Победа достается нелегко

Глава первая

небольшой продолговатой комнате, которую солдаты громко именовали «наш КБО» — Комбинат бытового обслуживания, — было тесно и шумно. Надвигался теплый апрельский вечер, и ракетчики, получившие увольнительные, готовились к выходу в город.

Петр Мощенко, поставив ногу на табуретку для чистки обуви, выгнулся дугой, отчего порыжевшая гимнастерка натянулась на его широкой спине, как кожа на барабане, и, орудуя замасленной бордовой бархоткой, наводил блеск на сапоги.

— Порядочек! Сплошное зеркало.

Рядом стоял Евгений Зарыка. В просторной выцветшей майке-безрукавке, коротких спортивных трусах и надраенных до блеска кирзовых сапогах он казался выше и тоньше. Зарыка держал в руках выходные галифе и гимнастерку и недовольно хмыкал. Все места у длинного во всю стену гладильного стола были заняты. Евгений не выдержал:

— Корж, поимей совесть! Второй раз брюки гладишь. Зачем? Гульнаре ты и так нравишься… Да и не только ей. Все девушки на твою медаль «За отвагу» глаза пялят. Уступи место холостяку-одиночке!

Руслан Коржавин поставил электрический утюг, окинул придирчивым взглядом свою работу, и на его потном лице появилась улыбка: стрелка на брюках получилась идеальная.

— Ну что ты скулишь? — повернулся он к товарищу. — Сходил бы лучше побрился…

— Да я вот и говорю, что мне еще вывеску приводить в порядок надо. А время-то поджимает!

— Эх ты, Аника-воин! — Руслан отпустил несколько шуток по адресу нерасторопных и под дружный хохот солдат неожиданно смилостивился: — Ладно, так и быть… Уговорил, чертяка! Давай сюда твою парадную спецодежду. Гладить так гладить!

— Ребята, видали? — вставил коротыш Чашечкин, пришивая к гимнастерке свежий подворотничок. — Руслан не зря старается. У него все с умыслом. Последний год служит и спешит еще в казарме гражданскую специальность приобрести. В Москве прачечных много! Гладильщик — профессия дефицитная.

— Разговорчики! — Сержант Мощенко погрозил Чашечкину сапожной щеткой и полушутя-полусерьезно добавил: — Еще два слова и вымажу ваксой. Вместо увольнения будешь до утра мыться.

Руслан повесил на спинку стула наглаженные брюки и принялся за гимнастерку друга. «Подворотничок сменить надо», — решил он. И вдруг в открытое настежь окно увидал капитана Юферова. Руслан невольно обратил внимание на командира дивизиона, одетого в полевую форму, с походным чемоданчиком в руках. «И в субботу не отдохнет по-человечески. Все дела!» — подумал Руслан сочувственно.

— Корж, ты с нами пойдешь или отколешься в самостоятельный дрейф? — спросил Мощенко.

— С Гульнарой договорились в кино… Айда с нами!

— Смотреть на ваше счастье и втихомолку завидовать? Благодарим покорно. Поищи других телохранителей, а мы с Зарыкой на танцы махнем.

— Только послушайте этого совратителя… — Коржавин хотел перечислить девушек, которые с надеждой ждут нежного взгляда сержанта, но неожиданно резко и властно заревела сирена, и слова застыли на кончике языка. Динамики, укрепленные в разных концах казармы, разнесли:

— Боевая тревога! Все по местам! Боевая тревога!

Беспечность и благодушие точно ветром сдуло с солдатских лиц. Ракетчики быстро выключили электрические утюги, выдернули штепселя электробритв и, на ходу одеваясь, побежали длинным коридором к выходу. Отрывисто звучали команды. Старшина Братусь Танукович раскрыл окованные железом широкие дверцы шкафа. Солдаты хватали свои автоматы, подсумки с патронами, противогазы и спешили к машинам. Взглянув на командиров, солдаты — народ дошлый, сообразительный — сразу поняли: тревога учебная. Но вида не подали. Усаживаясь на свои места в бронированных вездеходах, ждали отбоя. Не вздумает же начальство в самом деле занимать учебой солдатскую субботу? Всю неделю трудились добросовестно, кажется, заслужили отдых.

Чашечкин вслух выразил общие мысли и задиристо добавил, хитро поглядывая на молодых солдат:

— Спорим на что хошь! Капитан сейчас подойдет и скажет: «Спасибо, ребята, за службу. Молодцы!» А потом отбой заиграют.

К первому вездеходу действительно шел капитан Юферов. Среднего роста, поджарый, с обветренным загорелым лицом, озабоченный. Руслан, заметив, что командир дивизиона не расстается с походным потертым чемоданчиком, быстро протянул Чашечкину руку:

— Принимаю пари!.. На три плитки шоколада.

— Идет! — выпалил Чашечкин, правда, уже без энтузиазма.

— Зря, Корж, — произнес Зарыка, расстегивая ворот «разгильдяйки». — Чем он расплачиваться будет?

— Да-а, делишки, — неопределенно протянул Петр Мощенко, давая понять Коржавину и Зарыке, что их догадки верны: на сегодняшний вечер можно поставить крест, хорошо, если они вернутся в казармы к полуночи.

Однако и сержант ошибся в своих предположениях. Это была не очередная учебная тревога, а самая настоящая проверочная, и притом в боевых условиях. Час назад в штаб части прибыли два полковника. Инспекторская проверка с боевыми пусками ракет, к которой долго и старательно готовились, началась. Солдаты и не подозревали, что не только в этот субботний вечер, но и в последующие дни им не видать ни уютной казармы, ни привычной столовой. Свидания, назначенные девушкам, не состоятся, билеты в кино можно считать недействительными, брюки и гимнастерки, старательно наглаженные и начищенные, останутся лежать ненадеванными.

— Заводи моторы!

Через несколько минут мощные бронированные вездеходы выбрались на широкую грунтовую дорогу и, оставляя тяжелыми скатами широкий рубчатый след, помчались на запад, в бескрайнюю выжженную степь, туда, где солнце медленно опускалось к горизонту.

Руслан не утерпел, — не каждый же день стреляют настоящими боевыми! — надвинул на всякий случай каску пониже на глаза и, нарушая инструкцию, приподнялся. Вцепился пальцами в осыпающийся край укрытия. От земли шел густой теплый дух, смешанный с прелью прошлогодних трав и ароматом увядающих полевых весенних цветов. Стояла упоительная тишина. Руслан осторожно выглянул. Слева и справа приподнимали головы над бруствером другие солдаты. Остроконечная серебристая ракета, мирно покоившаяся на стартовом ложе, тускло поблескивала в лучах солнца.

— Совсем как наша учебная, — почему-то шепотом произнес Чашечкин, — только нос поострее.

Вдруг из сопла ракеты вырвалась ослепительная струя пламени и громовой гул потряс землю. Бурое облако пыли и газов, клубящееся, быстро растущее во все стороны, окутало стартовую установку, и из этого облака, как из толщи серой ваты, вынырнула серебристой иглой ракета. Оставляя за собой оранжевый огненный след, она стремительно стала набирать высоту, уходя в безоблачную синеву каракумского неба.

— Расчет, в боевое положение! — срывающимся басом резко прокричал Мощенко и первым выскочил из укрытия.

Солдаты, еще не пришедшие в себя от громового раската, полуоглохшие, с вытаращенными глазами и застывшими улыбками, скорее автоматически, в силу привычки, чем сознательно, выскакивали из укрытия и бежали вслед за сержантом.

— Давай! Давай!

В нос бьет прогорклый запах порохового дыма, железной окалины и опаленной земли. А сзади, чуть наискосок, натужно рыча мощным мотором, к стартовой установке мчится грозный тягач. Водитель тягача, вернее, транспортно-заряжающей машины ефрейтор Пальчиков, казалось, слился с машиной. В кабине тесно и душно, пыльный горячий воздух, бьющий в приоткрытое боковое стекло, не приносит прохлады, только сушит пот. Подавшись вперед, ефрейтор гонит машину. Сейчас от него, от его проворности, точного маневра и, главное, быстроты зависит многое. Дорого каждое мгновение. Он должен так остановить тяжелую машину, чтобы расчет мог сразу же зарядить установку для нового пуска.

Но как отыскать это единственно нужное место в облаке пыли, на земле, обожженной огнем ракетного двигателя? Минуту назад здесь бесновалось пламя. Круглая площадка, окаймленная покатой насыпью, была похожа на кратер вулкана. В сером облаке пыли и газов Пальчиков скорее угадывает, чем замечает, силуэт приземистой конструкции с протянутой вперед металлической рукой. Она ждет, она готова принять ракету. Пальчиков быстро кладет большую мозолистую ладонь на рычаг и, чуть откинувшись, жмет ногой на педаль.

Огромный тягач, плавно сбавляя скорость, как вкопанный замирает буквально в нескольких сантиметрах от пусковой установки.

— Давай, ребята! Давай!

Пальчиков расслабленно улыбается. В спокойном голосе сержанта он слышит оценку своей работы. Все в порядке, подкатил точно. Теперь дело за боевым расчетом.

Глухо звякнули освобожденные зажимы. Ракетчики действовали быстро и ловко. Тяжеленная сигара плавно поплыла над головами и беззвучно легла на металлическое ложе установки, словно на протянутую ладонь.

— Гони! — Мощенко махнул шоферу, и Пальчиков, отпустив тормоза, включил скорость.

Тягач, вздымая облако пыли, помчался в степь. А над ракетой начали колдовать огневики во главе с Евгением Зарыкой. Идет тонкий и как будто простой на первый взгляд процесс подключения сложного ракетного двигателя к цепи привода пусковой установки. Рядом с Евгением склонился Нагорный. Он старается скрыть волнение, но не в силах совладать с собой. Страх перед огромным металлическим снарядом, начиненным спрессованным огнем, который от неточного подключения, от малейшей искры может обрушить шквал всесжигающего пламени, этот страх натянул нервы, сковал движения, сделал непослушными пальцы рук. Они словно одеревенели. На висках выступила холодная испарина. Боевая ракета — далеко не то, что учебная. Закусив нижнюю губу, Сергей торопливо соединял цепь привода.

— Как у тебя? — раздается над ухом голос Зарыки.

— Кажется, все… Порядок! — выдыхает Нагорный.

Сержант Мощенко отбежал последним. Схватив телефонную трубку, доложил капитану:

— Первая в боевом положении!

Выслушав приказание, Мощенко почему-то кивнул, затем повернулся к расчету:

— В укрытие!

Руслан спрыгнул вслед за Евгением, а рядом, осыпая комья земли, свалился Мощенко. Его широкое измазанное копотью, лоснящееся от пота лицо сияло неподдельной радостью. Облизнув пересохшие губы, он тем же тоном, каким отдавал приказания, прокричал:

— Капитан сказал, на четыре секунды! Во, ребята! Здорово дали! А?

На измазанных глиной и копотью напряженных лицах солдат появились улыбки, потеплели глаза. Приятно слышать, когда тебя хвалят. Евгений Зарыка весело хмыкнул, достал из кармана перочинный ножик, открыл штопор и с хитрой ухмылкой протянул сержанту:

— Возьми, друг Петя. Действуй!

— Ты что? — Мощенко недоуменно посмотрел на штопор, перевел взгляд на Зарыку. — Зачем?

— Дырочки делать, — спокойно пояснил тот.

— Какие дырочки?

— Обыкновенные, на гимнастерке. Не одному Коржавину фасонить медалью.

Петр не мог так быстро переключаться от серьезного к смешному. Он хорошо знал характер друга, всегда снисходительно относился к его шуточкам, но тут почему-то не выдержал:

— Ты… ты знай место! — прокричал он и, понимая, что становится смешным, усилием воли сдержал вспыхнувшее негодование, медленно достал флягу, отвинтил пробку и, хотя самому страшно хотелось пить, протянул Руслану:

— По два глотка.

Фляга пошла по рукам.

Солнце поднималось все выше, его острые лучи жгли, как однажды выразился Зарыка, «прямой наводкой». Спрятаться было некуда.

И тут раздался тихий, полный недоумения и тревоги голос Чашечкина:

— Братцы, а ракета что-то того… не летит!

Солдаты переглянулись, как бы спрашивая самих себя: неужели правда? Не может быть! Зарыка первым приподнялся над бруствером земляного укрытия. Серебристое тело ракеты мирно покоилось на стартовой установке.

— Внимание! Всем оставаться в укрытии! — загремел по степи динамик. Ракетчики узнали голос бати, полковника Маштакова, и каждому стало ясно, что пуск не состоялся. — Отключить питание ракеты! Ждать моего приказа.

Несмотря на жару у Зарыки похолодела спина. Не взлететь ракета могла по двум причинам: из-за неисправности двигателя или… или неточной работы огневиков. Евгений, проверяя себя, мысленно повторил каждое движение. Нет, он делал все правильно, по инструкции. За годы службы он овладел специальностью на уровне офицера-техника. И вдруг такое… Молча обвел взглядом огневиков. Кто же из них? Кто напортачил? Кто допустил ошибку во время подключения в цепь? Никто не дрогнул, не опустил глаз. Каждый был уверен в своих действиях. Вдруг Евгений вспомнил напряженную спину Нагорного, крупные капли пота на его висках и нервные торопливые движения. Тогда Зарыка не придал им особого значения, подумал, что нелегко первый раз обслуживать боевую ракету… Неужели Нагорный? Зарыка шагнул к нему:

— Ты!..

Нагорный от неожиданности заморгал, попятился и, втянув голову в плечи, вдруг закричал срывающимся голосом:

— Я… я все правильно! Можешь проверить! Проверить!

Проверять в этой обстановке было рискованно. Двигатель ракеты в любое мгновение мог сработать. Бесчисленные органы мудреного механизма получили питание, и кто может гарантировать, что там, внутри, не идет скрытый процесс реакции? Каждый знал, сила пламени такова, что человек сгорит за несколько секунд, быстрее, чем соломинка в печке.

Зарыка сосредоточенно смотрел на застывшее холодное тело ракеты, которое тускло поблескивало, как посеребренное инеем дерево в морозный день. Кровь молоточками стучала в висках: кто-то должен пойти… Евгений старательно застегнул ворот гимнастерки, словно на нем была не рубаха, а огнеупорный скафандр, взял сумку с инструментами и, ни у кого не спрашивая разрешения, одним махом выскочил из укрытия.

— Назад! — Мощенко угрожающе потряс кулаком. — Вернись!

Евгений, не оглядываясь, словно он ничего не слышал, бежал к стартовой установке. Пыль и облака газа давно рассеялись. Отовсюду: из земляного укрытия и кабины пускового устройства, где находился капитан Юферов и старшие офицеры, со станции наведения, локатор- ной установки и походной кухни — наблюдали за отчаянным солдатом. Вот он обошел ракету, прислонился щекой к ее серебристому телу, несколько секунд вслушивался, как врач, потом, засучив рукава, осторожно стал что-то откручивать…

Коржавин, подавшись вперед, неотрывно следил за другом. Мысленно он был там, рядом с ним, Мощенко нервно кусал высохший стебелек прошлогодней травы. Никто не замечал ни солнца, ни зноя. Время шло томительно медленно. Вдруг донесся легкий металлический щелчок. Все увидели, как Зарыка отпрянул от ракеты, застыл. Нагорный не выдержал, закрыл лицо руками:

— Там все правильно! Все!.. Зачем он?..

Прошло еще несколько томительных минут, которые показались вечностью. Зарыка колдовал над ракетой. Наконец он выпрямился, устало вытер рукавом лицо и лоб. Несколько мгновений смотрел на металлическую громадину и попятился назад. Потом рывком шагнул к ракете, поднял сумку с инструментом, круто повернулся и побежал к вырытой щели. У всех вырвался вздох облегчения.

Схватив телефонную трубку, Зарыка, глотая концы слов, доложил капитану Юферову об устранении обнаруженной неполадки и закончил:

— Все в порядке! Ракета к бою готова!

Потом отыскал глазами Сергея Нагорного и, извиняясь, сказал:

— У тебя все правильно… Я еря подумал. Там в контактах… Видимо, еще на складе…

Вытянутое лицо Нагорного расплылось в улыбке, глава заблестели:

— Ну что я говорил? А? Верно ведь… А?

Но его никто не слушал. Коржавин и Мощенко подошли к Зарыке, Евгений за эти минуты стал каким-то другим. На лбу залегла суровая морщина, в уголках губ появились складки, которые сделали его лицо жестким, сухим. А в запавших усталых глазах мерцал холодный блеск.

— Жень, ты… ты человек! — Руслан хотел сказать что-то важное, значительное, но не находил нужных слов.

Дрогнула земля, и голос Коржавина потонул в громовом гуле стартующей ракеты. Зарыка вдруг припал к плечу товарища и как-то странно обмяк. Руслан усадил его у стены и, открыв флягу, поднес к губам:

— Хлебни, Жень… Ты человек!

Глава вторая

Во второй половине апреля наступило лето. Самое настоящее. Фруктовые деревья давно отцвели, и сочная зелень буйствовала всюду. Густая, свежая, еще не потемневшая от зноя, не пропыленная ветрами Каракумов, она тянулась вверх ладонями листвы и полными пригоршнями черпала солнечные лучи. В парке благоухали розы. Женщины, особенно молодые, еще месяц назад перешли на летнюю одежду: легкие открытые платья и босоножки. По берегам шумной мелководной речки, что несла свои воды с ближних гор, с утра до вечерней зари сновали ватаги подростков. Они плескались в холодной прозрачной воде, лежали на солнцепеке, загорали. Что же касается солдат ракетного дивизиона капитана Юферова, то они уже давно ходили коричневыми и по горло были сыты и солнцем и зноем, хотя лето только-только набирало силу и настоящее азиатское пекло еще таилось где-то впереди.

Начиная с февраля, едва наступили погожие дни ранней весны, старшина Братусь Танукович приказал делать утреннюю зарядку без рубах, а потом заставил и вовсе раздеться до трусов.

— Весеннее солнце самое пользительное, — поучал он ежившихся от предрассветного холодка солдат. — Особенно утреннее. Сплошные витамины и лекарства, От всех болезней!

Впрочем, если верить старшине Тануковичу, пользу приносят не только утренние лучи, но и жгучий дневной солнцепек, когда ракетчики проводят очередную тренировку в полевых условиях, и душные вечера, когда в свободное время занимаются общественно-полезным делом — сооружают собственными силами открытый плавательный бассейн.

Строить бассейн начали давно, еще летом прошлого года, но работы шли медленно: то не хватало цемента, то труб нужного диаметра, то жженого кирпича. Сейчас все трудности позади. Просторный пятидесятиметровый бассейн, как огромный серый железобетонный ящик, врытый в землю, ждал воды, ждал пловцов.

Открытие бассейна — об этом знали все в военном городке — назначено на первомайский праздник. Программа соревнований уже составлена и вывешена в клубе. А в эти предпраздничные дни заканчивались отделочные работы, благоустраивалась территория. Солдаты закапывали канаву, куда были уложены водопроводные трубы, цементировали дорожку к раздевалкам, что строили из досок и фанеры у глиняного забора.

Физрук полка старший лейтенант Никифоров, высокий, быстрый, порывистый, успевал всюду: его голос раздавался то у бассейна, то на футбольном поле, где два взвода отрабатывали гимнастические упражнения, то в спортивном городке, где тренировались фехтовальщики, то в зале, где на ковре возились борцы.

— Тяжело ему, крутится, как заведенный, — сказал Руслан, когда физрук помчался на футбольное поле.

— Сам себя завел, даже перекрутил пружину, — ответил Зарыка и, присев, начал водить кистью по нижней металлической перекладине. — У нас комсорг вроде него был, так мы его прозвали «Всеясам». Доверять людям надо.

Евгений и Руслан докрашивали пятиметровую вышку для прыжков в воду, которую электросварщики вчера сварили из толстых труб. Вышка из буро-темной становилась нарядно-зеленой.

— Злюка ты, Женька. Не для себя же он…

— Не злюка, а целеустремленный оптимист. — Зарыка принялся размешивать краску, загустевшую на дне ведерка. — Корж, как думаешь, отпуск до праздника дадут или после?..

Неделю назад, когда возвратились с боевых стрельб, за которые дивизион получил отличную оценку, состоялся торжественный вечер. Генерал инспектор, прибывший на стрельбы, наградил рядового Зарыку именными часами и грамотой, как он сказал, «за смелость и техническую сообразительность».

— Зачем после? Самый интерес побывать дома в первомайские праздники. — Коржавин мечтательно присвистнул — Эх, Москва, Москва! Знаешь, этой весной почему-то стосковался по столице.

— А как же Гульнара?

— В сотый раз задаешь один и тот же глупый вопрос. Память у тебя стала дырявой, что ли? Не пойму! Я же говорил тебе, Гуля поедет со мной. Она никогда не была в Москве, ну и сам знаешь, надо с мамой ее познакомить.

— Да-а, у тебя все на мази, а у меня сплошная неопределенность. Хоть напополам разорвись. — Евгений макнул кисть и зеленой краской вывел на ржавом столбе «Рая», поставил восклицательный знак, подумал и переделал его в жирный вопросительный. — Так сказать задачка с двумя решениями. И оба правильные.

— Что касается меня, то, не раздумывая, махнул бы в Кустанай, раз Раиса зовет.

— А может, она это из вежливости, так сказать из чувства долга. Любая на ее месте пригласила бы.

— Тем паче, разберешься на месте. Отсюда же ничего не видно.

— И мать пишет, что болеет… Блокадные зимы дают себя знать. Этой весной умер учитель литературы. Товарищи по школе сообщили. Никогда не забуду, как Николай Александрович рассказывал про голодную зиму, как он, опухший, пошел к своему коллеге, понес ему вареную картофелину, а у того жареным в квартире пахнет. «Коллега картофелину взял, — говорил Николай Александрович, — а жареным не поделился. Обидно мне стало, ушел я от него, и с тех пор чужими мы стали». Любили мы Николая Александровича, душевный был учитель.

Коржавин сочувственно поддакнул. Конечно, в Ленинград к матери надо съездить обязательно, и в Кустанай необходимо. А отпуск только один, и дни считанные.

Со стороны штаба показался Петр Мощенко, шел и чему-то улыбался. Зарыка принялся не спеша закрашивать женское имя. Краска ложилась ровно, буквы исчезали одна за другой. Увидев друзей, сержант направился к ним.

— Сорванцы, готовьтесь угощать меня шашлыком, принес вам приятные вести. Батя подписал приказ, завтра можете катить в отпуск! Так и написано: «С 26 апреля предоставить отпуск рядовым Коржавину и Зарыке с выездом на родину». Сам только что читал. Эх, и завидую же я вам, чертякам!

— Двадцать шестое апреля шестьдесят шестого года, вторник, — нарочито торжественно произнес Коржавин и подмигнул Евгению. — Еще один исторический день в нашей жизни! Верно?

— Давай лучше побыстрее докрасим вышку, — сказал Зарыка. — Нам еще мыться и собираться надо, а главное, проездные документы оформить.

— А куда торопиться? Поезд на Ташкент только вечером будет. — Мощенко потер ладони. — Так что, сорванцы, от шашлыка не отвертеться! Увольнительные у меня в кармане…

— Петро, а может, отложим на потом, когда вернемся? — предложил Коржавин.

— Корж дело говорит, — поддержал Зарыка. — Ты будешь тосковать о сочном шашлыке из нежного барашка, а заодно грустить, вспоминая нас, и желать нам благополучного возвращения в родной дивизион.

— Я так и знал, что вы меня подведете, — притворно огорчился Мощенко и, причмокнув губами, добавил: — Придется увольнительные отдать другим. Вам они не нужны, все равно в отпуск едете.

— Но-но! — Коржавин погрозил пальцем.

— Я же говорил, что Петро шуток не понимает. — Зарыка поставил ведерко с краской и, вытянувшись в струнку, лихо щелкнул кирзовыми сапогами: — Рады стараться, товарищ сержант!

Все трое дружно рассмеялись.

Борис Дарканзалин, или, как он числился во всесоюзном розыске, Борис Овсеенко, по кличке Боб Черный Зуб, лежал с закрытыми глазами на койке и чутко прислушивался к тому, что происходило за решетчатой дверью. Вагон монотонно поскрипывал, вздрагивал на стыках, а мерный стук колес убаюкивал. Тускло горели электрические лампочки, освещая длинный коридор вагона для перевозки заключенных. Ночь пошла на убыль, но до рассвета еще порядочно. Топая коваными сапогами, по коридору прошли два охранника, они заглядывали в тесные каморки, скользили лучом фонаря по лицам спящих, проверяли замки на дверях. «Порядок, идет сдача смены, — отметил Боб Черный Зуб и весь превратился в слух. — Кто заступит? Кто примет вахту?»

Доносились хрипловатый приглушенный голос Кондрашина, опытного конвоира лет тридцати пяти, и бодрый баритон Петруни, молодого солдата, который в первый или во второй раз едет с арестантским вагоном. Голоса смолкли. В спертом воздухе вагона теперь слышалось похрапывание да бормотание спящих заключенных. Немного погодя в одуряющей тишине раздался тихий мелодичный свист. Боб облегченно вздохнул: дежурит Петру- пя. Парень всегда мурлычет или насвистывает какую- нибудь украинскую песню, чтобы случайно не задремать на посту. «Фортуна улыбается! — самодовольно ухмыльнулся Боб Черный Зуб и бесшумно повернулся на жесткой койке. — Подождем с часок, пусть разомлеет, укачается, да и те, в дежурке, уснут покрепче… Тогда в начнем! Эхма, последний шансик…»

С шумом и грохотом промчался встречный состав, и снова убаюкивающее ритмичное постукивание колес на стыках рельсов. Но в этом стуке Бобу слышалась, назойливо лезла в уши короткая злая фраза, которая с тупым остервенением сверлила мозг: «Давай, давай — раскроем!», «Давай, давай — раскроем!». Раскроют, конечно раскроют. Даже сомневаться нечего. Стоит только переступить ворота Ташкентской пересыльной, как он из Дарканзалина сразу превратится в Овсеенко, из провинциального дебошира — в крупного рецидивиста, которого давно разыскивают по всей стране… Там, в Ташкентской пересыльной, его хорошо знают в лицо. И начальник тюрьмы и надзиратели. Прошлой осенью Боб задавал им концерты, устраивал бузу на всю пересылку, но так ничего и не добился. Отправили его на Дальний Север в лагерь строгого режима. За ограбление с убийством. Но по дороге, где-то возле Новосибирска, он с дружком Сергеем Косым организовал побег. Серега был убит, а Бобу удалось благополучно скрыться. Оттуда он махнул в Гурьев, потом переправился на корабле в Красноводск, где думал прожить два-три года, пока следы затеряются. В Красноводске прожил всего несколько месяцев и глупо, по пьянке, снова попался. Учинил драку в портовом ресторане. Кто знал, что нахальный тип в штатском окажется переодетым сотрудником городской милиции? Драка была грандиозной. Вмешались моряки. Боба арестовали. Влепили три года и отправили с первым эшелоном. Боб надеялся, что пошлют его в какой-нибудь местный лагерь, но уже через сутки догадался, что везут в Ташкентскую пересылку. Вот тогда-то он и заметался. Впрочем, никто — ни надзиратели, ни заключенные — не догадывался о, той буре, которая бушевала внутри у Боба. Черный Зуб, как всегда, грустно улыбался, печально сутулился и длинными рассказами о «несправедливости», о том, что с ним якобы сводит личные счеты всевластный оперуполномоченный, и все из-за той, из-за рыжеволосой официантки Маринки, которую Боб отбил у него, старался разжалобить конвоиров. Говорить он умел, и рассказ производил впечатление, особенно на молодого надзирателя Петруню. Тот в часы своей вахты часто подходил к решетчатой двери и затевал разговор. Боб охотно, даже с некоторым подобострастием отвечал на вопросы, сетовал на свою «горькую судьбу», а мысленно смеялся над «глупым телком» в солдатской робе.

Рядовой Остап Петруня был простоватым, наивным парнем. Высокий, немного рыхлый, с круглым чуть скуластым обожженным солнцем щекастым лицом, на котором торчали белесые брови, улыбался большой рот и доверчиво смотрели открытые серо-зеленые навыкате глаза. Родился и вырос Остап в украинском селе, затерянном в горах Южной Киргизии. После десятилетки он попытался поступить в сельхозинститут, но не прошел по конкурсу. Троюродный дядя Степан, работавший в райвоенкомате, определил родича в конвойные войска.

— Никаких тебе учений, жизнь вольная, — объяснил он со знанием дела. — Поездишь, свет посмотришь, да и домой кой-что привезешь.

