.

Живущая ожиданием встречи с сыном, мать была согласна на все, только бы поскорее встретиться. Она извинилась перед фотокорреспондентами и поехала к Финляндскому вокзалу в сопровождении лишь нескольких друзей. Там долгожданная встреча наконец состоялась. Тот самый молодой человек, который приходил 12 апреля, обнял ее, поцеловал и назвался сыном.

— Мама, — говорил он, — дорогая мама!

— А теперь домой, — сказала Антонина Сергеевна, сияя от счастья, — ты, верно, проголодался, милый мальчик?

На этот раз угощение было еще обильнее. Антонина Сергеевна, сидя рядом с сыном, не спускала с него радостного взора, следила, чтобы у него не была пустой тарелка. Но дорогой ее сердцу гость, выпив несколько рюмок водки, повел себя как-то странно-развязно. Внимание его к матери явно охладело, он начал приставать с пошлостями к присутствовавшим молодым женщинам…

Некоторых взяло сомнение: что-то тут не то… Кто-то потихоньку вышел в прихожую, где молодой человек повесил свои пиджак, и проявил любопытство к его карманам. Там был обнаружен заводской пропуск, из которого выяснилось, что его владелец отнюдь не Юрий, а Валерий, и не Ермоленко, а Тихомиров. Отчество тоже совсем другое — Николаевич…

Об этом открытии дали знать незаметно Антонине Сергеевне. Тут уж и у нее самой зародилось сомнение: а сын ли это?.. Но в том, что перед ней проходимец, она еще не была до конца уверена. Она просто не могла себе представить, что найдется человек, который способен сознательно разыграть такую гнусную шутку. И ради чего? Ради даровой рюмки водки? Нет, не может быть! Сама чистая душой, честная, старая мать думала: а что, если воспитавшая ее сына женщина дала ему новое имя, новое отчество и фамилию? Ведь может же быть и такое? Во всяком случае она решила сперва все проверить, а потом уже делать какие-либо выводы, что-то предпринимать.

В квартире находились одни лишь женщины. Боясь, что разоблаченный подлец может что-либо натворить, они постарались поскорее выпроводить гостя, не показывая вида, что знают его другое имя. На следующий день установили через адресное бюро, где живет Тихомиров, и поехали к нему домой.

Тихомирова дома не оказалось. Антонину Сергеевну и приехавших с ней подруг встретила молодая женщина с ребенком на руках. Это была жена Тихомирова. Попросили ее показать фотокарточку мужа и поняли, что адресом не ошиблись. Да, это тот самый Валерий-Юрий, который явился к Антонине Сергеевне под видом сына. Жена ничего об этих проделках мужа не знала. Она рассказала, что у Тихомирова есть родная мать, живет в Ленинграде, дала ее адрес.

Хотя и так все было ясно, поехали к матери и окончательно убедились, что Тихомиров — аферист. Роль сына Антонины Сергеевны он разыграл. Спрашивается только, с какой целью?

Этот вопрос задал Тихомирову следователь, которому в качестве одной из улик были переданы написанные лжесыном письма к Антонине Сергеевне.

— Я и сам не знаю, как все это получилось, — ответил Тихомиров. — Сидел я как-то выпивши, слушал радиопередачу. Вдруг объявляют: Антонина Сергеевна Ермоленко разыскивает детей — дочь и сына. Я с пьяных глаз подумал: дай пошучу! Записал все, что сообщалось по радио, в том числе и адрес. Думал, что меня в роли сына хорошо примут, угостят. Так оно и вышло…

— Вы приходили к Антонине Сергеевне дважды. Один раз под видом друга Юрия. Почему?

— Видите ли, первый раз у меня не хватило духу сказать, что я — Юрий, сын Антонины Сергеевны. Ну я и решил: посмотрю сперва, что получится.

— Иными словами, вы побоялись сыграть роль без репетиции? Решили проверить свои артистические способности? Но, как видите, роль оказалась не такой простой. Вы сыграли ее не совсем удачно, и теперь вам предстоит другая роль — обвиняемого.

— Это верно, — невесело подтвердил Тихомиров.

— Вы сами отец ребенка. Неужели не подумали бы, какую тяжелую душевную травму наносите бедной матери, которая более двадцати лет разыскивает своих детей, живет фактически лишь одним этим? Вы надругались над самым святым — над чувствами матери. Неужели вы не понимаете этого?

— Сейчас — все понимаю, — произнес Тихомиров. — Приношу Антонине Сергеевне свое извинение.

— Чего стоит ваше извинение? — ответил следователь. — Посмотрим, что скажет общественность.

Общее собрание цеха, где работал Тихомиров, единодушно осудило его поведение. Работница Никанорова сказала:

— Тихомиров — самый настоящий подонок, иначе я его не могу и назвать. Он обнаглел до такой степени, что осмелился издеваться над чувствами матери, потерявшей детей во время войны. Это ли не кощунство? Нет слов, чтобы выразить возмущение поступком Тихомирова.

Гневным было выступление и рабочего Крылова:

— У меня просто в голове не укладывается, как мог Тихомиров сделать такое! Посягнуть на самые светлые, материнские, чувства, надругаться над ними — и ради чего? Ради того, чтобы выпить рюмку водки!..

Все выступавшие клеймили Тихомирова позором, требовали суда над ним. Особенно подчеркивалось: вот к чему приводит пьянство — к полной утрате человечности. Не исключена возможность, что, гнусно обманув Антонину Сергеевну Ермоленко, Тихомиров мог бы проделать такое и еще с кем-нибудь другим.

Собрание направило в суд общественного обвинителя.

…И вот — судебный процесс. Все, кто проходит перед судейским столом, бросают в адрес Тихомирова гневные, суровые слова. Выступает и Антонина Сергеевна. Она говорит:

— В результате всей этой истории я долго и тяжело болела. Не знаю даже, как осталась жива. Спасибо друзьям — это они выходили меня. Я очень осуждаю Тихомирова. Разве можно быть таким бессердечным?

Тихомиров сидит на скамье подсудимых, повесив голову. Он не смеет поднять глаза.

Суд удаляется на совещание. Сейчас он все взвесит и вынесет справедливый приговор. Пусть такие, как Тихомиров, запомнят: издеваться над чувствами людей им никто не позволит.

ОБМАНЧИВЫЙ СВЕТ

Ночью в квартиру № 3 дома № 2 на улице Крюкова постучали. Несмотря на поздний час, муж и жена Плотниковы еще не спали: занимались предвоскресной уборкой. Тамара Васильевна подошла к дверям, спросила: «Кто там?» Незнакомый женский голос еле слышно ответил: «Помогите… Пустите!»

Плотникова приоткрыла дверь, выглянула — и испуганно вскрикнула. На лестнице стояла девушка. Но в каком виде! Без пальто и туфель. Лицо в крови, волосы растрепаны. Чулки разорваны…

На крик жены выглянул из кухни муж, Геннадий Васильевич, рабочий магазина № 74 Калининского райпищеторга. Он тоже испугался. «Пустите!» — вновь попросила девушка. Но Плотниковы не дали ей даже переступить через порог. Они поскорее захлопнули дверь.

— Как ты думаешь, что с ней? — спросила жена у мужа после того, как тот дважды повернул ключ в замке.

— Не знаю, — полол он плечами.

— Бог с ней, — сказала Плотникова. — Мы не можем пускать к себе кого не знаем. У нас дети…

Девушка между тем побежала наверх, на второй этаж. Там она позвонила в квартиру № 4. Полагая, что это приехал дядя, которого ждали с вечера, к дверям, накинув халат, поспешила Мария Тимофеевна Познахирко. «Кто здесь?» — спросила она, думая услышать дядин голос. Но вместо него раздался совсем другой, взволнованный: «Дайте воды!»

Познахирко разбудила мужа, Вячеслава Григорьевича, токаря оптико-механического, объединения. Тот открыл дверь. Девушка стояла, отвернувшись, закрыв лицо руками.

— Не смотрите на меня… Я в таком ужасном виде… Позвольте умыться.

Познахирко провел ее на кухню. Девушка смыла с лица кровь, и тут стало видно, что она совсем еще юная, не старше семнадцати лет.

— На меня напал хулиган… Избил… Пришлось бросить пальто, туфли, бежать в чулках по острым камням… Мне изрезало ноги… Пустите меня переночевать, я чувствую, что не доберусь до дому. Теряю сознание…

Девушка еле стояла на ногах, из ран на ее лице опять пошла кровь.

Жильцы, вышедшие из своих комнат и выслушавшие сбивчивый рассказ девушки, переглянулись. Оставить ее ночевать? Пустить в комнату? Постелить ей чистую простыню на диване? Дать стакан чаю?.. Нет уж, с какой стати беспокоить себя этими хлопотами? К тому же, кто знает ее, эту неведомо откуда появившуюся ночную гостью? Действительно ли на нее напал хулиган? Пусть лучше уходит. А то еще свяжешься неизвестно с кем, попадешь в историю…

Одна из живущих в квартире — Клавдия Алексеевна Федорова — все же решила сделать благое дело. Принесла свои старые туфли и дала их девушке: «Надевай, а оставить тебя у нас не можем…»

Девушку выпроводили. Как только дверь за ней закрылась, та же Федорова поспешила в комнату и прильнула к окну. Ей интересно было посмотреть, что станет дальше делать их неожиданная посетительница.

За окном была ночь. Серебрясь в лучах фонаря, падал снег. Шатаясь, почти теряя сознание, девушка брела по пустынной улице, разыскивая телефон, по которому можно было бы вызвать скорую помощь, милицию. И ни у кого из тех, кто остался в доме, за семью запорами, не дрогнуло в этот момент сердце — как-то она доберется домой? Не мелькнула мысль, что если на незнакомку напал преступник, то не менее преступно было оставлять ее одну, без помощи, выгонять на улицу…

Лене Е. помогла дежурный дворник Марфа Андреевна Андреева. Она дала знать о случившемся милиции, отправила девушку в больницу. Там поставили диагноз. У пострадавшей оказались множественные ушибы, двойной перелом носа, сотрясение головного мозга…

Нет, Лена ничего не придумывала, когда говорила, что на нее напал бандит. Так оно и было на самом деле. Когда на другой день к ней в больницу приехала следователь районной прокуратуры Антонина Яковлевна Андреева, она ей все подробно рассказала.

Хулиган, о котором шла речь, пристал к Лене еще тогда, когда, выйдя из метро у Финляндского вокзала, девушка поздно вечером стояла на трамвайной остановке, мечтая побыстрее добраться до шоссе Революции. Лена ехала к тете, чтобы помочь ей вымыть полы, и предполагала остаться у нее ночевать.

Между тем отделаться от приставшего к ней развязного, назойливого типа было невозможно. Есть такие наглецы, которые привязываются на улице к девушкам, пытаются завязать с ними знакомство, самоуверенно полагая, что девушкам это нравится. У них всегда наготове две-три пошлые фразы, которые они произносят, считая себя остроумными и находчивыми, не замечая, что ничего, кроме брезгливости и отвращения, они на самом деле не вызывают. Они не отстанут от девушки порой до тех пор, пока кто-нибудь, милиционер или просто прохожий, не вмешается, не призовет наглеца к порядку.

К сожалению, на этот раз вблизи никого не оказалось. Поэтому, когда выяснилось, что трамваи уже не ходят и Лене надо идти пешком, тип увязался за ней под тем предлогом, что покажет ей дорогу.

Вблизи шоссе Революции он повел девушку через пустырь, уверив ее, что так ближе, а сам, возле свалки мусора и зарослей старого, засохшего бурьяна, неожиданно напал на нее. Негодяй, пользуясь безлюдьем, рассчитывал ее изнасиловать. Другая на месте Лены, быть может, растерялась, начала бы плакать, молить о пощаде, но Лена не стала этого делать. Она решила сама постоять за себя, показать бандиту, что он не на такую напал. Воскликнув с негодованием: «А, вот ты, оказывается, какой!» — девушка вступила с ним в борьбу. Исцарапала его. Укусила в щеку. Отбивалась отчаянно и смело. Встретивший сопротивление бандит пришел в ярость и принялся наотмашь, кулаками и ногами бить Лену. Бил главным образом по голове. Девушка дважды на короткий миг теряла сознание. Бандит нанес своей жертве тяжелые травмы. Но Лена не сдавалась, и ему самому, в свою очередь, досталось изрядно. Так он ничего и не добился, несмотря на свое явное превосходство в силе. Лене удалось вырваться. Оставив на пустыре пальто, туфли, она убежала от насильника.

Лена назвала следователю его приметы:

— Не очень высокий, во всяком случае, поскольку я в тот вечер была в туфлях на каблуках, мы были с ним одинакового роста. Нос у него острый, удлиненной формы. Одет в темное ворсистое пальто, шарф на шее красный.

— Сумеете ли вы его опознать? — спросила Андреева.

— Конечно! — воскликнула Лена. — Его лицо стоит передо мной как живое. Особенно мне запомнились его налитые кровью глаза, наглый, циничный взгляд, взгляд человека, который считает, что ему все дозволено… Кажется, я буду помнить его всю жизнь…

Милиции не пришлось прилагать особенных усилий, чтобы отыскать преступника. Невысокого роста, с длинным острым носом, в темном ворсистом пальто, с красным шарфом? Да это же хорошо известный в районе, нигде не работающий Владимир Шашин!

С самого начала «самостоятельной жизни» Шашин зарекомендовал себя лишь с отрицательной стороны. Он не желал честно трудиться и в конце концов был уволен за прогулы из оптико-механического объединения. После этого Шашин уже никуда не устраивался. «Чего уж там работать, все равно скоро в армию», — заявлял он, и так же рассуждали его родители: отец — помощник начальника сторожевой охраны в оптико-механическом объединении, мать — работница той же фирмы. «Пусть погуляет!» — заявляли они, с умилением глядя на сыночка, а тому только это и надо было. Дни он проводил в безделье, околачиваясь чаще всего возле кинотеатра «Гигант» и на Финляндском вокзале, пьянствовал.

В тот вечер, когда Шашин совершил преступление, он был в клубе на танцах. В клуб пришел уже пьяным. Во время танцев еще несколько раз пил вино в буфете. Выпил и после танцев в подъезде, взяв для этой цели стакан из автомата с газированной водой. В пьяном виде увязался за Леной…

Шашин был арестован на другой же день. Синяки и кровоподтеки на его лице явились одной из улик, подтверждавших, что это именно он совершил нападение на Лену. В то же время они красноречиво свидетельствовали о том, что девушка себя в обиду не дала и постоять за себя сумела. Вместе с понятыми Андреева произвела осмотр пустыря. Там она нашла следы ночной борьбы. Вот здесь Шашин напал на Лену, здесь они боролись… А кот сюда преступник перетащил девушку в тот момент, когда она потеряла сознание от ударов. Андреева нашла на пустыре не только Ленины вещи — ее туфли, пальто с приставшими к нему колючками старого репейника, — но и принадлежавший Шашину окровавленный носовой платок. Его тоже приобщили к вещественным доказательствам, — экспертиза показала, что он запачкан кровью Лены.

Лена говорила, что хорошо запомнила преступника, его приметы. И действительно, как только она увидела в кабинете следователя приведенных для опознания трех человек, то тотчас же показала на Шашина и уверенно заявила: «Вот этот — тот самый…»

Справедливое возмездие настигло преступника: он был приговорен Ленинградским городским судом к длительному сроку лишения свободы. Но, занимаясь расследованием, проводя допросы, очные ставки, опознания, Андреева в то же время не могла оставить без внимания возмутительнее поведение людей, которые, по сути дела, тоже совершили преступление. Правда, их нельзя было привлечь к уголовной ответственности, посадить на скамью подсудимых. Они проходили по делу только как свидетели. Но хотели они или не хотели, протоколы их допросов превратились в своего рода обвинительное заключение.

Речь шла о тех людях, к которым обратилась за помощью избитая девушка.

Когда, убегая от пьяного бандита, Лена Е., школьница-девятиклассница, увидела в конце пустыря двухэтажный деревянный дом, в окнах которого, несмотря на поздний час, светились огни, она, не задумываясь, направилась к нему и постучалась в первую же попавшуюся дверь. Она не сомневалась, что найдет здесь защиту, получит помощь. Меньше всего ожидала Лена встретить недоверие, равнодушие. Но получилось так, что не теплый, приветливый огонек горел в окнах дома № 2 на улице Крюкова, а обманчивый холодный свет.