Ездить Петруне, конечно, понравилось, — еще бы, все задаром! — но вот конвоировать заключенных было совестно. Он никак не мог научиться строгости и требовательности. К заключенным испытывал какую-то жалость, хотя сам не знал, за что и почему нужно жалеть этих негодяев и уголовников. Однако побороть себя не мог. Молодость всегда щедрая. Петруне казалось, что не все заключенные такие уж закоренелые преступники. При других надзирателях он старался быть хмурым, повышал голос, однако за всем его надутым видом сквозила мальчишеская самоуверенность простодушного парня, неискушенного, не знавшего горя. Оставаясь в часы дежурства наедине с заключенными, Петруня охотно слушал их, угощал папиросами, совал куски колбасы, хлеба. Эти свои поступки он считал чуть ли не геройством и где-то в глубине души гордился собой.

Петруня посмотрел на ручные часы — еще не скоро сменят. А ночь такая длинная, нет ей конца. Он взглянул в темное окно, вздохнул. Даже рассветать не начало. Мысленно обругал старшего надзирателя, который себе взял самые лучшие часы вахты, и покосился на купе, где разместились охранники. «Дрыхнут, а я за них отдуваюсь, — подумал с горечью. — Отыгрываются на молодых!»

Он прошелся по длинному коридору, заключенные тоже спали. Петруня зевнул. Хотя бы один заворочался или заговорил. Все ж, когда разговариваешь, ночь быстрее катится. Он принялся насвистывать «Вечер близенько, солнце низенько» и, прислонившись плечом к подрагивающей стене вагона, мысленно унесся в родное село, вспомнил, как прошлой весной они всем классом ходили в горы, развели там костер и до утра рассказывали страшные истории. Только он один ничего не мог выдумать. «Теперь приеду на побывку, такое расскажу им… Ахнут! Про самых настоящих уголовников и бандитов». Он уже видел себя в кругу оторопевших ребят и девчат, которые с восхищением и страхом слушают его рассказ об опасной и важной государственной службе, когда раздался тихий просящий голос:

— Гражданин дежурный… пожалуйста… Гражданин начальник…

Петруня сразу узнал Бориса Дарканзалина, которого сопровождал из самого Красноводска. Днем Петруня по просьбе заключенного и на его деньги купил на станции маленькое ведерко сушеного урюка. Янтарные и крепкие, как камешки, урючины приятно ласкали глаз. Старший конвоя сделал Петруне выговор, но урюк разрешил отдать Дарканзалину. «Теперь живот пучит, ясное дело, — подумал солдат, подходя к двери камеры. — Ишь, скрутило как! Видать, с непривычки».

Боб Черный Зуб со страдальческой гримасой, скорчившись, держался руками за живот. Петруня щелкнул замком, открыл решетчатую дверь.

— Ну, топай, — сочувственно произнес он. — От урюка не то бывает.

Но заключенный почему-то не двигался с места. Он еще больше скорчился. Петруня нахмурился:

— Что мне, тащить тебя, что ли?

— Помоги, гражданин начальник… Помираю… А то здесь прямо…

— Но-но! Убирать кто будет? — Петруня незлобно выругался, не зная, как поступать в таких случаях.

— Помоги, гражданин начальник… — почти шепотом произнес заключенный. — Проводи… Мочи больше нету…

— Эх ты, бедолага!..

Солдат шире раскрыл дверь и, сочувственно крякнув, вошел внутрь. Неожиданно заключенный, который только что корчился от боли, выпрямился и с быстротой пантеры кинулся на конвоира. Петруня инстинктивно отпрянул назад, но тут страшной силы удары в висок и в солнечное сплетение оглушили его, ноги подкосились, и он, глухо охнув, провалился в какую-то темноту…

Боб Черный Зуб вылез на крышу и, пригибаясь, побежал в конец состава.

Поезд, не сбавляя скорости, приближался к большому городу. Светились ожерелья уличных фонарей, на горизонте четко вырисовывались две заводские трубы, из которых лениво поднимался вверх темный дым, в зарослях садов мелькали дома. «Ташкент! — с радостью и какой-то торжествующей злостью определил Боб. — Город хлебный, как говорится. Пошуруем!»

Но добраться до последнего вагона ему не удалось. Перед ним неожиданно выросла темная фигура.

— Стой!

Боб Черный Зуб круто повернулся и кинулся назад.

Один за другим прогремели два выстрела. «Цел!» — мелькнуло в голове, и Боб, имитируя ранение, упал на крышу. Обдирая колени, пополз по ребристому железу к стыку между вагонами. Он не видел, но по гулкому топоту определил, что к нему бегут не только от конца поезда, но и от вагона с заключенными. Ухватившись за край крыши, Боб Черный Зуб привычным движением бросил вниз свое тело. Нет, не зря тренировался в камере по нескольку часов подряд, терпя насмешки надзирателей. Сейчас бы они посмотрели на него!

Соскользнув вниз между вагонами, Боб буквально повис на поручнях. Железнодорожная насыпь стремительно мчалась мимо. Встречный ветер хлестал по глазам. Но Боб не торопился прыгать, он не хотел рисковать. Он по опыту знал, что найдется кто-нибудь, кто в такую суматошную минуту погони сорвет стоп-кран. Так и произошло. Состав дернулся, стал резко тормозить. На узких губах Боба мелькнула самодовольная улыбка. Он пружинисто спрыгнул на насыпь, перемахнул через кювет, рывком перебежал освещенную дорогу и юркнул в темный переулок…

Ночь шла на убыль. Было то короткое время борьбы темноты и света, когда ночь еще сильна, а утро только готовится к наступлению. Предрассветная сизая мгла постепенно светлела, и Боб Черный Зуб, понимая сложность своего положения, искал спасительный выход в запутанном лабиринте улиц и переулков. Отмахав несколько кварталов, — только бы подальше уйти от железной дороги! — он перешел на быстрый шаг.

Боб не чувствовал себя в безопасности, не ощущал радости свободы. Он знал, что уже поднята тревога и с минуты на минуту в этот район города хлынут отряды оперативников. А светало предательски быстро. Улицы стали хорошо просматриваться. Одинокая фигура сразу же обратит на себя внимание. Надо спрятаться, укрыться. Надо переждать. Но где спрятаться? У кого укрыться?

Города Боб Черный Зуб не знал. Знакомых в Ташкенте у него не было. Старательно избегая выходить на главные магистрали, он шел параллельными улицами, пустынными узкими проулками. Глухие, выше человеческого роста глиняные дувалы тянулись нескончаемой лентой, скрывая внутренние дворы. Дома с плоскими крышами и без окон, словно они стоят спиной к улице, наводили на грустное размышление. За время жизни в пыльном Красноводске Боб Черный Зуб привык к азиатским постройкам, но сейчас они вызывали в нем раздражение. Он угадывал, что за высокими заборами есть и пустые сараи, и глухие сады, однако не решался перемахнуть через них. Он знал, что азиаты народ дружный и по первому крику поднимется весь район. Тогда ему действительно конец.

Проулок неожиданно сделал поворот и вывел его на широкую улицу. Тускло поблескивали трамвайные пути. Вдоль тротуара росли высокие тополя, возвышались трех- и четырехэтажные дома, окна нижних этажей схвачены решетками. С шумом проехали два грузовых автофургона. Тихо позванивая, приближался трамвай. От него во все стороны веером летели брызги воды. Таких поливочных трамваев Боб не видел даже в Москве. На грузовую платформу укрепили большой металлический бак, соорудили разбрызгивательные установки. За трамваем оставалась темная блестящая лента. «Надо перебежать улицу перед ним, — мелькнуло у Боба в голове. — Если пустят собаку, вода смоет след».

Не раздумывая, он длинными прыжками перемахнул улицу. Водитель трамвая засмеялся, дал мощную струю воды, но достать Боба не смог. Тот успел спрятаться за толстый ствол тополя. Трамвай прогромыхал дальше.

Боб улыбнулся маленькой удаче. Немного постоял, отдышался. Куда же идти? Посмотрел на свои потрепанные туфли, которые когда-то были коричневыми, а сейчас потеряли и цвет и вид. «Ничего, штиблеты еще сойдут, а вот робу надо менять немедленно. В такой шкуре схватят в два счета», — решил он и грустно посмотрел на зарешеченные окна нижнего этажа. Нет, ни в чью квартиру не влезешь.

Идти в центр города сейчас не имело смысла. Там скорее можно напороться на дежурных или постовых. «Парк бы какой-нибудь или сквер попался, что ли. До утра пересидеть, а там видно будет. Фортуна не подведет!»

Шагать по пустынной улице он побоялся и свернул в ближайший переулок. Почему-то там он чувствовал себя увереннее. Может быть, потому, что переулки шли зигзагами, кружили. У водопроводной колонки Боб Черный Зуб напился, потом умылся. Вытерся полой куртки.

И, насвистывая песенку, двинулся дальше. Не успел сделать и десяти шагов, как на углу улицы неожиданно лицом к лицу столкнулся с милиционером.

Глава третья

Младший лейтенант Ташходжаев заканчивал обход своего участка. Ночь прошла спокойно, без происшествий. Ташходжаев повернул было назад, домой, когда издалека, из района железной дороги, донеслись выстрелы. Участковый, не раздумывая, устремился к железной дороге, хотя она и не относилась к его участку. Когда он добрался до насыпи, там уже было тихо. Участковый прошелся по линии, осмотрел ближайшие переулки. Нигде никаких следов. «Странно, — подумал он. — Но выстрелы были. Не мог же я ошибиться». Ташходжаев позвонил в свое отделение, поговорил с дежурным, сообщил тому о выстрелах. Дежурный тут же, по другому телефону, связался с городским управлением, но там ничего не было известно. Ташходжаев повесил трубку и вышел из кабины телефона-автомата. Что же это за выстрелы? И тут осенила догадка: наверное, стреляли в тире. Только почему так рано? Не спится, что ли? Надо предупредить директора стадиона, на территории которого находится тир, чтобы прекратили ночные стрельбы, не мешали людям спать.

Участковый не знал, что едва он повесил трубку, как в отделение сообщили о побеге заключенного из пересыльного вагона, что по тревоге несколько оперативных групп уже мчались на его участок. Он не знал, что и дома трижды вызывали его к телефону и жена, встревоженная долгим отсутствием мужа и телефонными звонками, закутавшись в стеганый халат, нервно ходила по комнате, не зная, что делать: то ли будить детей и соседей, то ли терпеливо ждать…

Незнакомца он увидел, когда тот плескался у водопроводной колонки. Сначала Ташходжаев подумал, что это рабочий пивзавода возвращается домой, потом обратил внимание на его холщовую куртку. Она была слишком чистой для рабочего. Да и лицо человека было ему незнакомо. В своем районе Ташходжаев знал почти всех жителей. «Надо документы проверить», — подумал младший лейтенант и вслух сказал громко, требовательно:

— Один минут, товарищ! Идите сюда.

У Боба похолодела спина. «Попался!» Он ничем не выдал своего состояния, хмыкнул что-то неопределенное, остановился. «Притвориться пьяным, — пришла спасительная мысль, но он ее отбросил. — Разыграю работягу, с ночной смены».

— Ну чего еще, товарищ начальник? — Боб окинул взглядом крупную фигуру работника милиции, скользнул по лейтенантским погонам, по спокойному, изрытому оспой темному лицу, обратил внимание на застегнутую кобуру и скорее догадался, чем понял, что тот ничего не знает о побеге, и грубовато-насмешливо добавил: — Жаль, товарищ начальник, что вы без мотора, а то подвезли бы меня домой.

— Предъявлять, пожалуйста, ваш документ! — сухо сказал участковый.

Чем больше он всматривался в незнакомца, тем сильнее росло недоверие к нему. Каким-то внутренним чутьем, выработанным годами работы в органах, он почти безошибочно определил: перед ним преступник. Никаких доказательств не было, но Ташходжаев не сомневался в своей правоте. Он только подумал о том, что идти до районного отделения далековато и неплохо было бы остановить попутную машину.

— Дома мои документы, товарищ начальник! — Боб демонстративно вывернул карманы. — На работе каждый день паспорт не требуют.

— Тогда пройдем со мной.

— Хорошо, я пройду! Но вы будете отвечать, я этого так не оставлю! — Боб, продолжая играть роль оскорбленного работяги, готовился к нападению.

— Не надо кричать. За нарушение покоя заставлю штраф платить. Рабочие люди отдыхают, — строго сказал Ташходжаев. — Ну ладно, пошли в отделение. Там разберемся.

— А я что, не работяга? Тунеядец, да? — Боб приблизился к участковому и, отвлекая внимание, протянул тому руки. — Может, в наручники закуешь? На, вот они, лапы такелажника, всю ночь вкалывали!

Но произвести свой излюбленный скачок с ударом в висок Бобу не удалось. Произошло то, чего ни он, ни участковый, ни сотни тысяч ташкентцев не ждали и о чем не подозревали. Вдали над городом вспыхнул какой- то странный ярко-оранжевый свет, похожий на вспышку молнии и в то же время ровный, как отблеск большого пожара или короткого замыкания электролинии высокого напряжения. Дома, деревья, пыльный тротуар на мгновение осветились зловещей вспышкой. Затем раздался тяжелый грохочущий гул, а следом за ним вдруг дрогнула, качнулась земля. Боб еле устоял, словно находился не на асфальте тротуара, а на палубе небольшой шхуны, налетевшей на встречную высокую волну.

— Скорей на середину улицы! — крикнул участковый и с силой рванул Боба за плечо. — Берегись!

Едва Боб и участковый отскочили от одноэтажного особняка, как стена дома медленно покачнулась и, рассыпаясь на груды кирпича, упала на тротуар, на то самое место, где они секунду назад стояли.

Боб Черный Зуб ждал всего, только не этого. Вытаращив глаза, он затрясся. «Война! Атомная бомба! пронеслось в голове. — Попал под облучение! Конец!»

Завыли собаки, послышались крики, тревожные голоса.

— Землетрясение! Землетрясение! — разнесся отчаянный женский вопль.

Участковый на мгновение растерялся. Что делать? То ли вести неизвестного в отделение, то ли бежать домой, где наверняка ждут его помощи…

Услышав слово «землетрясение», Боб Черный Зуб преобразился. О, он наслышался об ашхабадском землетрясении. Везет! Круто развернувшись, он с ловкостью пантеры кинулся на участкового, на своего спасителя, нанося удары в шею, в висок. Ташходжаев, падая, пытался выхватить пистолет, но тут обрушился новый тяжелый удар ниже пояса. Теряя сознание, участковый силился удержать пистолет, но грубые сильные пальцы вырвали оружие из кобуры…

На улицу из калиток, подъездов выскакивали полуодетые, растерянные мужчины, женщины, дети. Они только что пережили страшное потрясение, и никому из них не было дела ни до распростертого на земле участкового, ни до убегавшего преступника.

Тетушка Зумрат встала рано, когда на востоке едва начало светлеть, а на небе еще сияли крупные звезды. Ей не спалось. Да разве можно спать, если все складывается так удачно? Тетушка Зумрат принесла охапку прошлогоднего хвороста, наломала сухих хлопковых стеблей — гузапаи, разожгла в очаге огонь, поставила чайник. Огонь приятно потрескивал, облизывая желтыми языками закопченные бока медного чайника. Чайник был старым, его купила еще покойная Зульфия, мать Гульнары, когда муж уходил на войну. Зульфия купила его на базаре в лавке кузнеца Икрама, про которого говорили, что, хотя нога у него деревянная, руки — золотые. Сейчас нет ни низкой прокопченной лавки-мастерской, где кузнец работал и тут же продавал свой нехитрый товар, ни самого Икрама — его давно схоронили, а лавку снесли, сровняли бульдозером, и на том месте сейчас возвышается универмаг.

Много, ох как много утекло с тех пор воды в арыке, который прокопал Ильяс, муж Зульфии, родной брат Зумрат, отец Гульнары. Ильяс ушел на фронт в последний год войны и не вернулся. Он так и не видел своей дочери Гульнары, которая родилась после его ухода. И мать ее, Зульфия, недолго радовалась, что у нее такая дочь. Бумага с черной каймой убила ее. Она зачахла, и ничто не могло вернуть Зульфию к жизни. Мулла Дани- яр говорил, что в душе безбожной Зульфии, которая бесстыдно обнажила лицо и ходила без паранджи, поселился черный дух и, как червь в яблоке, выел корень жизни…

Тетушка Зумрат смотрела на медный чайник и видела перед собой круглое, слегка скуластое, смуглое лицо брата и его жену Зульфию, болезненно бледную и красивую, какой она была в последние дни. Подкладывая хворост в огонь, тетушка Зумрат мысленно разговаривала с ними, своими родственниками, делилась большой радостью.

Вчера наконец свершилось то, о чем она давно мечтала и к чему тайно готовилась. Вчера вечером пришли савчи — свадебные послы, вместе с ними пришел и отец Якубджана — седобородый Сабир-ата. Пока готовился плов, гости степенно сидели на ковре и пили чай. Тетушка Зумрат достала фарфоровые пиалы с голубыми цветами и золотой каемкой, которые подавала лишь по праздникам, разостлала вышитую шелком скатерть — дастархан, на большие блюда положила свежие лепешки, принесла изюм, урюк, фисташки, поставила стеклянные вазочки с конфетами и печеньем.

Сходили за муллой Данияром. Плов удался на славу, рассыпчатый, душистый, жирный. Потом, когда снова подали свежий чай и сладости, мулла Данияр прочел молитву, все присутствующие провели ладонями по лицу и после благословения приступили к важному разговору. Все было так, как подобает по обычаю дедов и прадедов. Савчи объявили, что пришли сватать Гульнару и просят у тетушки Зумрат согласия. Сабир-ата, теребя седую окладистую бороду, подтвердил, что сын его Якубджан давно привязался сердцем к красавице Гульнаре и ждет не дождется ответа-согласия. Послы в цветистых выражениях воздавали хвалу невесте, подробно и с достоинством хвалили жениха, его ум и трудолюбие, хозяйскую смекалку.

Тетушка Зумрат, как требовал обычай, не сразу дала положительный ответ. Сначала она удивилась неожиданному предложению, потом долго сокрушалась, как ей тяжело будет жить без любимой племянницы, и лишь после того, как савчи преподнесли ей и невесте подарки — тетушке Зумрат темно-голубой атлас на халат, а Гульнаре цветастый ферганский шелк на платье, да еще платки шелковые с длинными кистями, — тетушка наконец дала свое согласие.

Тут же договорились, что через две недели состоится помолвка Якубджана и Гульнары, а до этого родные жениха и невесты встретятся и определят размер калыма, выкупа за невесту, и уже потом, на помолвке, объявят о дне свадебного тоя.

Подарки тетушка Зумрат спрятала на дно сундука, чтобы Гульнара случайно не наткнулась на них и раньше времени не узнала о свадебных приготовлениях. Тетушка знала, что ей предстоит нелегкий разговор со строптивой племянницей, но она хотела довести начатое дело до конца и поставить Гульнару перед свершившимся фактом. Так посоветовал мулла Данияр.

Крышка чайника дрогнула и под давлением пара запрыгала. Тетушка Зумрат открыла коробочку с зеленым чаем, взяла щепотку, всыпала в кипящую воду. Потом осторожно сняла чайник с огня и на его место установила чугунный казан с остатками плова, сбрызнула плов водой, чтобы не пригорел, помешала длинной ложкой и накрыла тяжелой промасленной деревянной крышкой, для упарки.

— Проснется гузалим, моя прекрасная, а у меня и завтрак готов, — напевая произнесла тетушка, хлопоча у очага. — Знала бы она, как беспокоюсь я о ее счастье, как хочу видеть ее жизнь радостной и счастливой! Ой-йе!

Тетушка, сняв калоши, в одних ичигах — тонких сапожках с мягкой подошвой, прошла в комнату и остановилась у низкой тахты, на которой, накрывшись красным сатиновым одеялом, спала Гульнара. Девушка чему-то улыбалась во сне. Тетушка поправила одеяло.

— Спи, моя прекрасная, спи, гузалим…

В репродукторе тихо зашуршало, раздался легкий щелчок, и знакомый женский голос произнес:

— Доброе утро! Говорит Ташкент. Передаем последние известия.

Тетушка Зумрат каждый день в это время слушала радио, узнавала новости, которые потом охотно пересказывала соседкам, не забывая по-своему комментировать события. Но сегодня тетушка Зумрат выключила репродуктор. Сегодня у нее своих новостей много.

— Спи, моя прекрасная, спи, гузалим…

И на цыпочках вышла из комнаты.

Гульнара проснулась поздно, когда солнце уже поднялось над горами и теплые оранжевые лучи, пробившись сквозь зелень столетнего тутовника, что рос почти у самого окна, легли замысловатым узором на старую стоптанную ковровую дорожку. Нет, она не вскочила с постели, как делала всегда, когда вставала поздно, а сладко потянулась и, прикрыв глаза, снова отдалась сновидениям, с которыми ей никак не хотелось расставаться. Впервые Гульнара не думала о зарядке, о предстоящих шоссейных гонках. Охваченная новым, еще не ведомым ей чувством, она мысленно переживала и просматривала свой сон, который был очень похож на действительность, на то, что произошло вчера вечером в тенистой аллее городского парка. Она ощущала на себе горячие объятия сильных мужских рук, ее щеки и чуть припухшие губы пылали от поцелуев, ей слышался тихий, срывающийся голос Руслана: «Гуля!.. Мы будем вместе… всю жизнь!..» Гульнара, не открывая глаз, обхватила подушку, прижалась к ней, как к его щеке, и беззвучно повторяла:

— Джоним!.. Милый!..

Вчера они решили, что Гульнара должна учиться. Она поедет в Москву, будет жить у матери Руслана, ведь Плехановский институт, куда она мечтает поступить, оказывается, находится совсем рядом с его домом. Пешком можно ходить. И Руслан будет учиться. Он рассказал, что они втроем, Петр, Евгений и Руслан, всю зиму готовились к экзаменам в Высшее военное училище.

Жизнь казалась Гульнаре ясной и простой. И в то же время трудной. Как все растолковать тетушке Зумрат? Как ее убедить?

До завтрака все шло, как обычно, по раз и навсегда заведенному четкому солдатскому распорядку. Но уже в столовой Руслан вдруг почувствовал, что между ним и его товарищами встала тонкая невидимая стена. Он отвечал на вопросы, шутил, но в глазах сослуживцев читал и легкую зависть, что вот он едет в отпуск, а они остаются, и сосредоточенность деловых людей, для которых он волею обстоятельств уже отошел на второй план, ибо не участвует вместе с ними в напряженной солдатской работе.

Впервые за годы службы Руслан находился в своем дивизионе, был частью коллектива и в то же самое время смотрел на него как бы со стороны. Он никуда не спешил, не торопился, обычные солдатские заботы его не касались. Он был свободен. Свободен от нарядов, политзанятий, работы с техникой… Может идти, куда захочет, делать, что хочет. И никто ничего не скажет, не упрекнет. Ни сержант, ни старшина, ни офицер. Он — отпускник! И от этой нахлынувшей на него свободы Коржавин растерялся. Он почувствовал себя выбитым из колеи. Он привык всегда куда-то спешить, строго рассчитывать свое время, выкраивать минуты. Даже на тренировочных сборах темп жизни не ослабевал, хотя нагрузка была совсем иная. И вот на тебе — полная свобода… Отпускные документы получены, билет в кармане. А до отхода поезда еще длинный апрельский день. Поезд пойдет только вечером. Гульнара занята, готовится в летнюю экспедицию, освободится лишь после обеда. А до обеда так много времени. Что делать? Куда пойти?

Руслан посмотрел на Зарыку. Тот деловито размешивал сахар в кружке с чаем. Он тоже никуда не торопился.

— Корж, у меня идея, — перехватив взгляд Руслана, произнес Зарыка.

— Выкладывай.

— Сходим в кино на дневной сеанс. Здорово? Почувствуем себя школьниками.

— А что идет?

— Ничего особенного, старый фильм… Он у нас в городке уже шел. Ну, потопаем?

— Что-то не хочется, — вяло ответил Руслан. — Может, махнем на речку, позагораем?

— Там даже порыбачить можно. — Евгений оживился. — Наловим пескарей. Уху сварим.

— Руками ловить будем, что ли?

— Удочки есть… У старшины в каптерке видел. Думаешь, не даст?

В столовую вошел, вернее, вбежал старшина Братусь Танукович.

«Легок на помине», — подумал Руслан и осекся. На удлиненном, продубленном солнцем, темно-бронзовом лице старшины написано волнение, в руках — газета.

— Товарищи! Внимание! — Все сразу повернули головы к старшине. — Последние известия… В Ташкенте землетрясение. Большие разрушения, есть человеческие жертвы. В столицу Узбекистана вылетела из Москвы правительственная комиссия.

Новость была неожиданной, ошеломляющей. Солдаты вскочили. Столовая превратилась в гудящий улей. Чашечкин доказывал, что ночью он явственно слышал подземные толчки и стекла в окнах позванивали. Ефрейтор Пальчиков начал рассказывать об ужасах ашхабадского землетрясения сорок восьмого года. Покрывая шум голосов, загремел командирский бас Мощенко:

— Выходи строиться!

Днем состоялся митинг. Выступали командир полка Маштаков, замполит Афонин. Из штаба округа пришел приказ: оказать помощь Ташкенту, направить людей.

— Наша часть формирует сводный взвод. Отбираются добровольцы, желательно строители, — пояснил подполковник Афонин. — Выделяем автомашины. Колонна выезжает после обеда.

Руслан и Евгений, не сговариваясь, направились в штаб и подали рапорты с просьбой зачислить их в сводный отряд.

— А как же отпуск? — спросил начальник штаба. — Документы уже выписаны.

— Вот мы и хотим свой отпуск провести в Ташкенте, — сказал Зарыка. — Имеем на это право?

— Конечно, конечно.

Потом Коржавин чуть ли не бегом отправился к Гульнаре. Та была взволнованна и расстроенна.

— А меня не отпустили… Ходила в райком, но там и слушать не хотят, говорят, что и так на самом важном участке, что змеиный яд — это лекарство… Как будто без них не знаю…

Глава четвертая

Сильное землетрясение, эпицентр которого оказался почти в центре столицы Узбекистана, причинило огромный ущерб Ташкенту. В течение нескольких секунд пострадало и было разрушено двадцать восемь тысяч домов, более двухсот детских учреждений, около двухсот больниц и поликлиник, сто восемьдесят учебных заведений, большое количество культурных и общественных зданий… Кое-где были повреждены водопроводные трубы, и вода, под большим напором вырвавшись на свободу, хлынула по улицам. В лаборатории химического факультета Ташкентского университета вспыхнул пожар. Два солдата, рискуя жизнью, проникли в лабораторию и с большим трудом потушили пожар.

Оказались разрушенными или непригодными для жилья почти все гостиницы города, за исключением одной. Многоэтажное, недавно построенное здание гостиницы «Ташкент» выдержало напор стихии. Правда, верхние два этажа дали трещины, и людей оттуда пришлось переселить. Уцелели новые дома в районе Луначарского шоссе и на большом жилом массиве Чиланзар, который ташкентцы ласково называют «наши Черемушки». Выдержали и устояли тяжелые заводские трубы. Тянется вверх, словно желая потрогать бездонное синее небо, стодевяностопятиметровая ажурная металлическая телевизионная вышка. А вот старое здание радиостудии разрушено, и дикторы начали передачи из специализированного автобуса.

Утром стали известны жертвы землетрясения: под развалинами погибло восемь человек, более тысячи ранено…

— Наше счастье, что мощный толчок был вертикального направления, — объясняли сейсмологи. — В знаменитом ашхабадском землетрясении, которое произошло в октябре сорок восьмого года, вслед за вертикальными толчками последовали горизонтальные сдвиги почвы. Город был почти полностью разрушен за какие-нибудь десять — пятнадцать секунд… Впрочем, будь в Ташкенте толчок на полбалла выше, большинство устоявших домов не выдержало бы и тогда жертвы трудно было бы сосчитать…

Большие электрические часы, что висят на улице Карла Маркса, остановились в пять часов двадцать три минуты. С этого мгновения начался счет суткам, счет трагедии и мужества.

Сразу после мощного подземного толчка личный состав ташкентского гарнизона был поднят по тревоге.

При штабе Туркестанского военного округа была создана специальная комиссия по ликвидации последствий землетрясения. Из ближайших городов спешно прибыли воинские подразделения для оказания помощи пострадавшим и поддержания общественного порядка. Отряды военных строителей сразу включились в работу: расчищали завалы, сооружали временное жилье, устанавливали палатки… В течение нескольких дней на улицах, в парках города выросли брезентовые городки.

Одноэтажное приземистое здание городской милиции, построенное еще в прошлом веке, не выдержало землетрясения. В стенах появились угрожающие трещины, в отдельных помещениях рухнули потолки. Дом признали аварийным. Сотрудники милиции срочно переселились в палатки. Связисты протянули телефонные линии, наладили радиоаппаратуру и другие средства оперативной связи. На палатках появились таблички: «Начальник милиции», «Хозчасть», «Следователь», «ОУР», «ОБХСС». Деловито застучали пишущие машинки. Работа продолжалась.

— Нам придется много потрудиться, обстановка сложная, — сказал начальник милиции Анвар Башметов, который возглавил оперативный штаб по охране общественного порядка. — Задача трудная, но выполнимая. Наша опора — народ. Он поможет и поддержит все наши мероприятия.