На следствии и на суде жильцы ссылались на то, что, мол, дом, в котором они живут, стоит на отшибе, — в случае чего и на помощь никого не позовешь! Но давать такое объяснение могут только самые настоящие обыватели. «Мы живем на отшибе», «Наша хата с краю», «Не мое дело» — да ведь это подлая «философия» эгоистов. Живущие в квартирах, куда безуспешно стучалась Лена, заявляли также, что они, дескать, испугались. Чего? Что кто-то причинит им хлопоты, лишит покоя, привычного комфорта, который эгоистам дороже всего…

Нормальному советскому человеку чужды, отвратительны подобные «принципы». Не случайно после того как история, происшедшая с Леной Е., была описана в «Вечернем Ленинграде» и многотиражке оптико-механического объединения, редакции получили десятки писем. Отдавая должное смелому поведению Лены, с гневом осуждая преступника, авторы писем находили резкие слова и для тех, кто отказался протянуть руку помощи пострадавшей девушке.

«Нельзя без возмущения говорить о Плотниковых, Познахирко, Федоровых, всех тех, кто по существу отвернулся от человека, попавшего в беду», — писал я редакцию врач Игумнов.

«Нет, вы не люди, Плотниковы и Познахирко», — так начала свое письмо группа работниц комбината изо-продукции. И далее, обращаясь уже непосредственно к Тамаре Плотниковой, авторы письма спрашивали: «Невозможно понять, как не появилось в вас, Плотникова, — женщине, матери, — элементарного желания скорее омыть раны девочки? Как могли вы не заставить мужа тотчас же найти машину и отвезти девочку домой, если не могли оставить ее у себя? Как вообще могли вы спать в эту ночь?!»

Группа ленинградок — Просветова, Баранова, Шилова, Левченко и другие, осуждая бездушие, эгоизм, проявленные жильцами дома № 2, вспоминали людей, которые в войну, находясь на оккупированной фашистами территории, не колеблясь, открывали дверь перед раненым, истекающим кровью советским воином, бежавшим из плена, партизаном. Эти люди прекрасно понимали, что им угрожает виселица, расстрел, но они ничего не боялись. Также не побоялась уже в наши дни совершить смелый поступок волгоградская школьница, простая советская девочка Таня Егорушкина. Проходя по улице, она услышала из парадной дома крик о помощи. Тотчас вбежала она в парадную и, увидев человека с ножом, занесенным над женщиной, повисла на его руке, не дала преступнику совершить черное дело.

А что, собственно, угрожало обитателям дома на улице Крюкова? Ровным счетом ничего. Небольшое беспокойство — и только. Людям, к которым обратилась за помощью Лена Е., не требовалось быть героями — им нужно было только проявить элементарную порядочность. А вот ее-то у них, к сожалению, и не оказалось.

Помимо телесных ран, которые нанес ей бандит, Лена Е. получила еще одну рану — душевную. Долго будет помнить она, как ее, молящую о помощи, вытолкнули ночью на улицу черствые люди.

Да будет им стыдно!

СЛЕПЫЕ

Скупы строки официального документа:

Декретом, принятым в самые первые месяцы советской власти, церковь у нас в стране отделена от государства. Каждый гражданин может исповедовать любую религию или же не исповедовать никакой. Верить в бога или не верить — личное дело каждого. Подавляющее большинство советских людей — атеисты. Им, воспитанным в духе коммунистической идеологии, глубоко чуждо реакционное мировоззрение церковников. Однако некоторые люди, не только старые, но и молодые, верят в бога, ходят в церковь, выполняют религиозные обряды.

Государством разработаны определенные законодательства о религиозных культах. Если религиозные обряды нарушают общественный порядок или же сопровождаются посягательством на права граждан, государственные органы имеют право их запретить. Если создалось новое религиозное общество, оно может приступить к своей деятельности лишь после регистрации в местном Совете. Запрещается совершать какие-либо религиозные обряды за пределами молитвенных домов. Религиозные шествия, а также религиозные обряды под открытым небом допускаются только с разрешения местных органов власти.

Из материалов, поступивших в прокуратуру, следовало, что Маховицкий допустил не одно, а целый ряд нарушений. Он создал незарегистрированную общину евангельских христиан-баптистов, устраивал без разрешения местных органов власти молитвенные собрания, нарушавшие общественный порядок, вел пропаганду, которая выходила за рамки религиозной деятельности. Никакие официальные предупреждения на Маховицкого не действовали: он продолжал игнорировать советское законодательство.

Так возникло уголовное дело.

Старшему следователю Григоровичу, прежде чем предъявить Маховицкому обвинение, необходимо было провести подробное расследование, ознакомиться с деятельностью новоявленной общины, составить о ней ясное и полное представление.

В руках следствия пока не было каких-либо надежных нитей, которые позволили бы с легкостью размотать клубок. Разоблачить антиобщественный характер деятельности Маховицкого было непросто. Многое зависело от того, что расскажут участники общины. Но было бы по меньшей мере наивно сидеть и ждать, что члены секты сами станут рассказывать следователю что-либо, компрометирующее Маховицкого.

На столе у Бориса Сергеевича Григоровича появились Библия, Евангелие, печатные и рукописные тексты сектантских молитв, обращений, гимнов. Не любопытства ради знакомился он с ними, а для того, чтобы не «плавать» во время допросов членов общины, чувствовать себя подготовленным к беседам с ними.

Григорович разработал план действий. Прежде всего он запросил характеристики на Федора Маховицкого. Из них он узнал, что когда-то Маховицкий состоял в зарегистрированной общине евангельских христиан-баптистов, был усердным посетителем молитвенного дома на Поклонной горе.

Следователь знал, что с некоторых пор пути-дороги одних баптистов разошлись с путями-дорогами других. Несмотря на призывы к любви и смирению — в молитвенном доме на стене даже сделана надпись: «Бог есть любовь», — руководители евангельских христиан-баптистов не смогли ужиться друг с другом в мире.

Между баптистами началась грызня. Они затеяли яростный спор, который сводился к выяснению, кто из них «истинные» и кто «неистинные» дети божьи. Кончилось тем, что довольно большая группа баптистов перестала посещать официальные молитвенные дома, образовав свои незарегистрированные общины. В Ленинграде во главе одной такой общины и встал Маховицкий, взявший на себя роль ее руководителя — пресвитера.

В конечном счете грызня баптистов друг с другом — их сугубо внутреннее дело. Но, помимо того, что возникли незарегистрированные общины, совет церкви евангельских христиан-баптистов, так называемый СЦЕХБ, объединявший большинство незарегистрированных общин и также существовавший на нелегальном положении, занялся еще одним незаконным делом — он стал распространять различные документы, в которых призывал верующих не подчиняться законодательствам о религиозных культах. «Закон бога не позволяет нам признавать человеческие законы» — такую мысль проводили авторы обращений и писем. По существу, это были призывы к нарушению советского законодательства.

Следователь узнал, что получал подпольную литературу и Маховицкий. Ему передавал ее некий Хорев, осуществлявший роль связного между советом церкви евангельских христиан-баптистов и незарегистрированными общинами.

И еще узнал следователь, что Маховицкий — человек отнюдь не преклонного возраста, как можно было предположить, судя по его преданности религии, а еще молодой. Ему нет и тридцати пяти лет. Он работает на заводе, и работает неплохо. Зато, выйдя из проходной, Маховицкий полностью преображается: он становится «отцом Федором», и его гладко выбритое, суховатое лицо приобретает жесткое выражение замкнутости, глубокой сосредоточенности. Даже такой опытный психолог, как следователь, не мог сразу определить, чего здесь больше — искренней наивной убежденности в своей «святости» или расчетливой ханжеской игры, идущей от желания властвовать над людьми.

Свою недавно полученную от завода квартиру на улице Подводника Кузьмина Маховицкий приспособил под молитвенные собрания. Сама обстановка этой квартиры свидетельствовала об отрешенности живущих в ней от всего земного. Ни радио, ни телевизора — этих «бесовских» атрибутов, придуманных только для того, чтобы «вводить в искушение праведников». На стенах, на наволочках и полотенцах — молитвы, тексты из «священного писания». Почти кладбищенская тишина, хотя в семье много детей. Им не разрешалось ни бегать, ни смеяться, ни даже громко разговаривать. В соответствии с разработанными баптистами «Правилами поведения детей», все семеро сыновей и дочерей Маховицкого, старшая из которых — Люба — ходила в то время в четвертый класс, должны были молиться на коленях, с закрытыми глазами, скрестив руки на груди, не меньше трех раз в день, молиться перед принятием пищи и после нее, дружить только с детьми, любящими господа, и не участвовать в «мирских» играх. Отступление от этих правил строго наказывалось: детей били, заставляли «замаливать грех» удвоенным числом молитв.

Сюда, в этот дом, приходили те, кто выбрал Маховицкого своим пресвитером. Он открывал собрания, потом все опускались на колени и начинали молиться, — молиться до исступления, до изнеможения, вслух каясь в своих «грехах», в «мирских вожделениях», а в заключение хозяин квартиры произносил проповедь. Трудно было в этот момент узнать в нем того исполнительного, чуть простоватого слесаря-ремонтника, каким он был в дневные часы на заводе.

Это было настоящее театральное представление. Гордо вскинутая голова, чуть глуховатый, с трагическими нотками голос, в котором звучат то страсть, то гнев, выразительные жесты — все это производило довольно сильное впечатление на присутствовавших, главным образом истеричных, болезненных девиц и стареющих, не удовлетворенных личной жизнью женщин.

А в летние и осенние дни сектанты собирались под открытым небом, где-нибудь на окраине города, в поле или на лужайке, окруженной кустарником и деревьями. Издали сборище можно было принять за пикник, тем более что среди собравшихся обычно присутствовало несколько человек с мандолинами и гитарами. И только подойдя поближе, можно было увидеть, что это отнюдь не воскресная оздоровительная вылазка на лоно природы, а молитвенное собрание и что гитары используются совсем не для аккомпанемента к цыганским романсам: игрой на них сопровождалось пение религиозных гимнов.

Однако энергичный Маховицкий не ограничивал свою деятельность только этим. Он жаждал настоящего размаха, стремился собрать вокруг себя как можно больше приверженцев «истинной» веры. Увы, ряды не умножались. Тогда по указанию своего пресвитера некоторые члены незарегистрированной общины стали действовать в открытую. Однажды группа баптистов, развернув ноты, начала петь «божественные» песни в поезде, следовавшем в Ленинград из Сестрорецка. Пассажиры потребовали прекратить пение, не нарушать тишину в вагоне.

В ответ на это одна из баптисток — Семенова, работающая бухгалтером в конструкторском бюро, заявила громогласно:

— Я спасаю свою душу, каюсь перед господом и желаю довести эту радостную весть до сведения всех, с кем мне приходится соприкасаться, пусть это будут хотя бы пассажиры в поезде или трамвае. Вы же, неверующие, не знающие истины и не стремящиеся к ней, находящиеся в печальном состоянии духа, — грешники. Отойдите и не мешайте нам петь!

Подобные инциденты были не редки и являлись уже явным нарушением общественного порядка. На нарушителей составлялись протоколы. Но Маховицкий не унимался: он устраивал молитвенные собрания во дворе дома, где жил, под самыми окнами жилищной конторы, даже на трамвайной остановке. Пытался он организовать и религиозные шествия. По его поручению некоторые члены общины раздавали обращения, «братские листки», выпускаемые советом церкви евангельских христиан-баптистов, на улице, среди прохожих.

Кончилось тем, что пришлось пригласить Маховицкого и его паству в отделение милиции. Маховицкий стоял перед дежурным, пытаясь испепелить его властным и гордым взглядом. В этот момент он отнюдь не походил на кроткого христианина, мученика за веру, каковым себя представлял. Маховицкий «бросал перчатку». По его знаку сектанты дружно опустились на колени и разом запели свой гимн.

Таковы были факты, которые стали известны старшему следователю Григоровичу. Они подтверждали нарушение Маховицким законодательства о религиозных культах.

Когда Григорович вызвал Маховицкого на допрос, он уже хорошо знал, каков этот «пресвитер». Но следователя ждали неожиданности, когда он потребовал от Маховицкого рассказать о созданной им общине. В ответ он услышал:

— На этот вопрос отвечать я отказываюсь.

Не ответил он и на другие вопросы следователя.

Как видно, Маховицкий передал свой «метод» общения со следователем и другим членам общины. Многие из его единомышленников на требование рассказать о деятельности общины также либо ничего не отвечали, либо нарочно запутывали дело. «Это наш внутрицерковный вопрос, и никто не имеет права в него вмешиваться», — твердили они.

«Неужели они все до единого фанатики? — думал Григорович, проводив очередного посетителя, который, как и предыдущие, отказался давать какие-либо показания. — Неужели не найдется среди них хотя бы один, который сможет здраво посмотреть на вещи, понять, какой вред приносит община, поможет следствию разоблачить Маховицкого? Не может быть, чтобы такой человек не нашелся. Он должен найтись!»

И Григорович не ошибся. Следователь искал себе союзника и в конце концов нашел.

…В одну из больниц Ленинграда доставили молодую женщину. Страшно было смотреть на нее — так она исхудала. Это был живой скелет. Пожалуй, со времен ленинградской блокады врачи не видели такой худобы. В палату больную внесли на руках — от слабости она не могла даже ходить. Но не надо думать, что у Людмилы Подушкиной, работавшей в кафе «Ровесник»; было какое-либо серьезное заболевание, вызвавшее столь сильное истощение. Ничего подобного! К такому состоянию она пришла сама, по своему желанию. Ее довела до него голодовка, на которую она сама себя обрекла, почти отказавшись от всякой пищи. Людмила Подушкина была членом общины, возглавляемой Маховицким.

Первые дни состояние Людмилы было угрожающим. Врачи, сестры с большим трудом спасли молодую женщину от смерти, выходили ее, постепенно поставили на ноги. Здоровье Людмилы пошло на поправку. Одно лишь беспокоило ее: мысли о недавнем прошлом. Иногда, просыпаясь по ночам, Людмила долго не могла снова уснуть. Она вспоминала свою жизнь…

У нее было трудное детство и юность: она росла без матери и отца. Мать за аморальное поведение выслали из города. В 1964 году Людмила вышла замуж, но неудачно. Спустя три месяца муж, человек, как видно, не имеющий своего мнения, не без влияния своих родственников оставил ее. Свой уход он объяснял тем, что не может жить с особой, мать которой вела «предосудительный образ жизни». На Людмилу это сильно подействовало. Она была в смятении, чувствовала себя одинокой, беззащитной. В таком состоянии, со слезами на глазах она часто бесцельно бродила по улицам Ленинграда или уезжала куда-нибудь за город. Во время одной из таких поездок, в Гатчине, она увидела на станционной платформе группу людей, певших религиозные гимны. Была в этой группе и молодежь. Людмила подошла к ним и узнала, что это сектанты-баптисты. Они дали ей свой адрес. Неделю спустя она уже присутствовала на собрании в одной из квартир на Васильевском острове.

Даже ей, находившейся в подавленном состоянии, погруженной в свои переживания, не мог не броситься в глаза необычный для нашего времени быт людей, живших в этой квартире. Создавалось впечатление, что они нарочно обставили комнаты на старомодный лад. Здесь стояли пузатые комоды, кровати с металлическими шишечками, обитые железом дедовские сундуки. Да и сам уклад жизни в этой пахнущей затхлостью, никогда не проветриваемой квартире был тоже, как ей показалось, какой-то «музейный». Люди здесь разговаривали неестественно тихими, елейными голосами. Даже походка у них была какая-то демонстративно смиренная: упаси более стукнуть громко каблуком — грех!

Этот «грех» они видели в самых обычных вещах: в радио, в телевизоре, в газете, в накрашенных женских губах. Молодые девушки-сектантки ходили в темной одежде, в длинных, чуть ли не до самых пят юбках. Казалось странным: как можно в наше время заполнять свою жизнь молитвами, постами, стоянием на коленях, разговорами о грехах…

Но в тот момент на впечатлительную Людмилу все это подействовало довольно сильно. Ей и самой хотелось тишины, уединения, покоя, полумрака, — и она нашла все это в доме у баптистов. Людмила стала членом общины.