Спокойный, неторопливый в движениях, с тихим властным голосом, полковник Башметов первые дни после землетрясения не покидал своей палатки. Никто не знал, когда и сколько часов он спал, когда ел, однако на его круглом, всегда гладковыбритом, смуглом лице не было и тени усталости. Башметов принимал рапорты и донесения, давал указания, мчался на машине в дальний конец города, чтобы осмотреть разрушения после очередного толчка, принимал посетителей, выступал на собраниях перед населением, писал оперативные доклады министру, бывал в палаточных городках, проверял патрулей.

Круглые сутки в городском управлении милиции дежурили следователи, оперативные работники уголовного розыска и ОБХСС. Сложная обстановка требовала четких, решительных действий. Любое промедление, любая оплошность могли обернуться тяжелыми последствиями.

— Разрешите?

В палатку вошел худощавый подтянутый подполковник. Сухое, смуглое, типично ферганское скуластое лицо.

— Слушаю вас, Сулейман-ака, — по-узбекски ответил Башметов, приглашая вошедшего сесть, и добавил по- русски: — Докладывайте.

Сулейман Садыков — начальник ОУР (отдела уголовного розыска). На плечи немногочисленных сотрудников этого отдела легла, по сути, основная нагрузка: в эти тяжелые для Ташкента дни они повели усиленную борьбу с преступностью.

Башметов, отложив ручку, повернулся и, приготовившись слушать доклад, смотрел на начальника отдела. Лицо Садыкова почти не отражало тех напряженных нервных усилий, которые приходится ему переносить. Но Башметов видел, что возле чуть раскосых глаз Садыкова сквозь смуглую кожу темнели едва заметные круги, а на лбу залегла суровая морщинка. Начальник милиции знал, что Садыков и в эту ночь не спал.

— Слушаю вас, — повторил Башметов.

— Сначала разрешите доложить о побеге из вагона для перевозки заключенных, который произошел перед самым землетрясением. Вы это дело знаете, я два дня назад уже докладывал о нем… Сейчас установлено, что бежал особо опасный преступник. В деле, поступившем из Красноводска, фигурирует некий Борис Дарканзалин. Когда с этим делом, вернее, с фотографией познакомился Шевченко, начальник тюрьмы, он сразу узнал Бориса Овсеенко.

— Овсеенко? — переспросил Башметов. — Черный Зуб?

— Да, Овсеенко, по кличке Боб Черный Зуб, который в прошлом году находился у нас на пересылке. Как вы знаете, его отправили в колонию особого режима, но по дороге он бежал…

— Только его не хватало в Ташкенте! — с нескрываемым раздражением произнес Башметов.

— Но он здесь. Вот фотография из красноводского дела, а эта — из нашего архива. Как видите, одно и то же лицо. — Садыков положил на стол открытую папку и указал на фотографии. — Мы послали на экспертизу. Вот подтверждение.

— Как же наши друзья туркмены прохлопали такую птицу? Овсеенко разыскивают по всей стране.

— Сегодня утром я был в больнице и эти фотоснимки показал Ташходжаеву. Младший лейтенант поправляется, хотя состояние его все еще тяжелое. Ташходжаев сразу узнал его. «Это он! Он! Я, говорит, спас гада от гибели. На него стена падала… Придавила бы, как муху… А он воспользовался моей добротой… Разве можно таких жалеть? Нет мне прощения». Я попытался утешить его, но Ташходжаев и слушать ничего не хочет.

— А как тот солдат из конвоя?

— Петруня? Наследующее утро скончался, товарищ полковник. Не приходя в сознание… Говорят, хороший солдат был, исполнительный… На старшего конвоя наложили взыскание. Да разве наказаниями исправишь положение?

— Можно предположить, — сказал Башметов, — что вчерашнее ограбление кассира в универмаге дело рук Овсеенко.

— Вы меня опережаете, товарищ полковник. Фотоснимки Овсеенко и других преступников я показал кассирше. Она опознала Овсеенко. Это он, говорит, наставил на меня пистолет и потребовал выручку…

Башметов задумался, несколько секунд вертел в руках карандаш, потом приказал:

— Размножьте фотографию Овсеенко и разошлите во все райотделы, нашим опергруппам, участковым и штабам добровольных дружин. Ознакомьте с нею воинских патрулей. Черный Зуб — гнилой зуб. Мы должны немедленно его вырвать!

— Будет сделано, товарищ полковник.

— А теперь продолжайте.

— За истекшие сутки в городе произошли следующие события… — начал начальник уголовного розыска свой очередной утренний доклад.

Башметов внимательно выслушал Садыкова. Обыкновенные, рядовые события, какие происходили и до землетрясения в городе с миллионным населением: угнали одну легковую автомашину, две квартирные кражи, в парке Победы и на «Комсомольском озере» пять обычных ограблений — у граждан сняли часы, отобрали деньги; задержаны восемь хулиганов и пять спекулянтов, двадцать два пьяницы доставлены в вытрезвители.

Башметов сопоставил сведения с прошедшими сутками и, анализируя их, не без удовольствия отметил, что преступность по сравнению с тем, что было до землетрясения, несколько снизилась. Видимо, сказалась напряженная работа всех звеньев милиции и активная поддержка населения. Это не могло не радовать.

Но Башметов понимал и другое. В первые дни после землетрясения горожане проявили сплоченность и самодисциплину. Надолго ли удастся сохранить боевой дух дружбы и взаимовыручки? Жизнь под открытым небом, в палатках, где все неблагоустроенно, — далеко не рай. Землетрясение не прекращается. Толчки и днем и ночью. Пусть слабые, но и их вполне достаточно, чтобы нервировать людей и расширять щели в аварийных домах. Самое трудное — впереди. О ташкентском землетрясении сообщили по радио и опубликовали в центральных газетах. Отовсюду поступают добрые вести: города и республики протягивают Ташкенту руку помощи. Но не исключено, что вместе с потоком добровольцев-строителей в пострадавший город хлынут любители легкой наживы, уголовники… Впереди много работы, ох как много…

Свои мысли полковник высказал вслух.

— Думаю, вам нужно обратиться к ташкентцам по радио и телевидению, — закончил Башметов. — Расскажите правду о трудностях. Одновременно покажите фотографию Овсеенко. Уверен, смотреть и слушать будут не только честные горожане, но и темные личности, кто мечтает, как говорят в народе, отхватить кусок сладкого сала от курдюка чужого барана. Это будет своего рода профилактика. Предупредите, что за воровство и мародерство будем карать по всей строгости закона.

Садыков открыл папку, вынул лист, исписанный крупным почерком, и положил перед Башметовым.

— Нужные мысли, говорят в Фергане, летают в воздухе, как голуби. Я тоже об этом думал — и вот статья. Посмотрите, — сказал Садыков. — Только я рассчитывал, что ее прочтет диктор.

— Выступить должны вы. Именно вы! В полной форме, при всех наградах. — Полковник взял исписанный лист. — А с текстом я ознакомлюсь сейчас же. Договорились?

Раздвинув полог палатки, вошел начальник городской автоинспекции Станислав Петрович Урбанов, высокий, грузный, рано располневший.

— Салям, товарищи! Простите, срочное дело. Хорошо, что и вы здесь, Сулейман Садыкович. — И развернул на столе Башметова карту города, испещренную красными, синими и зелеными стрелами и многочисленными автодорожными знаками. — Вот эти улицы центра лишены тротуаров, и люди ходят по проезжей части. — Урбанов, водя указательным пальцем по карте, говорил обстоятельно, и его сильный, зычный голос был, наверное, слышен в соседних палатках, — Тут палаточные городки, и мы закрыли движение. Для транспорта оставили вот эти магистрали… А здесь будет одностороннее движение… Автобусные маршруты пройдут по этим улицам…

Перед въездом в город колонна армейских вездеходов остановилась. Солдаты дружно выпрыгнули из машин и, разминая затекшие ноги, толкались. Коржавин и Зарыка, схватившись за руки, закружились на асфальте.

— Эхма! Еще раз!

— Посмотри на ишака, как он пляшет гопака!

У обочины дороги группа солдат затеяла коллективный «петушиный бой». Спрятав руки за спину и встав на одну ногу, солдаты старались толкнуть друг друга плечом так, чтобы партнер не удержался, потерял равновесие. Со стороны, конечно, смешно было смотреть на рослых, загорелых парней, которые дурачились, как дети. От длительной и утомительной езды у солдат ныло тело, и они были рады поразмяться.

— Внимание! Внимание! — Комсорг Базашвили поднял руки. — Думаю, пожалуй, каждый поможет своему водителю привести в образцовый порядок внешний вид машины. Въедем в Ташкент, как на парад!

У водонапорной колонки сразу выросла очередь. В руках солдат появились тряпки, ветошь.

Через полчаса вездеходы стояли, как новенькие. Даже черные рубчатые скаты были вымыты на совесть. Комсорг обошел колонну, придирчиво осматривая каждый вездеход, и остался доволен.

— По машинам!

Вездеходы мчались по улицам города, почти не задерживаясь у перекрестков, колонне всюду давали зеленый свет. Солдаты смотрели по сторонам, искали следы подземных толчков. В их воображении рисовался разрушенный город: рухнувшие стены, обвалившиеся потолки, бесформенные груды кирпича, одиноко торчащие печные трубы, коробки уцелевших многоэтажных зданий без окон, без балконов, без этажных перекрытий… Такими они не раз видели в кинохронике военных лет отбитые у фашистов города. Опустошенные, разрушенные. Чем-то похожим на те отвоеванные города представлялся им и Ташкент.

Ничего подобного солдаты не увидали. Улицы как улицы. Зеленые, нарядные. Из-за деревьев выглядывают дома. Обычные дома большого города — низкие и высокие, в два-три этажа. Лишь изредка встречаются упавшие глинобитные заборы, здания с обвалившейся штукатуркой и трещинами. Такие дома огорожены, тут же фанерные щиты с предупредительными надписями: «Осторожно! Дом аварийный!», «Не подходи, опасно! Дом аварийный!».

— Ничего особенного, — вслух выразил общие мысли Коржавин. — А я-то думал…

— У нас в Ленинграде, — сказал Зарыка, — рассказывают, после бомбежки или артобстрела целые улицы в развалинах лежали.

— Парни, не вешать носы, — бодро произнес сержант Тюбиков. — В Ташкенте мусора и на нашу долю хватит. Будем разгребать и швабрить улицы. Первомай скоро!

Чем ближе к центру, тем чаще попадались огороженные здания. В скверике в два ряда стояли брезентовые армейские палатки. Такие же палатки солдаты приметили и между домами. Странно было видеть возле палаток женщин, детей, стариков. На протянутых веревках сушится белье. Девочки играют в «классы». А в киосках, как ни в чем не бывало, продают газированную воду. На углу, под тенью большого дерева, расставлены столики, рядом краснощекий узбек куском фанеры старательно раздувает пламя, и в воздухе носится приятный аромат жареных шашлыков.

— Штук десять бы зараз, — мечтательно произнес Тюбиков.

— Хотя бы по паре палочек. — Зарыка облизнул губы. — Червячка заморить.

Машины катили все дальше.

— Ребята, смотрите-ка, театр целенький! — Коржавин узнал массивное, величественное здание с колоннами.

— А что ему сделается! — лениво отозвался Тюбиков.

Солдаты оживились.

— Вон фонтан! Вода как брызжет! Красота!

— Смотрите налево, гостиница «Ташкент» называется. Ей хоть бы что…

— Ну да, сказанул! Глянь вверх, там трещины на последнем этаже.

— Где? Где трещины?

Ребята, а куда нас везут? Неужели за город?

— Хорошо бы где-нибудь в центре лагерь разбить, — помечтал Зарыка. — Была бы у нас житуха!

— Держи карман шире! Чего захотел!

Головная машина неожиданно свернула под ажурную арку, на которой крупными буквами выведено «Стадион Пахтакор». Солдаты примолкли. Может, это временная остановка? Короткий отдых? За редкими деревьями виднелись стройные ряды армейских палаток. Чуть в стороне, на берегу реки Анхор, дымили полевые кухни.

Лейтенант Базашвили куда-то ушел и вскоре вернулся с незнакомым невысокого роста майором. Майор что-то говорил, затем указал рукой в сторону, где под просторным, наспех сооруженным навесом стояли столы, а рядом дымили походные полевые кухни, Базашвили кивнул и подал команду:

— Выходи! Разгрузить машины. Ставить палатки.

Не успели ракетчики натянуть брезентовые шатры, как прибыла новая колонна. С первой машины соскочил узкоплечий, с наивным добродушным лицом ефрейтор и обратился к Зарыке, который отошел покурить.

— Эй, дружок! Как у вас тут, потрясывает?

— Ничего, жить можно, — бодро ответил Евгений.

— Тогда порядок! — согласился ефрейтор и спросил: — Артиллеристы?

— Нет…

— Все одно! Будете у нас подсобными.

— Полегче, а то споткнешься! — отпарировал Зарыка.

— Да я без шуток. Мы — строители! А строители тут главная сила, — с нескрываемой гордостью сказал ефрейтор и добавил: — Если вас будут раскреплять по бригадам, просись ко мне, фамилия моя Астахов. Корней Астахов, запомни! Со мной не пропадешь!

Глава пятая

Боб с жадностью затянулся, обжигая губы последним окурком сигареты, потом небрежно ткнул его в голубую касу — глиняную глубокую тарелку, в которой полно было окурков, и раздавил тлеющие остатки пальцем. Сизая струйка дыма поднялась от окурка и оборвалась. Боб вздохнул и, подтянув к себе длинную жесткую подушку, улегся на спину. Хотелось курить, а сигареты кончились. В просторной мехмонхане стоял полумрак. Сквозь деревянные ставни, которыми были закрыты высокие окна, в узкие щели пробивались тонкие солнечные лучи. Они золотистыми линиями расчертили дорогой ковер, низкий столик, на котором стояли фарфоровые пиалка и чайник, и, вырастая на глазах, протянулись к стене, где горкой лежали цветастые стеганые одеяла. В солнечных лучах плавали паутинки и светлые точки пыли.

До вечера, вернее, до наступления ночи, было еще далеко, и Боб не знал, как убить время. Монотонно тикали часы на стене, но стрелки двигались томительно медленно. Боб потянулся к коробке, где лежали сигареты, хотя знал, что там ничего нет, перевернул ее, заглянул внутрь и, скривив губы, скомкал в жестких пальцах.

— Хоть бы одна завалящая… Сдохнуть можно без курева.

Швырнув смятую коробку в угол, Боб сел и потер ладонью широкую бычью шею. Лежать на жесткой подушке было не очень приятно.

— Чем только ее набивают? Прямо боксерский мешок. — Он ткнул подушку кулаком. — Тренироваться можно.

Налил в пиалу остывшего зеленого чая, сделал несколько глотков. Задумался, рассматривая пылинки, плававшие в солнечном луче. Что ни говори, а фортуна пока обходит стороной. В тот первый час страшного землетрясения, когда удалось завалить лейтенанта милиции и овладеть оружием, ему казалось, что он попал в рай. Он много наслышался, еще когда сидел в ташкентской пересыльной тюрьме, о делах, которые якобы творились во времена ашхабадской трагедии.

Но в Ташкенте ничего подобного не произошло. В тот ранний предрассветный час, когда, казалось, можно было развернуться вовсю, развернуться-то и не пришлось. Бобу в такое не хотелось верить. Все складывалось так удачно! В трудной и отчаянной игре судьба дала ему в руки верные, беспроигрышные карты, но они оказались битыми: в первой же сберегательной кассе — он издалека узнал ее по вывеске и шел, нет не шел, а почти бежал к ней, еле сдерживая радостное волнение, — он чуть но напоролся на милиционера. Тот буквально вынырнул из- под земли и наставил на Боба оружие:

— Не подходи! Стрелять буду!

— Что ты! Что ты… Я совсем не думаю… — Боб скрипнул зубами и попятился, вступать в схватку было рискованно. — Я спешу к своим… Стариков проведать. — Он выдумывал на ходу, изобразив на лице тревогу. — Не придавило ли их там… У них домишко старый…

— Сочувствую, — уже другим, более мирным тоном сказал милиционер. — У нас тоже стена обвалилась…

Возле универсального магазина тоже торчала охрана. Куда он ни тыкался, всюду были посты. У магазинов, сберегательных касс, складов… Наступил рассвет. Боб нервничал, при свете ничего не сделаешь, схватят сразу. Да и оперативники, как гончие псы, идут по следам. Боб это чувствовал каким-то особым чутьем зверя, попавшего в западню. Радость, которая охватила его в первые минуты землетрясения, схлынула так же быстро, как и возникла, унося с собой пьянящие надежды.

Засунув руки в карманы куртки, Боб торопливо шагал по незнакомому городу. «Надо скорее куда-нибудь приткнуться, — думал он, — а то застукают… Розыск уже наверняка объявили». На магазины он больше не смотрел, обходил их стороной. Боб выискивал подходящую квартиру, завалившийся дом, где можно раздобыть одежду. И вдруг он заметил небольшое ателье мод. Около низкого домика с широкими окнами охраны не было. Стекла в окнах повылетели.

Лезть с улицы он не рискнул, юркнул во двор. Отключить систему электрической сигнализации не составило большого труда. Правда, можно было и не отключать, землетрясение, вероятно, вывело ее из строя.

Через несколько минут Боб вышел на улицу уже другим человеком. На нем был новенький темно-серый костюм из модного итальянского трико, голубая сорочка, а в руках увесистый сверток, аккуратно упакованный и перевязанный бумажным шпагатом. В свертке лежали три шерстяных костюма и его тюремная роба. Конечно, вместо робы можно было еще кое-что прихватить, но оставлять, как он выражался, «свою шкуру» было опасно, она бы сразу выдала его.

Настроение у Боба немного поднялось. Теперь его мысли вертелись в другом направлении: скорее найти рынок, а там какому-нибудь перекупщику сбыть «товар».

Бобу крайне нужны были деньги.

Не доходя до рынка, который, как ему указали, находился где-то возле вокзала, Боб неожиданно столкнулся с Валидолом. Настоящего имени и фамилии его Боб не знал. Этого юркого узколицего узбека средних лет в общей камере Ташкентской тюрьмы называли Валидолом, и тот не обижался. Сидел Валидол за какие-то торговые махинации и мелкое воровство. Он отчаянно играл в самодельные карты с Серегой Косым, дружком Боба. Серега умел тонко махлеватъ, и Валидол все время ходил в проигрыше, задолжал крупную сумму и считался «рабом» Косого.

Боб не обратил бы на Валидола внимания, но тот сам остановил его:

— Борис-ака! Борис-ака!

Боб резко обернулся, встревоженный тем, что кто-то зовет его по имени, сунул руку в карман, где лежал пистолет, и, повернувшись, сразу узнал узкое смуглое лицо с небольшими усами. Внешне Валидол почти не изменился. Небрежно, тоном превосходства, Боб сказал?

— А! Это ты, Валидол! Привет, привет.

Валидол стоял около автофургона, на светлом квадратном кузове которого крупными буквами было выведено «Промтовары».

— Твоя телега? — Боб кивнул на машину.

— На базу ездили, а там ничего не дали… Говорят, подождите, говорят, к вечеру… — непонятно почему начал объяснять Валидол, не сводя заискивающего и в то же время восхищенного взгляда с Боба. — А ты… Вой-йе! Такой шик-блеск… Настоящий большой начальник.

— Где шофер? — спросил Боб.

— Нонга кетты… Пошел за хлебом. Чой-пой делать будем. Поедем с нами в чайхану, завтракать будем.

— В чайхану успеется. — Боб подошел вплотную и тихо произнес: — Поедем к тебе, в гости.

Валидол изменился в лице, у него чуть дрогнули уголки губ. Везти к себе домой такого «гостя» он не хотел. Но Боб не дал ему возможности прийти в себя, найти приличный повод для отказа. Боб вцепился в Валидола, как клещ, как утопающий в спасательный круг. Хитро сощурив глаза, он доверительно сообщил:

— Завтра-послезавтра приезжает Серега Косой, и мы вместе пойдем его встречать.

При имени Косого лицо узбека стало бледно-серым.

— А как… кто сказал, что я Ташкент поехал?.. — Он с трудом сдерживал волнение, — Я Самарканд жил…

— Мы все знаем, — уверенно сказал Боб, видя, что тот клюнул на приманку. — Под землей найдем.

Валидол сразу стал покладистым и сговорчивым. Он только попросил:

— Не называй меня Валидол. Не надо. Моя звать Юсуп. Юсуп Валиев. Хоп? Ладно?

Так Боб Черный Зуб очутился в доме Юсупа Валиева, по прозвищу Валидол.

Конечно, о том, что Серега Косой погиб еще год назад, что его нет в живых, Боб умолчал.

Подземная стихия все время напоминала о себе. Толчки следовали один за другим с какой-то неуловимой последовательностью, не поддающейся простому логическому осмысливанию. Сила их была далеко не та, что на рассвете 26 апреля, однако каждое вздрагивание земли заставляло настораживаться, рождало далеко не радостные чувства.

Первое колебание почвы Руслан ощутил в день приезда, когда ставили палатку. Он укреплял растяжки, а Зарыка, мурлыча песенку, возился внутри брезентового дома. Вдруг натянутая веревка в руках Руслана провисла, словно кто-то там, на той стороне палатки, решив поиграть, нарочно расслабил растяжку, а потом рванул что есть силы в противоположную сторону — и в то же мгновение земля странно качнулась, мягко, пружинисто, будто под ногами находилась не вытоптанная и выжженная солнцем площадка, а большая спина гигантского живого существа. Неприятное чувство, нет, не страха, а какой-то неуверенности, холодком обдало потную спину. Колебание продолжалось считанные доли секунды. Руслан даже не успел сообразить, что происходит, как все кончилось.

— Корж, ты что дурачишься! — крикнул из палатки Зарыка.

— Да нет, я ничего, — пробурчал Коржавин.

Но уже из других палаток повысыпали солдаты, и со всех сторон неслось:

— Слышали? Опять толкнуло!

— Балла четыре будет…

— Ври больше! Каких-нибудь несчастных два балла.

Руслану стало легче, недавние переживания улетучились. «Так вот оно какое, землетрясение! — подумал он и улыбнулся. — Ничего особенного, просто дрогнула земля, как после старта боевой ракеты».

— Корж! Так это же настоящее землетрясение! — Зарыка сиял, как человек, успешно выдержавший трудное испытание.

— Жить можно! — ответил Руслан, укрепляя веревку на вбитом в землю колу.

Во время ужина ракетчики и военные строители шумно обсуждали пережитое ими землетрясение. Пришел Базашвили и объявил, что сегодня вечер будет свободным, надо дооборудовать палатки, а утром после завтрака все пойдут на товарную станцию разгружать вагоны.

Так начались будни.

Вагоны с толстыми кряжистыми бревнами и пахнущими смолой янтарными досками, красным кирпичом и серым, как пыль в пустыне, цементом в небольших, но тяжелых бумажных мешках, сборные щитовые дома и бочонки с краской, олифой, ящики с гвоздями. Чего только не приходилось разгружать, переносить на плечах, передавать из рук в руки, складывать в штабеля и грузить на армейские вездеходы и самосвалы!

Руки и плечи солдат покрылись ссадинами, на привычных к труду ладонях появились твердые, как у мастеров-гимнастов, мозоли. Выжженные, пропитанные потом и цементной пылью гимнастерки задубели, стали жесткими и ломкими. А вагоны все прибывали и прибывали.

Земля продолжала вздрагивать. Одни подземные толчки были еле ощутимы, другие заставляли настораживаться, прислушиваться. Но темп работы не ослабевал. Солдаты привыкли к землетрясению, если вообще к нему можно привыкнуть, как привыкали на фронте к бомбежкам и артиллерийским обстрелам. Вслух никто не говорил о своих переживаниях, каждый старался сохранять внешнее спокойствие.

Накануне Первого мая в палаточном военном городке состоялся митинг. После ужина солдаты выстроились на небольшом плацу. Коржавин и Зарыка стояли неподалеку от грузовика, на который, как на трибуну, поднялось военное начальство и представители города. Борта машины были затянуты красными полотнищами с первомайскими призывами.

— Жаль, искупаться не успели, — шепнул Руслан.

— Ничего, завтра отгул будет, — ответил Евгений, — накупаемся и нагуляемся.

— Да мы еще и по городу не побродили.

— После митинга будем драить пуговицы и чистить сапоги. Махнем на танцы, Корж?

— Тише, вы! Начинается, — зашикали сзади.

Полковник из политуправления округа открыл митинг и дал слово секретарю горкома партии, невысокому, смуглолицему человеку в темном штатском костюме. Тот подошел к микрофону и, раскрыв папку, стал читать. Первые же его слова заставили всех насторожиться.

— «Обращение Центрального Комитета Компартии Узбекистана, Президиума Верховного Совета и Совета Министров Узбекской ССР к населению города Ташкента…»

Микрофоны разносили по площади, на которой застыли солдаты, ровный спокойный голос:

— «У многих из вас сильное землетрясение повредило дома. Часть жителей города лишилась крова. Поврежден ряд административных, общественных, производственных зданий, школ и больниц. Это суровая правда. Но Ташкент выдержал испытание.

Страна восхищается вами, и страна знает, что вы не могли вести себя иначе, — ведь вы советские люди.

Самоотверженность проявили работники медицинской службы, связи, милиции, коммунального хозяйства, торговли и промышленности. Большую и неоценимую помощь оказали воины Туркестанского военного округа.

Дорогие ташкентцы! Все, что наши братья направляют сейчас в Ташкент, будет немедленно использовано для оказания помощи пострадавшим. Ни одна семья, ни один человек не будет оставлен без внимания, без заботы.

Сейчас, как никогда, нужны выдержка и спокойствие, организованность и порядок, нужны взаимная выручка и забота каждого друг о друге. Пусть те, у кого есть возможность, предоставят свой кров пострадавшим согражданам. Пусть каждый из вас встанет на охрану общественного порядка в пострадавших кварталах.

Дорогие товарищи ташкентцы! Это ваши руки возвели этажи Чиланзара, Высоковольтного массива, улиц Мукими, Ново-Московской и других, где мощный подземный толчок не произвел ни единого разрушения.

И нет сомнения, что мы заложим новую основу древнего Ташкента — города прочного, красивого, с надежными зданиями, современными удобствами и коммуникациями».

Обращение заканчивалось первомайскими призывами и пожеланиями новых трудовых побед и успехов.

Потом один за другим на машину поднимались солдаты и офицеры, представители различных родов войск, прибывших на помощь пострадавшему городу. Среди выступавших был и военный строитель Корней Астахов. Он говорил короткими фразами, энергично размахивая руками:

— Мы, строители, вносим предложение. Завтра после парада не отдыхать. Трудом отметить праздник Труда!

Его предложение было встречено одобрительным гулом. Все понимали, что дорог каждый день. Тысячи людей ютятся в палатках. До осени надо успеть много, ох как много построить.

Митинг закончился, когда вечерние сизые сумерки голубым пологом окутали стадион. Вспыхнули электрические фонари, в окнах некоторых домов появился свет. Из репродукторов лилась веселая музыка.

В столовой солдат ждал праздничный ужин. Зарыка едва успел усесться, как уже опустошил свою миску. И, подмигнув Руслану, пошел за добавком.

— Люблю вкусно поесть!.. Эй, кашевар, — обратился он к повару, — добавь мяса грузчику и ракетчику, а то ноги еле двигаются!

Глава шестая

Тяжело ступая, лейтенант Юрий Базашвили подошел к водопроводному крану, сбросил с рук жесткие брезентовые рукавицы, стянул через голову задубевшую, в темных разводах пота гимнастерку и, нагнувшись, подставил лицо под струю воды. Пил долго, большими глотками, хотя знал, что после тяжелой работы, как и после бега, много пить вредно, надо лишь сделать один-два глотка и несколько раз прополоскать горло. Но разве удержишься, когда внутри все перегорело и высохло, а въедливая цементная пыль не только проникла под рубаху, набилась в нос и рот, а кажется, забралась и под кожу, к сердцу, к печени.

Базашвили долго мылся, рассыпая вокруг брызги, совал голову, плечи и спину под тугую струю холодной воды, а ощущение едкой цементной пыли не проходило. Сзади, ожидая своей очереди, стояли двое солдат. Грязные, осунувшиеся, усталые. Один из них прислонился к стенке кирпичного сарая и жадно курил. «Ладно, дома еще раз помоюсь, — подумал лейтенант, подразумевая под домом палаточный городок на стадионе, — в теплом душе, и основательно соскоблю грязь. Если не завалюсь спать». Он нехотя отошел от водопроводного крана и предложил:

— Кто следующий! Подходи! Вода — настоящий нарзан.

— На кой хрен мне такой нарзан! — сказал солдат с нескрываемым раздражением, погасил сигарету о стену. — Простые душевые сделать не могут.