Ловко воспользовавшись ее угнетенным состоянием, Маховицкий решил совершить над ней обряд крещения. С этой целью он повез ее в Кузьмолово. Их сопровождали несколько «братьев» и «сестер». Там, на берегу речки, Людмила скинула с себя одежду, надела чистую белую рубаху, а поверх рубахи — белый халат, который одолжила ради этого у одной из работниц кафе. Маховицкий, бормоча молитву, окунул ее с головой в воду. Людмила охнула от холода — дело было осенью. Она растерялась и чуть не захлебнулась. Ей показалось, что она очутилась в омуте, который может затянуть ее, откуда нет возврата, и, испугавшись, она судорожно уцепилась окоченевшими пальцами за рукав Маховицкого. Мокрая, жалкая, растерянная, выбралась Людмила на берег. Собравшиеся поздравляли новообращенную «сестричку», а та, дрожа всем телом, стуча зубами, быстро одевалась, думая лишь о том, как бы согреться. На станцию, к поезду, шли уже когда стемнело, освещая дорогу фонариками, но даже быстрая ходьба не согрела Людмилу. Крещение не прошло для нее бесследно — после этого она долго болела.

Маховицкий, стремясь покрепче привязать Людмилу к общине, стал давать ей разные задания. Он поручил ей распространять обращения — «братские листки», которые получал от Хорева. Людмила усердно выполняла это поручение.

Постепенно все, чем жила она прежде, до вступления в секту, перестало ее интересовать. Когда-то Людмила обращала внимание на свою внешность, подкрашивала помадой губы, надевала серьги, кольца, радовалась новым платьям, а в общине все это было объявлено «греховным, недостойным». Ей внушали: пусть будет одно в голове — чем бы еще угодить богу? И молодая женщина поддалась этим наставлениям. Более того, в своем религиозном экстазе она дошла до того, что перестала есть масло, мясо. Изо дня в день на завтрак, на обед и на ужин — только овощи, и ничего другого! В конце концов это привело Людмилу к сильному истощению. При своем не таком уж маленьком росте она стала весить всего 38 килограммов.

Однажды ее навестила тетя — единственная из родни Людмилы в Ленинграде. Тетя увидела, что племянница лежит — у нее уже не было сил ни ходить, ни даже вставать с постели, так она ослабла от своей «диеты». На столе стояла тарелка с натертой морковкой — весь ее дневной рацион…

Тетя возмутилась таким изуверством, сгоряча накричала на племянницу, вызвала врача, и тот немедленно отправил Людмилу в больницу.

…Здесь, в больнице, ей вернули не только здоровье, но и веру в людей. Еще недавно Людмила считала, что только сектанты помогут ей уйти от тоски, от одиночества. Но вот, хоть она и стала «сестрицей», однако, и в общине, по существу, как была одинокой, так и осталась. Теперь она поняла почему: потому что не было и нет у баптистов истинной, идущей от сердца, человеческой заботы о людях, Вся их забота — лишь о спасении своей собственной души.

В больнице же Людмила почувствовала, что такое подлинная, а не мнимая забота. Ее никто не упрекал в «заблуждениях», как это делали члены секты, не пугал ежечасно «карами небесными». С ней тепло, душевно разговаривали врачи, медсестры, соседи по палате. И впервые за долгое время Людмила увидела, что она вовсе не одинока, что ее окружают люди, готовые всегда ей помочь. Постепенно в Людмиле произошел перелом. Как она сама выражалась впоследствии, она по-настоящему прозрела. Религиозная пелена, застилавшая ее глаза, делавшая ее слепой, упала, и Людмила увидела своих «сестер» и «братьев» во Христе в истинном свете, такими, какими они были на самом деле.

Она ужаснулась. Какими лицемерными, скрывающими под маской ханжества злобу и ненависть, зависть и жестокость, предстали они перед ней! Особенно — Маховицкий. Ведь это он в своих проповедях призывал к доброте, а сам был ли добр? Он не любил даже собственных детей, ибо какой любящий отец ради спасения своей души станет сознательно уродовать, калечить душу ребенка, воспитывать детей неблагодарными людям, обществу.

Он, например, уверил их, что квартиру в новом, благоустроенном доме дал им… бог. Маховицкий и его жена заставляли детей, как этого требует устав секты, повторять в различное время дня тексты из «священного писания», зато запрещали посещать введенные в школе уроки ритмики, считая их «бесовским занятием». Обстановка, окружавшая детей в доме, влияла на их психику, склад мыслей, учила лгать, приспосабливаться, таиться.

Младших детей, Веру и Мишу Маховицких, приняли в октябрята, но звездочки они смели носить только в школе; выходя из нее, снимали и прятали. Люба вступила в пионеры. Когда родители узнали об этом, они строго наказали девочку. Мать пришла в школу и, возмущаясь «насилием» над ребенком, грезя «карой небесной», заставила Любу вернуть красный галстук. Настольными книгами в доме Маховицких были только Библия да «Священная история для детей в изложении княгини М. А. Львовой».

О многом передумала Людмила Подушкина, пока находилась в больнице, и пришла к выводу: надо порвать с сектой. Но не так просто это было сделать. Баптисты не оставляли в покое молодую женщину и в больнице. Они преследовали ее, требовали «терпеть», не поддаваться «дьявольскому искушению». «Ты же слово давала — отдать за Христа жизнь», — напоминали они. Но Людмила была не согласна теперь, когда врачи приложили столько усилий, чтобы вернуть ей здоровье, бодрость духа, вновь жертвовать жизнью «во имя Христа». Она еще молодая, вся жизнь у нее впереди, — ну зачем ей надевать унылые, безобразные одежды, лишать себя книг, театра, голодать? Нет, решение принято твердое, окончательное: Людмила никогда больше не вернется в секту!

Решение Людмилы стало известно старшему следователю прокуратуры города Григоровичу. После того как она вышла из больницы, он вызвал ее к себе. Осторожно, чтобы не разбередить своей собеседнице душевную рану, расспрашивал следователь о секте. Ничего не боясь, правдиво и честно рассказывала Подушкина о Маховицком, о его тлетворном влиянии на людей, на верующих, о сознательном нарушении им законодательств, о религиозных культах. Она назвала других членов общины, которые еще не потеряли способности видеть истинное лицо «пастыря» и не побоятся дать показания, разоблачающие Маховицкого.

Но некоторые особенно фанатичные сектанты так ничего и не сказали на следствии.

Не ограничиваясь только показаниями свидетелей, характеристиками, полученными на Маховицкого с места работы, из жилищной конторы, следователь решил произвести еще и экспертизу — проанализировать попавшие в его распоряжение сектантские обращения, листки и другие документы. Эксперты — ученые, философы, тщательно изучив содержание этой издаваемой советом церкви евангельских христиан-баптистов литературы, нашли, что оно выходит за рамки религиозных проблем, направлено на возбуждение религиозного фанатизма, призывает верующих к отказу от исполнения гражданских обязанностей. Маховицкий был усердным распространителем этой литературы, и одно это говорило о вредном, антиобщественном характере его деятельности.

Маховицкий предстал перед судом и за нарушение законоположений о религиозных культах был приговорен к лишению свободы.

ЭТО БЫЛО В „СВЯТОЙ“ ОБИТЕЛИ…

Ян Францевич Буткевич чем-то напоминал Чичикова. По крайней мере внешностью. У него был такой же, как и у Павла Ивановича, полный животик и круглый подбородок. Со щек его не сходил игривый румянец. Когда Буткевич надевал обычный костюм, его можно было принять за преуспевающего дельца. Ян Францевич и в самом деле преуспевал. Но только не на мирском поприще. Он был ксендзом в католическом костеле в Ленинграде. Впрочем, служение богу не мешало ему заниматься и делами мирскими.

Костел в Ленинграде находится в Ковенском переулке. Это совсем недалеко от Невского проспекта, улиц Восстания и Некрасова, всегда шумных и оживленных. Но в Ковенском обычно стоит тишина. Главной его «достопримечательностью» является мрачное кирпичное здание с вытянутой вверх остроконечной крышей. Это и есть костел. Ежедневно утром и вечером открыты его двери для верующих, собирающихся сюда на мессы.

А рядом с костелом, вплотную к нему, расположен небольшой двухэтажный домик. Плотно закрыты занавесками его окна. Всегда на запоре ворота. Что делается там, за множеством цепей и задвижек? Неизвестно. Редко кто проходит через узкую щель-калитку. Иногда со двора доносится хриплый собачий лай. Злые псы посажены стеречь дом, в котором живут священники.

Прочно отгородились служители костела от внешнего мира. И все-таки, несмотря на всевозможные предосторожности, правда о том, что делается в церковной обители, просачивается наружу. Не помогают ни хитроумные запоры, ни задвижки. А скрыть главам католической церкви в Ленинграде хотелось бы многое. Почему?

В статьях и фельетонах, опубликованных в свое время в ленинградских газетах, были даны подробные ответы на этот вопрос. Ксендзам невыгодно, чтобы прихожане узнали о них правду, Ведь земная их жизнь протекает совсем не так, как это рекомендуется священным писанием, которое они пропагандируют. Не хочется ксендзам компрометировать себя в глазах верующих. Узнают верующие о том, что делается в божьем храме, и многие не пойдут сюда больше. А не пойдут — оскудеет церковная казна. Упадут доходы священнослужителей. Вот почему окружают они свои владения непроницаемой завесой тайны. Да только тщетно…

С некоторых пор Буткевич стал получать письма и открытки. Одни из них были анонимные. Под другими стояли подписи. Было письмо, которое подписали 354 человека. О чем же в них говорилось?

Прихожанка Ш., например, писала:

Другие письма были составлены в таком же духе и в столь же энергичных выражениях.

Есть в костеле будка, в которой ксендзы принимают исповеди. Она называется конфессионалом. Так даже и на ней стали появляться надписи, характеризующие служителей религиозного культа далеко не с благочестивой стороны.

Ян Францевич читал все эти письма и надписи, и щеки его еще пуще заливались клубничным румянцем, становились совсем пунцовыми. Но не от стыда — стыд Буткевич потерял давно, — а от страха. «Что, если прихожане и в самом деле осуществят свою угрозу и добьются, что курия отзовет меня из костела в Ленинграде?» — думал он. Ох, как не хотелось Буткевичу покидать обитель в Ковенском переулке, где он устроился совсем неплохо! Еще молодой по возрасту, а уже ксендз, что особенно нравится женщинам. С пожилыми Буткевич вел душеспасительные беседы, а с молодыми не прочь был перекинуться шуточками. Католическая религия предписывает священнослужителям строго соблюдать «целибат», то есть безбрачие. Однако Буткевич не придерживался этого правила.

Не ограничивал он себя и в употреблении спиртного. Дома у него всегда хранился запас вина. Между прочим, и другие служители костела любили приложиться к рюмочке. Бывший настоятель отец Иосиф, несмотря на почтенный сан и возраст, в конце концов даже спился, превратился в самого настоящего алкоголика.

Бывало, тихий Ковенский переулок оглашался веселыми криками, доносившимися из-за забора. Это ксендзы устраивали пирушки.

Под сводами костела с изображениями голубоглазых ангелов шла настоящая драка за власть. Настоятель Сидорс, занимавший этот пост после спившегося Казласа, точил зуб на ксендза Буткевича. Тот, в свою очередь, пытался подсидеть настоятеля. В свару были втянуты и некоторые верующие. Приход разделился на группировки. В костеле раздавались слова хулы, взаимных оскорблений, ползли всякого рода слухи, которые не заглушить было ни молитвами, ни благостным пением под орган. Кое-кто считал, что следует прибегнуть к более действенным мерам. Одна из активных католичек К., врач по специальности, рассказывала, что Буткевич просил у нее снотворное, которое хотел подсыпать настоятелю костела Сидорсу, чтобы тот во время богослужения упал, и верующие подумали бы, что он пьян.

Ничего удивительного в атом не было. Такова «традиция» католической церкви, являющейся одним из оплотов реакции и мракобесия. Ее служители никогда не гнушались и, не гнушаются пользоваться любыми средствами для укрепления своих позиции.

По просьбе Буткевича группа лиц, окружавших его, писала в различные инстанции жалобы на настоятелей. Нередко сам Ян Францевич принимал участие в составлении анонимок. «Все мы грешны», — лицемерно вздыхал он, заканчивая писание очередной жалобы, которая должна была, как он полагал, проложить ему дорогу в настоятели.

Председателем двадцатки в костеле был некто Наксянович. Он не являлся приверженцем Буткевича. Видя, что с Буткевичем собственными силами не справиться, Наксянович решил прибегнуть к помощи государственных органов и написал заявление, в котором, в частности, говорилось:

Государство не вмешивается в дела церковные. Завелась под сводами «божьего храма» свара, пусть сами священнослужители и выборные церковные органы распутывают ее. Но в данном случае дело обстояло иначе. Сообщение, поступившее в следственные органы от председателя, двадцатки костела, было серьезным. Буткевич обвинялся в присвоении золота и иностранной валюты, в незаконных валютных операциях. Надлежало произвести тщательное расследование.

Следователь начал с того, что поручил финансовым органам сделать в костеле ревизию. По существующему положению, иностранная валюта, поступающая в церкви и религиозные общины в качестве пожертвований, должна обмениваться в государственном банке на наши деньги. Ревизоры подняли документы и установили, что за двенадцать лет, начиная с 1953 года, казначеи костела оприходовали всего 70 долларов. А между тем только за время работы ревизоров, за одну неделю, поступило 90. Неужели же за все предыдущие 627 недель количество поступившей в костел иностранной валюты составило лишь 70 долларов? Что-то подозрительно мало!

Лица, имеющие отношение к сбору пожертвований, показали, что валюту они, как правило, передавали Яну Францевичу. Значит, почтенный ксендз просто-напросто прикарманивал ее. Ревизоры установили также, что за двенадцать лет оприходовано всего 25 золотых рублей, а в банк сдано и того меньше. Где же остальные? Во всяком случае, следователю было над чем поразмыслить.

Известно, что Буткевич приобрел две автомашины. Кроме того, он купил у одного гражданина картину «Мадонна в кресле», уплатив за нее 1150 рублей. Правда, картина оказалась не такой уж ценной, чтобы за нее можно было платить такие большие деньги, продавец явно обманул покупателя. Но дело не в этом. Невольно возникал вопрос: откуда у Буткевича столько денег? Каковы источники его доходов?

Следователь запросил у районного финансового отдела сведения о годовом доходе Буткевича. Быть может, эти сведения рассеют возникшие подозрения? Но сведения, поступившие из райфо, лишь подтвердили сложившееся у следователя мнение, что Буткевич занимается темными махинациями.

По данным, полученным районным финансовым отделом от самого же Буткевича, его доходы составляли не больше двух с половиной тысяч в год. А в некоторые годы и того меньше. На такие деньги не очень-то разгуляешься. Ни машины, ни «Мадонны в кресле» не приобретешь. Это лишний раз подтверждало, что Буткевич имеет какой-то дополнительный источник доходов, который скрывает от финансовых органов. Но какой?

Ответ на загадку мог дать в какой-то мере обыск. Во всяком случае, его надо было произвести хотя бы для того, чтобы не дать Буткевичу возможности уничтожить улики. И вот в домик рядом с костелом пришли следователь, работники милиции, понятые. Напрасно при виде непрошеных гостей, вторгшихся в церковную обитель, злобным лаем исходили сторожевые псы, а кое-кто из служителей костела бормотал что-то о «каре божьей», которая может пасть на головы «нечестивцев», у следователя была своя задача, и он ее выполнял.

В гараже, где стояли две легковые машины Буткевича, он нашел завернутые в старую газету деньги — 220 рублей, причем почти все они были не бумажными купюрами, а медью — копейками. «Это что — деньги ваших прихожан?» — спросил следователь у Буткевича. Тот ничего не ответил, но, судя по пунцовости его щек, сделавшейся еще ярче, следователь не ошибся.

Но может быть, Буткевич был коллекционером и специально разменивал монету? Нет, это трудно себе представить. Ведь если бы он занимался коллекционированием, то с какой стати стал бы держать деньги в гараже, да еще в самых укромных уголках? Значит, дело в другом. Не было никаких сомнений, что Ян Францевич утаивал и присваивал часть пожертвований.