— Может, душ с ванной? — ехидно заметил его товарищ, весь в цементной пыли, отчего волосы, коротко остриженные, казались седыми.

— Брось, Степка! — остановил его первый и обратился к Базашвили: — Мы вот — специалисты… Почитай, все классные мастера, строители, в общем… А нас, как подсобных, на разгрузку-погрузку… Разве это правильно?

Базашвили посмотрел на круглое, лоснящееся от пота, запудренное пылью лицо солдата, встретился с колючим взглядом зеленых глаз, и, пока решал, что лучше — сделать внушение или ответить шуткой, — его опередил Степан:

— Не будь занудой, Шурка! Землетрясение-то никто не запланировал.

— Валяй, Степка, ты у нас идейный! Всему оправдание найдешь!

Солдаты были незнакомые. Они, видимо, трудились рядом, так же, как и ракетчики, разгружали вагоны, носили на спинах небольшие тяжелые бумажные мешки с цементом. Базашвили поднял свою гимнастерку, встряхнул ее несколько раз.

— Послушайте, Шура, — сказал он. — Вы, друг, тоже самый настоящий идейный.

— Я? — тот усмехнулся. — Да я даже и не комсомолец.

— Скажите, сегодня какой день?

— Ну, Первомай сегодня.

— Значит, праздник? — спросил Базашвили.

— Еще какой праздник!

— А вы работали?

— Вкалывал! До чертиков в глазах…

— Так это и есть пролетарская солидарность! Мы помогали жителям Ташкента. Так что, выходит, вы самый- самый идейный! — Базашвили достал портсигар и протянул солдату. — Закуривайте! А насчет работы по специальности — немного подожди. Видишь, сколько материала? Разгрузим и будем строить. Верно?

Степан, плескаясь под краном, крикнул другу:

— Шурка, возьми сигарету на мою долю, а то руки мокрые!

Маневровый паровоз, лязгая буферами, потащил пустые товарные вагоны от разгрузочной площадки. Надвигался праздничный вечер. Железнодорожные пути, заставленные вагонами, станционные здания, массивные пакгаузы, склады, покрытые сизыми сумерками, потеряли обыденную простоту. То там, то здесь вспыхивали электрические лампочки. Сбавляя скорость, прошел пассажирский поезд, окна вагонов светились оранжевыми квадратами, и в каждом из них темнели силуэты людей. Прильнув к окнам, пассажиры тревожно всматривались в синий вечерний город, о трагедии которого знал весь мир, искали следы разрушений… Откуда-то из-за привокзальных построек слышалась танцевальная музыка, играл духовой оркестр, доносились веселые голоса.

Лейтенант Базашвили, докуривая сигарету, задумался. Куда идти? Времени в обрез, праздничный вечер в разгаре. Знакомых в Ташкенте много, есть дальние родственники, и всюду будут рады его приходу. Но в таком, мягко говоря, рабочем костюме что-то не хотелось показываться на глаза людям. Надо сперва побывать в палаточном городке, привести себя в порядок.

— Товарищ лейтенант!

Базашвили узнал голос Коржавина.

— Ну как, Руслан, кончили?

— Порядок! Ребята очистили последний вагон. — Коржавин подошел ближе. — Я насчет праздничной формы. Тут шла попутная машина, и мы Женьку Зарыку отправили за парадной робой… одеждой то есть. Так Женька звонит, спрашивает… Ваш чемоданчик привозить, или вы сами в городок поедете?

Лейтенанту захотелось обнять солдата. Молодцы! Нигде не теряются. Он так и сказал:

— Замечательно придумали! Замечательно! — И добавил: — Конечно, пускай и мой чемодан везет. Обязательно везет! Так и скажи.

— Тогда порядок! — весело рассмеялся Коржавин. — Идемте со мной.

Базашвили, ничего не понимая, удивленно посмотрел на Коржавина.

— Лучше, Руслан, сам скажи ему. Пусть скорей едет сюда.

— Женька давно трубку повесил, да и телефон не работает… А насчет чемоданчика не беспокойтесь. Он уже тут! Привезли его. Просто мы думали, если вы не захотите, так чемодан мигом бы увезли назад, в городок. Идемте, ребята уже переодеваются.

— Серьезно?

— Слово!

— А где машину взяли? — допытывался Базашвили.

— Установили тесный контакт с местными комсомольцами из университета. Они на соседнем участке доски разгружают… Прямо на грузовики… С факультета журналистики, будущие газетчики. Доски возят куда-то за парк Победы. Обратно идут порожняком. Ну мы и договорились, чтобы на обратном пути заскочить на стадион и прихватить наши мундиры. Все равно ведь они мимо едут.

«Ничего себе мимо, — подумал Базашвили, хорошо знавший город, — парк Победы в одном конце, а стадион „Пахтакор“ в другом… Крюк не малый». И добавил вслух:

— Если бы меня спросили, гонять машину не разрешил бы.

— Так мы с Каримом Сабитовым, ихним комсоргом, договорились. Он недавно сам служил…

Когда ракетчики во главе с Базашвили выходили из ворот товарной станции, вид у них был праздничный. Чистые гимнастерки, надраенные до блеска сапоги. Глядя на них, трудно было поверить, что сразу же после парада они до позднего вечера разгружали мешки с цементом…

— В час ноль-ноль всем быть на месте, — сказал на прощание Базашвили. — Желаю весело провести время!

Воины шли по улице, а навстречу им двигался праздничный, залитый электрическими огнями город, встречая музыкой, песнями, танцами.

— Корж, мы куда? — спросил Зарыка.

— На «Комсомольское озеро». Парк чудо! Только далековато.

— Зачем топать, когда имеется общественный транспорт? Вон, видишь, люди стоят, там остановка.

Автобусы шли переполненные. На каждой остановке их осаждала толпа. Руслан и Евгений с трудом втиснулись в один из них.

На просторной площади перед центральным входом в парк «Комсомольское озеро» было шумно и людно. Прожекторы, установленные в разных концах, заливали площадь светом, из репродукторов лилась музыка. На небольшом деревянном возвышении пять узбеков играли на национальных инструментах. Одетые в длинные цветастые халаты, подвязанные платками вместо поясов. Двое играли на звонких дудках, один ритмично выстукивал палочками на барабане, а его сосед, подняв бубен над головой, лихо отбивал дробь ладонями и пальцами. Пятый, рослый, с округлой бородкой, поднял длинную, метра на три, медную трубу — карнай.

— Смотри, это тот, что гудел на параде, — сказал Коржавин, узнавая музыканта. — Утром он шел впереди колонны демонстрантов.

— Конечно, он, — Зарыка кивнул. — Затыкай уши!

Узбек, одной рукой придерживая трубу у рта, а тремя пальцами другой поддерживая гигантскую трубу, поднял ее почти над головой, и над площадью, над ближайшими улицами поплыли мощные звуки.

— О-у-у-о! О-у-у-о! О-у-у-о!

В хрипловатом голосе парная, грозном и величавом, слышался отзвук далеких, ушедших веков, торжество победителей, призывный зов будущего. Тяжелый густой звук заполнял собой все, заглушая радио, музыку дудок и барабана, шум толпы…

— Теперь я знаю, что такое иерихонская труба, — сказал Зарыка, когда музыкант сделал паузу.

— Сильная штука! — согласился Руслан. — Глушит наповал.

Они вошли в парк.

Широкая короткая аллея, по сторонам которой цвели розы, подвела к берегу просторного водоема — «Комсомольского озера». От воды несло свежестью, прохладой. Высокие пышные плакучие ивы, что росли на берегу, слегка склонились и тянулись к воде всеми своими зелеными ветвями, словно молодая девушка, распустившая косы, наклонилась и загляделась в зеркало озера, любуясь собой, отраженными огнями и звездами. Огней было много. Гирлянды разноцветных лампочек украшали зеленые островки и светились по обеим сторонам водоема, вдоль и поперек пересекая аллеи парка, замысловатыми гроздьями повисая над входами летних ресторанов и открытых эстрад, читален, шашлычных. Противоположного дальнего края озера не было видно, только приветливо светились огни и приглушенно доносились звуки духового оркестра. По озеру скользили лодки. В аллеях было многолюдно. Празднично одетые девушки и парни, пожилые семейные люди с детьми медленно шествовали вдоль берега. Из репродукторов лилась задорная мелодия какого-то восточного танца.

Солдаты постояли у берега.

— Знаешь, Корж, что-то здесь напоминает Пушкинский парк, — задумчиво произнес Зарыка. — Ты был в Пушкине?

— Я бы сказал, как наш парк Горького, — ответил Руслан.

Почти у самого берега неровными рывками двигалась лодка. Две девушки, обе темноволосые, в светлых платьях, неумело гребли, шлепая веслами по воде.

Зарыка многозначительно толкнул товарища локтем и подошел к самой воде.

— Эй, девочки! Плывите-ка сюда!

— Что, мальчики? — ответила одна, откидывая прядь волос со лба.

— Возьмите нас гребцами на свою бригантину, — предложил Евгений. — Покажем высший класс.

— Топайте, мальчики, пешком.

— Обойдемся без рыжих, — добавила вторая. И обе звонко засмеялись.

Друзья, словно по команде, отвернулись, Руслан посмотрел на часы: скоро одиннадцать, а они еще нигде не побывали, топчутся у края озера.

— Жень, куда двинемся? По левому берегу или правому?

— А где танцплощадка?

— Вроде где-то слева… Не помню…

— Топаем налево, а там посмотрим!

Они вклинились в людской поток и поплыли по течению. Вокруг было много нарядных, красивых девушек. Взбитые прически, короткие модные платья. Друзья чувствовали себя в людском потоке как дома. Они соскучились по ярким праздничным огням, по большому городу.

— Корж, стреляй вправо. У киоска газводы три грации…

— Нас только двое.

Зарыка уже переключился на другой объект. Впереди шли две девушки-узбечки. Стройные, тонкие, у каждой черные косы, словно скрученные толстые жгуты, свисали вдоль спины. Руслану одна из них показалась чем-то похожей на Гульнару. Он сразу вспомнил о ней, о последней встрече, ощутил на своих губах ее поцелуи, и ему стало не по себе, он почувствовал себя в этом шумном людском потоке одиноким, и поход в парк сразу потерял свою привлекательную прелесть, показался пустым и никчемным.

— Смотри, Корж, а крайняя прелестна! Кино «Бродяга» видел? Так она вылитая героиня!

— Жень, оставь, — тихо сказал Коржавин.

— Нет, ты только посмотри, крайняя великолепна! Какая у нее фигурка!

— Оставь, — повторил Руслан, дергая друга за рукав.

Девушки хихикнули, повернулись и, наградив друзей улыбками, поспешили вперед.

— Корж, за мной, — повелел Евгений.

— Валяй один.

— Ты что? — Зарыка недоуменно посмотрел на товарища.

— Так, ничего.

— Знаешь, разборчивой невесте, как говорят, жених достается горбатый и кривой.

— Может быть… Я почему-то вспомнил Гульнару… Да и вообще… — Коржавин не договорил, махнул неопределенно рукой и вдруг предложил: — Может, повернем назад? А? Выспимся по-человечески… У меня спина гудит от каменных мешков, а завтра опять на разгрузку… Какой смысл шляться без монет в кармане?

Евгений сначала скорчил удивленную рожу, потом пожал плечами, словно говоря, как хочешь, и стал тихо насвистывать грустный вальс «Осенний сон». Последний довод Руслана оказался самым убедительным. Даже мороженым они не смогли бы угостить девушек.

— Да, без этих бумажек жизнь становится тусклой. — Зарыка скривил губы, покачал головой. — Скоро ли мы в коммунизм придем? Сколько еще ждать? Тогда житуха станет совсем другой… Ни у кого денег не будет! Здорово! А?

Они свернули в боковую аллею и не спеша двинулись к выходу.

Глава седьмая

Боб Черный Зуб видел, что Валиев почему-то не желает встречаться со своим другом по тюрьме, даже боится этой встречи. Между Валиевым и Серегой Косым существовала какая-то тайна, которую Боб не знал. В жаркие длинные дни, валяясь на ковре, Боб мучительно вспоминал все, что когда-то ему рассказывал Серега Косой. Как жаль, что тогда он слушал его небрежно! Сейчас каждая деталь важна. Боб старался показать, что ему все известно, хитро щурился, многозначительно подмигивал и почти каждый день говорил:

— Баста! Завтра отстукаем телеграмму Косому. Верно, Валидол?

— Какой Валидол? Зачем Валидол? — Юсуп менялся в лице. — Юсуп надо! Юсуп!

Наливал пиалу до краев водкой и протягивал Бобу:

— Борис-ака, ты моя друг?

— Спрашиваешь!

— Пей! Ичинг, Борис-ака!

Не успевал Боб осушить пиалу, в которой вмещался добрый стакан, как Валиев снова наполнял ее.

— Ты моя друг?

— Спрашиваешь! — отвечал Боб, снимая пальцами с горячего алюминиевого прутика кусочки зажаренного сочного мяса, и, взяв щепотку мелко нарезанного лука, отправлял в рот. — Закуска блеск!

Боб Черный Зуб томился от вынужденного безделья, пьянствовал. На душе было муторно и неспокойно. Он не доверял ни Юсупу, ни его отцу Джуманияз-баю, старому узбеку с маленькими плутоватыми глазами на широком лице, обрамленном густой, аккуратно подстриженной черной бородой. Джуманияз-бай обычно сидел в другой комнате на низкой тахте и не спеша пил зеленый чай. Бобу казалось, что сын и отец могут в любой момент выдать его, что они просто временно терпят его, пока у Боба водятся деньги и им выгодно содержать опасного гостя.

Деньги у Боба водились: ему удалось «схватить» кассу в промтоварном магазине, взять всю дневную выручку.

Несколько раз Боб слышал, как глубокой ночью старик и сын о чем-то жарко спорили шепотом. Боб ни слова не понимал, но догадывался, что разговор шел о нем. Конечно, от него хотят избавиться, но так, чтобы самим остаться чистыми. Боб стал еще более подозрительным и осторожным. Он изучил все подходы и выходы из дома и проулка. Дом Валиева находился в одном из кварталов старого города, неподалеку от базара. Квартал сложился еще в прошлые века и с тех пор не перестраивался. Дома с плоскими крышами, высокие глинобитные дувалы, узкие чистые переулки и тупички, такие узкие, что две встречные машины не разъедутся. Неподалеку стояла мечеть, ее высокий шарообразный купол, украшенный замысловатой цветной мозаикой, возвышался над темно-зелеными запыленными карагачами и чинарами. По вечерам, когда садилось солнце, в мечети начиналась молитва.

Землетрясение не тронуло азиатскую, или, как в Ташкенте принято называть, старую часть города. Эпицентр находился в европейской части Ташкента. Толчок был вертикальным последовательно, далеко не распространился. К тому же в старом городе дома, как правило, строились каркасного типа, они легко выдержали напор стихии.

Создавшимся положением воспользовалось местное духовенство. Оно пустило слух, что «аллах наказал европейцев, которые поселились на мусульманской земле, и разрушил их жилища».

Боб в приоткрытые двери видел, как к Джуманияз- баю приходили два седобородых старика в старых засаленных халатах и потрепанных сапогах. Только на их головах возвышались пышные чалмы, удивительно белые и чистые, как больничный бинт. Старики пили чай и важно беседовали. Потом к Бобу явился Юсуп и сказал:

— Уч сум бер. — И добавил по-русски: — Давай трешка, три рубля.

— Если на пол-литра, так бери сразу два. — Боб полез в карман за деньгами.

— Бугун ичмаймиз, сегодня пить нельзя. — Юсуп говорил как-то странно, тихо и твердо.

— Для чего же тебе деньги?

— Вся махаля собирайт. Весь квартал, по-вашему… Будем белый барашка покупать, потом такой важный плов делать, понимаешь? Мулла будет делать. Вечером, когда будет намаз… ну, как это по-русски, вечерний молитва называйтся, все мужчины идет главный махалийский чайхана. Там будет такой специальный намаз… Аллах узбеков любит, а русских нет. Аллах сердился и земля шатался, дома ломался… Надо аллах подарка делать…

Боб дал Юсупу пять рублей, но пойти на такое пиршество, хотя и уверял, что в его жилах течет мусульманская кровь, потому что его дед был татарином, отказался: там его могут схватить. Юсуп слушал его, внимательно глядя в лицо, но Бобу показался подозрительным пристально-холодный взгляд узбека.

После ухода Валиева Боб вынул пистолет, на всякий случай проверил и перезарядил его. Кто знает, до чего могут дойти фанатичные мусульмане?! Когда-то, давным- давно, еще в детстве, он где-то читал о том, что в Средней Азии совершают жертвоприношения, убивают людей и варят из крови ритуальную жертвенную трапезу. Тогда Борис не поверил в такую дикость. А сейчас, когда на его глазах собирали деньги на покупку жертвенного белого барана, Боб встревожился не на шутку. Если землетрясение в ближайшее время не утихнет, эти фанатики, чего доброго, подумают принести в жертву и человека… А он, как Бобу казалось, единственный европеец, который живет в таком глухом квартале. К тому же и старый Джуманияз-бай и сам Юсуп с радостью избавятся от опасного постояльца.

Боб погладил рукоятку пистолета. Положение было невеселое. Осторожно вышел, проверил, нет ли кого в доме. Убедившись, что он один, достал деньги, пересчитал потертые, замусоленные ассигнации. Крупные купюры, достоинством в двадцать пять рублей, положил отдельно. Немного подумав, свернул их и спрятал в карманчике на трусах. Остальные деньги снова рассовал по карманам.

«Надо уходить, — решил он. — Сматываться, пока не поздно».

Подошел к зеркалу, внимательно осмотрел загоревшее лицо, Усы росли томительно медленно. Надо подождать еще с недельку. Усы изменяли его лицо, придавая ему какое-то восточное выражение. А если их подкрасить, то и вовсе можно сойти за кавказца. Темные очки Боб уже достал. В очках и с черными усами его не сразу распознает даже самый опытный оперативник.

Вдруг тонко зазвенели стекла в окнах и посуда в шкафу. Чуть слышно затрещал потолок. Пол дважды тихо дрогнул. Боб рывком пересек комнату и застыл в дверном проеме, который он считал самым безопасным местом. Если даже рухнет потолок, он сможет спастись.

— Опять трясется. — Боб смачно выругался и посмотрел на лампочку.

Круглый бумажный абажур, свисавший в центре потолка, плавно раскачивался.

В переулке послышались голоса, соседи обсуждали толчок, где-то за дувалом затявкали собаки. Боб, прислонившись спиной к косяку, ждал. Минуты текли медленно. Повторных толчков не было, а от напряженного ожидания заныли спина и ноги.

— Нервишки барахлят, — сказал Боб с укоризной и заставил себя шагнуть в комнату.

Первые дни он легко переносил подземные толчки. Но сейчас, после того как насмотрелся на развалины, на покосившиеся дома, на зияющие трещины в многоэтажных зданиях, на обвалившиеся балконы, стал опасаться за свою шкуру. Непонятное волнение охватывало его всякий раз, когда почва под ногами приходила в движение. Нет, это был не страх, а какое-то животное чувство, инстинкт самосохранения. И побороть его не хватало сил. Боб злился на себя, на свою слабость, но ничего не мог сделать.

Он подошел к низкому столику, налил в пиалу остывшего чаю, выпил залпом. Долго разглядывал потолок. Вверху, пересекая комнату поперек, на расстоянии метра друг от друга лежали квадратные тесаные бревна. Между ними густо, одна к другой, теснились выстроганные полуовальные дощечки. И бревна и дощечки аккуратно покрашены масляной краской. Потолок солидный, прочный. Держится он на добротных каркасных стенах. В стенах глубокие ниши, там на легких полках расставлена посуда и всякие безделушки. Стены также покрашены масляной краской. Нигде ни царапинки, ни трещинки. Такой домина и в десятибалльное землетрясение устоит.

Боб Черный Зуб опустился на ковер, сел, поджал ноги. Снова налил холодного чая. Но только поставил круглый фарфоровый чайник на стол, как вновь качнулась земля. Пиала перевернулась, и вода разлилась по столу, по ковру. Боб вскочил и в два прыжка достиг спасительного дверного проема. На лбу выступили капли холодного пота. Боб проглотил густую слюну, выругался:

— Не земля, а пружинный матрац. Все время трясется!

«Сматываться надо», — в который раз решил он и даже подумал, что убираться надо не только от Валиева, а вообще из проклятого Ташкента. «Сотворю приличное дело и рвану когти».

Палаточный городок просыпался рано, когда добрая половина жителей Ташкента досматривала сладкие утренние сны. Горнист трубил побудку, и из палаток выскакивали заспанные, зевающие солдаты, загорелые до черноты. В трусах и кирзовых сапогах, ежась от утренней прохлады, они спешили на просторную вытоптанную солдатскими сапогами площадку, проделывали положенный комплекс гимнастических упражнений и с полотенцами на шее бежали на берег Анхора, плескались холодной и коричневой от глины водой, которую шутя называли «разбавленным какао».

— Корж, опять на стадион? — унылым голосом спросил Тюбиков.

Спортсмены во главе с Коржавиным устраивали ежедневно утром дополнительную тренировку.

— Как всегда! Три круга с рывками, бой с тенью, а потом на лестницу.

— Не, я сегодня не гожусь…

— Тогда не завидуй чемпионам, — сказал Зарыка. — Отваливай!

— Разве мало днем вкалываем? Руки-ноги к вечеру прямо отваливаются… — пробурчал Тюбиков. — А соревнования неизвестно когда будут.

В бетонной чаше стадиона пахло разогретым цементом и свежескошенным сеном. На зеленом футбольном поле двое рабочих подстригали траву. Монотонно стрекотали бензиновые моторчики, и машины для стрижки газонов медленно двигались по полю.

После тренировки опять купались в Анхоре. Быстрое течение относило в сторону. Приятно плыть против течения, ощущая каждую мышцу, радуясь своей силе и ловкости!

— Кончай, а то на завтрак опоздаем! — Руслан, цепляясь за траву, выбрался на глинистый берег.

На построении лейтенант Базашвили объявил, что сегодня они вместе с подразделением строителей будут расчищать завалы, разбирать аварийные дома.

Новое назначение солдаты встретили одобрительным гулом. Разгружать вагоны с цементом ракетчикам порядком осточертело.

— Порядок! — пробасил сержант Тюбиков. — Разрушать мы мастера.

— Не разрушать, а разбирать, — тотчас поправил Бавашвили и пояснил: — Мы будем помощниками, подсобными рабочими у строителей. А те знают, что к чему. Важно сохранить пригодные материалы. Потом строить будем.

Коржавин и Зарыка попали в бригаду ефрейтора Корнея Астахова. Узкоплечий, с добродушным лицом, на котором светлели белесые брови и короткий чуб, бригадир, пожимая ракетчикам руки, сказал:

— Вот что, паря. У нас работенка такая, черная. Куда не след, носа не совать. А что скажу, делать без пререкательства. Лады?

— Лады, — в тон ему отозвался Руслан.

— Инструмент у нас не сложный, дедовских времен еще: топор, лом да пила. Однакось инструмент требует сноровки и того, заботливости. Не умеючи не берись. Палец, а то и руку оттяпаешь за здорово живешь. Тут вам не кнопки нажимать. С плотницким делом знакомы?

— Мы, паря, токаря по металлу, по хлебу и по салу, — сказал Зарыка, пряча усмешку.

Астахов снизу вверх посмотрел на Зарыку светло- голубыми, чистыми, как стеклышко, глазами, понимающе улыбнулся и погрозил пальцем.

— Не боги горшки лепили, научим. — И скомандовал: — В машину!

Строители и ракетчики разместились в кузове грузовика. Быстро знакомились.

— А мы тебя знаем. — К Руслану подсел невысокий с большими цыганскими глазами солдат. — В прошлом году ты дрался на ринге с чемпионом округа, тебя засудили, не дали победу. Знаешь, как мы всей бригадой за тебя болели! Свистели и орали до хрипоты. Потом вон Лешка к доктору ходил, горло лечил. Лешка! — позвал он долговязого солдата. — Узнаешь боксера?

— Здорово, сорока, новый год! Я его давно заприметил, еще в первый день, как приехали, — отозвался солидным баском Алексей и, достав массивный, красного дерева, полированный портсигар, протянул Коржавину. — Закуривай, друг!

— Не курю, спасибо.

— Куренье вред, сказал Магомет и перешел на водку, — Солдат с цыганскими глазами подмигнул Руслану. — Верно?

— Не так чтобы очень, но и не очень, чтобы очень.

— Что же, выходит, боксеры не пьют, не курят? Так я этому и поверил!

— Почему боксеры? Все спортсмены, если хотят достичь прочного результата, держат режим.

— Скучная жизнь!

— Я бы не сказал.

Грузовик доставил бригаду к месту работы, или, как сказано в наряде, к «объекту». На одной из тенистых улиц надлежало снести целый квартал. Жителей одних переселили в дома-новостройки, других временно разместили в палатках.

На тротуаре — битая черепица, стекло, щебень, куски штукатурки. Двери распахнуты, окна без стекол. Всюду предупредительные фанерные щиты «Осторожно, дом аварийный!», «Подходить опасно!».

Солдаты молча осматривали дома. Еще недавно тут жили, мечтали, к чему-то стремились. А сейчас унылое запустение.

Коржавин подошел к двухэтажному особняку. В распахнутые окна видны раскрашенные масляной краской стены. Одиноко свисает кем-то забытый розовый абажур. Вдоль белой степы змеей петляет черная трещина. Посмотрел вверх. Полуобвалившийся балкон… А внизу, у самой стены, растут два деревца. Кто-то заботливо огородил их высокими неоструганными досками. На всякий случай, чтобы во время очередного толчка сорвавшийся кирпич не нанес травм зеленому другу. «Вырастут тополя, и, может быть, только по ним будут узнавать жильцы этого дома место, где когда-то стоял их особняк, — подумал Руслан. — Вероятно, дома, где жил Шелест, тоже нет, да и сам комбриг недавно умер».

— Дядя, а дядь!

К Коржавину подбежал парнишка лет семи. Поодаль стояла старушка.

— Вы наш дом чинить будете?

— Нет, малыш, сломаем. Здесь потом новые дома выстроят. Красивые, крепкие!

— Вот здорово! Побегу, расскажу маме!

А старушка подошла к самой стене, нагнулась, подняла кусочек штукатурки и аккуратно завернула в белый платочек.

— Вся моя жизнь прошла в этом доме, — сказала она тихим голосом, ни к кому не обращаясь, как бы разговаривая сама с собой. — Мужа на фронт еще в ту, в гражданскую, проводила… Потом сыновей. Старший возле Можайска… А младший, Юрочка, пропал без вести… Все годы жду его, может, весточку пришлет, отзовется. А теперь дом сломают, последняя надежда уйдет. Как же он искать будет? Ни дома, ни адреса…

Глава восьмая

Вечер был тихий и душный. Казалось, ничто не предвещало плохую погоду, тем более грозу и ураган. Лишь духота стояла по-азиатски сухая и какая-то пыльная, как будто все хозяйки в городе одновременно выбили, вытрясли свои ковры, матрацы, дорожки и половики. «Дышать нечем, — подумал Черный Зуб, налаживая безопасную бритву, — хоть бы ветерок, что ли».

Он еще не закончил бриться, когда в комнату вошел Юсуп Валиев. Боб, не оборачиваясь, кивком ответил на приветствие и продолжал выбривать подбородок.

— Отец говорит, сегодня ночью будет большой ветра и дождик с артиллерийский салют, — сказал Юсуп.

— Гроза, что ли?

— Какой-такой гроза? — спросил Юсуп.

— Обыкновенная. Ну, на небе сверкает огонь, понимаешь, молния называется. Потом шарахнет громом, как из пушки. Потом дождь. Эх, дождя бы сюда, московского, проливного!

— Сегодня гроза пойдет.

— Откуда тебе известно? — как можно небрежнее спросил Боб, стараясь не показывать своей заинтересованности.

— Отец сказал.

— А у него что, барометр?

— Старый люди все знает.

— Тогда полей мне. Умываться буду.

Боб склонился над тазом, подставил руки.

«Если шарахнет гроза, значит, все в жилу, — думал он. — Кончать с обоими и рвать когти…»

— Пахан продал часы, — прервал его мысли Юсуп и вынул из кармана объемистый потертый кожаный кошелек. — Получи.

— Оставь себе.

— Зачем мне чужой деньги?

— Ты свой парень. Свой в доску! Только вот никак по-русски правильно говорить не научишься. А еще в Ташкенте живешь.

— Я в Ташкенте совсем мало живу. Раньше много лет кишлак находился. Совсем русски не знал. Когда Самарканд ходил, мало-мало учился, когда тюрьма сидел, сразу много учился.

— Значит, тюрьма для тебя вроде университета?

— На чертова мать такой университета! — Юсуп сплюнул.