Найдены были и бумажные купюры. Буткевич рассовал их по разным местам. В одной записной книжке находилось 125 рублей, в другой — 201, в третьей — 233, в четвертой — 355. В одном бумажнике — 140 рублей, в другом — 404, в третьем — 408, в четвертом — 2600. Всего — около 4 с половиной тысяч рублей. Попутно в квартире нашли 28 бутылок коньяка и 44 бутылки с другим вином — это уже была целая коллекция.

Правда, деньги, найденные у Буткевича, еще не являлись сами по себе доказательством его виновности, однако основанием для серьезного разговора служили. И такой разговор у следователя с Буткевичем состоялся.

— Не правда ли, Ян Францевич, честный человек не станет прятать свои трудовые сбережения, рассовывать их по темным углам?

— Совершенно с вами согласен, — вежливо ответил Буткевич, нервно перебирая большими пальцами рук, как будто бы держал невидимые четки. — Не станет!

— У нас есть все основания думать, что спрятанные вами деньги приобретены незаконным путем. В результате преступных операций. Каких? Может быть, вы расскажете?

Долго не отвечал Буткевич, размышляя, что лучше: отпереться или сказать правду? Следователь не торопил его с ответом. Он даже сделал вид, что его не интересует, какой даст Буткевич ответ. Встав, он подошел к окну, за которым виднелись крыши домов и голубое, чуть подернутое дымкой небо, то самое, к которому отец Ян не раз обращал свои молитвы. Большая рама была приоткрыта, и снизу, с проспекта, доносился шум трамваев, автомашин. Город жил своей обычной жизнью, и никто не догадывался, что в одном из тихих кабинетов на верхнем этаже здания, мимо которого текли толпы прохожих, долгие годы маскировавшийся человек вел сам с собой психологический поединок.

Наконец, Буткевич заговорил:

— Взвесив все обстоятельства, я решил откровенно рассказать следствию обо всем. Надеюсь, это будет принято во внимание и явится обстоятельством, смягчающим мою участь?

Следователь придвинул к себе чистый лист бумаги и приготовился записывать.

— Я признаюсь, что присваивал иностранную валюту, поступавшую в костел в качестве пожертвований, выменивал ее на советские деньги, брал с прихожан золотые монеты. — Голос Буткевича был ровен и кроток.

Решив быть откровенным до конца, Буткевич назвал следователю адреса, по которым хранились принадлежавшие ему деньги, сберегательные книжки, иностранная валюта, золото. Единственное, чего отец Ян не мог сделать, это назвать количество, и не потому, что не хотел, просто он сбился со счета — так много у него всего было. Чтобы лица, у которых хранились ценности, не вводили следственные органы в заблуждение и ничего не скрывали, он написал каждому записку.

Первой, к кому пришли с его запиской, была Анна Викентьевна Горлинская. Пожилая женщина, пенсионерка, неприветливо встретила представителей следственных органов. Выдать что-либо добровольно она отказалась. Пришлось произвести обыск. Прежде всего нашли большую деревянную шкатулку. Когда ее открыли, взору присутствующих предстали американские и канадские доллары, английские фунты стерлингов, западногерманские марки, французские и бельгийские франки. С глухим стуком посыпались на стол пачки советских денег — всего 4190 рублей. Придавив своей тяжестью денежные купюры, легли массивные золотые часы — их было только в этой шкатулке восемь штук. В другой — металлической — также хранились деньги и ценности. Весело блеснув, точно они обрадовались, что их извлекли, наконец, на свет, посыпались золотые монеты. Следом хлынул целый дождь золотых колец, браслетов, крестиков. Извиваясь, как змеи, выползли две золотые цепи, одна из которых была длиной в полтора метра. На самом дне лежали две сберегательные книжки и деньги — 32 335 рублей. Все это принадлежало Буткевичу.

От следователя не укрылось нервозное поведение Анны Викентьевны. Он исподтишка наблюдал за ней и заметил, что она спрятала у себя под кофтой какой-то пакет, а затем пыталась выйти из комнаты. Следователь остановил ее, попросил показать, что в пакете. Оказалось, что там еще 5710 рублей, которые Горлинская хотела утаить, спрятать, а затем передать матери Буткевича.

— Вы, Анна Викентьевна, — сказал ей следователь, — всю жизнь боялись совершить какой-либо греховный поступок. Каялись перед богом, били поклоны. И тем не менее, не задумываясь, пытались сейчас утаить от следствия деньги. Что же, вы опять будете искупать свой грех молитвами?

Анна Викентьевна молчала. Ей нечего было на это возразить.

Горлинская рассказала, что Буткевич часто заходил к ней в гости. Как-то раз он спросил у нее, не могла бы она спрятать у себя в квартире кое-какие ценности. Она ответила согласием. Тогда Буткевич принес ей две шкатулки и пакет. Содержимое их Горлинская не проверяла и, на какую сумму было всего денег и ценностей, не знала.

«Исповедь», которую Анна Викентьевна держала перед следователем, была наиболее серьезной в ее жизни. Что значили все ее «земные грехи» по сравнению с тем, который она взяла на свою душу, когда решила пойти навстречу отцу Яну и устроить у себя в квартире тайник!

Следующей, с кем встретился следователь, была Екатерина Петровна Клипп.

— Екатерина Петровна, — сказал следователь, — нам известно, что вы — верующая, католичка, посещаете костел в Ковенском переулке. В каких вы взаимоотношениях с ксендзом Яном?

— Он — мой духовный отец.

— А точнее?

— Я все сказала!

— Давал ли вам ксендз Ян на хранение какие-либо ценности?

— Нет, не давал.

— В таком случае извольте ознакомиться с этой запиской.

И следователь вручил Екатерине Петровне записку, написанную Буткевичем. В ней говорилось:

— Что вы теперь скажете, Екатерина Петровна? Выполните просьбу вашего духовного отца?

Клипп отвернулась. Ей стыдно было смотреть следователю в глаза.

Сквозь зубы она процедила:

— Да, выполню.

— О чем же вас просил Буткевич? Говорите!

— Некоторое время тому назад отец Ян пригласил меня к себе на квартиру. Я пришла. «Пани Клипп, — сказал мне отец Ян, — не могли бы вы оказать мне дружескую услугу?» «Какую?» — спросила я. «Не были бы вы так любезны и не взяли бы к себе на хранение один сверток?» «Почему бы и нет? — сказала я. — Для вас, святой отец, я готова сделать все что угодно». «Отлично!» — произнес Буткевич, пошел в соседнюю комнату и вынес сверток. Что в нем было, я не интересовалась. Взяла сверток и ушла. Потом, раза два, по просьбе Буткевича, я приносила ему сверток, он брал его, удалялся с ним в комнату, а меня оставлял на кухне. Что он там делал — не знаю. Затем Ян Францевич снова выносил сверток и просил, чтобы я продолжала хранить. Я так и делала.

Но все-таки Клипп оказалась не совсем точной. У нее в квартире нашли не один пакет, а три. В одном хранилась иностранная валюта и 1952 советских рубля, во втором — золотые вещи, валюта и 2775 рублей, в третьем — 350 рублей.

Еще одну записку Буткевич адресовал уборщице костела Екатерине Антоновне Гельман. У нее, по словам ксендза, также хранились его ценности.

Сперва Гельман, как и Клипп, все отрицала. Она заявила, что Буткевич ничего ей не передавал. Пришлось и этой почтенной по возрасту женщине вручить записку, которую написал ксендз Ян. Только после этого Гельман стала давать правдивые показания. Она рассказала, что Буткевич дважды приносил ей на хранение деньги, которые один раз были положены в мешочек, а в другой раз — в конверт.

— Когда я узнала, что у Буткевича неприятности, что к нему приходили с обыском, я отвезла его деньги к своей сестре, живущей в пригороде. Они и сейчас там хранятся.

В доме у сестры Гельман было найдено 3500 рублей. И опять — золото, золото, золото…

Была еще одна написанная Буткевичем записка. Но ее не пришлось предъявлять адресату. Пенсионерка Бронислава Ивановна сама все рассказала.

Она — глубоко верующая. Часто посещает костел. Однажды после мессы, когда прихожане уже разошлись и костел опустел, к ней подошел ксендз Ян и спросил, не могла бы она оказать ему небольшую услугу. «Какую, ваше преподобие?» — спросила Бронислава Ивановна. «Видите ли, пани, — ответил ксендз, — я бы хотел дать вам на сохранение кое-какие вещи».

Бронислава Ивановна попробовала отговориться. Она сказала, что у нее маленькая комната, что в ней ничего нельзя спрятать, но Буткевич ответил, что это не имеет значения. «Я верю в вашу порядочность и честность, пани, и этого достаточно», — сказал он. Тогда Бронислава Ивановна разрешила ему принести вещи. Буткевич принес несколько пакетов, как он сказал, с безделушками, и два свертка с деньгами. «Безделушки» оказались дорогостоящими фарфоровыми вазами, барельефами, золотыми монетами. Денег же было 9888 рублей.

Все развезенные Буткевичем по разным квартирам, спрятанные в тайниках деньги и ценности были собраны воедино. При виде их трудно было даже представить, что всем этим владел один человек. Только наличными оказалось 62 391 рубль. Целая гора туго перевязанных пачек выросла на столе. Отдельно лежали сберегательные книжки, числом шестнадцать. Сумма хранившихся на них вкладов составляла почти 24 тысячи рублей. Семьдесят предметов из золота, в том числе 17 золотых часов, были оценены более чем в 17 тысяч рублей. На 708 рублей имелось золотых монет царской чеканки. «Коллекцию» завершала иностранная валюта из тринадцати стран.

Ради обогащения Буткевич не останавливался ни перед чем, вплоть до спекулятивных сделок. Он даже в продаже свечей посетителям костела преследовал прежде всего наживу. Под сутаной католического священнослужителя билось, как видно, сердце Гобсека.

Рассказывали, что Буткевич никогда не назначал сумму, которую ему должны были заплатить за отправление треб на кладбище. На вопрос «Сколько дать?» он обычно отвечал: «Сколько не жалко». Но если сумма была небольшая, отказывался ехать на кладбище. Из этого следовало: «Надо добавить».

Одна прикованная болезнью к постели женщина регулярно приглашала Буткевича к себе домой для совершения религиозных обрядов. За это она расплачивалась последними рублями, оставленными на лекарство. Буткевич брал их без зазрения совести. Когда же один раз женщина денег ему не дала — просто их у нее больше не было — он обиделся и перестал приходить. Деньги для ксендза Яна были дороже религиозных чувств верующих.

Посещал костел и некто Урлик, одинокий 75-летний человек. Он имел золотые монеты — 45 штук. Показывая эти монеты знакомым, старик говорил, что отдаст их ксендзу Буткевичу, чтобы тот поминал его после смерти, следил за могилой, поставил на ней памятник. Через некоторое время он так и сделал — отдал всю коробку с монетами Буткевичу. Последний был растроган, рассыпался в благодарностях, обещал старику выполнить его просьбу. Но вот Урлик умер, и позабыл Ян Францевич свое обещание. Могила Урлика оказалась заброшенной, никто за ней не ухаживал, памятник поставлен не был. Вспоминал ли этого человека ксендз Ян хотя бы в годовщину его смерти?

Логически рассуждая, можно, пожалуй, утвердительно сказать, что и этой просьбы Ян Буткевич не выполнил. Ибо сам он признался на допросе: «Золотые монеты и предметы из золота от верующих, которые просили поминать их после смерти, я получал, а вот кто они, эти люди, не знаю». Для Буткевича важно было заполучить от старого человека его последнее достояние, пока кто-нибудь другой не опередил. В этом отношении он действовал, как самый настоящий мародер.

Одна старушка предложила Буткевичу за совершение религиозного обряда скатерть, рубашку стоимостью пять рублей, кое-что из еды, фрукты. Буткевич взял и это.

От некоторых старых людей, посещавших костел, Буткевич брал в виде оплаты за исполнение треб завещания на получение после смерти этих людей их вкладов. Таких завещательных вкладов нашли у него более чем на две тысячи рублей.

Следствие по делу Буткевича выявило гнилость души не только самого ксендза, но и некоторых прихожан.

В числе тех, у кого хранились ценности, Буткевич назвал супругов — Григория Диомидовича Душкина и Любовь Исидоровну Калинину. Буткевич сказал, что купил у них за 1800 рублей брошь, но временно ее не взял, оставил у прежних владельцев.

Следователь пригласил на допрос Душкина и предложил ему рассказать об этой броши, предъявить ее следственным органам. Какое удивление разыграл Григорий Диомидович, какие сделал большие глаза. Брошь? Какая брошь? Никакой броши Буткевичу он не продавал и денег от него не получал.

— Ну, а что вы скажете теперь? — спросил следователь, предъявив Душкину записку Буткевича, в которой тот, принося тысячу извинений за причиненное беспокойство, просил выдать следствию брошь.

— Скажу все то же, — продолжал, не моргнув глазом, Душкин. — Никакой броши гражданину Буткевичу я не продавал. Он все врет!

Следователь пригласил на допрос Любовь Исидоровну. Было сделано так, чтобы она не могла встретиться со своим мужем и договориться. Но такая предосторожность была даже излишней. Любовь Исидоровна и не думала говорить неправду. Она сразу же рассказала следователю, что Буткевич купил у них брошь за 1800 рублей, причем деньги вручил ее мужу в два приема. Потом она представила следователю и брошь — золотую, с сорока двумя бриллиантами и двумя жемчужинами.

Вот вам два человека, муж и жена.

Но вернемся к ксендзу Яну Буткевичу. Известно, что в своих проповедях он призывал к кротости и смирению, порицал мирские пороки, в том числе такие, как алчность и стяжательство. Однако сам он не знал меры обуявшим его страстям.

Правосудие назвало его преступником и направило в исправительно-трудовую колонию.

ДВОЕ ИЗ ЛЕСА

Осенний дождь зарядил, как видно, на всю ночь. Колхозный сторож нахлобучил поглубже шапку, поднял воротник. Под ногами хлюпало, сверху непрерывно лило, и даже закурить папироску, с которой, как известно, веселее проходит время, было невозможно: табак и бумага мгновенно пропитывались влагой.

Был поздний час, во всех домах погасли огни. Деревня, носившая название Поташня, погрузилась в сон. Изредка налетал ветер, раскачивал вершины деревьев. Сторож прислонился спиной к стене скотного двора, который он охранял, и подумал: «До первых петухов еще не скоро. Да и светать нынче начинает поздно». В этот момент сквозь шум дождя послышались шаги. Кто-то шел к скотному двору, точнее, подкрадывался, так как шаги были осторожные, не очень уверенные. Какому человеку понадобилось в такую пору направляться сюда и с какой целью — было непонятно. Свой сюда не пойдет да и красться не станет. Значит, это чужой, злоумышленник!

Скотный двор находился на самой окраине деревни. Если и звать на помощь, никто не услышит. Ружья у сторожа не было. Вооружен он был только палкой, а от нее проку немного: разве лишь ребятишкам грозить! И хотя старику сторожу стало жутковато, он тем не менее громко крикнул в темноту:

— Кто тут?

Молчание. Шаги утихли. Неизвестный, видно, притаился. Замер. Замер и сторож.

— Кто идет? — повторил он через некоторое время и, не получив ответа, сделал несколько шагов вперед.

Тотчас полыхнула вспышка и грохнул выстрел. Стреляли по сторожу. Пуля пролетела поверх его головы, чуть было не задев шапку. Сторож охнул, схватился двумя руками за шапку, присел. Следующего выстрела не последовало. Злоумышленники, видно тоже напуганные, скрылись.

С трудом дождался сторож наступления утра. Рассказал обо всем, что случилось, колхозникам. Те походили, побегали вокруг скотного двора, по никаких следов посещения ночных гостей не нашли. В конце концов пришли к выводу, что это, наверное, кто-нибудь из местных парней «озорует»: вздумали подшутить над стариком и напугать его. На том и порешили.

Кое-кто стал уже забывать про эту историю, как вдруг то же самое повторилось в соседней деревне. На этот раз злоумышленники подкрадывались к риге, в которой находилось колхозное зерно. Женщина сторож заметила их и подняла тревогу. Кладовщик Ефремов устремился в погоню за неизвестными, но те выстрелили. Кладовщик в замешательстве остановился, а злоумышленники тем временем скрылись.

Была ночь. Осень. Шел дождь. Искать в лесу вооруженных людей в такую пору бессмысленно. Их каждое дерево спрячет, а преследователей выдаст свет фонаря, который им надо взять с собой. Утром же никаких следов не осталось.

Все это происходило в первые послевоенные годы на Псковщине. Побывавшие здесь немецкие оккупанты разорили этот край дотла. С трудом восстанавливали колхозники свои хозяйства. У людей не осталось ничего — ни коровы, ни лошади, ни телеги, ни плуга. Всем надо было обзаводиться заново. Государство помогало семенами, скотом, инвентарем. И все же, особенно в первый год после освобождения от гитлеровских захватчиков, колхозам приходилось туго. В деревнях оставались только женщины, дети да старики. Они вручную сеяли, пахали и убирали урожай. Шла упорная борьба за каждый килограмм зерна, картофеля, за каждый литр молока. И вот в такое тяжелое время кто-то повадился совершать у колхозников кражи.

Было замечено, что они происходят преимущественно в одном и тот же районе. Исчезали то хлеб, то овца, то домашняя птица. В одной из деревень прямо с тока ночью украли ни много ни мало 10 пудов зерна пшеницы и ячменя. Через несколько дней в другой, соседней, деревне пропали две овцы, принадлежавшие колхознику Кустову: они не вернулись с пастбища. Уж до чего было жалко Кустову овец — это был единственный скот, которым он владел в ту пору, а ведь у него семья, дети.

Особенно много краж происходило летом и осенью.

Никаких следов воры не оставляли. В ряде случаев колхозники вызывали милицию. Милиция составляла протоколы, заводила уголовные дела, но вскоре же их прекращала, так как найти преступников никак не удавалось. Да и полно, были ли они? — рассуждали некоторые. Если теленок или овца не пришли с поля, значит, потерялись: зашли в болото, погибли или попали к волкам. Пропажу зерна или меда с пчельника, что тоже бывало, те же люди приписывали небрежности, просчетам в учете. Не хотелось верить, что тут действует воровская рука.

Когда колхозное хозяйство восстановилось, окрепло, наряду со скотом, принадлежавшим лично колхозникам, стал исчезать и артельный скот. Правда, убыток, если принять во внимание общую массу скота, был не очень велик. Поэтому, может быть, первое время пропажу какой-нибудь одной головы не рассматривали как чрезвычайное происшествие. Пропал как-то теленок с колхозной фермы. Скотница заявила об этом руководителям колхоза; те осмотрели помещение телятника, никаких следов воров не нашли и решили, что, вероятнее всего, сама скотница недоглядела — теленок не пришел с поля, заблудился. Словом, приписали всё халатности ухаживающих за скотом людей. Но когда воры, обнаглев, похитили теленка с фермы колхоза Пухново и тут же, в двухстах метрах от загородки, прирезали, забрав мясо, а внутренности и ноги оставив на месте, колхозники заволновались не на шутку. Тут уж даже тот, кто не верил в существование воров, убедился, что они есть. Но снова преступники остались непойманными.

Прошло много лет, в течение которых кражи не прекращались. Иногда их бывало меньше, иногда больше. Но особенно участились они осенью 1963 года. Это было прямо-таки бедствием. В одном из колхозов злоумышленники похитили ночью двух свиней, вытащив их через окно свинарника. Спустя несколько дней была украдена свинья с соседней фермы того же колхоза. В других местах в этот же период недосчитались нескольких овец. Из колхозных кладовых пропадали зерно, льняное семя, горох, картофель.

Как-то раз произошел такой случай. Работники сельпо получили для доставки в сельский магазин несколько ящиков с вином. Отвезти товар на место не успели, оставили его в кузове автомашины. Машина стояла возле дома, в котором жили работники сельпо. Утром проснулись, посмотрели и видят, что двух ящиков с вином как не бывало. Кто-то похитил!

Воровали не только продукты, не только скот, зерно, овощи, мед из ульев, но и все, что попадет под руку. Из школ и библиотек исчезали географические карты, полотенца, салфетки. Однажды был похищен занавес из сельского клуба. Пропадали даже такие предметы, как бидоны из-под молока…

Терпение людей лопнуло, и органам милиции было дано задание: во что бы то ни стало установить, кто совершает кражи, выловить, если таковая существует, шайку.

Собрав и изучив все материалы чуть ли не за два десятка лет, работники уголовного розыска сделали кое-какие первоначальные выводы. Кражи совершаются в одном и том же районе, на территории которого находится огромный лесной массив. Способ хищения, как правило, одинаков. Иными словами, воры имеют собственный «почерк». Если они воровали из типовых зернохранилищ, сушилок, то в этих случаях попадали в помещение через окно, предварительно выставив раму, а то и решетку. Зерно насыпали в мешки. Если в окно мешок не проходил, воры открывали дверь, запиравшуюся изнутри, и вытаскивали похищенное прямо через подъезд.

Способ, которым воры прирезали скот, тоже был один. Обычно они оставляли внутренности, а мясо уносили. На пчельниках преступники действовали какими-то металлическими крючками. Причем в каждом случае похищалось довольно большое по весу и объему количество меда. В одной из деревень они похитили из ульев 60 килограммов меда.

Вывод, который сделали следственные работники, был таков: в районе действует воровская группа. Ее месторасположение где-то поблизости. Почему так решили в милиции? Потому что унести далеко большое количество продуктов весом в несколько десятков килограммов просто невозможно. Лошади или автомашины преступники не имеют — иначе оставались бы следы на земле. Преступники живут на нелегальном положении. На эту мысль наводил тот факт, что особенно много краж они совершали осенью, похищая мясо, зерно, овощи, мед. Видимо, делали запасы на зиму, чтобы не совершать потом вылазок по снегу, следы на котором могли бы их выдать. О том, что воры скрываются от людей, свидетельствовала и пропажа бидонов. Всего было похищено в общей сложности 25 бидонов, причем содержимое их выбрасывалось, а если это было молоко, то выливалось. Значит, похитителям бидоны нужны были как тара, чтобы держать в них продукты.

Общий вывод был таков: кто-то скрывается в лесу. Живущие там на нелегальном положении знают все ходы и выходы, так как за двадцать с лишним лет ни разу не попались, за исключением тех двух случаев, когда им пришлось отстреливаться.

Но кто же мог это быть? Кто поселился в лесу? И как их там найти?

Чтобы дать ответ на этот вопрос, подошли к нему издалека. Стали изучать местное население. Следственных работников интересовало: кто из людей погиб на войне, кто пропал без вести, о ком вообще ничего не было известно?

Никаких сведений не было о бывшем председателе колхоза Терентии Иванове и его сыне Владимире.

Терентий Иванов в годы войны стал предателем. Когда город Великие Луки и окружающие его населенные пункты попали в оккупацию, фашисты назначили Иванова старшиной вновь образованной Усмыньской волости.

Иванов выполнял новые обязанности с усердием. При его активном участии был создан полицейский отряд, сам он получил от фашистов оружие — карабин. Предатель всячески старался завоевать авторитет у своих хозяев. По приказу немецкого командования он отбирал у населения продукты, сдал гитлеровцам скот, принадлежавший колхозу. Выявлял скрывавшихся от гестапо бывших военнослужащих Советской Армии и отправлял их в комендатуру для регистрации. Кое-кто из доставленных туда советских людей, в частности Сверкунов и Александров, обратно не вернулись, и о судьбе их никто ничего не знал.

Псковщина, как известно, была Партизанским краем. Народные мстители доставили гитлеровским захватчикам большие неприятности: то оказывался разгромленным немецкий штаб, то летел под откос железнодорожный состав. Партизаны освобождали десятки деревень, восстанавливали в них Советскую власть. Фашисты пытались вести с партизанскими отрядами борьбу, но безуспешно. В одной из карательных экспедиции, снаряженных гитлеровцами, участвовал и Иванов. Каратели взяли его с собой в качестве проводника по здешним местам. Холуй и тут стремился показать свою прыть, доказать своим хозяевам, что он служит им верой и правдой, но из его усилий ничего не вышло. Успеха карательная экспедиция не имела. Немцы вынуждены были отступить, а Иванов с той поры начал опасаться мести партизан. И не без основания: партизаны занесли его имя в списки предателей. Вскоре после этого деревня, где жил Иванов, озарилась заревом пожара. Это горел дом иуды, подожженный народными мстителями. Спасая свою шкуру, волостной старшина, трясясь от страха, вместе с семьей бежал в Смоленскую область.

В январе 1943 года на великолукскую землю пришли советские войска. Частично была освобождена и территория Смоленщины, на которой скрывался Иванов. Предатель заметался, как крыса, в поисках убежища. Семьи его вернулась в родные места, а сам он, зная, что ему придется держать ответ за пособничество врагу, скрылся. С того времени о нем ничего не было известно.

В феврале 1943 года был призван на службу в Советскую Армию сын Иванова — Владимир. В одном из боев он был легко ранен. После кратковременного пребывания в госпитале ему разрешили поехать в деревню, к матери. Там Владимир находился до полного выздоровления. Но в часть он не вернулся — куда-то исчез. В деревне об этом ничего не знали — полагали, что молодой боец возвратился туда, куда его призывали воинский долг и присяга. Но вот окончилась война, пришли с фронта демобилизованные солдаты, а Владимир так и не появился. Что с ним стало? Погиб? Пропал без вести?

На вопросы односельчан мать Владимира — Анастасия Фирсовна — никакого объяснения не давала. Нет, весточек от сына она не имеет. Не поступало официальных документов и от командования части, в которой он служил. Было, правда, несколько странно, что родная мать слишком спокойно относится к тому, что сын ее не вернулся домой после войны, и никаких попыток разыскать его не предпринимает. «Ну что ж, — говорили соседи, — каждый переживает горе по-своему. Видно, у этой женщины такой уж спокойный характер».

Итак, не было никаких сведений о судьбе фашистского холуя Терентия Иванова и его сына. О других людях, проживавших в этом районе, было известно все. И о тех, кто погиб на фронте, и о тех, кто вернулся благополучно, и о тех, кто переселился в город. Только об Ивановых — ни слуху ни духу.

— Их и надо искать в лесах, — решили все.

Была создана оперативная группа, которая начала поиски. Ей активно помогало местное население. Много дней прочесывали люди леса. Порой встречали в чаще то женщину с корзинкой грибов или ягод, то охотника с ружьем, в высоких болотных сапогах. Каждого останавливали, спрашивали, кто он такой, где живет и что делает. Но тех, кого искали, не находили.

Леса на Псковщине огромные, дремучие. Тянутся они на сотни километров в одну сторону и на столько же в другую. Есть в них совсем глухие уголки, густейшие заросли, куда и солнце-то никогда не заглядывает. Там пахнет сыростью, прелью, гнилой листвой. Путь туда лежит через мхи и болота. Жутковато в этих местах, особенно в ночную пору. Не про такие ли чащи в старину говорили, что живут в них одни лешие. Искать человека, который не хочет, чтобы его нашли, в таких лесах дело совсем не простое.

И все же одному из принимавших участие в поисках повезло. Как-то раз в вечерних сумерках он заметил в чаще две фигуры, крикнул «стой!» и, так как незнакомцы не подчинились, дал предупредительный выстрел вверх. Тотчас же последовал ответный выстрел, пуля просвистела где-то совсем поблизости, а неизвестные в одно мгновение скрылись. Преследовать их в одиночку было опасно, стрелять вслед — бесполезно: они исчезли из виду в течение каких-нибудь нескольких секунд.

Позже тот, кто встретил в чаще этих двоих неизвестных, рассказывал:

— Верьте или не верьте, только были те двое вроде Тарзанов. Заросшие волосами, в овечьих шкурах. И бегают они как-то странно: сгорбившись, выставив руки вперед, разгребая ими ветки. Ну чисто первобытные люди, какими их в кино показывают…

Много суток было потрачено на то, чтобы снова встретить этих людей, но они больше не попадались. Лес хранил свою тайну. Не нашли также ни землянки, ни сарая, где бы они могли обитать. Зато слухи о том, что в лесу появились люди «вроде Тарзанов», росли как снежный ком. Живущие на хуторах и на окраинах деревень, тем более вблизи леса, с наступлением сумерек начали плотно закрываться на все запоры. Дошло до того, что вечером стали бояться выходить в одиночку на улицу. А уж идти в лес за грибами и ягодами ни женщины, ни мужчины и не помышляли. В то лето ягоды оставались несобранными, грибы сгнивали на корню: никто их не срывал.

После многих бесцельно потраченных дней поиски в лесах приостановили. Решили, что незнакомцы, после того как их вспугнули, ушли из этих мест и, вероятно, никогда здесь больше не появятся. Действительно, кражи в деревнях, расположенных поблизости от прочесанных милицией участков леса, прекратились. Зато через некоторое время начались кражи на противоположной стороне. Потом — опять в прежних местах. Чувствовалось, что неизвестные мечутся по лесам, как потревоженные звери. Сдаваться они не хотят, но подыхать с голоду тоже не собираются, поэтому и воруют, создают запасы на зиму.

Попробовали было просмотреть лес с вертолета, но ничего не увидели. Уж больно густыми были лесные заросли. К тому же неизвестные ловко маскировались. В лесу они чувствовали себя как дома.

Год спустя начались кражи в районе деревни Умань. Значит, преступники вернулись сюда, в уже знакомые им места. И вот 2 ноября 1965 года группа оперативного отряда уголовного розыска, находившаяся в засаде в густой, непроходимой заросли, заметила, как в одном месте ком земли, поросший травой, словно бы приподнялся. Что за чудо? Не померещилось ли это людям от долгого сидения на одном месте? Нет, не померещилось. Из отверстия, образовавшегося в земле, высунулась косматая голова. Уж не медведь ли это выбирается из берлоги? Присмотрелись. Нет, голова была не звериная, а человеческая, только уж больно нечесаная. Показались руки с длинными черными ногтями. Тут один из оперативников, человек молодой и не очень опытный, горячий, не выдержал и, боясь, что «Тарзаны» снова будут упущены, выстрелил. Тотчас же голоса скрылась. Неизвестный как сквозь землю провалился…

Оперативники вышли из засады, осторожно приблизились и обнаружили в земле люк. Открыли его и потребовали, чтобы те, кто находится в землянке, вышли. В ответ раздалось глухое ворчанье, полыхнули выстрелы. Обитатели подземного жилища давали знать, что вооружены и что их не так-то просто взять. Пришлось, в свою очередь, дать несколько выстрелов в люк.

Силы оперативной группы были явно превосходящими, поэтому перестрелка продолжалась недолго. Вскоре из отверстия появился шест и на нем грязная белая тряпка. Обитатели землянки сдавались, просили прекратить стрельбу.

Оперативники приняли капитуляцию и потребовали, чтобы люди, скрывавшиеся под землей, вышли. Первым появился тот, кто высовывался из люка. Голова «Тарзана» была перевязана полотенцем. Оказалось, что выстрелом, который дал молодой оперативник, его ранило в глаз. За первым «Тарзаном» вылез второй, помоложе. Оба были одеты в овечьи шкуры. Такие же шкуры заменяли им обувь. Выйдя, они сообщили, что их только двое, больше в землянке никого нет. Они назвались: старший — Терентием Михайловичем Ивановым, тот, что помоложе, — его сыном Владимиром. Отцу было 65 лет, сыну — 40. В лесу они прожили двадцать два года.

Так вот, оказывается, куда девался фашистский пособник! И вот куда скрылся дезертир из Советской Армии! В лесу они прятались от людей, страшась справедливого наказания. Первые годы их изредка навещала Анастасия Фирсовна, жена Терентия и мать Владимира, а потом и она перестала приходить к ним. Два десятка лет отец и сын совершенно не видели людей, ни с кем ни о чем не разговаривали, не читали газет, книг, не слушали радио. Говорили только друг с другом, да и то — о чем им было говорить? Не мудрено, что они начали понемногу даже отвыкать от человеческой речи, превратились в некое подобие людей каменного века.

Терентий и Владимир Ивановы даже облик человеческий не сохранили. Недаром их в свое время приняли за «Тарзанов». Они более двадцати лет не мылись в бане, не стриглись. Когда их вели по деревне, собаки выли на них так, как они воют обычно, когда чуют зверя. Даже в походке у них появилось что-то звериное.

Пока одна группа оперативного отряда доставляла отца с сыном в районный центр, вторая, совместно с понятыми производила обыск в землянке. Необходимо было обнаружить все, что имело отношение к жизни этих «лесных людей».