Ужинали втроем. Боб настоял, чтобы вместе с ними сел Джуманияз-бай. Старик принес круглое блюдо с горкой горячего плова, поставил на низкий столик и скромно уселся возле Юсупа, привычно поджав ноги. Юсуп посыпал плов мелко нарезанным зеленым луком. Боб клялся в дружбе и верности, обнимал и лобызал старика и его сына.

— Вы кореша мои до гробовой доски!

Джуманияз-бай утвердительно кивал и добродушно улыбался, Юсуп поддакивал и, пододвинув к себе блюдо, согнутым указательным пальцем собирал остатки жира, потом унес блюдо и грязную посуду.

Боб несколько минут постоял у открытой двери. Дул легкий сухой ветер. По небу быстро мчались большие темные тучи с лохматыми краями. Где-то далеко в горах блеснула молния, и отсвет ее мелькнул на краю тучи. Приглушенно донесся рокот грома. «Если гроза, то старик сам себя приговорил, — решил Боб Черный Зуб и, закрыв дверь, лег на ковре у порога. — Теперь надо выждать, пока уснут».

Сверкнула молния, и где-то близко ударил гром. Боб посмотрел на часы. Стрелки приближались к двенадцати.

Отсветы молнии становились все более яркими, раскаты грома тревожнее. Ветер крепчал. Стало прохладно, даже холодно.

Боб выждал почти час. Потом беззвучно поднялся, снял туфли. Открыл дверь в комнату, где спали Джуманияз-бай и Юсуп Валиев. Тускло сверкнуло лезвие кривого ферганского ножа…

Через минуту Боб уже хозяйничал в доме. Включил свет, обшарил карманы, выпотрошил кошельки. Переворошил все в сундуке, осмотрел все закоулки и тайники. Они оказались не такие богатые, как он предполагал.

Затем принес из чулана две канистры с керосином, облил еще не остывшие тела, одеяла, ковры, подушки. Набросал на трупы их одежду и снова облил керосином.

Лампочка неожиданно стала мигать и немного погодя погасла. Ветер, завывая, гудел в трубе. Боб отыскал керосиновую лампу, зажег ее. Снял с себя рубаху, носки и тоже бросил в общую кучу. Противно пахло керосином. Быстро переоделся в темно-серый костюм из итальянского трико, завязал галстук, спрятал во внутренний карман пистолет.

Поставил лампу около кучи, отошел к двери и, подняв старый сапог Юсупа, размахнулся, целясь в тонкое стекло. Раздался легкий звон, и вслед за ним вспышка. Боб Черный Зуб захлопнул дверь.

«Теперь ни одна стерва не знает, кто я и откуда. Концы оборваны».

Торопливо вышел в переулок, дважды повернул ключ в калитке и, не оглядываясь, кинулся прочь. Ветер валил с ног, сверкала молния, и, казалось, над самой головой осуждающе гремел гром.

Среди ночи над военным палаточным городком, заглушая шум ветра, пронзительно взревела сирена. Тревога! Тревога! Тревога!

Солдаты тяжело поднимались с коек, злые, недоспавшие. Чертыхаясь, впотьмах хватали одежду, натягивали сапоги. Зарыка растолкал Коржавина.

— Вставай!

И беззлобно ругнул начальство, которое после тяжелого рабочего дня вздумало проводить учебные занятия, проверять боеготовность. В том, что тревога учебная, Евгений не сомневался. Какая же может быть тревога вдали от дивизиона, от боевой техники?..

Руслан вскочил и, окончательно не проснувшись, машинально, годами отработанными движениями стал одеваться. Брезентовые, туго натянутые стены дрожали от порывов шквального ветра, и по ним, как по барабану, стучали, царапали, колотили ветки деревьев. Полог входа хлопал, как расслабленный парус. С улицы доносились неясные звуки, выкрики, треск. Часто, словно вспышки короткого замыкания, сверкала молния и басовито рокотал гром. Пошел дождь.

— Погодка самая подходящая для учений, — ворчал Зарыка, выбегая вслед за Коржавиным.

Порыв ветра хлестнул дождевыми каплями по лицу, по глазам, толкнул в грудь, мокрая ветка дерева шлепнула по спине. Евгений пригнулся и, прижимая руки к груди, побежал к месту построения. Обгоняя его, спешили солдаты из соседних палаток.

На город обрушился шквальный ураган. Завывая и присвистывая, небывалой силы ветер сгонял в одно стадо плывущие с севера тяжелые набрякшие дождевые тучи, сталкивал их одну с другой. Молнии огненными зигзагами чертили свинцово-темное небо. Сотрясая землю, гремел гром.

Ураган крепчал с каждой минутой. Рожденный где-то в раскаленных песках пустыни, необузданный и дикий, как обезумевший от волчьего воя табун степных необъезженных копей, пыльный вихрь ворвался в ташкентский оазис. Не встречая преграды, наводя страх на все живое, он слепо бросался из стороны в сторону, все сокрушая на своем пути. Это была безумная пляска вырвавшейся на свободу стихии. С глухим треском и шумом падали вывороченные с корнем вековые чинары и тополя, на телеграфных столбах, словно нитки, лопались и трепетали оборванные провода. Вихрь срывал, комкал намокшие брезентовые палатки, раскидывал вещи, белье. С грохотом летели на землю крыши.

Люди метались, спасая свое добро. Распатланные женщины спешили укрыть напуганных детей, торопливо вели их в дома. Дети плакали.

Ураган, словно охлажденный дождем, как-то сразу сник. Но, чем слабее становились порывы бури, тем яростнее хлестал дождь. Солдаты, студенты и отряды строителей были подняты на ноги. Одни расчищали завалы, другие восстанавливали палаточные городки, третьи помогали связистам и электрикам наладить линии передач.

Действовали быстро. В штабной палатке лейтенанту Базашвили назвали одну из центральных улиц и коротко приказали:

— Очистить проезжую часть.

Никто толком не знал, от чего очищать, есть ли там поваленные деревья, оборванные линии электропередач, сорванные крыши. Полковник, взяв Базашвили за локоть, только посоветовал:

— Не лезьте очертя голову… Сначала осмотритесь.

Нам сообщили… — Он назвал незнакомую лейтенанту улицу, где произошел несчастный случай. — Солдат схватился за оборванный провод, а тот под напряжением… Не знаю, выживет ли.

Пока добрались до нужной улицы, промокли до нитки. Холод пронизывал до костей. Солдаты, привыкшие к зною пустыни, к жаре, чувствовали себя довольно-таки скверно, но бодрились, пытались даже шутить. Руслан на ходу делал боксерские упражнения.

Впереди легкой походкой кавказца шел лейтенант Базашвили, рядом с ним грузно топал сержант Тюбиков. Частые вспышки молнии на какое-то мгновение разрывали темень, позволяли сквозь сплошную стену дождя окинуть взглядом улицу. Первые два квартала оказались чистыми.

Но вот впереди, возле перекрестка, загораживая трамвайную линию, темнеет какая-то бесформенная груда.

— Завал! — почти радостно крикнул Тюбиков. — Смотрите, завал!

— Крыша, — сказал лейтенант, когда подошли ближе. — Не подходите, пока не сориентируемся. Может, замыкание…

Солдаты обошли сорванную бурей крышу, осмотрели ее при жидком свете карманных фонариков. Исковерканное кровельное железо, выпирающие, как ребра, стропила. Из-под крыши вился толстый трамвайный провод.

— Осторожно, провод!

— Руками не трогать! Только палками!

— А где взять палку?

— Деревья не ломать, — предупредил Базашвили, — Ищите во дворах.

Руслан толкнул локтем Зарыку, и тот молча последовал за товарищем. Они пошли вдоль трамвайной линии. В темноте споткнулись об огромную ветку, выстрогали себе по палке. Вот еще оборванный провод. Осторожно подцепив его палками, сдвинули концы.

Искры не было. Значит, где-то впереди повреждена линия или на станции отключили ток.

Быстро вернулись. Солдаты все еще толпились около крыши.

— Не подходи! — предостерегающе крикнул Тюбиков, освещая фонариком место, где из-под крыши выходил толстый трамвайный провод.

— Нас не убьет, — небрежно произнес Зарыка. — Мы с Коржем обладаем естественной изоляцией.

Коржавин и Зарыка смело шагнули к проводу, схватились за него руками и, поднатужившись, рывком выдернули.

— Впереди все порвано, — пояснил Коржавин.

Солдаты начали разбирать крышу, оттаскивать листы железа на тротуар, ближе к стене дома. Может, еще пригодятся. А дождь превратился в тропический ливень. Вода падала стеной.

— Внимание! Начинается новый всемирный потоп! — громогласно возвестил Зарыка и тут же чертыхнулся: — Корж, держи выше! Не дергай… Ты чего тянешь в сторону?

— Я поскользнулся…

В палаточный городок ракетчики возвратились поздним утром. Промокшие, грязные, с ссадинами и мозолями на руках. Задание было выполнено — по расчищенной улице пошли первые автобусы. Электрики спешно восстанавливали провода трамвайной линии. Теплые солнечные лучи, пробиваясь между лохматыми, низко плывущими тучами, быстро сушили землю. Все вокруг: деревья, тротуары, газоны, дома, асфальт, киоски — было чистым, отмытым, празднично веселым. Особенно похорошели деревья. Даже не верилось, что они выдержали напор стихии. Сломанные ветки уже успели убрать, сорванные листья — подмести. Чистые и нарядные, деревья стояли, как молодые солдаты на параде.

— Природа к празднику Победы готовится, — устало сказал Коржавин. — Смыла пыль с города, навела красоту.

— Еще парочку таких космических ночей, и мы ляжем плашмя… — пробурчал Тюбиков.

— Дубина, не космических, а косметических, — поправил Зарыка.

Солдаты, минуя столовую, пошли к своим палаткам. Стянув мокрую одежду, развесили ее на кустах, растяжках палаток и просто разложили на солнцепеке, выставили сушить сапоги, а сами, не смыв как следует грязь с одеревеневших рук, повалились на койки.

— Жень, сколько нам отпустили? — спросил Коржавин, укрываясь одеялом.

— Минут сто восемьдесят. — Зарыка с удовольствием вытянулся. — Зададим храпака.

Глава девятая

Подполковник Сулейман Садыков энергично потер ладонями виски, зажмурил глаза и посидел так несколько минут. Отяжелевшая, словно налитая свинцом, голова гудела и, казалось, вот-вот расколется. Садыков знал, что никакие пилюли ему не помогут, и не обращался к врачу. Есть только одно лекарство — сон. Со дня, вернее, с трагического рассвета двадцать шестого апреля, начальник уголовного розыска хронически недосыпает. Дел по горло, и на сон удается вырвать два-три часа в сутки. Это, конечно, мало. Слишком мало. Но больше он не может себе позволить.

Садыков расстегнул ворот, вышел из-за письменного стола, прошелся по просторной палатке, энергично размахивая руками. Нет, гимнастика тоже не помогает. «Только утихнет землетрясение, возьму отпуск. Отосплюсь же тогда! — подумал подполковник и, потянувшись, сладко зевнул. — Уедем с женой и сыном в Фергану, за Чуст, в горы, в Гаву, в родной кишлак».

В памяти всплыли знакомые с детства места. Скалистые отроги гор, долина и прозрачная, как водопроводная вода, шумная речка-сай. Крутые каменистые берега, густо заросшие ежевикой. Два огромных валуна, и между ними висячий мост — тонкие, грубо отесанные стволы деревьев, связанные между собой. При каждом шаге мост прогибается и пружинит. С валунов кишлачные мальчишки ныряли в бушующий поток и, быстро работая руками, переплывали на тот берег. А у самого кишлака по берегам реки вздымаются тополя. Их, как лианы, оплели виноградные лозы. «Будем с сыном купаться и загорать». И Садыков ощутил всем телом, как бросается в бурный холодный поток, вода обжигает, а потом, прильнув к нагретому за день покатому валуну, подставит спину и бока солнцу…

— Разрешите войти! — откинув полог палатки, в дверях стоял Икрамов, старший следователь.

— Давай входи. Что там у тебя?

— Я по делу номер сто пять.

Дело номер сто пять не давало покоя и Садыкову. Бессмысленно-жестокое убийство Джуманияз-бека и его сына Юсупа не выходило из головы. Начальник уголовного розыска на рассвете, едва потушили пожар, прибыл на место, осмотрел обгорелые трупы. Экспертиза установила, что убийство было совершено несколько часов назад. Смертельные раны нанесены опытной рукой. Так мог орудовать ножом только человек, хорошо владеющий холодным оружием. Преступник проник в дом или находился в нем и, выждав, пока хозяева уснут, совершил злодеяние. Действовал он расчетливо и хладнокровно. Особых улик обнаружить не удалось, сильный пожар уничтожил следы.

— Слушаю вас, Анвар-ака, — по-узбекски сказал Садыков.

— Одна ниточка нашлась. Убежден, что она главная.

Икрам доложил, что он внимательно изучил жизнь погибших, расспросил соседей, родственников, переворошил архив, связался с Самаркандским уголовным розыском и установил, что накануне первомайских праздников в доме Валиевых появился неизвестный, который жил там то ли как квартирант, то ли как гость. Видели его только вечерами. Одет по-европейски, в хороший темный костюм. Лицо светлое. Носит даже вечером темные очки, волосы коротко, как у солдат, острижены.

— У меня возникло предположение. Юсуп Валиев недавно освобожден из тюрьмы. Нет ли тут какой-нибудь связи? Снова пересмотрел документы. Оказалось, что Валиев находился в Ташкентской тюрьме примерно в одно время с Овсеенко. Тогда я попросил начальника тюрьмы проверить списки заключенных. И вот что он сообщил. — Икрамов открыл папку и протянул подполковнику бумагу. — Читайте.

Садыков пробежал глазами текст. Начальник Ташкентской тюрьмы подтверждал, что заключенные Юсуп Валиев и Борис Овсеенко шесть месяцев сидели в общей камере номер двадцать восемь.

— Интересный факт. Даже очень. — Садыков снова прочел сообщение.

— Здесь, товарищ подполковник, ключ к раскрытию убийства. Овсеенко совершил побег, встретился с Валиевым, жил некоторое время у него. Что произошло между ними, нам пока не известно. Но возможно, была ссора, возможно, у Овсеенко возникли какие-то подозрения. Он и решил убрать тех, кто его хорошо знал.

— Постойте, Анвар-ака, — остановил его подполковник. — Как следует из документов, Валиев до тюрьмы проживал в Самаркандской области и после освобождения поехал в Самарканд. Оттуда он приехал в Ташкент, как раз в то время, когда Овсеенко отправился в Сибирь. Выходит, Овсеенко не мог знать адреса соседа по камере.

— Они могли встретиться случайно.

— В нашем деле случайности плохие союзники, Анвар-ака. Это вы сами хорошо знаете. Факты и только факты!

— Вы не поддерживаете эту версию? — Икрамов внимательно посмотрел в лицо подполковнику.

— Не только поддерживаю, а даже больше, верю, что это не предположение, а правда. Но ее нужно доказать. — Садыков открыл ящик стола, достал портсигар. — Закуривайте!

— Сулейман-ака! — удивился Икрамов. — Вы же месяц назад бросили курить!

— Сегодня не вытерпел… — признался Садыков.

В палатку вошел молодой лейтенант:

— Товарищ подполковник, подпишите бумаги.

— Анвар-ака, подождите минутку, не уходите, — сказал Садыков, видя, что Икрамов закрывает папку. — У меня для вас тоже есть новости. По этому делу.

Икрамов закурил и уселся на стул. Садыков быстро подписал бумаги, и лейтенант ушел.

— Мы с вами подумали об одном и том же. — Садыков открыл сейф и вынул папку. — Вот заключение специалистов. Как раз перед вашим приходом получил. Среди сгоревших вещей обнаружена куртка заключенного.

— Так это же доказательство! — выпалил Икрамов.

— Не совсем. Такая куртка могла быть и у Валиева. Надо проверить, в какой одежде его отпустили из тюрьмы. Во-вторых, связаться с Красноводском и установить, в чем отправили Дарканзалина-Овсеенко.

— Будет проверено, — сказал Икрамов, вставая. — Преступника надо искать в европейской части города. Он где-то нашел себе приют…

Вдруг земля качнулась. Икрамов застыл на месте, не договорив фразы. Послышался отдаленный гул. Лампочка закачалась из стороны в сторону.

— Опять! — выдохнул Икрамов. — У меня дом аварийный… Жена в положении.

Резко зазвонил телефон. Садыков снял трубку.

— Этого еще не хватало! — Он положил трубку. — Из зоопарка сбежал удав.

Не успели ташкентцы прийти в себя после небывалой силы урагана и тропической грозы, как холодной ночью седьмого мая подземный толчок более пяти баллов заставил десятки тысяч людей вскочить с теплых постелей и выбежать на улицу. Выбегали даже те, кто жил в палатках, хотя там было вполне безопасно. Видимо, у одних срабатывал инстинкт самосохранения, а у других — боязнь одиночества.

Город снова пострадал. К оставшимся без крова прибавились еще тысячи семей.

— Трехминутный перекур. — Корней Астахов поднял руку, посмотрел на часы. — И за дело! К обеду надо еще один клоповник прикончить!

«Клоповниками» бригадир называл одноэтажные флигеля, в которых, как клопы в щелях, ютилась не одна семья. Построенные еще задолго до революции каким-то лихим предпринимателем дома, пережившие не один капитальный ремонт и перепланировку, давно отслужили свой век. Если бы не война с фашистской Германией, их снесли бы лет двадцать назад и на этом месте построили современные здания. Но война спутала все планы. А после победы появилось много других, более важных забот — надо было отстраивать сотни разрушенных городов и тысячи сожженных поселков. Так и ждали своего часа узбекские глинобитные мазанки, одноэтажные, барачного типа, длинные дома да обросшие шаткими пристройками купеческие флигеля. Землетрясение ускорило сроки реконструкции города. Как говорится в пословице — не было бы счастья, да несчастье помогло. Принято правительственное решение. Архитекторы — лучшие архитекторы из Москвы и союзных республик, — соревнуясь и мечтая, разрабатывают проект нового Ташкента. А солдаты тем временем сносят аварийные, пострадавшие дома, расчищают место для будущих зданий, готовят строительные площадки.

Корней Астахов сел на сложенные в штабель крашеные половые доски, вынул зубами из коробки сигарету, чиркнул зажигалкой.

— А кто не курит? — спросил Коржавин, усаживаясь рядом. — Как тем?

— Нельзя ли получить наличными? — добавил Зарыка, вытирая рукавом вспотевшее, запыленное лицо.

— Шибко жирно будет, — ответил Корней и, выпустив дым, сказал: — А вы, паря, работяги. Таких бы в бригаду на годик, чудеса делать можно.

— Шибко жирно будет, паря. — Зарыка уселся рядом. — И так дышать нечем, пылища со средних веков накапливалась, а ты еще дымом травишься. Зачем?

— Для сугреву нутра, — машинально ответил бригадир. — Ну, пошли, миляги, поднимать лаги.

— Искупаться бы, — мечтательно произнес Руслан. — Пыль до печенок прошла.

Корней Астахов обошел дом, прикинул что-то в уме, выкурил еще сигарету. Потом, дав каждому задание, засунул топор за пояс и полез на крышу. Его постоянный напарник в «операции по рубке кровли» юркий и жилистый Андрей, держа в руке короткий лом, полез следом.

Поднявшись на гребень крыши, они осторожно и быстро начали снимать железную кровлю. На землю полетели куски крашеного ржавого железа.

На раздетой крыше, как ребра у худой коровы, проступали обнаженные доски обрешетки, местами такие светло-желтые, словно их только вчера прибили. Корней и его напарник застучали топорами, снимая перекрытия. Другие солдаты орудовали внутри дома и выбрасывали в оконные проемы полустертые половые доски, потемневшие от времени бревна — лаги.

Руслан и Евгений относят их, сортируя на ходу, и складывают в штабеля: в один — добротные тонкие доски, в другой — крепкие половые, в третий — бревна и отдельно, у ворот, сваливают гнилье.

— Корж, осторожно! Гвозди! — предупредил Зарыка, поднимая половую доску. — Не наступи!

— Вижу!

Солнце поднялось в зенит, и термометр в тени показывает почти сорок градусов. Лица заливает пот, стекает струйками по густой пудре пыли. Пыль кругом. Она лезет в нос, уши, рот… Дышать нечем. Дробно стучат топоры, ухают ломы, с тонким скрипом отрываются доски…

— Как там внутри? — кричит сверху Астахов. — Закончили?

— Последнюю перегородку корчуем.

— Дело! — Бригадир снимает пилотку, выбивает из нее пыль, потом вытирает вспотевшее лицо, размазывая по щекам и подбородку грязь, и командует: — Взять ломы и лопаты! Быстро сюда. На верхотуру!

Солдаты ловко карабкаются на чердак, снимают стропила, лопатами сбрасывают слежавшийся за десятилетия шлак с опилками, расчищают черный потолок, отрывают доски, разбирают балки перекрытия.

— Все на землю! — кричит Корней Астахов.

Солдаты мигом спускаются, хватают тяжелые ломы и кирки. Каждый знает свое место, действует четко, почти автоматически. Астахов один наверху, точными скупыми ударами обухом топора выбивает кирпичи, на которых держалась основная продольная балка. Балка глухо, натужно скрипит.

— Всем отойти!

Потом строители берутся за толстое длинное бревно и, по команде бригадира, бьют в стену. Летит штукатурка, мелкие куски сырцового кирпича. Еще несколько ударов — и стена, дрогнув, с грохотом валится. На несколько минут все скрывается в облаке густой серой пыли…

Корней Астахов, вынырнув из пыльного облака, которое медленно расползалось и рассеивалось, пошел в глубь двора, где под старой, высокой, с корявыми ветками урючиной стояла железная кровать, оставленная жильцами. Астахов сел на кровать, положил на колени уставшие, с набухшими венами руки. Задор и азарт, который минуту назад светился в его глазах, потух. Корней угрюмо, как бы со стороны смотрел на дело своей бригады. Ему, привыкшему создавать, строить, такой труд не доставлял радости. Да и какая может быть радость от разрушения?

Солдаты курили, усевшись на штабель досок.

— На улице Навои ярмарку открыли. Сходить бы туда.

— Ты думаешь, в День Победы отдыхать будешь? Ошибаешься.

Раздался сигнал на обед. Руслан поднялся с бревна, стянул через голову задубевшую гимнастерку.

— Промыться надо.

Подошел к водопроводному крану и, сунув голову под тугую холодную струю, стал жадно пить.

Зарыка, закрыв глаза, лежал на досках. Ему вспомнилась глиняная плоская крыша небольшого дома возле стадиона, откуда он вместе с Коржавиным наблюдал за Раисой. Как это давно было!.. Кажется, прошла целая вечность. Евгений нащупал в кармане письмо. Раиса сообщала, что записалась в бригаду добровольцев, днями выезжает в Ташкент. «Почти год не виделись. Даже не верится, что встретимся… Приехала бы завтра, в День Победы… Было бы здорово!»

— Женька, иди мой лапы! Харч везут!

— Успеется. Знаешь, Руслан, Рая-хон скоро приедет.

— Ты сегодня об этом уже десятый раз говоришь.

— А тебе что, неприятно? — сразу взъерошился Зарыка.

— Нет, почему же, — миролюбиво ответил Руслан. — Если бы еще и Гульнара прикатила, был бы полный порядок.

Глава десятая

В День Победы работали как обычно. Только темп был более лихой. На улице гремели громкоговорители, в радиомашине, что стояла в тени под чинарой, заводили одну пластинку за другой, и под звуки веселого марша каждый двигался энергичнее, не чувствуя усталости. В облаке пыли, грязные, как черти, солдаты лезли на крышу, разбирая очередной аварийный дом.

— Корж, убери лапу! Скорпион! — закричал Зарыка, когда Руслан наклонился над балкой.

— Где?

— Вот, под балкой, — Зарыка оттолкнул ногой половую лагу.

На земле, угрожающе подняв чешуйчатый хвост, притаился в настороженной позе скорпион, крупный, сантиметров десять, зелено-желтого цвета, с коричневым мешочком яда на кончике хвоста.

— Я чуть было не схватил его. — Руслан, опустив руки, рассматривал скорпиона. — Достал бы и через рукавицу своим жалом.

— Запросто! — Евгений каблуком раздавил скорпиона. — Смерть ползучим гадам!

В оконном проеме показалась голова бригадира, серая от пыли, в грязных потеках пота. Только белки глаз и зубы белели, как у негра.

— Эй, паря! — крикнул он Коржавину и Зарыке. — Плясать потом будете. Давай, давай!

Обед доставили к месту работы. Наскоро вымывшись, солдаты спешили к походной кухне. Строители, окружив бригадира, о чем-то шушукались, потом куда-то отрядили Андрея. Вскоре он вернулся, карман у него оттопыривался. Коржавин лениво тронул Зарыку, показывая на Андрея:

— Строители не теряются.

Астахов подошел к ракетчикам, хитро улыбнулся и доверительно шепнул:

— Ребята сообразили в честь праздника, Грамм по пятьдесят на душу. Пошли.

— Спасибо, — ответил Руслан. — Я мимо. Мне тренироваться надо.

— В такую жару?! Очумеешь в два счета. — Зарыка тоже отрицательно замотал головой.

Строители удалились в глубь двора, за виноградник, где был сад. Вслед за ними пошел и бригадир. Не успел он скрыться в зелени деревьев, как оттуда донесся отчаянный крик:

— Змея! Спасите! Спасите!

— Что это он? — удивился Зарыка.

Но из сада продолжали звать на помощь.

Руслан рывком вскочил, бросился в сад. Зарыка за ним.

Корней Астахов, потирая от удовольствия руки, обогнул виноградник, что зеленой стеной отгораживал сад, и остановился. Где-то тут, в зелени, притаились товарищи по бригаде. В саду было прохладнее. Низкорослые персиковые деревья, высокие абрикосовые, на которых уже давно завязались плоды, пушистые яблони, гладкоствольная с блестящей корой черешня, кусты жасмина и роз. «Жили люди, радовались, — с сочувствием подумал бригадир, осматривая сад. — Сплошное удовольствие! И на тебе, трах-тарарах — все полетело к чертовой матери».

На земле, между кустами, лежало что-то темное, похожее на многолетний виноградный ствол. «Какие у винограда длинные ветки, — удивился бригадир. — А может, это корни?» Сам не зная зачем, он тронул ствол носком сапога и с ужасом почувствовал, что тот пружинисто мягкий, живой. Астахов хотел было отпрянуть, но получил оглушительный удар по затылку и в спину. В глазах потемнело. Не успел он опомниться, как очутился на земле, в крепких объятиях огромного удава.

Гигантских размеров змея обвилась вокруг шеи, прижала, словно канатом, левую руку к телу, спеленала ноги. У бригадира перехватило дыхание. Такой змеи он отроду не видал. От страха Корней покрылся холодным потом, но самообладания не потерял. Погибать так глупо не хотелось. Свободной правой рукой ему удалось схватить змею за горло, если можно назвать горлом ту часть туловища, что находится возле головы. Змея издала какой-то звук, открыла рот почти возле лица Корнея. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. В холодных, прозрачно-стеклянных зрачках удава, как в маленьких зеркальцах, Корней увидал свое отражение.

Змея стала душить свою жертву, медленно стягивая кольца. У Корнея перед глазами поплыли разноцветные круги, он почти терял сознание. Напрягая последние усилия, ему удалось сорвать кольцо с шеи, высвободить левую руку. Жадно глотнув воздуха, Корней закричал отчаянным срывающимся голосом:

— Змея! Спасите! Спасите!..

Руслан с ходу перемахнул через кусты, ломая ветки, в несколько прыжков пересек считанные метры, очутился рядом с бригадиром. На какое-то мгновение оторопел, застыл на месте. Такую гигантскую змею он видел только в Московском зоопарке, она, свернувшись, спала в специальном вольере. А тут тугие толстые чешуйчатые кольца стягивали, душили человека. Не думая об опасности, Руслан бросился на удава, схватил за туловище и в единоборстве со змеей стал освобождать товарища, распутывать кольца.

— Руслан, держи хвост! — заорал подбежавший Зарыка.

Но было поздно. Удав, разъяренный борьбой, неожиданно отпустил первую жертву и кинулся на Руслана, нанося хвостом тяжелый тупой удар. Коржавин не удержался на ногах, упал, не выпуская из рук змею. Подбежали строители. Зарыка вцепился обеими руками в верткий хвост и, упершись ногами в дерево, тянул змею, помогая другу освободиться.

— Топор несите! Топор!

— Дай я сам. — Бригадир, еще не отдышавшийся, схватил у Андрея лопату. — Оттягивай голову!

Несколько рук держали змею. Астахов ударил острием лопаты. Пружинистое тело удава сразу ослабло, начало растягиваться. Руслан разжал затекшие пальцы, поднялся с земли.

Строители топорами и лопатами рубили змею.

— Спасибо, паря! — Астахов обхватил Руслана за шею, поцеловал. — Спас меня! Век не забуду… Век!

— Она тебя не ужалила?

— Нет. Я за глотку держал.

— Тогда порядок.

На траве, корчась в судорогах, дергались и извивались толстые куски змеиного тела.

— Громадина какая, — сказал Андрей, — метров пять, не меньше.

— А где же она жила? Неужто в доме?

— В подполе где-нибудь ютилась. — Солдат с цыганскими глазами тронул носком сапога голову змеи. — Жрала кошек и цыплят. Тут таких тварей полно. Что ни говори — Азия!

— Надо в клоповниках поосторожнее быть, — произнес Андрей. — Цапанет такая гадюка, никаким лекарством не отходят.

— А может, мы зря ее укокошили, — задумчиво произнес Зарыка. — Может, она ценная какая, заграничная. Тут где-то зоопарк рядом, мне показывали. А мы ее на куски… Могли бы схватить, удержать. Вон нас сколько!

Астахов почесал затылок. В словах Зарыки была своя логика. Подумав, бригадир сказал:

— Пущай за нее отвечает тот, кто в клетке не устерег. А мы люди государственные, на службе. А ежели бы она меня на тот свет отправила? Она ить без намордника и ошейника. Почем нам знать, какая это гадюка? Так что все правильно. Ну, паря, пошли по местам!

Рабочий день кончился почти перед самым ужином.

Не успел Руслан вместе с другими ракетчиками войти в свою палатку, как его окликнул дневальный:

— Коржавин! Где Коржавин?

— Ну, здесь я, — устало отозвался Руслан и, взяв мыло, полотенце, сказал Зарыке: — Жень, в душ или на речку?

— В душ бы лучше, водичка тепленькая… Да очередь там, как в блокаду за хлебом. — Зарыка снял гимнастерку, сел на койку и начал разуваться. — Давай разденемся и прямо на речку.

— Коржавин! — Дневальный стоял у входа. — Топай к лейтенанту.

— Вот приведу себя в порядок, тогда и явлюсь, — ответил Руслан и повернулся к Зарыке: — Давай, только по- быстрому!

— Не тогда, а сейчас. — Дневальный был настырным парнем. — Приказано, как появишься в городке, сразу же привести в штаб.

Штабом называли палатку, в которой жил лейтенант Базашвили. Солнце давно село за горы, жара спала, и вечерняя прохлада окутывала город.

— Может, подождешь, пока помоюсь? — спросил Коржавин дневального. — Вкалывали с утра, как черти, грязные. Подождешь?

— Мое дело маленькое. Не хочешь, не ходи, — казенным тоном произнес дневальный. — Пойду и доложу, что отказываешься.

— Ладно, иду. — Руслан, не скрывая раздражения, бросил на кровать полотенце и мыло. — Даже помыться не дают. Что за спешка такая? Лейтенант еще, может, сам приводит себя в божеский вид после разгрузки, а ты торопишься!

— Он вернулся после обеда. Вызвали его. — Дневальный, немного подумав, решил сказать главное: — Сердитый он. И все из-за тебя, геройчика.

Коржавин недоуменно посмотрел на солдата.

— А ты, друг, того… Выбирай выражения, — назидательно сказал Зарыка. — А то и схлопотать можешь.

— Запросто, — добавил Тюбиков, поигрывая бицепсами.

Дневальный посмотрел на одного, на другого. Связываться с ними, конечно, он не желал.

— Прибыли два офицера, не наши. Разыскивают рядового Коржавина, — начал оправдываться дневальный, не меняя тона. — Скрывается, говорят, давно ищут, разыскивают по всему округу… А мое дело сторона. Приказано доставить, ну и выполняю.

Коржавин растерялся. Дело принимало неожиданный оборот, хотя никаких грехов за собой он не чувствовал. Ни в прошлом, ни в настоящем. Ошибка какая-то. Надо пойти выяснить. Конечно, ошибка!

— Корж, я с тобой. — Зарыка сунул ногу в сапог.

В сопровождении дневального они направились в центр палаточного городка, заглянули в палатку, в которой жил лейтенант Базашвили, та оказалась пустой.

— Зря торопил. — Зарыка укоризненно смотрел на дневального.

— Приказано, ну и выполняю. — Дневальный зашел в палатку, уселся на единственный складной стул. — Входите. Ждать будем.

Коржавин и Зарыка от нечего делать рассматривали палатку. Палатка как палатка. Только простору больше. Кровать застлана, как и у них, серым армейским шерстяным одеялом, легкий походный стол, на нем стопкой книги. Коржавин прочел на корешках названия. В основном военные, для офицеров-ракетчиков, а сверху — новенькие, по строительству. Ровно тикали небольшие квадратные часы-будильник. «Почему меня разыскивают?» — в который раз спрашивал себя Коржавин.

Лейтенант Юрий Базашвили пришел скоро. Гладко- выбритый, в чистой отутюженной форме, начищенных до блеска ботинках. По всему было видно, что он идет то ли в гости, то ли на свидание. Ракетчики вскочили, встав по стойке «смирно».

— Товарищ лейтенант, ваше задание… — начал рапортовать дневальный.

— Довольно, довольно. — Лейтенант махнул рукой. — Вы свободны.

— Слушаюсь! — Дневальный щелкнул каблуками и вышел.

— Садись, Коржавин, поговорим. — Лейтенант посмотрел на Зарыку. — А у тебя какое дело ко мне?

— Нет, я просто так… С Русланом… — Зарыка изучающе смотрел в лицо командира. — Говорят, разыскивают его.

— Конечно, разыскивают! По всему округу разыскивают! Как так получается, сам не пойму, не знаю. — Базашвили удивленно развел руками, а в сощуренных глазах горели веселые огоньки. — Скажи, пожалуйста, Коржавин, — он подошел к Руслану, — ты знал, что тебя включили в состав сборной команды округа?

У Руслана сразу отлегло от сердца. Так вот в чем дело! Стало легко и свободно, словно с плеч сбросил огромную тяжесть.

— Было такое. Еще в прошлом году включили, вы же сами знаете. А потом, уже весной, бумага пришла, сообщали, что в начале мая вызовут на тренировочный сбор. Так это было еще до землетрясения. А сейчас, конечно, не до бокса…

— Почему не до бокса? Кто тебе внушил такие слова? Выкинь их скорее из головы. Что сказал командующий? Что сказал секретарь ЦК Узбекистана? Вспомни, пожалуйста. Забыл? Так напомню тебе: никакие землетрясения не нарушали и не нарушат наших планов, нашей жизни.

— Думал, что нынче есть дела поважнее…

— Надо было сообщить в спортивный комитет, где ты находишься. Понимаешь, сам член Военного совета подписал приказ. Понимаешь, тебя включили, ну, на эти самые, на отборочные соревнования личного первенства Советского Союза! Надо серьезно тренироваться, готовиться, чтобы оправдать доверие, не подвести честь округа.

— Корж, это сила! — воскликнул Зарыка, не скрывая радости.

— Никаких увольнительных, никуда не отлучаться, — закончил Базашвили, — завтра утром получишь документы и, пожалуйста, иди себе на здоровье, тренируйся. Там давно тебя ждут.

— Товарищ лейтенант, сегодня же праздник, — взмолился Евгений за друга.

— У него будет праздник, если станет чемпионом. Тогда не один вечер праздничным будет.

На построении представитель штаба ТуркВО объявил благодарность и вручил подарки воинам, отличившимся в работе. Отметили мужество рядового Коржавина, который смело бросился спасать товарища, когда того душил гигантский удав. Потом ташкентские артисты дали большой концерт, гремели залпы салюта.

Руслан следил за стремительно и кучно взлетавшими в небо ракетами, за яркими разрывами, похожими на огненный букет, и ему казалось, что он дома, в Москве, где-то на набережной Москвы-реки с товарищами смотрит салют. И так захотелось прямо отсюда, никуда не заходя, отправиться в свой переулок, встретиться с матерью. Давно он не видел ее! Кажется, прошла целая вечность.

— Руслан!

Кто-то энергично тронул за руку, потянул. Коржавин нехотя обернулся. Корней Астахов. При электрическом свете его светлые волосы и брови казались еще белее, оттеняя загорелое лицо.

— Подь на минутку.

Со всех сторон неодобрительно зашикали: «Уходи!», «Не мешай смотреть». На временной сцене, сколоченной из досок, стучали в узбекский бубен два молодых парня в длинных полосатых халатах, а тонкая изящная узбечка с длинными, чуть ли не до колен, косами танцевала индийский танец. Узбечка была почти обнажена, почти прозрачные шаровары каким-то чудом держались на бедрах. Узбечка то стремительно, то плавно двигалась по сцене, изгибаясь тонким станом, взмахивая, как крыльями, руками.

Коржавин, пригнувшись, пошел за бригадиром. Они отошли к палаткам. Корней вынул из кармана нож в красивом кожаном футляре.

— На! От меня. Сталь отменная, высший сорт нержавеющей. — Астахов лезвием финки провел по руке выше запястья, сбривая волос. — Бреет запросто! В походе и хлеб порежешь и щетину со щеки снимешь. А вот тут, — он ткнул пальцем в футляр, — адресок мой. Приезжай, когда хошь, завсегда рады будем!

Коржавин попытался было отказаться, зачем, мол, такой дорогой подарок, но Астахов не хотел и слушать. Он вложил Руслану в руку нож и сказал:

— Завтра ты с нами уже не пойдешь. Знаю, сказали. Так прощевай!

После отбоя Коржавин сложил свои вещи в небольшой походный чемоданчик. Завтра утром надо отправляться на тренировочный сбор. Конечно, было приятно и даже радостно, что ему оказывают такое доверие: участвовать в зональных соревнованиях личного первенства страны.

О таких состязаниях он давно мечтал. Это выход на большой ринг. Победители зональных турниров соберутся в Москве и на финальных поединках определят чемпионов в каждой весовой категории. И в то же время было немного грустно, что ему придется на длительное время расстаться с друзьями-ракетчиками и строителями. Они останутся здесь и через месяц-полтора начнут возводить новые здания, строить новый Ташкент. Интересно, каков будет он, новый Ташкент? Что-нибудь останется от прежнего облика?

Руслан с завистью подумал, что пройдут годы и когда- нибудь и они с Женькой Зарыкой приедут в Ташкент, и Зарыка, солидный офицер-ракетчик, будет водить его по улицам, потом остановится около многоэтажного дома и покажет, например, на пятый этаж: «Вон, видите, балкончик с цветочками?.. Так эту стенку я клал, там есть на кирпичах, если снять штукатурку, мои инициалы. Выцарапал гвоздем». А у него, у Руслана, не будет такой памятной метки. Он даже не отыщет место, где когда-то разбирал клоповники.

Глава одиннадцатая

Мощный подземный толчок разбудил, заставил вскочить на ноги палаточный городок, хотя еще минуту назад казалось, что никакой силой, даже пушечным выстрелом не поднять с постелей уставших за длинный день солдат- работяг. На небе вспыхнули огненные всполохи, раздался отдаленный, как раскат грома, гул.

— Братцы! Бомбят! — взревел спросонья Тюбиков, испуганно вскакивая с походной постели. — В укрытия!

— Балда, землетрясение! — отозвался Евгений Зарыка, не скрывая раздражения и хватая свои сапоги, а то еще в суматохе перепутают.

Подземный толчок был зловещим и резким. Земля вздрогнула с такой силой, что видавшие виды ташкентцы потом единодушно утверждали, будто толчок в ночь на десятое мая был таким же грозным, как и первый, апрельский.

Солдаты вскакивали тревожно растерянные. Те легкие подземные толчки, которые им пришлось перенести, и даже пятибалльное землетрясение седьмого мая ни в какое сравнение не шли с этим зловещим колебанием земли.

Наступило какое-то мгновение напряженной выжидательной тишины. Каждый еще не осознал, что произошло, и томительно ждал, что же будет дальше. И в эту минуту раздался заунывно тревожный одинокий собачий лай. На него тут же басовито отозвался чей-то пес. А через секунду город захлестнула волна собачьего воя. У Руслана холодок прошел по спине. Тысяча, а может, десятки тысяч псов залаяли одновременно. Жуткий, заставляющий цепенеть собачий лай раздавался со всех сторон.

А потом донесся тревожно глухой гул людских голосов. Сотни тысяч ташкентцев высыпали на улицы. Резко сигналя, пронеслись пожарные машины, кареты «скорой помощи».

Снова земля качнулась под ногами. Солдаты выбежали из палаток. Озабоченные, растерянные, встревоженные.

— Ты слышал? Опять!

— Как живая…

Руслан Коржавин, затянув ремень, в темноте машинально поправил складки рабочей гимнастерки, словно спешил на смотр. Светились, двигались, как светлячки, огненные точечки горящих папирос. Тупое гнетущее чувство, охватившее Руслана, не проходило. Солдаты собирались группками, разговаривали вполголоса, словно таясь от кого-то. Никакой команды не поступало. Если раньше, после легких подземных толчков, раздавались шутки, слышался смех, то теперь в кромешной ночной темноте слышались лишь приглушенные голоса. Каждому было не до шуток. Слишком все серьезно. Тягостное ощущение беспомощности и безысходной обреченности размагничивало волю. Это было первое по-настоящему сильное землетрясение, которое они переживали.

Коржавин поднял голову, посмотрел на небо. Густая холодная темно-синяя пустота, и на ней непомерно далекие, равнодушно мерцающие звезды. Какое им дело до того, что происходит здесь, на Земле, на одной из маленьких точек планеты под названием Ташкент… Звезды смотрели бесстрастно-холодно, как и сотни, миллионы лет назад и как будут смотреть на голубой шарик Земли потом, после нас, после детей наших детей, через сотни и тысячи лет. Стало до тошноты обидно за себя, за город.

— Мощно дало! Как будто не в палатке лежишь, а в закрытой коробке, которую снизу и с боков пинают великаны, отфутболивают друг другу. — Зарыка вслух пытался разобраться в своих переживаниях и ощущениях. — Жуть! Без дураков. И главное, знаешь, что бежать некуда, не спрячешься.

Земля, которая испокон веков была в понятии каждого россиянина надежным другом, матерью-кормилицей и опорой, вдруг повела себя предательски подло. В годы войны люди, спасаясь от артиллерийских обстрелов и налетов авиации, прятались в бомбоубежища, рыли щели, а солдаты сооружали себе окопы и блиндажи. Земля надежно укрывала и оберегала, а если она и вздрагивала от разрыва очередного снаряда или бомбы, то в этом вздрагивании каждый видел свое спасение — рвануло где-то рядом, в другом месте…

А здесь холодной ночью земля заходила ходуном сразу под огромным городом с миллионным населением. Страшная, неведомая, неизученная сила клокотала где-то под ногами на глубине нескольких километров, билась огненной массой в земную толщу, силясь прорвать ее и вырваться наружу.

— Говорят, под Ташкентом море, — доверительно сказал кто-то тихим голосом. — И вода, как кипяток.

— Не, там пустота. Того и гляди, провалишься…

— Ты что, по радио слышал? В последних известиях? — спросил Руслан незадачливого знатока, не скрывая раздражения.

— В трамвае слышал. Когда в увольнение ходил.

— Агентство ОГГ, — насмешливо сказал Зарыка.

— Какое еще там агентство? — обиделся говоривший.

— Трепачей. «Одна гражданочка говорила». А ты уши развесил и хлопаешь, как ненастроенный локатор, все цепляешь, на любой волне.

Заглушая все прочие звуки, над палаточным городком взвыла сирена. Ее пронзительно требовательный голос на этот раз солдаты воспринимали с какой-то спасительной радостью. Боевой сигнал снимал бездеятельное томление.

— Выходи строиться! — послышались голоса командиров.

Раздался дружный топот. Солдаты бежали к месту построения.

В строю Коржавин сразу почувствовал себя иным, вернее, таким, каким был раньше. Вернулась уверенность, собранность. Да и не только он один ощутил такую перемену. Каждый почувствовал себя на своем привычном месте. Солдаты повеселели. То здесь, то там вспыхивали шутки. Коржавин, как всегда, стоял рядом с Зарыкой. Тот, засунув руки в карманы, поеживался от ночной прохлады.

— Скорее бы, что ли, приказывали…

— Начальство идет, — сообщил старшина и рявкнул — Смирно!

Через несколько минут после подземного толчка воины в составе спасательных отрядов спешили на помощь пострадавшим горожанам. Разбирали образовавшиеся завалы, выносили раненых, раскапывали обвалившиеся крыши и стены, под которыми находились люди.

А землетрясение продолжалось. Толчки следовали один за другим с какой-то невероятной последовательностью и неуловимым ритмом. За какие-нибудь полтора часа произошло шесть колебаний почвы, силою от четырех до семи баллов.

Эпицентр на этот раз слегка сдвинулся и пришелся как раз на ту часть города, которую называли азиатской, старой. Узбекские каркасные мазанки, построенные еще в прошлом веке, затрещали, стали разваливаться, как игрушечные. Толстые потолочные балки не выдерживали, с грохотом обваливались, погребая под собой все живое, ломая мебель, засыпая ковры, одеяла, кухонную утварь…

Ночь стояла холодная и темная. На улицах зажгли костры. Возвращаться в дома, в палатки или во дворы, где спали под открытым небом, никто не хотел. Напуганные дети молчаливо жались к родителям. Матери, прижав маленьких к груди, сидели у костров. Багровые отсветы пламени отражались на лицах, делая их еще более хмурыми, страдальческими. Длинные неровные тени качались за спиной. У костров собирались чуть ли не все жители квартала.

А на смежных параллельных улицах стояла кромешная темнота и необычная пустота. Развалившиеся глиняные дувалы обнажили небольшие дворики, сады, виноградники, террасы, беседки — все, что годами было скрыто от посторонних глаз, от взгляда прохожего. Протяжно мычали привязанные коровы, грустно блеяли овцы и бараны, рычали и надсадно лаяли псы.

Руслан с Евгением попали в добавочный патруль охраны общественного спокойствия. Закинув автомат за плечо, Коржавин молча шел следом за участковым узбеком-милиционером, назначенным старшим. Сзади, разговаривая, шли Зарыка и высокий молодой татарин, слесарь Ташсельмаша, у которого было русское имя Юрий и длинная тюркская фамилия.

— Когда тряхнуло, небось вылетел из кровати? — интересуется Зарыка.

— Я не спал.

— Ври больше!

— У меня голуби. Голубятню еще отец построил на крыше сарая. Голуби породистые. Может, слышал? Дутыши, почтари, якобинцы… Ну, конечно, и простые имеются. Десятков шесть будет, — рассказывает Юрий. — Так ночью, примерно за минуту до землетрясения, вдруг слышу сквозь сон, как голуби встрепенулись, словно кто их встревожил. Хлопая крыльями, с шумом вылетели из голубятни. Я вскочил с постели, схватил железную дубинку и во двор. Ну, думаю, поймаю вора, ребра переломаю. На улице темно, холодно. А голуби, сделав круг, другой, мирно уселись на урючину, что растет у порога. Вот тебе на, думаю, что за ненормальное поведение. Никогда такого не было. Не успел подумать, а тут как шарахнет! И началось.

— А раньше не взлетали? — поинтересовался Зарыка.

— Может, и взлетали. Тогда, двадцать шестого апреля, я в ночной смене работал, а потом что-то не замечал.

Они вышли на другую улицу. Вдали светился костер, около которого стояли и двигались люди. Дувалы по бокам упали, рассыпались.

— Как улица называется? — спросил Руслан.

— Джар-куча, — ответил участковый.

Руслан хотел было спросить, что это значит по-русски, по из-за развалившегося дувала послышался тихий зов о помощи.

Участковый, освещая путь фонариком, перепрыгнул через глиняные глыбы упавшего забора, вбежал во двор. За ним, не отставая, спешили остальные патрульные.

— Где?

Милиционер повел фонарем, и в светлом круге, выхваченном из темноты, появилась стена, окна с выбитыми стеклами, распахнутая дверь и зияющий чернотой пролом. Подошли ближе. Увидели, что упала не только стена, обвалилась крыша. Прислушались. Откуда-то из дальнего угла донесся слабеющий голос:

— Сюда! Помогите…

Зарыка, осторожно ступая, обследовал комнату. Участковый, встав в оконном проеме, поднял руку с фонарем. В слабом свете увидели дверь в следующую комнату. Там, почти у порога, прислонившись к косяку, сидела узбечка. Волосы растрепаны, в порванной ночной рубашке, на которой отчетливо темнели пятна крови.

— Выносите осторожно на улицу, — велел милиционер.

Она была молодая, хотя в волосах белели тонкие седые пряди. Правильные, чисто восточные черты лица. Сквозь разорванную рубашку проглядывало округлое плечо.

— Углум! Углум! — тихо простонала она, протягивая руку в дом. — Углум!

— Сын там, — перевел участковый. — Ребенок. Надо спасать. — И повернулся к Юрию: — Иди, зови «скорую помощь».

Тяжелая продольная балка, на которой держалась крыша, лежала наклонно поперек комнаты, упираясь одним концом в массивный дубовый старомодный сервант. Балка проломила верхнюю часть серванта и застряла. Рядом торчали другие бревна, доски, все засыпано глиной, смешанной с саманом, кусками штукатурки.

— Свети сюда! Корж, держи!

Зарыка раскидал землю, уперся плечом в поперечное бревно, чуть приподнял его. Образовался узкий ход. Руслан и участковый пробрались к Зарыке, подперли бревно своими плечами.

— Давай свет!

Евгений взял фонарик и, извиваясь ужом, полез вниз, под тяжелую балку. Сервант тихо поскрипывал, казалось, он не выдержит тяжести, проломится до основания. А Зарыка все ползал, обдирая колени, шарил где-то там, в образовавшемся страшном шалаше. «Если сейчас тряхнет, — почему-то подумал Руслан, держа тяжелое бревно, которое врезалось в плечо, — Женьке хана… Не вылезет, придавит его… И чего он возится?»

— Нашел! — послышался радостный голос Зарыки. — Кажется, живой. Только, никак не достану, люльку привалило.

Раздался треск ломаемой доски, что-то там упало, глухо ухнув, и тут же донесся детский плач.

— Жень! — крикнул Коржавин. — Жень!

Он готов был кинуться в темную щель на помощь другу, но бросить бревно не мог, не смел.

— Порядок! — в голосе Зарыки звучали веселые нотки. — Вытянул. Ну, малый, и горластый же ты.

Через некоторое время в освещенный ход высунулась голова Зарыки.

— Нате фонарь! Светите!

Коржавин, придерживая бревно, чуть нагнулся, вытянул руку:

— Давай.

Зарыка вложил ему в ладонь круглый фонарик.

— Свети сюда! Вот так.

И снова исчез в темноте. Участковый тронул Коржавина.

— Один немного подержи, пожалуйста. Я дырку больше сделаю.

И, нагнувшись, стал руками разбрасывать обломки досок, разгребать глину.

— Полегче, — закричал снизу Зарыка, — глаза засыпете!

Он протянул в проем ребенка, завернутого в байковое одеяло. Участковый подхватил его. Потом, обдираясь, вылез и сам Евгений. Гимнастерка порвана на спине и вдоль рукава. Волосы и лицо в пыли. Глаза смеются, сияют.

— Порядочек!

Руслан сбросил с плеча бревно. Оно гулко шлепнулось, и в следующее мгновение, то ли от сотрясения, то ли не выдержав нагрузки, затрещал сервант, разламываясь на куски, оседая под тяжестью продольной балки.

А на улице, прислонившись спиной к дереву, сидела узбечка, прижимая к груди ребенка, который сразу утих, и повторяла сквозь слезы:

— Углум!.. Сын!..

Из-за поворота, широко освещая улицу яркими фарами, показалась машина «скорой помощи».

Всю ночь на улицах Ташкента пылали костры. Только с наступлением утра, когда из-за снежных гор седого Чаткала взошло солнце и теплыми лучами обласкало город, ташкентцы стали расходиться по своим дворам, палаткам, собираться на работу.

Кое у кого не выдержали нервы. Оказывается, землетрясение не идет на убыль! Неизвестно, что ждет город впереди, наука пока бессильна что-либо предсказать. Кое- кто поверил слухам, что Ташкент должен провалиться, что толща земной коры не выдерживает напора клокочущей огненной магмы, и она все время сокращается. Еще два-три таких толчка — и раскаленная масса вырвется наружу, образуется вулкан, который взорвет и сожжет город. Участь Ташкента будет трагичнее итальянского города Помпеи, засыпанного пеплом во время извержения Везувия…

Не у всех нервы железные. Одни уезжали, потому что негде было жить, дома разрушены. Другие же, поверив слухам, напуганные непрекращающимися подземными толчками, начали увольняться, брать отпуска и, наскоро собрав пожитки, спешили в аэропорт, на вокзал. Милиция и специальные наряды военных патрулей прилагали все усилия, чтобы навести порядок, наладить организованную отправку уезжающих.

Пятнадцатого мая в газетах было опубликовано новое «Обращение ЦК Компартии Узбекистана, Президиума Верховного Совета и Совета Министров УзССР к рабочим, колхозникам, интеллигенции, ко всем трудящимся Узбекистана». В обращении снова подчеркивалась сложность обстановки в столице республики, вызванная непрекращающимся землетрясением: «Сейчас, как никогда, нужны высокая организованность, выдержка, спокойствие, железная дисциплина, решительная борьба против всяких обывательских разговоров и провокационных слухов вокруг стихийного бедствия в Ташкенте».

А в эти же дни в разных городах страны формировались отряды добровольцев, изъявивших желание ехать в Ташкент на строительство нового города. Заводы и организации командировали лучших специалистов, выделяли оборудование, стройматериалы.

Из Сибири шли эшелоны с лесом и сборными домами. В государственном банке был открыт специальный счет — № 170064 «В фонд помощи Ташкенту». Коллективы и отдельные граждане перечисляли деньги, свои сбережения. У пострадавшего города появились миллионы друзей, которые спешили на помощь.

Шестнадцатого мая бульдозеры расчистили часть кукурузного поля в пригороде Ташкента. Здесь состоялся митинг воинов-строителей. В торжественной обстановке был заложен первый камень города-спутника с поэтическим названием Сергели.

Глава двенадцатая

Боб Черный Зуб сидел в летнем ресторане парка Победы, столик стоял в глубине, возле зеленой ограды, попивал пиво. Осушив пятую кружку пива, он лениво взял с тарелки теплую алюминиевую палочку с нанизанными поджаренными кусочками мяса, с которого стекали янтарные капли жира.

В летнем ресторане было шумно и тесно. Громко играл маленький джазик. Боб придвинул свободный стул к столу и всем, желавшим занять свободное место, бросал: «Занято!»

— А что, молодой человек, может быть, пустите одного одессита-строителя за ваш уютненький столик?

Голос был удивительно знакомым. Боб повернулся и не поверил своим глазам. Перед ним стоял одесский вор Оська Жигин, по прозвищу Летучая мышь. Летучей мышью его называли лишь за глаза, ибо, услышав такое прозвище, Оська становился бешеным и лез с ножом на обидчика. Сам же Оська любил, чтобы его именовали Летучий голландец.

Чуть выше среднего роста, стройный, с броской интеллигентной внешностью, Оська производил приятное впечатление. Рыжеватые вьющиеся волосы небрежно спадали на чуть выпуклый крупный лоб, небольшая, аккуратно подстриженная шкиперская бородка обрамляла гладковыбритое холеное лицо, на котором, как васильки в пшеничном поле, светились крупные голубые глаза. Одет он был шикарно. Модная нейлоновая рубаха, рукава закатаны до локтей, на загорелой шее тонкий, почти прозрачный, голубой платок.

— Садись, Ося, — сказал Боб небрежно просто, словно они только час назад расстались, хотя последний раз они виделись года четыре назад.

Жигин, сунув руку в карман, пристально посмотрел на Боба. Черный Зуб, уловив в глазах одессита холодное подозрение, мысленно улыбнулся: «Даже Летучая мышь не узнает, хотя в одной камере дохли. Значит, вывеска что надо! Можно смело выходить на простор».

— Возможно, мы где-то встречались, но, кажется, упаси меня мама, я вас не помню.

— Ха! — радостно выдохнул Боб. — А на Таганке, помнишь, номер восемьдесят семь? — И добавил с намеком: — Вместе дом строили.

У Жигина чуть поднялись брови. Неужели перед ним Борька Овсеенко, по кличке Боб Черный Зуб, с которым он сидел в Таганской тюрьме в камере номер восемьдесят семь? Оська мысленно сбрил с него восточные черные усы, перекрасил волосы. Конечно, это он, Черный Зуб!

— Боренька! Здравствуй, Боренька! Мать-мамочка, не узнал тебя. Такие черные усики, настоящий армянин.

Жигин сел на свободный стул и, давая знать, что намек «вместе дом строили» понят и принят, громко добавил:

— А какой красавец в пятнадцать этажей вымахали! Лифт, горячая вода, сплошные удобства.