Землянка была тщательно замаскирована. Можно было пройти мимо, даже по ней самой и ничего не заметить. Дав предварительно автоматную очередь, оперативники осторожно спустились под землю. Осветили фонарями — никого! В землянке стояли две койки с травяными матрацами, стол, вместо стульев — чурбаки. Имелась кое-какая посуда для пищи. Были также печка, плита. Когда их топили, весь дым скапливался внутри. Он щипал глаза, но обитатели подземного жилища терпели, боясь, что, если они сделают трубу, то по дыму их можно будет обнаружить. Продукты они складывали в бидоны. В одном из них была мука, во втором — куски мяса, в третьем — крупа, в четвертом — мед.

На койках лежали винтовочные обрезы, заряженные боевыми патронами.

В различных местах, неподалеку от землянки, было обнаружено несколько хорошо замаскированных тайников с запасами продуктов. Преступники рассредоточили их по лесу не случайно. Если б кто-нибудь нашел один тайник и уничтожил его, они могли бы жить за счет запасов, имевшихся во втором, в третьем и так далее. «С голоду не подохнем», — рассуждали Терентий и Владимир.

Все обнаруженное в землянке и тайниках было собрано и перенесено в одно место. Привезли весы, взвесили, подсчитали. Оказалось: ржи — 532 килограмма, картофеля — 150, пшеницы — 126, льняного семени — 83, меда — 75, гороха — 65, баранины — 50, свинины — 40 килограммов. Продукты были запасены с таким расчетом, чтобы их хватило надолго. Зерно Ивановы размалывали на жерновах и из полученной таким образом муки пекли хлеб. Одежду и обувь тоже шили сами — на этот случай у них было запасено 129 грубо выделанных овечьих шкур. Нижнего белья не носили. В холода надевали рубашки, сшитые ими самими из ткани, на которую наклеиваются школьные географические карты, или из клубного занавеса, который они также похитили.

Расследование преступлений, совершенных отцом и сыном, поручили следователю Аринштейну. В его распоряжение были переданы десятки прекращенных в свое время уголовных дел о кражах колхозного, государственного и личного имущества. Только теперь стало ясно, кто совершал эти многочисленные кражи.

Прежде чем начать допрос «лесных людей», следователь решил поговорить с женой Иванова. Он сообщил пожилой, уже совсем седой женщине, что ее муж и сын обнаружены.

— Неужели они до сих пор живы? — спросила она с удивлением.

— Да, живы, — ответил следователь. — Только если б вы их увидели несколько дней назад, ни за что бы не узнали. Вот как они выглядели — полулюди, полузвери, — и следователь показал фотокарточки, на которых отец и сын Ивановы были засняты в том виде, в каком их обнаружили в лесу. — Пришлось затратить немало труда, чтобы вернуть им нормальный человеческий вид. Их как следует вымыли, подстригли, побрили, — сказал он. — Вот как они выглядят теперь…

Женщина узнала на фотокарточках своих близких. Она убедилась, что они находятся в руках Советской власти и что ничего не остается, как рассказать об их прошлом всю правду.

И она поведала следователю о том, как ее мужа фашисты сделали волостным старшиной, как стал он предателем, как, боясь народной мести, оставил семью, родную деревню и скрылся — перешел на нелегальное положение.

Рассказала она и о сыне. Он был ранен в бою под городом Велижем Смоленской области, получил отпуск, приехал домой. Здесь он встретился с отцом, который тайком приходил в деревню. Иванов сумел убедить сына дезертировать, не возвращаться после выздоровления в армию. Сын согласился. Но если Терентий Иванов приложил все силы, чтобы уговорить сына стать дезертиром из ненависти к Советской власти, то Владимир сделал это из трусости. Больше всего он боялся, чтобы его не убили на фронте, и готов был скрыться куда угодно, только бы не возвращаться в часть. Так он и поступил, остался с отцом.

Следователю удалось установить, что несколько первых недель отец с сыном прожили на хуторе, принадлежавшем Софье Жаворонковой, скрываясь под полом и на чердаке. Нелегкая это была жизнь. Приходилось бояться всего, ко всему прислушиваться: к стуку калитки, к лаю собаки, к шороху листьев, к завыванию ветра. Как только к хутору кто-нибудь приближался, Терентий и Владимир мигом залезали в тайники. Время от времени сюда приходила жена Терентия Иванова. Она приносила мужу и сыну кое-что из одежды, еды.

Аринштейн поинтересовался и Жаворонковой. Что она представляет собой? Кто эта женщина, которая устроила у себя в доме пристанище для людей с более чем темной репутацией? Выяснилось, что Жаворонкова сделала это не случайно. Ее сын Василий после изгнания из Великих Лук оккупантов, как и Владимир Иванов, подлежал призыву в Советскую Армию. Он числился нестроевым, но и нестроевые нужны были армии в ту суровую годину. Однако Василий Жаворонков уклонился от выполнения воинской обязанности, не явился в военкомат и сделал это тоже под влиянием скрывавшегося в их доме бывшего волостного старшины Терентия Иванова. Василий стал прятаться вместе с Ивановыми. Софья Жаворонкова распространяла слух, будто ее сын служит в армии где-то в тылу, под Архангельском. А на самом деле он вместе с Ивановым сидел в тайнике.

Жить на хуторе, куда в любой момент мог зайти посторонний, было небезопасно. Поэтому все трое решили уйти в лес. Сперва поселились в шалаше, питались тем, что им приносили женщины — Анастасия Иванова и Софья Жаворонкова, — а также грибами и ягодами, которые сами собирали. К зиме стали готовить более теплое жилье: построили землянку. Софья Жаворонкова доставила сюда жернова, на которых они могли бы размалывать зерно. А зерно они должны были промышлять сами.

Похолодало. А там и морозы грянули. Запасти достаточное количество продуктов на первую зиму беглецы не смогли. Воровать в то время было почти нечего — все разорили немцы, а жизнь в районе еще не наладилась. Не имея продуктов, обитатели лесной землянки голодали. Когда выпал снег, запорошил дороги и тропинки, они совсем перестали навещать хутор, боясь, что следы на снегу могут привести в лес, к землянке, нежелательных им гостей.

Софья Жаворонкова рассказала следователю, что в последний раз сын приходил на хутор поздней осенью 1943 года. Тогда — она помнит — начались заморозки, лужи на дорогах уже покрылись ледком. Василий был истощен. Он объяснил, что запасы у них в лесу небольшие и поэтому питаться приходится скудно. Мать стала уговаривать его уйти из леса, расстаться с Ивановыми, сдаться властям. Сын сперва угрюмо молчал, потом начал вроде бы колебаться. Покидая хутор, он сказал, что пойдет в лес и заберет свои вещи. Мать проводила его до опушки. «Смотри, завтра же приходи!» — напомнила она, с жалостью глядя на осунувшееся, исхудалое лицо сына. «Ладно», — ответил Василий и, с трудом сдерживая кашель, прикрывая рот рукавом, скрылся в чаще.

По напрасно ждала Софья Жаворонкова сына — он не вернулся. Что с ним стало, куда он делся, она не знала, а обратиться в милицию боялась…

— Куда делся ваш сын, я вам тоже сейчас не скажу, — промолвил следователь, завершая допрос. — Никакими сведениями о нем я пока не располагаю. Но бесследно человек не исчезает…

Следователь приступил к допросу Ивановых. К тому времени оба пообжились в новых для них условиях, снова стали похожими на людей. У Терентия Иванова левый глаз был забинтован. После того как его ранили при задержании, старик находился некоторое время в больнице. В первые дни он всего боялся, даже врачебных процедур. Каждая процедура, особенно уколы, пугала его: он думал, что его хотят уничтожить. Постепенно привык. Труднее оказалось приучиться к опрятности.

Аринштейн призвал задержанных говорить только правду. Ложь ни к чему хорошему не приводит, а искренность, правдивость всегда учитываются как на следствии, так и на суде. Первым допрашивался старший — Терентий Иванов. Он признал себя виновным в том, что из трусости пошел на службу к фашистам, а затем, боясь ответственности за предательство, бросил все, также и семью, спрятался в лесу, переманил на свою сторону сына, молодого парня, который служил в Советском Армии, и такого же молодого Василия Жаворонкова.

— Расскажите, где Василий, — потребовал следователь.

— В первую зиму нам жилось плохо, — сказал Иванов. — Мало запасли продуктов, да и в деревнях нечего было тащить. Скотные дворы и хлевы стояли почти пустыми. Зерно в закромах тоже было не всегда. С трудом удалось запасти двенадцать пудов зерна да раздобыть двух овец. Пришлось разделить все запасы на три части — по числу обитателей землянки и выдавать каждому по норме. Василию такая жизнь была не по нраву. У себя на хуторе он привык к хорошим харчам, а тут приходилось подчас потуже затягивать ремень на животе. Он начал ныть, говорил, что уйдет домой и будет скрываться в подвале — там хоть мать накормит. Боясь, что Василий и в самом деле уйдет и, чего доброго, выдаст нас, мы стали по ночам дежурить возле него. Спали по очереди. Потом придумали другое. Сделали из проволоки кольцо, надели Василию на руку и на ночь привязывали к нему веревку. Другой ее конец я или Владимир привязывали себе к ноге. Захочет Василий встать, дернет веревку — и поневоле разбудит нас.

— Неужели Василий не протестовал против такого зверского обращения? — перебил следователь.

— Как не протестовал? — ухмыльнулся Терентий. — Протестовал! Плакал, умолял его отпустить. Клялся, что не выдаст нас. Но мы не верили ему.

— Дальше! Что было дальше! — воскликнул следователь.

— Дальше? — задумчиво переспросил Терентий. — А дальше было такое дело. Раз, видим мы, попал к нам в компанию такой ненадежный парень, то чего, думаем, с ним возиться, чего мучиться и ему и нам? И решили мы от него избавиться. Это было ночью. Василий спал, перед этим наплакавшись. Я зажег лучину и стал светить, а Владимир почти в упор выстрелил Василию в голову. Так мы покончили с ним… — спокойно завершил свой рассказ фашистский наймит.

Труп вынесли наружу. Погода была морозная. Серебряные от лунного света деревья потрескивали. Убийцы быстро вырыли в снегу яму, закопали в нее труп и поскорее ушли обратно в землянку греться. Весной, когда растаяло, закопали труп в землю.

— С этого времени и питаться стали лучше, — добавил невозмутимо Терентий. — Ведь теперь запасы мы делили не на троих, а на двоих…

Такие же показания дал и Иванов-младший.

Но как подтвердить правильность их рассказа? Ведь никаких свидетелей нет. Кроме признания самих преступников, следствие ничем не располагало.

— Вы поедете со мной в лес, — сказал следователь отцу и сыну, — покажете место, где вы зарыли труп убитого вами Жаворонкова.

Их вывезли в лес.

— Вот здесь, — показал Терентий, — мы закопали Василия.

Несколько лопат одновременно вонзились в землю. Копали недолго. Вскоре на небольшой глубине были обнаружены череп и часть скелета. Экспертиза показала, что эти останки принадлежат человеку не старше двадцати — двадцати двух лет, и что они длительное время находились в земле. Во всяком случае не меньше двадцати лет.

Стояла весна. Лес был полон весеннего шума, птичьего гама и щебета. И как-то не верилось, что под его такими мирными, зелеными сводами могла разыграться страшная трагедия.

Теперь Софья Жаворонкова получила ответ на вопрос, где ее сын. Убит бандитами…

Признались Ивановы и в многочисленных кражах, которые они совершали в деревнях.

Следователь год за годом восстановил картину жизни «лесных людей». Она была до конца паразитической, эта жизнь, жизнь трутней, и поэтому полна преступлений, за которые отец и сын должны были теперь нести ответственность.

Суд, перед которым они предстали, определил им строгую меру наказания.

ЗАРЕВА НАД ДОМАМИ

В ночь на 24 октября 1967 года супругов Ивановых разбудил непонятный треск и шум, раздававшийся где-то поблизости. Первой соскочила с постели жена. Она бросила взгляд за окно и увидела пугающий розовый свет. Все было озарено этим мерцающим, неестественным светом — кусты, деревья. Отчетливо виднелся каждый листик, еще сохранившийся в эту пору на ветках.

— Витюша, пожар! — только и крикнула женщина.

Супруги метнулись к выходу — поздно! Там уже хозяйничал огонь. Пришлось выскакивать в окно. Одеться не успели. Все осталось в доме. В хлеву, над крышей которого мотались длинные и неряшливые космы пламени, громко мычали коровы, блеяли овцы, визжал что есть мочи поросенок. Виктор Иванович вбежал туда, пытался выгнать скот — не удалось. Животные жались к стенам, жалобно кричали, но не выходили — боялись огня.

Обжег Виктор Иванович руки, ноги да так ни с чем и выскочил на улицу. А к дому уже бежали соседи, односельчане. Кто тащил ведра с водой, кто — багры и длинные шесты. Жена Иванова металась возле горящего дома в одной сорочке. Огонь освещал ее голые плечи и всклокоченные волосы.

Ничего не удалось спасти. Все сгорело дотла. И это уже во второй раз.

Первый раз разорили Ивановых, как и других жителей деревни Старое Село Псковской области, фашистские оккупанты. Псковщина была краем партизан. Народные мстители, скрывавшиеся по лесам, не давали гитлеровцам покоя. Фашисты отвечали тем, что сжигали села и деревни, мучали и убивали мирных жителей. Спалили они и Старое Село.

Виктору Иванову было тогда пятнадцать лет. Он партизанил вместе со взрослыми. Боролся против оккупантов. Но вот Псковщина освобождена, и народные мстители вышли из лесов. Началось восстановление народного хозяйства. Возрождались колхозы и совхозы, промышленные и кооперативные предприятия. Стучали топоры плотников, возводивших постройки. Люди переселялись из землянок и времянок в новые избы. Радостно было жить в этих домах. А запах гари и дыма, запах пожарищ, которым пропиталась за время воины земля, постепенно выветрился, забылся.

Построил себе дом и Виктор Иванов. Привел в него молодую хозяйку. Сперва жили вдвоем, а там пошли и дети. Они подрастали, их определили учиться в школу-интернат, которая открылась в нескольких километрах от деревни. Ивановы работали, семья обзавелась подсобным хозяйством. Жили зажиточно, дружно, счастливо. И вдруг вся эта налаженная с большим трудом жизнь пошла прахом. Огонь злодейски разорил уютный семейный очаг.

В ту злополучную ночь дул над деревней сильный ветер. Он-то и помог огню быстро расправиться со всем имуществом Ивановых. Хорошо еще, что защитили соседние постройки, а то бы пожар уничтожил по крайней мере половину деревни. Не один погорелец, а десятки оплакивали бы потери.

Когда приехали следователь, сотрудники милиции, представители пожарной инспекции, они застали только дотлевающие малиновые головешки. Виктор Иванович ходил вокруг бывшего дома, выискивая, не осталось ли чего в груде пепла.

— Ничего! — произнес он с огорчением и в сердцах пнул ногой несгоревшее бревно, от которого несло прогорклым дымом.

— Да, огонь уж таков, — кивали бородами старики, — хуже вора. Вор хоть что-нибудь да оставит, а пожар — ничего.

Следственные органы стали доискиваться причины пожара. Установили, что начался он в хлеву. Сперва загорелась крыша, причем не та ее часть, что примыкала к жилому дому, а другая, наружная, та которая была ближе к огороду. Крыша была покрыта толем, и быстро воспламенилась.

Отчего же все-таки загорелось?

Допросили Иванова и его жену.

— Какое у вас в доме было освещение?

— Электрическое. Керосином уже давно не пользовались.

— Горел ли в доме свет, когда вы обнаружили пожар?

— Нет, не горел. Да и зачем ему было гореть, если мы спали?

— Электропроводка была в исправности?

— В полном порядке.

— Может, кто-нибудь ходил вечером в хлев или на чердак хлева, где хранилось сено, курил и обронил огонь?

— Никто не ходил.

— Значит, возможность возникновения пожара из-за неосторожного обращения с огнем, с папиросой или непотушенной спичкой исключается?

— Полностью.

— Грозы в эту ночь в районе не было?

— Какая же может быть гроза в октябре?

— Следовательно, вину за пожар на молнию не переложишь?

— Конечно.