Боб Черный Зуб был рад встрече. «Вдвоем можно что- нибудь солидное сотворить, — думал он. — На Оську можно положиться».

— Остановился я в гостинице аэропорта. У меня чудесненькая отдельная комната с персональным душем, — распространялся Жигин, — купайся хоть с вечера до вечера и снова до утра. Без душа бы, наверно, помер в таком жарком климате. Настоящая Африка, слово честного одессита.

— Поехали к тебе, — предложил Боб, чувствуя, что пьянеет, а по пьянке можно засыпаться в два счета. — Берем таксомотор и по дороге хватаем пару бутылок столичной.

Дома продолжали пить.

Утром приятели сели опохмеляться. Закусили остатками колбасы и сыра.

— Больше в рот не возьму ни полграмма. — Жигин отодвинул бутылку. — У меня рабочий день. Представь себе, Бобик, если мы очистим кассу уважаемого дяди аэропорта. Шикарно?

Боб Черный Зуб недоуменно посмотрел на приятеля. Что он, рехнулся? Очистить кассу аэропорта! Сцапают на месте… Нет, он рисковать своей шкурой не согласен, пусть поищет себе другого напарника. Вслух же сказал:

— Скользкое дело.

— Абсолютно никакого тебе риска! — Жигин сел рядом на стул. — Ты думаешь, Летучий голландец просто так живет в гостинице аэропорта, выбрасывает рублики за номер? В Одессе дурных давно не стало. Летучий голландец уже, клянусь мамочкой, уже-таки три дня ведет наблюдения. Что там творится, только посмотри одним глазом! Люди стали от землетрясения такими невоспитанными, пихаются нахально, ругаются, лезут к маленькому окошку кассы за паршивыми билетами…

— Так что ты предлагаешь? — Боб никак не мог понять, куда клонит одессит.

— Маленькую операцию по изыманию денег из большого сейфа. — И Жигин подробно объяснил свой план, достал из кармана связку ключей и отмычек. — Инструмент проверенный, а в обеденный перерыв все обедают, даже кассиры. Ну как?

План был до наивности прост. Действовать в основном предполагал сам Жигин. Ему же, Бобу, отводилась роль весьма незначительная, но опасная: стоять на страже и, в случае чего, преградить дорогу любому. Конечно, можно и отказаться. Но мысленно Боб увидел перед собой открытый сейф и пачки денег. А деньги ему очень нужны. Без них он не может смыться из проклятого города, который ежедневно по нескольку раз трясется.

— Идет! — выпалил Боб.

— Приводи себя в красивый вид.

Они побрились, помылись, погладили брюки. Найти такси в дневное время не составило особого труда.

— В аэропорт, — сказал Боб, усаживаясь на заднее сиденье.

— Сначала на ярмарку, потом в аэропорт, — поправил одессит.

Водитель развернул машину и повез по улице Навои. Там, в тени деревьев, рядами стояли торговые палатки. Покупателей в эти часы было мало, и продавцы изнывали от жары и безделья.

— Одну минутку терпения, — сказал Жигин, выходя из машины.

Вскоре он вернулся с вместительным портфелем из черной кожи.

— Жми на аэродром!

В аэропорту под каждым деревом, в тени на лавочках сидели, лежали на узлах и чемоданах отъезжающие. Солнце поднялось в зенит, и жара стояла отменная. Дети плакали. В киоск «Газированная вода» стояла длинная очередь. Но еще большая очередь, вернее, толпа теснилась у кассы. Два милиционера в мокрых гимнастерках наводили порядок, устанавливая очередь. Им помогали три солдата с красными повязками.

— Совсем не здесь, — сказал одессит.

Он подошел к двери с надписью «Посторонним вход воспрещается», открыл ее и завел Боба в коридор. Боб сунул руку в карман, положил ладонь на пистолет. Мимо сновали служащие аэропорта, не обращая на них внимания.

— Здесь. — Одессит кивком показал на дверь кассы, — Идем чуть дальше, покурим.

Они встали у окна, спиной к двери, закурили. Жигин поднял руку, посмотрел на квадратные часики.

— Что-то она сегодня не хочет обедать, — сказал он о кассирше. — Давно пора.

Прошло еще несколько томительных минут. Наконец дверь отворилась. Боб, не поворачивая головы, наблюдал. Пожилая полная женщина в темном сарафане и белых босоножках захлопнула дверь, подергала за ручку. Убедившись, что дверь закрыта, вынула из английского замка ключ и, не оглядываясь, быстро засеменила к выходу из коридора. По пути открыла дверь в бухгалтерию, позвала:

— Симочка, идем обедать!

Из бухгалтерии выплыла дама килограммов на сто. Взявшись под руку, они пошли к выходу.

— Если вернется, задержи мамочку любым способом, — почти приказывая, произнес Жигин, имея в виду кассиршу.

— Знаю, — ответил Боб.

Одессит спокойно подошел к кассе, вынул связку ключей. Не прошло и минуты, как дверь была открыта. Не оглядываясь, словно он у себя дома, Жигин шагнул внутрь и закрыл за собой тяжелую дверь.

Массивный сейф оказался запертым. Одессит дважды подергал ручку, чтобы убедиться. Заглянул в ящики стола, там бумаг всяких, а ключей нет. Тут он обратил внимание на дамскую сумочку, что висела возле стола на стене. Открыл ее, на дне, под носовым платочком, обнаружил два больших ключа от сейфа.

Вставил в замочную скважину, дважды повернул, открыл массивную стальную дверцу. Деньги лежали запечатанными пачками, видимо, кассирша готовилась сдавать их в банк. Одессит сунул пачку двадцатипятирублевок себе в карман, — не все же с Бобом делить! — а остальные стал торопливо складывать в кожаный портфель.

Забрал все, даже завернутую в бумагу разменную монету. Потом криво усмехнулся, взял чистый лист бумаги, размашистым почерком вывел: «Привет от Боба Черный Зуб!!!» — и положил на пустую полку сейфа.

— Мамочка, чтобы тебя не судили за растрату.

Сейф запер, ключи положил на место в сумочку. Открыл дверь, вышел и рывком захлопнул за собой английский замок.

— Ну? — выдохнул Боб.

— Рвем когти.

По дороге они дважды высаживались и брали другое такси. Домой возвращались кружным путем. Боб щупал набитый портфель и мысленно прикидывал общую сумму денег.

В то время как кассирша доедала свою порцию вареных сосисок с гарниром из капусты и думала: «Заказать или не заказать еще один стакан компота», Боб Черный Зуб и Летучая мышь уже сидели на тахте и делили деньги. Одессит великодушно доверил деньги своему напарнику, конечно утаив от него пачку двадцатипятирублевок и не сказав, что в сейфе оставил расписку от его имени.

На тахте выросли две одинаковые кучки ассигнаций.

— Теперь подобьем бабки. — Боб стал торопливо считать десятки, пятерки, тройки. — Семь двести восемь, — выпалил он.

— И у меня семь двести восемь, — отозвался Жигин, дважды пересчитав свою долю. — Приличный куш, мать моя мамочка!

— Теперь живем!

— В такой дыре? Нет, спасибо за приглашение. — Жигин развалился на тахте, закурил. — Меня ждет родное Черное море. Сезон только начинается.

— Сейчас нельзя, оперы по всем дорогам шнырять будут, — деловито произнес Овсеенко, — Притаиться надо, переждать.

Сильнейшие боксеры Туркестанского военного округа готовились к зональным соревнованиям личного первенства страны. Тренировочный сбор проходил в доме отдыха, расположенном в нескольких десятках километров от Ташкента, в живописном ущелье, на берегу шумной горной речки.

Начальник сбора, он же старший тренер, майор запаса Буркин, долго и нудно отчитывал опоздавшего спортсмена за недисциплинированность и за несвоевременное прибытие. Маленькие глазки Буркина сверлили, как буравчики, а узкие губы, казалось, не знали улыбки.

Что мог ему ответить Руслан, если тот и слушать не желал о землетрясении, о спасательных работах, о том, что вызов пришел в часть слишком поздно, когда Коржавин уже находился в Ташкенте, что он все время тренировался, готовился.

— Идите устраивайтесь, получайте спортформу, — закончил Буркин. — В семь тридцать тренировка.

Дежурный тренер Анвар Газизович Юсупов, загорелый до черноты, средних лет, плотный, круглый, в прошлом чемпион Средней Азии в полулегком весе, похлопал Руслана по плечу шершавой мозолистой ладонью:

— Айда со мной. Найдем тебе хорошее место. Я помню, как ты в прошлом году боксировал. Хорошо боксировал! Мне сказали, ты москвич. Правда? У кого тренировался?

— У Данилова.

— Виктора Ивановича? — спросил Юсупов, давая понять, что Данилова хорошо знает.

— У него, еще в подростковой группе начал.

— Большой специалист! Я сам на всесоюзном сборе тренеров несколько раз с ним был, многому научился.

Они вышли во двор. Дорожки посыпаны песком, цветут розы и другие незнакомые Коржавину крупные южные цветы. Рядами тянутся к небу пирамидальные тополя. Высокие вершины гор. Где-то недалеко ровно шумит река.

— Наши все во втором корпусе, — объяснил тренер. — За спортплощадкой.

Второй корпус — невысокое, приземистое кирпичное здание летнего типа, с широкими окнами, окруженное деревьями. Окна почти всюду распахнуты. В стороне, под высоким виноградником, который образовал зеленый навес, продолговатый стол с сеткой посередине. Два спортсмена, обнаженные до пояса, в бриджах, босые, гоняли маленькими ракетками белый шарик. Один из них — высокий, длиннорукий, коротко остриженный, бросил ракетку на стол и поспешил к Коржавину:

— Руслан! С приездом!

Коржавин сразу узнал его. Это был Василий Стоков, с которым Руслан работал в финальном поединке.

— Ты только прибыл? — спросил Василий и дружески предложил: — Идем ко мне в комнату, я один. Койка пустует.

Он подхватил солдатский чемодан Руслана и понес в корпус.

— Окно на север, всегда прохладно, — хвалил Стоков свою комнату.

— Кто еще из ребят в нашем весе? — поинтересовался Коржавин.

— Ты да я, и все. В каждом весе два-три человека. В спаррингах работать почти не с кем. Все больше на снарядах… Лапы, мешок, груша. Да кроссы… Тут для кроссов местечко классное, выматываешься в два счета! Майки мокрые, хоть выжимай. Самое место вес сгонять. У тебя как с весом?

— Вроде почти норма.

Через час Руслан Коржавин, в легком тренировочном костюме и кедах, спешил на спортплощадку. Солнце склонилось за гору и оттуда, из-за снежной вершины, слегка высунув оранжевый лоб, пронизывало долину желтыми иглами лучей. В глубине ущелья, где все так же монотонно шумела река, потемнело, и в вечерних сумерках пирамидальные тополя вытянулись по стойке «смирно» темно-зелеными свечами. В стороне, за рекой, в кишлаке, над плоскими крышами поднялись голубые струйки дыма. Отдыхающие, скучая от безделья, пестрой толпой окружили спортплощадку и с нескрываемым любопытством смотрят, как тренируются боксеры.

— Время! — кричит Анвар Газизович и переворачивает песочные часы.

Руслан откладывает скакалку и берет в руки плотные и тонкие, вроде рукавичек, кожаные перчатки для работы на мешке. «Десятый раунд пошел, — отмечает он. — Хорошо! Думал, совсем вышел из формы, а оказывается, нет, есть порох. Еще столько смогу. Через недельку буду как огурчик!»

Глава тринадцатая

Гульнара прислонилась лбом к толстому стеклу и не сводила глаз с пожилой узбечки, работницы почты, вернее, с ее коротких полных пальцев, которыми та перебирала письма в небольшом продолговатом ящике.

— Йок, нету, — сказала она виноватым голосом, словно от нее зависело, что письмо не пришло, и тихо добавила: — Не волнуйся, Гульнара, будет. Обязательно будет! Три дня назад получила, теперь потерпи немножко. Не каждый же день письма пишут.

— По радио передавали, опять новый подземный толчок…

— Сама слышала… Как только люди там терпят? Не пойму никак. Не жизнь, а сплошной страх и переживания.

Пожилая работница вздохнула и стала рассказывать, что к ее соседке приехал из Ташкента двоюродный дедушка, который в свое время «был большим начальником», а сейчас уже несколько лет пенсионер. Он жил с женой в центре города; у них была большая квартира, красивая мебель, дорогая посуда, и в первый же подземный толчок он лишился почти всего: обвалился в доме потолок. Еле успел выскочить.

— А жена? — Гульнара ухватилась пальцами за край перегородки.

— Выбежали вместе они, но потом из шкафа стала падать дорогая фарфоровая посуда. Жена не утерпела, побежала спасать чашки и тарелки, а тут потолок и рухнул. Когда откопали, она еще была жива, но спасти ее не смогли. Так и остался один, как старый карагач. Ни дома, ни жены, ни богатства.

— Ой-йе! Какая тяжелая судьба! — вздохнула Гульнара и подумала, что тетушка Зумрат наверняка сказала бы: «Аллах дал все, аллах и взял».

Гульнара медленно пошла по знойной улице. Рассказ не выходил у нее из головы. Гульнаре было очень жаль незнакомого старого человека, который пережил трагедию землетрясения. «Он приехал в наш город, к родственникам, а Руслан все еще в Ташкенте, — грустно подумала она. — Только бы с ним ничего не случилось! Только бы хорошо все кончилось. Надо написать ему, чтобы себя поберег». Она задумчиво улыбнулась, вспомнив последний вечер, когда сидели рядом, щека к щеке, и мечтали об учебе, о жизни. В ушах зазвенел знакомый, до боли родной голос, который тихо нашептывал ласковые слова. Гульнара ощутила на своих плечах его теплые сильные руки. И сердце у нее сжалось от недоброго предчувствия. Конечно же он не станет себя беречь, он не умеет себя беречь. Руслан, ее Руслан будет первым в самом опасном, в самом рискованном деле. Таков он, его не изменишь. И только такого — смелого, сильного — она и полюбила…

— Гуля!

Гульнара, очнувшись, недоуменно посмотрела вокруг. На углу, возле продовольственного магазина, стоял Петр Мощенко. Одет он был не в привычную военную форму, а в тренировочный трикотажный костюм, который мешковато сидел на нем. В руках сержант держал свернутую трубкой газету.

— Ты что не отзываешься? — спросил он, пожимая руку. — Или не желаешь признавать друзей своего друга? Третий раз окликаю, а ты хоть бы хны. Даже не посмотришь в мою сторону.

— Нет, что ты! Просто задумалась…

— От Руслана письмо получила? Да?

— Последнее было три дня назад. А сегодня опять по радио о новом толчке передали.

— Дела там, прямо скажем, не очень веселые. Даже наоборот. Ты сегодня газету читала? Вот я взял на стадион, ребятам показать хочу. Вот послушай, каковы масштабы, — Мощенко развернул газету и стал читать. — «Сообщает сейсмостанция „Ташкент“. Восемнадцатого мая. Всего за прошедший с момента первого землетрясения период сейсмическая станция зарегистрировала пятьсот семьдесят колебаний почвы разной силы».

— Пятьсот семьдесят? Не может быть! — В голосе Гульнары послышалась тревога.

— Вот смотри, читай сама. — Петр ткнул пальцем в газету, показывая строчку. — Пятьсот семьдесят колебаний. Цифра солидная. Мы сделали ее более понятливой, с помощью простой арифметики. Первый толчок был двадцать шестого апреля, следовательно, по восемнадцатое мая прошло всего двадцать три дня. Теперь берем общую сумму колебаний почвы и делим на двадцать три… Получается почти двадцать пять… Выходит, в среднем за одни сутки двадцать пять толчков.

— Так там каждый час… Это невозможно! — Гульнара устало опустила руки. — Нервы не выдержат.

— Не беспокойся, у твоего Руслана нервы выдержат. Да и не только у него. Что ни говори, а город держится героически. Ты на стадион?

— Нет, у меня еще дела есть. Тренировка вечером.

Гульнара повернула назад, на почту. Она не шла, а почти бежала. «Скорее телеграмму, с оплаченным ответом, — думала она. — Только бы с тобой ничего не случилось, мой Руслан!»

Пожилая узбечка, казалось, не удивилась возвращению Гульнары. Она пристально посмотрела на взволнованное девичье лицо, укоризненно покачала головой и, не говоря ни слова, протянула телеграфный бланк.

Сулейман Садыков расстегнул ворот форменной рубахи, вынул большой цветастый носовой платок и обтер потное лицо, шею. Наступивший вечер не принес прохлады, а кажется, усилил духоту. Раскаленные за день дома, тротуары, глинобитные заборы теперь, едва солнце опустилось за горы, начинали отдавать накопленное тепло, словно гигантские грелки. Ни ветерка. Воздух насыщен зноем и пылью, которая серым облаком висит над городом. Строители со всех концов страны спешно ломают, сносят старые постройки, расчищают, готовят площадки для новых зданий.

Начальник уголовного розыска прошелся по палатке, включил электровентилятор, что стоял в углу на табуретке, повернул его к брезентовой стене, чтобы воздушная струя шла в даль кабинета. Он знал, что в такую жару весьма опасно направлять на себя поток воздуха. В прошлом году похоронили соседа по квартире, директора школы, веселого человека, прибывшего из далекого русского города Суздаль. В июне, во время экзаменов, он целый день просидел в кабинете, проверяя сочинения, а на письменном столе гудел мощный вентилятор собственной конструкции. Простудное заболевание, осложнения… Садыков подошел к письменному столу, побарабанил пальцами.

— Разрешите? — В палатку быстро вошел Икрамов. — Ну и жара! Два раза мылся в душе, менял рубахи, а они все равно липнут к телу… Работать невозможно, прямо таю, как мороженое на солнце.

— Да, старается наше ласковое солнышко. В тени за сорок градусов… Старожилы не помнят, чтобы в начале лета было так жарко.

— Метеостанция сообщает, что это самая большая жара за последние восемьдесят пять лет. Только подумайте, какие сплошные повторения. Сто лет назад происходило подобное землетрясение, теперь почти сто лет не было такой жары… Уф! — Икрамов грузно опустился на стул, обмахнулся газетой. — Сижу в своей палатке, а кажется, что нахожусь в раскаленной печке, где лепешки пекут, Прямо живьем жарюсь…

Садыков сочувственно посмотрел на старшего следователя. «Трудно ему, все время в духоте, на нервах одних, — подумал он. — Полные всегда жару плохо переносят». И вслух сказал:

— У меня предложение. Давайте на час-полтора отложим все срочные дела, поедем в парк Победы или на «Комсомольское озеро». А? Поплаваем, выкупаемся… Наберемся бодрости.

— Хоп, с удовольствием… Только не сейчас, ни минуты свободной. Пришел сообщить, что поступил ответ экспертизы по делу номер сто пять. Помните? Обгорелая куртка заключенного.

— Да, да, помню… — Садыков открыл портсигар, вынул сигарету и стал разминать ее пальцами. — Слушаю.

Икрамов подался вперед и, облокотись на стол, стал докладывать.

— Сравнительный и химический анализ подтвердил, что обгоревшая куртка, обнаруженная в доме Валиева, идентична тем, какие носят заключенные в красноводской тюрьме. Теперь это уже неопровержимое доказательство, что именно Борис Овсеенко-Дарканзалин, а не кто иной совершил преступление. — Икрамов постукивал сложенной в трубку газетой по ладони, как бы подчеркивая каждое слово. — Именно он убил Джуманияз-бая и его сына.

Садыков помял сигарету, поднес ее к носу, понюхал и положил обратно в портсигар.

— Трудно удержаться, трудно. И курить вредно. — Открыл ящик письменного стола, положил портсигар. — Говорите, экспертиза подтвердила наши предположения? Хорошо. Осталось самое маленькое, пустяк.

— Не понимаю, Сулейман-ака.

— Дело заведено, показания подшиты, анализы приложены, естественные улики имеются… Не хватает лишь мелочи — самого преступника. Он, к сожалению, пока еще на свободе. И не он один. В городе появился еще хищник, настоящий матерый волк.

— Вы имеете в виду дело по ограблению кассы аэрофлота? — спросил Икрамов и посмотрел на вентилятор. — Совсем нет ветерка.

— Да, ограбление кассы. Работа чистая, ничего не скажешь. Но только орудовал не Овсеенко-Дарканзалин, а другой. Трусливый и коварный, как шакал. Вы читали записку, оставленную им в сейфе?

— Читал, Сулейман-ака. Потом сам сличал. В деле, которое доставили из Ташкентской тюрьмы, имеются образцы почерка Овсеенко-Дарканзалина. Не нужно быть экспертом, и так видно, что писали разные люди. Ничего общего нет.

— В этом я не сомневался, — сказал Садыков.

— Но вы требуете, чтобы любое предположение основывалось на конкретном факте. Теперь, когда твердо убежден, что записку писал другой преступник, могу поделиться своими предположениями. Я, знаете, твердо верю, что преступник, ограбивший кассу аэрофлота, и Овсеенко-Дарканзалин хорошо знают друг друга. Убежден, что они встретились в Ташкенте в дни землетрясения, короче говоря, где-то на прошлой неделе. Может быть, они даже скрываются вместе, в одном логове. А что касается записки, оставленной в сейфе, так это примитивный прием подлости, попытка переложить собственную вину на плечи своего дружка. Тут и раздумывать нечего. Уф, жарко! — Икрамов встал и, подойдя к вентилятору, повернул его к себе. — Подышу немножко ветерком. Придется нам, Сулейман-ака, организовывать охоту сразу за двумя волками.

— Не придется, а надо начинать.

Садыков вынул носовой платок, вытер потное лицо, шею. Взглянул на часы: поздно, жена опять одна с сыном ужинать будет. Зазвонил телефон внутренней связи. Садыков снял трубку.

— Слушаю. — И сразу встал, — Садыков у телефона, товарищ министр! Да, да… Будет сделано… Мы со старшим следователем Икрамовым как раз обсуждаем… Оперативную группу? Рахмат, товарищ министр, большое спасибо. Да, да, лично возглавлю. Как всегда, в десять ноль-ноль…

Старший следователь поставил вентилятор на табуретку и быстро подошел к столу. Развернул и снова свернул газету. Почему-то подумал, что там, в массивном многоэтажном, добротной кирпичной кладки здании Министерства охраны общественного порядка, наверняка прохладнее. Здание стойко выдержало и выдерживает все подземные толчки. Нигде нет даже легкой трещины. А вокруг уже начали сносить аварийные дома.

Начальник уголовного розыска положил телефонную трубку на место и несколько секунд сосредоточенно смотрел перед собой, мысленно повторяя весь разговор. Потом сказал:

— Министр требует, чтобы дело Овсеенко-Дарканзалина было закрыто в ближайшие дни. Нам на помощь подключают специальную оперативную группу, — Садыков сделал паузу. — Вас, Анвар-ака, тоже включаю в опергруппу. Через час мы соберемся здесь у меня и детально обсудим план действия.

Когда Икрамов ушел, Садыков раскрыл блокнот и записал: «О ходе розыска докладывать каждые сутки в 10 часов утра лично».

Глава четырнадцатая

Комсомольскую бригаду строителей, прибывшую из Кустаная, разместили неподалеку от Ташкента, в палатках будущего города-спутника Сергели.

Раиса поставила чемодан на пол и, сев на железную койку, на которой еще не было ни матраца, ни одеяла, обвела глазами палатку. Ей было все равно где жить, главное, что она в Ташкенте, в городе, где находится человек, так много сделавший для нее.

«Получим постели, уберемся в палатке, — думала Раиса, — и отпрошусь… Только где его искать? Военных так много, город большой…» Она достала из кармана письмо и прочитала адрес, который знала наизусть: «г. Ташкент, в/ч…»

— Хоть бы знать, на какой улице.

Она с сожалением подумала, что зря не предупредила Евгения о своем приезде.

Однако Раисе не удалось сразу отправиться в Ташкент. Едва разместились в палатках, как всех прибывших пригласили в столовую, накормили сытным обедом, затем с ними беседовал врач.

Лишь во второй половине дня, когда стояла несусветная жара, Раисе удалось наконец отпроситься у бригадира. На попутном грузовике, который шел к товарной станции за стройматериалами, она добралась до центра города.

Раиса много слышала и читала о ташкентской трагедии и приготовилась увидеть руины, страшные развалины, разрушения. Но увидела нечто другое: дома разрушала не подземная стихия, а сами люди. С помощью современной техники. Рокотали бульдозеры, гудели экскаваторы. Над городом серым облаком висела едкая пыль. Она закрывала солнце, затрудняла дыхание, покрывала, словно пудра, лица, одежду, землю. Около экскаваторов сновали самосвалы. Раиса с удивлением смотрела вокруг, обходя квартал за кварталом. Перед ней был не пострадавший город, а огромная строительная площадка.

Обгоняя Раису, пробежала ватага мальчишек. Загорелые до черноты, в коротких штанах и рубашках.

— Кино «Искру» танками ломают!

— Самыми боевыми!

Около кинотеатра толпа любопытных. Конечно, такое не всегда увидишь. Раиса тоже остановилась. Большой серо-зеленый танк, лязгая гусеницами, осторожно маневрировал, чтобы нечаянно не повредить молодые деревца, посаженные вдоль тротуара. Длинная пушка повернута назад, словно кепка козырьком к затылку. Двое солдат, запыленные, чумазые, стояли с лопатами наготове.

Танк развернулся и, сорвавшись с места, ринулся на кинотеатр, который стоял уже без крыши, с облупленной штукатуркой и казался низким неуклюжим домом. Одна стена рухнула, а может быть, ее только что сломали, Раиса не знала. Танк, словно тараном, стукнул в стену, и та, не выдержав напора, дрогнула и с грохотом повалилась, засыпая стальную махину кирпичами, кусками штукатурки. Натужно урча, медленно и осторожно танк выполз на тротуар. Солдаты подскочили к боевой машине и начали лопатами сбрасывать с брони остатки кирпичей, щебня, глины.

— Щели открывают, чтоб был доступ воздуха и света, — пояснил пожилой мужчина с потертой палкой в руке. — Надо открыть видимость механику-водителю.

Раиса смотрела на танк, который снова разворачивался, нацеливаясь на другую стену, и думала, что ее Евгений не танкист, а ракетчик.

Она вынула из сумочки конверт с его адресом. У кого спросить?

Найти Евгения Зарыку оказалось не так просто. Пришлось немало побродить по городу. Ее посылали то в один, то в другой конец города. Там действительно стояли воинские подразделения, однако не те, что ей были нужны. Наконец, в проходной одной из частей, дежурный офицер дал толковый совет:

— Идите в комендатуру города. Там все знают, помогут найти, — И, улыбаясь, добавил: — А если уж и тогда не найдете, приходите к нам, будем рады познакомиться.

Тюбиков надраил до блеска сапоги, надел тщательно выглаженную гимнастерку. Потоптался у зеркальца, приглаживая чуб. «Кого бы вместо себя послать? — в который раз думал он. — Кого?» Идти в ночной наряд Тюбиков не хотел. Впрочем, «не хотел» не то слово, он просто не мог идти. Два дня назад у фонтана возле театра Навои познакомился с девушкой. Нина из Куйбышева, волжанка. Загорелая, волосы светло-русые, а глаза карие. Говорит чуть окая. Учится на строительном факультете. Вчера Тюбиков ходил с ней в кино, а сегодня она предложила погулять в парке. Он совсем забыл, что ему в наряд. Просто вылетело из головы.

Лейтенант Базашвили, выслушав Тюбикова, покачал головой, потом сказал:

— Не возражаю против свидания. Только найди замену.

Охотников идти в наряд, патрулировать по городу, да еще в субботний вечер, было мало. Прямо скажем, их не находилось. Каждый, к кому ни обращался Тюбиков, приводил тысячу уважительных причин, чтобы увильнуть. А время подпирало. Свидание, к которому он приготовился, принарядился, могло сорваться. Тюбиков рыскал между палатками, готовый наброситься на каждого встречного. И тут он заметил Зарыку. Евгений вышел из палатки, на которой висел знак Красного Креста. По всему было видно, что Зарыка никуда не торопится, его никто не ждет. Он шел, лениво помахивая веточкой.

— Жень! — остановил его Тюбиков. — Ты что? Заболел?

— С чего ты взял? — удивился Зарыка.

— Как с чего? Топаешь из медпункта…

— Интересно! — Зарыка улыбнулся. — А если я буду топать с кладбища, значит, по-твоему, я умер?

— Так ты здоров? — Тюбиков пропустил мимо ушей колкий ответ Зарыки. — Здоров?

Тюбиков обхватил Евгения за плечи своими ручищами и повел к командирской палатке, на ходу торопливо и сбивчиво рассказывая о своей девушке, о свидании, которое для него важно, о предстоящем ночном патрулировании. Зарыка недовольно постукивал веточкой по пыльным сапогам, он не любил, когда его уговаривали.

— Будь человеком! — умолял Тюбиков. — Ты сегодня за меня, а потом я за тебя отбарабаню.

— Сравнил субботу со вторником!