Оставалась еще одна версия — поджог! Но чья злая рука могла тут действовать?

Государство оказало Виктору Ивановичу Иванову необходимую помощь, чтобы он мог обзавестись предметами первой необходимости. Ему выплатили страховое вознаграждение. Но это не освобождало следственные органы и милицию от необходимости найти преступника, совершившего поджог, строго наказать и возместить за его счет весь ущерб, который он причинил.

Большое значение имел для данного дела осмотр местности. Но на месте пожара установить ничего не удалось: огонь уничтожил все подчистую. Правда, было найдено много следов от ног, но все они вели к колодцу, из которого брали воду, чтобы гасить пламя. Искать же среди множества отпечатков сапог следы, принадлежащие преступнику, не взялся бы, пожалуй, даже самый искусный следопыт.

Следователь обратил внимание на изгородь, которой был обнесен участок Ивановых. Частокол в одном месте был раздвинут — видно, для того чтобы можно было в него пролезть. Кто это сделал? Ивановы? Нет, Ивановы сказали, что сами они частокол не раздвигали. Тогда кто же? Допросили соседей, но и им ничего не было известно. Никто из них отверстия в изгороди не проделывал, в огород к Ивановым не лазил. Оставалось предполагать, что это сделал злоумышленник, тот самый, который поджег дом. Он проник в огород через отверстие в изгороди, подкрался, минуя жилой дом, к хлеву, сделал свое черное дело и ушел тем же путем.

Около отверстия в изгороди тоже нашли следы сапог. Но так как почва в этом месте была твердая, сделать с этих следов слепки не удалось. Их лишь измерили, да и то приблизительно.

Более повезло следователю при осмотре старого мочала позади огорода. В хворосте и мусоре, которым оно было завалено, нашли бутылку, внутри которой имелись капли керосина. Таким образом, можно было предположить, что преступник проник в огород через отверстие в частоколе, облил крышу хлева керосином, поджег, а пустую бутылку бросил на обратном пути в мочало. К сожалению, на самой бутылке никаких следов, которые помогли бы обнаружить преступника, не сохранилось.

Поиски преступника начали с того, что решили узнать, не были ли Ивановы с кем-либо в ссоре. Нет, Ивановы жили со всеми в дружбе. Следовательно, никто не мог иметь на них злобы и мстить им.

— Как никто? — спросил кто-то. — А Колька Пикалев? Разве забыли?

— А верно, Кольку-то мы и запамятовали!

Односельчанин Николай Пикалев имел на Виктора Иванова зуб. Когда Пикалева судили — в который раз! — за злостное хулиганство, Иванов выступал свидетелем на суде. Всю правду, хоть и горькую для Пикалева, выложил. Да и как он мог поступить иначе! Никто в деревне не одобрял хулиганских действий Пикалева.

Пикалев ненавидел Иванова еще и за то, что отец и сестра Пикалева были в войну расстреляны народными мстителями за измену и предательство. А Иванов, как мы уже сказали, был в партизанском отряде. Теперь Пикалев угрожал ему, как, впрочем, и многим другим местным жителям, расправой. Кое-кто самым серьезным образом его побаивался. От этого пьянчуги и хулигана можно всего ожидать. Недаром он уже четыре раза судился. Прошел, что называется, огонь и воду. Настоящий уголовник. Вот почему, когда следователь стал производить опрос жителей деревни по поводу взаимоотношений между Ивановым и Пикалевым, многие говорили: «А кто их знает, какие взаимоотношения! Говорят, Пикалев угрожал Иванову расправой, да мало ли какие слухи ходят. Слухам верить нельзя!»

Сам Пикалев категорически отрицал свое участие в поджоге.

— Да зачем мне было дом поджигать? — распинался он, дыша на следователя перегаром. — Что я — враг себе, что ли? В пьяном виде, бывает, пошумлю. Это — действительно. Потому как нрав у меня, особенно после водки, такой. Как пар в котле — выхода требует. Но уж дом поджигать? Это — ни-ни!

Следователю стало известно, что еще два человека не питают симпатии к Иванову — Петр Васильев и Алексей Елин. Васильев только недавно вернулся на жительство в деревню из города, где некоторое время работал на заводе. Елин же отбывал наказание за хулиганство и в деревню приехал после освобождения из заключения. Оба браконьерствовали и подозревали, что это Иванов заявил в милицию, после чего у них отобрали ружье. Хотя открыто угроз в адрес Иванова они не высказывали, тем не менее нелюбовь их к честному сельскому труженику, каким был Виктор Иванов, ощущалась явно.

Елин и Васильев дружили с Пикалевым, который усердно спаивал молодых парней. Вот и в день пожара Васильев, как всегда, пьянствовал с Пикалевым. Елина, правда, в их компании не было — он на несколько дней уехал погостить к своему брату, жившему за несколько десятков километров от Старого Села. Когда случился пожар, Васильев прибежал и принимал участие в тушении. Верно, он не столько помогал, сколько путался под ногами, так как изрядно выпил. Но тем не менее все его видели около горящего дома. Пикалева же на пожаре не было. Он объяснил на другой день, что был сильно пьян, завалился спать и ничего не слышал. О том, что сгорел дом Ивановых, узнал, дескать, только утром.

Итак, кое-какие подозрения были, но никакими доказательствами они не подкреплялись. Все же следователь решил запросить данные о судимостях Пикалева. Он узнал, что первый раз Пикалева судили еще в 1939 году за злостное хулиганство и незаконное хранение холодного оружия. Не отбыв срока наказания, Пикалев совершил побег из колонии, снова нахулиганил и был судим вторично. В годы Великой Отечественной войны, когда весь советский народ поднялся на защиту своей Родины, Пикалев, отбывая наказание, находился далеко на Севере. Вернулся он в деревню в 1948 году, а в 1949-м вновь очутился за тюремной решеткой. В 1965 году, когда возраст Пикалева подходил уже к пятидесяти, этого человека опять судили за хулиганство.

То, что Пикалев — хулиган, да еще злостный, доказано.

А вот поджигатель ли он — неизвестно.

Не довольствуясь одной лишь справкой о судимостях Пикалева, следователь решил запросить из архива сами уголовные дела. Ему хотелось узнать поподробнее, за что же все-таки судили этого человека. К сожалению, не все дела сохранились. Следователь получил только два. Но и из них он почерпнул многое о личности Пикалева.

19 декабря 1948 года в деревне Селище отмечали религиозный праздник. Молодежь устроила в одном из частных домов танцы. Неожиданно появился Пикалев. Он был, как всегда, пьян. Его сопровождали еще два таких же молодчика. Пикалев стал приставать к танцующим, мешать им, а когда его пытались призвать к порядку, утихомирить, выхватил из кармана нож и бритву, стал ими размахивать. Захлебнулся в руках музыканта баян, завизжали девчата. Началась свалка, во время которой кое-кто был избит и порезан, среди них и председатель колхоза, явившийся в дом, чтобы прекратить беспорядок.

Из другого дела явствовало, что моральное падение Пикалева непрерывно продолжалось. Он бил жену, и то, что она умерла, было в какой-то степени следствием его издевательств над нею. Из этого же дела следователь узнал и кое-что любопытное для себя, проливающее свет на взаимоотношения Пикалева и Иванова. Оказывается, встретив однажды Иванова на улице, Пикалев наставил на него заряженное ружье, взвел курок и угрожал выстрелить в упор. В другой раз, также одурев от вина, Пикалев выскочил полунагой из своего дома с ножом и кочергой, напал на шедших по улице братьев Ивановых, пытался ударить Виктора, но был обезоружен. Пикалева арестовали, судили. Это была его четвертая судимость.

Проанализировав жизненный путь Пикалева, следователь пришел к убеждению, что этот человек способен на все. Но интуиции, даже логических рассуждений, не подкрепленных конкретными фактами, недостаточно. Чтобы обвинить Пикалева в поджоге дома Ивановых, надо было иметь бесспорные доказательства, а их-то и не было.

Тем не менее следователь решил задержать Пикалева для того, чтобы, изолировав его от окружающих, допросить более тщательно. Закон позволяет производить такое задержание, но не более чем на три дня. Пикалева допросили, но никаких доказательств его виновности не получили. Спустя три дня его освободили из-под стражи. Это было 27 октября. А 29-го озарилась заревом пожара деревня Гачки. И, что самое странное, — загорелся дом, в котором жил работник милиции Семиткин, принимавший участие в первоначальном расследовании пожара в Старом Селе.

Пожар в доме Семиткиных случился тогда, когда ни его самого, ни жены не было — они находились на работе. С шестилетним внуком оставалась мать Семиткина — Анна Михайловна. Около пяти часов дня она истопила плиту, подогрела обед и закрыла трубу. Часа через два ушла к соседке, повесив на наружной двери большой замок.

У соседки собралось много женщин, было шумно и весело. Вдруг за окном послышался пронзительный крик мальчика: «Пожар!» Некоторые приняли это за шутку и продолжали сидеть за столом. Но кое-кто кинулся к окну, приник к запотелому стеклу. Нет, это не было шуткой. Горел дом Семиткиных, хороший, добротный дом, построенный в свое время на месте пепелища, оставленного фашистскими захватчиками. И вот снова здесь буйствовал огонь.

Анна Михайловна не помнила, как выбежала от соседки, как прибежала к дому. Но что она могла сделать! Первоначально загорелся хлев, крыша которого была покрыта соломой. Ветер подхватывал жарко горящие клочья, кидал их на дом. Вскоре огненная лавина обрушилась на всю постройку. Дом сгорел дотла. Семиткины лишились всего — одежды, обуви, мебели, посуды. Погибли корова, свинья…

Пожарная инспекция не обнаружила никаких следов поджога. Решили, что виновата сама Анна Михайловна. Она, дескать, не соблюдала противопожарных правил, восемнадцать недель не производила чистку дымохода. Поэтому вполне вероятно, что в тот момент, когда она разогревала обед, сажа в трубе загорелась, искры выбросило на соломенную крышу хлева. А много ли надо соломе, чтобы загореться?

Трудно спорить со специалистами в этом деле. Тем более, что Анна Михайловна и не отрицала, что дымоход в самом деле давно не чистился. Правда, никто, даже пожарные инспектора, не могли сказать утвердительно, была ли в дымоходе сажа, загорелась ли она и выбросило ли искры на соломенную крышу. Но это было вполне возможно. А раз так, то пусть Семиткина и несет ответственность.

Что же касается Пикалева, подозревавшегося в поджоге дома Иванова, то на этот раз заподозрить его в чем-либо было трудно. В момент пожара в Гачках, он, как показали очевидцы, находился у себя в Старом Селе. Елин продолжал гостить у брата, а Петр Васильев вместе со своими односельчанами прибыл на подмогу гачковцам, принимал участие в тушении пожара.

Итак, пожарный инспектор не нашел никаких данных для возбуждения уголовного дела и взвалил всю вину на Анну Михайловну. Но трудно что-либо сказать по этому поводу. У инспектора были все основания обвинять женщину: ведь соблюдать противопожарные правила действительно необходимо!

А между тем пожары в этом районе стали учащаться.

10 ноября вечером в той же деревне Старое Село загадочным образом вспыхнула крыша и одновременно загорелась перина на кровати в доме Селюгина. Правда, пожар вовремя заметили и быстро погасили, так что ущерб оказался незначительным. Настолько незначительным, что Григорий Иванович Селюгин решил никаких претензий ни к кому не предъявлять. Но на допросе у следователя все же сказал, что в поджоге подозревает гражданина Ч., с которым находился в ссоре.

— Ну, а Пикалева вы не подозреваете? — поинтересовался следователь.

— Пикалева? Нет, не подозреваю. Чего бы ради стал он мой дом поджигать? У нас с Пикалевым взаимоотношения вполне нормальные. Более того, признаюсь уж вам, товарищ следователь, незадолго до начала пожара был я у Пикалева дома, по его же приглашению, и он угощал меня вином. Все было тихо, мирно. Верно, при мне Пикалев набросился с руганью и кулаками на 14-летнего сына за то, что тот, дескать, испортил радиолу. Мальчишка убежал из дома, а я тоже, видя такое дело, взял шапку и ушел. Пикалев на меня и внимания не обратил — он был уже пьян. Нет, Пикалев поджечь дом не мог. Это определенно сделал Ч.

По словам Селюгина выходило, что злоумышленник сломал запор, проник в избу, облил керосином из лампы перину, поджег, а затем запалил и крышу.

Но не успели начать по этому делу следствие, как 11 ноября послышались тревожные звуки набатов одновременно в двух деревнях — Замошках и Должицах. Снова небо окрасили зловещие кровавые зарева.

В Замошках горел дом, принадлежавший Ефимову. Сам хозяин — Николай Семенович был на работе: о пожаре ему сообщили по телефону. Жена же — Мария Васильевна, работавшая в полеводческой бригаде совхоза, вернулась домой еще засветло, часа в четыре дня, и сразу же принялась за дела по хозяйству. Накормила и напоила скот (а в хозяйстве у Ефимовых были корова, нетель, четыре овцы, поросенок, куры), потом стала готовить ужин детям, которые пошли в совхозный клуб на детский киносеанс и должны были скоро вернуться.

Сережа, Вова и Саша явились из клуба в самом восторженном состоянии. Наперебой рассказывали они матери о фильме, который только что видели. Мария Васильевна слушала их с улыбкой. Содержание картины заинтересовало ее. Она и сама захотела пойти в кино. Накормила детей и велела им сесть за уроки. Потом надела пальто, накинула на голову капроновый платок и отправилась на семичасовой сеанс.

Но не прошло и пяти минут, как в зал вбежал мужчина и взволнованно сообщил, что в деревне пожар.

Демонстрация картины прервалась. Публика бросилась к выходу. Выбежала на улицу и Мария Васильевна. К ужасу своему она увидела, что горит ее дом. А там — дети, старшему из которых, Сереже, всего двенадцать лет. Мария Васильевна вскрикнула, ей стало плохо, она чуть было не потеряла сознание. Но тревога за судьбу детей заставила ее взять себя в руки.

Детей Мария Васильевна увидела стоящими на улице. Заметив пламя, они разбили раму и через окно в одних рубашонках и штанишках выбрались наружу. Учебники и тетради, за которыми они сидели, так и остались раскрытыми на столе. А огонь уже пробирался из надворных построек в жилые комнаты, жадно лизал стены, потолки, полы. Пламя вырывалось из окон и дверей. Спасти имущество было уже невозможно.

Если маленький Вовочка, ходивший в первый класс, трясясь от испуга и холода, жалобным голосом просил, чтобы вынесли из дома его тетрадь и задачник, за судьбу которых он боялся больше всего, то Сережа и Саша, прижимаясь к матери, думали не только об учебниках, которые перелистывал и поглощал, страницу за страницей, бушевавший огонь. Они уже понимали, какое несчастье обрушилось на их семью. Сегодня им негде будет спать, придется идти ночевать к соседям, теперь у них долго не будет ни пальто, ни школьной формы, ни башмаков, ни книг, не будет ни своего молока, ни яичек, ни свинины. Все это придется папе и маме покупать и одалживать.

Николай Семенович приехал с работы, когда от дома остались одни головешки. Они еще дымились, излучая жар.

— Отчего произошло такое несчастье? — спрашивал он у односельчан, молча обступивших его. — Почему оно обрушилось именно на нас? Подозревать кого-либо в поджоге я не могу. Ведь я ни с кем не ссорился, никто мне никогда не угрожал. Нет, не за что было поджигать мой дом!

В Должицах пожар возник на скотном дворе совхоза. Как и в Замошках, люди здесь тоже пытались отстоять от огня постройки, но безуспешно. Правда, жилым домам пламя не угрожало: скотный двор располагался метрах в трехстах от самой деревни. Зато скот оказался под угрозой.

Рабочие совхоза, прибежавшие сюда первыми, сумели вывести всего пять коров. Остальные заупрямились, не захотели выходить из теплого стойла на улицу, в осеннюю темень. Ни крики, ни пущенные в ход хворостины — ничто не помогло. Коровы так и не вышли из пылавших помещений. После того, как огонь перестал бушевать, приехавшие из районного центра пожарные насчитали 44 трупа коров. Ущерб, который понес совхоз, исчислялся несколькими десятками тысяч рублей. Не стало в «Прибое» целой молочной фермы.

По этому поводу в прокуратуре состоялось оперативное совещание.

— Можно подумать, что в районе действует целая шайка поджигателей, — сказал прокурор, обращаясь к своим подчиненным. — Но так это или не так? Наша задача — установить причину этих таинственных пожаров. Какие показания дала Мария Васильевна Ефимова?

— Она утверждает, что пожар из-за неосторожного обращения с огнем произойти не мог, — ответил следователь. — К моменту ее ухода в клуб печь уже не топилась, даже угольков в ней не оставалось. Электропроводка была в полном порядке. В хлеву, правда, электричества не было. Туда ходили с керосиновым фонарем. Но Ефимова заявляет, что кормила и поила скот, когда еще было светло. Фонарем ни в хлеву, ни в коридоре не пользовалась.

— А что говорят дети?

— После ухода матери они сидели все трое в комнате за столом, готовили уроки. Керосинового освещения не было — включен был электрический свет. Услышав неестественный треск в коридоре, дети открыли дверь и увидели языки пламени.

— Итак, совершенно ясно, что очаг пожара — где-то в надворных постройках. Очень возможно, что тут действовала рука злоумышленника.

— Пожарный инспектор думает другое. Раз в коридоре и хлеве электрического освещения не было, Мария Васильевна вполне могла заронить искорку от фонаря, тем более, что в этот день она торопилась в кино и могла допустить небрежность.

— И все-таки уголовное дело следует возбудить…

С тем и разошлись.

В сельской местности больше всего опасаются люди пожара. Он для деревни наибольшая угроза. А если пожары происходят систематически, так что даже возникает подозрение в поджогах, на раскрытие их причин направляются все усилия следственных органов. В маленьких кабинетах районных прокуратур и милиций до поздней ночи не гаснет свет — там идет работа. И пылят по проселочным дорогам мотоциклы, на которых участковые уполномоченные объезжают деревни и хутора.

В связи с пожаром на ферме совхоза «Прибой» следственные работники опросили каждого, кто хоть мало-мальски был связан с обслуживанием коров. Выяснилось, что скотницы закончили работу на ферме около шести часов вечера. Фонарями никто не пользовался. Возник же пожар около семи часов.

В тот день на скотный двор привозили на тракторе сено и силос. У трактора оказалась неисправной выхлопная труба. Может быть, из нее вылетели искры, которые и явились причиной пожара? Но, судя по тому, что рассказали свидетели, это было мало вероятным. Во-первых, потому, что искры из трубы трактора могли вылететь лишь при сильной нагрузке, а нагрузка у мотора в тот момент была небольшой. Во-вторых, трактор проходил на таком расстоянии от скотного двора, на котором искры, если бы они и были, никак не могли попасть на крышу и поджечь ее. Люди же, прибежавшие на пожар первыми, утверждали, что пламя распространялось со стороны крыши, под сводами которой находилась солома.

— Очень странное совпадение! — говорили проводившие опрос свидетелей следственные работники. — Все пожары, возникшие в этом районе за последние две недели, начинались именно с крыш скотных дворов и хлевов.

Был еще один момент, остававшийся невыясненным: может быть, рабочие, привозившие сено и силос, курили на скотном дворе? Но и это не нашло подтверждения. Рабочие внутрь двора не заходили и даже вблизи от него не курили.

Стало известно, что возвращавшиеся с пожара из Должиц жители Старого Села обнаружили в поле, среди остатков пожухлой, прихваченной заморозками, травы, следы сапог двух человек. Они вели со стороны Должиц, через канаву, на берег реки, и дальше — к огороду Николая Пикалева. По следам похоже было, что люди бежали. Один след походил на след Алексея Елина, который хромал и одну ногу ставил не прямо, а как бы поперек. Его походку жители деревни знали хорошо.

Однако сохранить следы до утра, до приезда следователя, не удалось. Ночью выпал снег, и все замело. Прикрыть же хотя бы некоторые из следов не догадались. Так и пропали улики, которые могли бы оказаться чрезвычайно существенными. Однако у некоторых жителей Старого Села подозрение, что поджогами занимаются Пикалев, Елин и Васильев, еще больше усилилось.

На другой день после пожара житель Старого Села Петр Иванович встретил на железнодорожной станции Гачки Алексея Елина. Петр Иванович поинтересовался, где был Елин накануне вечером и почему не принимал участия в тушении пожара, в то время как все жители Старого Села выезжали туда и помогали рабочим совхоза бороться с огнем. Елин ответил: «Был дома, спал». «А не врешь?» — строго спросил Петр Иванович. «Вот тебе крест — не вру!» — промолвил Елин. «Ой, парень, не увиливай! Мы еще вчера вечером справлялись у твоей матери, где ты находишься, и она сказала — на пожаре. А на пожаре тебя не было. Так где же ты был и что делал?» «Чего ты ко мне пристал? — заорал в бешенстве Елин. — Ты кто — милиционер? Следователь?» «А вот я тебя сейчас задержу, свезу в город и доставлю в милицию — узнаешь, кто я!» — пригрозил Петр Иванович и схватил парня за рукав. Но Алексей вырвался и побежал. «Стой!» — закричал Петр Иванович, кидаясь за ним. Но догнать Елина не удалось. Он убежал.

А через пару часов стало известно, что Елин по пути со станции забежал к Пикалеву, взял у него охотничье ружье и застрелился.

Следователь вызвал на допрос мать Алексея. Ему надо было установить, когда ее сын пришел 11 ноября домой, в каком состоянии, разговаривал ли он с ней и о чем, и, наконец, почему покончил жизнь самоубийством.

— Алексей пришел домой часов в шесть вечера, — ответила Анна Ивановна. — Сказал, что Пикалеву, якобы, необходимо заправить фонарь, взял бутылку с керосином и снова ушел. Через некоторое время ко мне пожаловал сам Пикалев. Он был, как обычно, пьян и бросил загадочную фразу: «Сыны мои на дело пошли». Сынами он обычно называл Алексея и Петра Васильева. Затем вытащил из кармана нож и пригрозил: «Если будешь болтать — нож в горло или сожгу. Понятно?» От страха я ни слова не могла вымолвить. Только кивнула головой.

Позднее я еще раз встретилась с Пикалевым — это было на улице. Он сказал: «Сегодня будет гореть Холопова… За то, что много болтает».

Вскоре после моей встречи с Пикалевым была объявлена тревога, возвестившая о пожарах в Должицах и Замошках. Алексей вернулся домой около двенадцати ночи. Перед этим я и соседки, стоявшие на улице и глядевшие на зарево за рекой, видели, что Алексей вместе с Петром Васильевым вышел из дома Пикалева.

В эту ночь я долго не могла уснуть. Не спал и Алексей. Он все время ворочался на кровати, а мне говорил: «Спи, мама, тебе завтра на работу». Сам же он должен был встать в шесть часов утра, чтобы поспеть к поезду — он хотел съездить в город. На мой вопрос, кто же мог поджечь скотный двор в Должицах, Алексеи ничего не ответил.

О причинах, побудивших сына застрелиться, Анна Ивановна ничего не могла сказать.

Подозрение, что поджогами занимались Пикалев и его компания, день ото дня укреплялось. Шла упорная и настойчивая работа по сбору новых доказательств, которые в конечном счете могли бы замкнуть цепь улик. Понемногу люди разговорились. Один за другим приходили они к следователю и давали показания.

Участковый киномеханик Алексей Иванов рассказал, что однажды Пикалев при встрече с ним жонглировал коробком спичек и заявил: «Вот — спички, а еще есть бутылка керосина. Все богатство людей здесь. А кто станет, спасаясь от огня, прыгать в окна, в того буду стрелять».

Тот же Алексей Иванов сообщил, что встретил как-то человека, который отбывал наказание в одной колонии с Пикалевым. Тот рассказывал, что, еще находясь в местах отдаленных, Пикалев угрожал поджечь дом Виктора Иванова. За что? За то, что Виктор выступал свидетелем по его делу.

Следователь допросил этого человека, гражданина Смирнова, и тот показал, что Пикалев действительно был озлоблен на тех, кто выступал свидетелем против него. «Отомщу! Сожгу! В ногах у меня будут ползать!» — угрожал он.

Тракторист совхоза Евгений Иванов также слышал от пьяного Пикалева угрозы «спалить всю деревню».

Очень важными оказались сведения, полученные от девушки по имени Людмила. Она рассказала, что вечером 10 ноября пошла на свидание с молодым человеком. Влюбленные сидели, обнявшись, когда неподалеку послышался шорох и кто-то спрыгнул со штабеля досок, привезенных на место пепелища, там, где еще недавно стоял дом Виктора Иванова. Людмила присмотрелась и увидела Пикалева. Ей стало не по себе, и она предложила молодому человеку поскорее уйти отсюда. Только они встали и пошли, как услышали крик о пожаре — загорелся дом Селюгина, расположенный в той стороне, откуда шел Пикалев.

Многих жителей деревни Старое Село допросил следователь, и все они рассказывали, что Пикалев почти ежедневно пьянствовал, что он втянул в попойки Петра Васильева и Алексея Елина. Парии нигде не работали, все время проводили в доме у Пикалева, которого называли «батей», выполняли его поручения, бегали в магазин за водкой, а ночью, когда деревня спала, шарили по огородам, крали то огурцы, то редиску, то лук — на закуску.

Видя, что тучи над головой сгущаются и никуда не удастся уйти от возмездия, Петр Васильев сам явился в милицию с повинной.

В своем заявлении он писал: «Я осознал всю тяжесть совершенного мною преступления и поэтому решил сознательно явиться и рассказать обо всем». Этим шагом Васильев думал смягчить сбою участь.

Подробно описывал Петр, как 11 ноября они все трое целый день пьянствовали, как Пикалев и Елин после очередного возвращения из магазина, куда они ходили за водкой, предложили ему поджечь дом в Замошках. «Я пытался отказаться, — писал Васильев, — но мне пригрозили убийством. Я испугался и согласился».

Пикалев дал Васильеву бутылку с керосином и тряпку, которую тот должен был, придя на место, смочить керосином, подложить под крышу и поджечь. Елин в это же время должен был совершить поджог в другой деревне.

Васильев рассказал, что с Пикалевым его и Елина сдружили пьянки. Выпивали почти ежедневно и преимущественно за счет Пикалева. Он снабжал своих «сынов» порохом, и те ходили на охоту. Трофеи отдавали «бате». Он басил: «Молодцы! Орлы!» — и наливал каждому по полному стакану.

В ходе допросов Васильев сделал уточнение. Оказывается, 11 ноября Пикалев поручил ему спалить здание сельсовета и только в крайнем случае, если не удастся, поджечь любой дом в деревне.

Когда Васильев пришел в Замошки, рабочий день в сельсовете уже кончился. Заходящее солнце освещало развевавшийся над крыльцом флаг. На дверях висел замок. Васильев обошел здание со всех сторон, примериваясь, как бы получше его запалить, но все же не решился это сделать — побоялся. Неподалеку, возле клуба, толпился народ.

Дождавшись начала сеанса, Васильев, крадучись, пошел вдоль деревни. На улицах никого не было. Зайдя в один из домов на окраине, Васильев быстро смочил тряпку керосином, сунул под крышу хлева, зажег и побежал напрямик через поле, продираясь сквозь колючие кусты. Пересекая полотно железной дороги, размахнулся и швырнул бутылку из-под керосина на рельсы. Она жалобно дзинькнула и разлетелась на кусочки.

Елин вернулся раньше Васильева. Он уже сидел у Пикалева и, захлебываясь от восторга, рассказывал, как поджигал скотный двор. «Орел! Герой!» — восклицал Пикалев и хлопал Елина по плечу. «Будя! — улыбался тот. — Плечо, батя, отобьешь».

О других пожарах Васильев рассказывал не так подробно и не столь охотно. О поджоге дома Виктора Иванова сказал только: «Это Пикалев сделал».

Следователь решил проверить, правдивы ли показания Васильева. Он повез его на место, где тот якобы разбил бутылку. Васильев показал это место и, действительно, возле железнодорожного полотна было найдено множество мелких осколков. Выходит, Васильев ничего не придумывал. Его показаниям можно было верить. Естественно, что он боялся за свою судьбу, боялся и главаря банды поджигателей — Пикалева. Значит, надо было найти правильный психологический подход к преступнику, убедить его быть чистосердечным до конца. Это удалось, и на очередном допросе Васильев заявил, что хочет рассказать обо всех пожарах.

— Вечером двадцать восьмого октября, — сказал он, — я был у Пикалева. Выпили. Пикалев предложил мне принять участие в поджоге дома Виктора Иванова. На Иванова я был зол еще с давнего времени и поэтому согласился. Мы прошли через огород Иванова к хлеву, сунули под крышу смоченную керосином тряпку и зажгли. Тряпку подкладывал Пикалев, а спички зажигал я. Когда забили тревогу, мы были уже дома, и я вместе со всеми пошел на пожар.

Какое лицемерие! Сначала поджечь, причинить людям несчастье, а затем, как ни в чем не бывало, прийти на место преступления и вместе со всеми тушить дом, который только что сам запалил. Лишь самый закоренелый преступник способен на такое.

Васильев рассказал, что Пикалев, после того, как его выпустили из камеры предварительного заключения, где он находился по подозрению в поджоге дома Ивановых, предложил ему спалить дом, в котором жил милиционер Семиткин. Васильев согласился сделать и это. С домом Семиткина поступили точно так же, как и с избой Иванова. Когда люди побежали на пожар, к ним присоединился и Васильев. «Присутствие на тушении пожара отвлекало от подозрения, — объяснил Васильев следователю. — Потому-то и стал народ подозревать Пикалева, что он единственный не участвовал в тушении пожаров».

Васильева же в этом не подозревали, так как он являлся на все пожары и помогал их тушить. Так в одном лице объединялись и поджигатель, и пожарный.

Но следователь еще не мог поставить в деле последнюю точку: не был изобличен до конца Пикалев.

Важные сведения дал его знакомый — гражданин Ч. Он рассказал, что Пикалев как-то признался ему под секретом, что дом Иванова поджег он, Пикалев, вместе с Васильевым. Ч. подтвердил также, что Пикалев был зол на Иванова еще со времен войны.

Допросили и сына Пикалева — четырнадцатилетнего Колю. При этом допросе присутствовал педагог. Коля рассказал, что в день пожара в Замошках и Должицах он слышал, как отец сговаривался с Елиным и Васильевым о том, кто куда пойдет поджигать. Они думали, что в избе никого нет, что они одни, а мальчик в это время лежал на печи и все слышал. Он видел также, как преступники наливали в бутылки керосин. Вначале мальчик принял все это за шутку пьяных людей, но оказалось, что это не шутка. Из разговоров в доме Коля знал также, что дом Виктора Иванова отец поджег вместе с Васильевым, а дом Семиткина спалил один Васильев.

Коля рассказал, что мать его умерла, а отца своего он видел не так уж часто — тот главным образом находился в колониях. После смерти матери паренек воспитывался у тети. Жилось ему хорошо, он прилежно учился, был честным и правдивым мальчуганом. Но вот вернулся из тюрьмы отец. Он переманил сына к себе, сорвал его с учебы в школе-интернате и стал прививать ему свои нравы.

Ребенок выполнял при отце обязанности снабженца. Отец давал ему деньги и посылал за водкой. Свободное обращение с деньгами понравилось мальчику. Он быстро пристрастился к курению, а случалось, что отец «благодарил» его за ту или иную услугу стопкой вина. После нее шумело и кружилось в голове у пикалевского пацана. Но никто не говорил ему, что это плохо, и даже продавщица в сельповском магазине, нарушая закон, отпускала малолетнему покупателю и вино, и папиросы. За очень короткий срок Пикалев успел морально искалечить не только двух взрослых парней — Елина и Васильева, но и своего единственного сына.

Пикалев был в пятый раз изолирован от общества и вместе с Петром Васильевым предстал перед судом. Суд по заслугам воздал им, лишив каждого на долгие годы свободы. Алексей Елин осудил себя сам, боясь гнева народного и возмущения.

Кто же распутал весь этот клубок? Десятки людей — работники милиции, прокуратуры, но в первую очередь следует назвать двоих. Это — младший советник юстиции Курага и майор милиции Илларионов. Проведенное ими расследование было полным и тщательным. Оно убедило не только суд, но и всех, кто присутствовал на процессе, в виновности поджигателей.