— Ну, мы сейчас просто поменяемся, а когда тебе выпадет суббота, я подменю. Слово! Топаем к лейтенанту.

Зарыка сочувственно посмотрел на товарища. Почему бы и не оказать ему услугу? Евгений прикинул в уме: все равно сегодня пропащая суббота, идти некуда, Коржавин уехал на тренировочный сбор, а одному шляться нет охоты. К тому же со дня на день должна приехать Раиса. Может, она уже где-то в пути. Зарыка давно готовится к встрече, ждет не дождется ее приезда.

— Ладно. — Евгений протянул руку Тюбикову.

Через полчаса рядовой Зарыка, получив автомат и красную нарукавную повязку, вместе с другими патрульными слушал наставления офицера. Пройдет еще несколько минут, и автобус доставит их к управлению милиции, там к ним присоединятся милицейские наряды и комсомольцы-дружинники.

— Зарыка! — К палатке подбежал дневальный. — Скорее! Там у проходной тебя дамочка спрашивает. Симпатичная!

У Евгения шевельнулось предчувствие, но он сдержался, смешливо усмехнулся. Последние дни его часто разыгрывали, вызывая к проходной.

— Пусть подождет.

— Так и передать? — Дневальный недоуменно уставился на Зарыку. — Она говорит, приезжая.

— Ладно, сейчас, — ответил Евгений и подумал: «Кто же это? Раиса телеграмму еще не прислала», — повернулся к офицеру: — Разрешите?

— Три минуты. Сейчас подойдет машина.

В проходной никого не было. Евгений мысленно чертыхнулся: опять купили. В который раз! Он представил, как над ним будут смеяться, когда он вернется, и насупился. Хотел было уже повернуть назад, но тут его окликнули:

— Женя!..

Знакомый родной голос. У него перехватило дыхание. Не может быть! Зарыка осмотрелся по сторонам, ища ту, которой принадлежал голос. Она здесь, рядом!

— Женя!.. Это я… Не узнаешь?..

В стороне от проходной в тени акации стояла Раиса. У Зарыки дрогнули брови, сердце толчками погнало кровь по жилам.

— Раиса? Ты!..

Он не помнил, как подбежал к ней, обнял, прижал к себе. Поцеловал. Первый раз. В губы. Потом подхватил и закружил. Он ощущал ее щеки рядом со своими, теплое кольцо ее рук на своей шее.

— Женя, отпусти, — одними губами шептала она, — на нас смотрят. Отпусти, милый… Потом.

У Евгения кружилась голова, он опьянел от радости. Держал Раису за руки и смотрел, смотрел в черные, полные света глаза. Слова, которые давно приготовил и носил в груди, куда-то улетучились. Раиса тоже молчала, не отрывая взгляда от Зарыки.

За спиной раздался протяжный автомобильный гудок, Из кабины вездехода высунулся офицер.

— Рядовой Зарыка! Задерживаете наряд…

Только теперь Евгений очнулся. Он закрыл и снова открыл глаза. Нет, он не спал. Раиса действительно приехала, она стоит перед ним. Эх, сержант Тюбиков, что ты наделал! Надо же так случиться! Но отказываться уже поздно. Служба есть служба, нужно отправляться в наряд.

— Женя, ты уезжаешь? — В голосе Раисы растерянность и страх. — Да?

— Нет, нет… сегодня я в наряде… Патрулировать буду. Всю ночь до утра.

— Я с тобой. Возьми меня!

— Со мной нельзя. Это служба… Завтра, завтра встретимся, Раечка.

— Обязательно! Теперь я знаю, где ты, Женя.

— Рядовой Зарыка! — В голосе офицера звучало раздражение. — Задерживаете наряд!

Евгений недовольно дернул плечом. Зачем он согласился? Надо ехать. Он разжал пальцы, отпустил ее руку. Сделал несколько шагов, не сводя с Раисы взгляда, потом повернулся, побежал к вездеходу. К нему потянулись руки. Едва он вскочил в кузов, машина тронулась.

— До завтра! — Евгений снял выжженную на солнце солдатскую панаму и помахал. — Жду!

— До завтра! — кричала Раиса вслед машине. — Я остановилась за городом, где город-спутник строят! Сергели называется. Бригада строителей!..

Майская ночь, по-летнему теплая и душная, укутала город. Давно погасли электрические лампочки в палаточных городках, смолкли приемники, затихли разговоры, влюбленные разошлись по домам. Только в центре города, освещенном лучами прожекторов, продолжала трудиться третья смена. Ни на минуту не прекращалась работа по расчистке строительных площадок. Гудят экскаваторы, бульдозеры, снуют самосвалы.

Ночь проходила спокойно. Сильных подземных толчков не было, а два легких, силою до трех баллов, многие ташкентцы и не заметили. А кто и проснулся, не вставая с постели, ждал некоторое время — повторится или нет? Ташкентцы, можно сказать, привыкли к колебаниям почвы, на легкие толчки не обращали внимания.

Чем дальше от центра, тем глуше гул машин. За сквером их почти не слышно. Ночь властвует над сонными кварталами. Зарыка, поправив ремень автомата, ровным неторопливым шагом идет вниз по Пушкинской. Слева шагает старшина милиции Кудрат Иноятханов, грузный и пожилой узбек, с пышными буденновскими усами; рядом с ним Иван Семенов, худенький веснушчатый парень в очках, студент с филфака университета. Иван рассказывал забавные истории, читал на память стихи современных поэтов. Евгению особенно понравились лирические, о любви, мудрые и нежные.

— Кто написал? — спросил он.

— Василий Федоров, — ответил Иван.

Обгоняя их, промчались две милицейские машины. Старшине Иноятханову достаточно было взглянуть на них, чтобы определить:

— Оперативники… Спецгруппа. И машина Садыкова, — старшина рассуждал вслух. — Обычно и одной хватало. А тут Садыков… Вай-йе! Там серьезное дело. Может, наша помощь нужна. А? Надо быстро шагать.

— У Асакинской свернули, — сказал Семенов, выбежавший на середину улицы.

— Асакинская совсем рядом. — Иноятханов открыл кобуру, вынул пистолет. — Тезрок! Раз-два, быстро! Там какая-то операция, большой операция…

Волнение старшины передалось всему патрулю. Евгений на ходу проверил свой автомат, положил палец на предохранитель. Неведомый доселе охотничий азарт захватил его. Иван торопливо шагал рядом, сосредоточенный и молчаливый.

Вдруг где-то впереди гулко прогремел выстрел. Вслед за ним прозвучали три одиночных.

— Бегом! — скомандовал старшина. — За мной!

Перепрыгнув через арык, что пролегал вдоль тротуара, Иноятханов побежал в переулок. Он хорошо знал запутанные лабиринты узких улочек и тупиков. «Только бы не опоздать!»

Глава пятнадцатая

Коржавин тренировался с упоением и жадностью. Он мог бесконечное число раз проделывать одно и то же упражнение, элемент атаки, добиваясь сложной координации, доводя до автоматизма каждое движение. Любимым спортивным снарядом Руслана стал тяжелый боксерский мешок. Работать на нем, откровенно говоря, было трудно: нанося удар, спортсмен в какой-то мере и сам ощущал на себе неприятную силу отдачи. К тому же надо еще и думать, как и куда бить. Боксеры, отработав два-три раунда, запланированных тренерами, спешили отойти подальше от неприятного мешка. Они охотно отрабатывали серии ударов на лапах, которые держал тренер, прыгали со скакалкой, вели бой с тенью или, надев защитные шлемы, боксировали вполсилы с партнером.

Руслана не пугали трудности, он охотно шел им навстречу. Мешок, подвешенный на тросе, стал его вторым тренером. Тяжелый, неподвижный мешок, который мог только раскачиваться из стороны в сторону, оказался очень строгим напарником в тренировке, чутким к каждому неправильно нанесенному удару, к каждой небрежно проведенной атаке. Раньше Руслан не понимал всей сложности и ценности работы на боксерском мешке и, естественно, не придавал ему значения. Во время тренировок бессмысленно добросовестно колотил по мешку, думая, что так можно отработать силу удара. Как он ошибался! Руслан это понял только сейчас. Перед ним открылись неограниченные возможности самотренировок, начиная от правильной постановки кулака во время нанесения удара и кончая многоходовыми сериями атак.

Руслан словно прозрел: он бойцовским глазом видел, как реагирует тугой неповоротливый мешок, и по этой реакции, чуть заметному движению научился оценивать свои действия. Нет, он больше не бил бессмысленно по мешку, а учился на мешке. Учился боксерскому искусству, заново осваивал таблицу умножения, начиная от простейших комбинаций. Сначала наносил удар почти без силы, медленно, следя за постановкой кулака, движением руки, тела, ног. Потом убыстрял и убыстрял, стараясь, как говорят тренеры, выстрелить по цели, произвести молниеносный удар, точный и хлесткий. Потом из этих ударов составлял серии, а из серий сложные комбинации.

Последние годы Коржавин тренировался почти самостоятельно. У него не было вдумчивого и широко образованного наставника, который мог бы, основываясь на опыте ведущих мастеров ринга, открыть перед Русланом тайны боксерского искусства. А те тренеры, что находились рядом, были или еще молоды, как Анвар Мирзаакбаров, или не имели глубоких знаний, как Буркин и Юсупов. Руслан, по сути дела, был предоставлен самому себе. Он много думал, учился анализировать и делать выводы. До всего приходилось добираться самостоятельно, как говорят, обдирая бока и получая шишки. Он знал — впереди серьезные испытания, и ему хотелось добиться успеха. Зональные соревнования — это путь на большой ринг страны. Такая возможность выпадает не часто, особенно боксерам, живущим далеко от столицы. И Руслан не хотел ее упускать.

Он был неутомим, его организм, казалось, не знал, что такое усталость. Отработав на мешке восемь-десять раундов, Руслан перелезал через канаты ринга, чтобы в тренировочном бою проверить новую комбинацию. А это было не так легко, как кажется со стороны. Переступив канаты ринга, боксер преобразуется, ибо какой бы ни был бой — настоящий или учебный, — все равно перед тобой живой человек со своими особенностями и характером. Кроме того, начинает действовать психологический фактор, чувство самосохранения, смешанное с азартом борьбы. Надо обладать огромной волей и ледяным спокойствием, чтобы в поединке на ринге, даже учебном, когда ситуация быстро меняется, заставить соперника принять твой темп, диктовать ход боя и пробовать, пробовать свои комбинации. И все запоминать. Быть одновременно и бойцом и наставником, чтобы потом, оставшись наедине, мысленно просматривать, прокручивать перед собой кадры учебного боя и анализировать, анализировать, ища новые, никому неведомые пути к победе.

Накрутив полотенце на голову, вроде чалмы, Коржавин спустился к реке. День только начинался, а солнце уже припекало. Здесь у реки прохладнее. Он сел на отполированный коричневый камень, опустил руки в прозрачную воду, пошевелил пальцами. Маленькая серебристая рыбка ошалело кинулась в сторону и скрылась в быстром течении. По дну у берега перекатывались камешки. А дальше, на быстрине, река пенилась и шумела, перепрыгивая и огибая огромные валуны. Река спешила, захлебываясь и торопясь куда-то к неведомому и далекому.

Руслан любил слушать шум реки. В нем был свой, особый и неповторимый музыкальный ритм. Нет, он не был однообразным и стремительным, а всякий раз менялся, в нем появлялись новые краски. Он, как бы отвечая настроению, мог быть то радостным, бодрым, то задумчиво-нежным, то грустно-печальным.

Руслан несколько минут посидел на валуне, слушая реку. На том берегу, крутом и каменистом, темнели заросли ежевики, низкорослые колючие деревца алычи, а дальше, возвышаясь, стояли кряжистые урючины. Ветки, отягощенные плодами, склонялись к земле. Урюк еще не созрел, зеленый, но довольно крупный, и спортсмены, не отставая от местных мальчишек, частенько лакомились кислыми плодами. За деревьями, отсюда снизу не видно, находился небольшой кишлак, за ним громоздились горы.

— Руслан! Ага, вот где ты!

Коржавин повернул голову. Вверху над обрывом, держась за дерево, стоял Василий Стоков. В руках сложенная газета.

— Вылазь скорее! Покажу новости.

— Ты лучше их расскажи. — Руслану не хотелось уходить от реки.

— Нас в газете пропечатали.

Руслан вскочил и, цепляясь за выступы, полез вверх. Три дня назад на тренировочный сбор приезжали два корреспондента из окружной газеты. Они были почти весь день, смотрели тренировку, мучили вопросами, фотографировали. И уже в газете. Как быстро!

— А ты, оказывается, герой. — В глазах Стокова светилось восхищение.

Руслан отмахнулся.

— Я серьезно. Тут написано, как ты с удавом разделался, который из зоопарка убежал. Это правда?

— Там не только я один был.

— Тут так написано, вот читаю. — Василий ткнул пальцем. — «Первым на помощь бригадиру, которого душил гигантский удав, кинулся рядовой Коржавин». Это правда?

— Просто я оказался ближе к нему, — ответил Коржавин, выбираясь наверх. — Ну, давай газету.

Что ни говори, а приятно о себе читать в газете и видеть свою физиономию. Руслан вспомнил, как фоторепортер заставлял его позировать, поворачиваться лицом к солнцу. «Идиотская поза», — со злостью думал тогда Коржавин. А на снимке получилось прилично, вроде эпизод тренировки. Сосредоточенное лицо, одна перчатка у подбородка, другая почти у самого мешка. Рядом тренер Юсупов, а на заднем плане Василий Стоков прыгает со скакалкой.

Под фотографией репортаж «Бойцы готовятся к схваткам на ринге». Корреспондент бойко рассказал о жизни в тренировочном лагере, описал «живописную природу гор» и «хрустальную» реку. Корреспондент был солидным, с погонами подполковника, на мясистом носу очки в тонкой золотой оправе. Он задавал дотошные вопросы и почти ничего не написал из того, что выспрашивал. «Откуда он узнал про удава?» — подумал Руслан, читая репортаж, но в конце все выяснилось: рассказал Корней Астахов. Оказывается, подполковник побывал и у них.

— Про удава правда? — не унимался Василий.

— Правда. Только проще все было… У Корнея руки тряслись, бледный стоял. Потом, когда ребята прикончили удава, спохватился: а вдруг эта ползучая тварь цены не имеет? Нас-то, лоботрясов, вон сколько, могли запросто удержать змеину и доставить обратно в клетку. Никакого подвига…

— Не прибедняйся! Не каждый, даже как ты рассказываешь, кинется.

— Ничего особенного. Тогда ни о чем не думаешь. Ты бы тоже так сделал.

— Ладно, не заливай! Герой — так держись героем. Надо уметь гордиться, надо…

— Замолчи! — Руслан оборвал Василия. — Подвиг совсем другое… У нас на боевых пусках было… Вот о ком написать. Ракета не взлетела, понимаешь, торчит на стартовой. Может, там внутри у нее все работает, снаружи не видно. Мы, как суслики, притаились в укрытии. А Женька один махнул к ракете… Вот о ком написать!..

— Подвиги разные бывают, у тебя одно, у него другое. А в принципе все едино, идешь на риск. — Василий взял у Руслана газету, показал на последней странице небольшую корреспонденцию. — Вот, читай, тоже подвиг, солдат помогал бандитов схватить. Смертельное ранение получил, но разоружил гада.

Строчки запрыгали в глазах Руслана, когда он прочитал: «На помощь подоспел патруль… Из глубины двора раздались выстрелы… Смертельно раненный рядовой Е. Зарыка, превозмогая боль, бросился на бандита… Успел выбить оружие… Доставлен в госпиталь в тяжелом состоянии…»

В тот же день Коржавин был в Ташкенте. Разыскал госпиталь. Только опоздал. Врач усадил Руслана в кресло, с горечью сказал:

— Рана была смертельная. Медицине пока не все удается.

Руслан понял: Женьку спасти не удалось.

— Когда? — выдохнул Коржавин.

— Рядовой Зарыка скончался третьего дня… Вчера похоронили. С воинскими почестями.

— Женька!.. Женька…

На кладбище было уныло и пусто. Сержант Тюбиков шел среди могил, указывая дорогу.

— Я виноват… я!..

Кладбище, как парк, если не видеть надгробий. Высокие деревья, цветущие кусты, тихие тропинки и широкие аллеи.

— Правее… На воинском, где солдаты Отечественной войны… Понимаешь, я бы его по-боксерски… А Женька волейболист… Я виноват!..

У свежего продолговатого холмика, горестно обхватив руками небольшой столбик с красной звездой, сидела женщина. Руслан узнал Раису. Она не заметила подошедших, как не замечала и стоящего сбоку пожилого офицера. Ее невидящие глаза смотрели в одну точку.

— Зачем я тебя отпустила?.. Зачем?..

У Руслана перехватило дыхание. Было жутко слушать ее причитания. К ним подошел подполковник Афонин. Руслан не удивился его появлению. Конечно, в такой трагический день он не мог не приехать проститься со своим солдатом. Молча они стояли у могилы, отдавая последний долг. Не замечая ни бегущего времени, ни палящего солнца, ни зноя. Наконец Афонин тронул Руслана за рукав.

— Она нас не видит… Помочь ей мы ничем не можем. Пойдемте..

Когда чугунные ворота кладбища остались позади, подполковник Афонин достал фотографию. Руслан жадно вглядывался в нее, в чужое, незнакомое лицо. Узкий длинный нос, маленькие, близко посаженные глаза и как-то странно, неестественно торчащие уши.

— Он?

— Да, — ответил подполковник Афонин. — Матерый преступник. Много раз бежал, много жертв на его счету… Хитрая, беспощадная сволочь. И опять ушел.

Глава шестнадцатая

Молодой водитель, с лычками сержанта на погонах, с профессиональным шиком подкатил армейский автобус к Дворцу спорта. На фасаде здания огромные красочные афиши с силуэтами боксеров крупными буквами извещали о начале финальных соревнований личного первенства СССР. Ветер развевал знамена союзных республик и спортивных обществ. Водитель, сделав разворот, плавно остановил машину у служебного подъезда и повернулся к сидевшим в автобусе.

— Прибыли! — На его веснушчатом лице появилась добрая улыбка. — Ну, ребята, ни пуха ни пера!

— Идите к черту! — нарочито пискляво выкрикнул Дмитрий Марков и, вытаращив глаза, ринулся к дверям, размахивая длинными руками. — Братцы! Пропустите, пропустите, пожалуйста! Дверь в славу открыта. Мне очень, очень нужна медаль! Пусть даже золотая…

В автобусе стало тесно, шумно, весело. «Ну и Димуня! — невольно улыбнулся Коржавин, доставая спортивный чемоданчик. — Даже тут не теряется… Хотя у самого, как и у нас, на душе тревожно. Может быть, даже больше, чем у нас». Марков не раз говорил, что это его последнее выступление на ринге, что после соревнований повесит боксерские перчатки над кроватью сына и пойдет на тренерскую работу. Давно, мол, пора. Тридцать два года — возраст, прямо скажем, для действующего мастера ринга слишком солидный, даже критический. А в то же время все знают, что в наилегчайшей весовой категории Дмитрий Марков пока один из самых сильных. И не только в республике. Семикратный чемпион страны, двукратный чемпион Европы, бронзовый призер олимпиады. Триста сорок шесть боев и триста двадцать восемь побед. За последние четыре года лишь одно поражение. В газетах писали и очевидцы рассказывали, что в Токио в полуфинальном бою выиграл он, Марков, но судьи большинством в один голос отдали победу его противнику, американцу. Зрители чуть ли не пятнадцать минут негодовали, не давали возможности продолжать соревнования. Вот и выходит, что по годам ему, Маркову, пора заканчивать, а по результатам — боксировать да боксировать. И душою он молод, куролесит словно мальчишка, и все, даже зеленые новички, зовут его ласково Димуня. Коржавин посмотрел ему в спину и подумал: «Мне бы до его возраста продержаться на большом ринге».

— Руслан, что загрустил? — Тренер спортклуба заговорщически подмигнул Коржавину. — Гони прочь мрачные мысли. Настраивайся на победу!

— Вам легко говорить, а попробуй настройся, когда вокруг одни знаменитости, — признался Руслан. — У каждого титулы да звания, а я всего-навсего — кандидат в мастера.

— Во-первых, ты уже не кандидат, а мастер спорта, Норму выполнил, документы мы оформили.

— Не утвержденный еще…

— Без пяти минут не утвержденный. Главное, ты выиграл зону и вышел в финал. А мастера тебе через несколько дней оформят. Факт! Не думай об этом. Во-вторых, — тренер привлек Коржавина к себе и быстро зашептал в ухо: — Ты для всех загадка, темная лошадка. Понял? Все друг друга знают как облупленных, не впервой сталкиваются лбами на союзном ринге. А ты новичок, таинственный сфинкс, черная маска. Смекай! — И, хлопнув Руслана по плечу, сказал уже громко: — Вот кто ты есть! Дуй переодеваться и готовься к параду.

Два месяца назад на зональных соревнованиях личного первенства страны судьба совершенно случайно свела Коржавина со Степаном Григорьевичем Бондаревым.

Правда, Руслан знал Бондарева и раньше, еще до призыва в армию, когда жил в Москве, но знакомство было весьма односторонним. Бондарев присутствовал почти на всех крупных боксерских состязаниях, и молодые боксеры среди других знаменитых мастеров ринга выделяли его, шепча друг другу: «А вон тот высокий, в военной форме без погон, Степан Бондарев. Кино „Король ринга“ смотрел? Бондарев главного боксера играл. Сила!»

Бондарев прибыл в Ташкент в качестве члена просмотровой комиссии. Коржавин сразу узнал его. Высокий, подтянутый, элегантный, холеный. На груди — орденские планки и значки заслуженного мастера, заслуженного тренера. В его осанке чувствовалось какое-то неуловимое спортивное щегольство, присущее известным мастерам ринга. Около Бондарева вьюном вился низкорослый тренер спортивного клуба округа и, как заметил Руслан, что- то тихо говорил, показывая на Коржавина.

Руслан выступал успешно. Все победы — ввиду явного преимущества. Ни один из его соперников не смог устоять три раунда, выдержать шквал коржавинских атак.

В последний день соревнований Коржавина пригласил к себе Бондарев. Разговор был кратким.

— Ну, земляк, могу взять тебя в свой коллектив. Хочешь потренироваться у меня? Думаю, накануне личного первенства тебе полезно послушать советы старого мастера.

Руслан знал, в каком коллективе работает Бондарев. Почти сборная армии.

— У меня служба, — ответил Коржавин.

— Уладим.

И уладил. Вскоре Коржавин был командирован в подмосковный военный гарнизон на тренировочный сбор. Коржавин не то чтобы охотно уезжал из Ташкента, но он больше не мог оставаться там, где каждая улица напоминала о погибшем друге.

— Внимание! — Высокий седовласый судья, командующий парадом, поднял руку. — Приготовились!

Спортсмены, тренеры, судьи напряженно притихли, и за кулисы Дворца спорта донесся ровный, волнующий гул трибун, десятитысячной армии болельщиков.

— Смирно!

Нежно и ритмично, словно прозрачные хрустальные шарики, зазвенели позывные, и вслед за ними в наступившей тишине неожиданно громко и резко, как удары молота по наковальне, раздались звуки Кремлевских курантов. Над рингом вспыхнула огромная люстра, и четыре горниста, встав по углам, вскинули серебряные трубы.

— Марш!

В огромном зале погас свет. Два прожектора, прорезав темноту, осветили красную ковровую дорожку. Грянул оркестр. Под приветственные аплодисменты начался парад. Первым в темных костюмах шествовало жюри — пожилые, убеленные сединами, в прошлом знаменитые мастера ринга и тренеры, ныне члены президиума Федерации бокса СССР. За ними, в белых брюках и рубахах, торжественно и величаво шли судьи, строгие, беспристрастные, умудренные опытом; им предстояло проделать огромную работу, оценить по достоинству каждый бой, определить лучших из лучших, назвать имена чемпионов. Но тысячи пар глаз смотрели не на жюри и судей, а на тех, кто шел за ними, на участников финальных соревнований и их тренеров, узнавая прославленных чемпионов, знаменитых боксеров. Сто шестьдесят спортсменов — финалисты зональных первенств, цвет и гордость советского бокса, встали вокруг ринга плечом к плечу. Синие майки динамовцев, красные — армейцев, белые — спартаковцев, эмблемы «Трудовых резервов», «Буревестника», «Труда», «Жальгириса» и других спортивных обществ.

Руслан Коржавин стоял в коллективе армейских боксеров, самом многочисленном и представительном. Руслан впервые участвовал в финальных соревнованиях и, как всякий новичок, был полон радужных надежд. Он чувствовал себя счастливым. На ринг один за другим поднимались представители общественности столицы, подходили к микрофону, произносили речи.

Рядом с Русланом стоял Дмитрий Марков, высокий, тонкий, длиннорукий. Ростом он был с Коржавина, но весил на двадцать четыре килограмма меньше и выступал в самой легкой категории, в наилегчайшем весе. Руслан знал, каких усилий стоило Димуне находиться в этой весовой категории, через какие лишения пройти. Но он видел не впалые щеки чемпиона, а его плотно сомкнутые губы и блеск чуть прищуренных, как при стрельбе, глаз. Руслан восхищался им.

Марков незаметно сжал своими цепкими пальцами кисть Руслана и улыбнулся уголками губ.

— Давай, давай, Рустик, медали ждут нас.

А медали действительно ждали. Руслан обвел глазами строй боксеров. «Две победы — получай бронзу, три победы — серебро, а четыре победы… — Руслан облизнул пересохшие губы. — Неужели так просто?»

— Поднять флаг соревнований! — гремел зычный голос командующего парадом.

Десять боксеров — чемпионы страны, Европы, Олимпийских игр двинулись к флагштоку. Одних Руслан знал по газетам, с другими был знаком лично. Среди них и Дмитрий Марков, стройный, жилистый. Репортеры окружили их. Защелкали фотоаппараты, застрекотали кинокамеры. Алое шелковое полотнище медленно поднималось вверх. Грянули литавры, поплыла величавая мелодия гимна. Шумно встали зрители и застыли на своих местах. В этот торжественный момент Руслан услышал шепот Степана Григорьевича. Тот стоял впереди, в группе армейских тренеров, и шептал одними губами:

— Ну, соколики… ни пуха ни пера!..

«Это он о нас, — подумал Руслан и мысленно обратился к тренеру: — Не беспокойтесь, Степан Григорьевич. Не подкачаем!»

После парада в коридоре к Руслану подошел Степан Григорьевич и, взяв его под руку, отвел в сторону:

— Дело есть. Вот проверь, — он протянул Руслану небольшой лист. — И нарисуй внизу свою подпись.

Коржавин пробежал глазами бумагу, Анкета участника финальных соревнований. Она уже заполнена тренером. Имя, фамилия, год рождения, спортивный стаж, количество боев, разряд, общество. Руслан задержал взгляд на последних двух пунктах — «личный тренер» и «кто готовил к данному первенству». В обеих строчках вписана фамилия Бондарева. Руслан недоуменно поднял брови. Как же так? Ведь Бондарев сам знает… Но пока Руслан подбирал слова, Бондарев опередил его:

— Пустая формальность! Все знают, что азбуке бокса тебя учил Данилов. Но это было давно, до армии. — Он сунул Руслану шариковую ручку. — А с меня начальство спрашивает, отчитываться надо… Понял? Надо смотреть вперед, в будущее!

Против таких аргументов Руслан, конечно, не мог возражать. Он и не пытался. Действительно, три года он тренировался почти самостоятельно. Степан Григорьевич, спрятав анкету, спросил Коржавина:

— В какой паре боксируешь?

— В восьмой.

— Еще не скоро.

— Да, часа полтора. — Руслан прикинул в уме: «Семь пар, в среднем минут по пятнадцать…»

— Не меньше. Ждать порядочно.

— Может, не торопиться с разминкой? Вы знаете, разогреваюсь-то я быстро.

— Тебя никто не торопит. — Бондарев потрепал коротко остриженную Русланову шевелюру. — Сам все знаешь, не впервой выходишь на ринг! — И уже другим тоном, в котором звучал полуприказ-полупросьба, сказал чуть понизив голос: — Подрейфуй пока в коридоре. Из амбулатории должен посыльный явиться, принести анализ крови Димуни. Так бумаженцию ту сразу ко мне.

— Ясно, Степан Григорьевич.

В просторном коридоре многолюдно и шумно. Тренеры, боксеры в шерстяных тренировочных костюмах, солидные люди в нарядных костюмах со спортивными значками на лацканах пиджаков, в прошлом известные бойцы, люди искусства, болельщики, любители мужественного вида спорта. Одни сновали по коридору, кого-то разыскивая, другие важно прохаживались, третьи, собравшись группой, о чем-то спорили. Руслан, делая легкие упражнения, поглядывал на дверь, Посыльный что-то не шел. Потом коридор сразу опустел, а из переполненного зала донесся гул аплодисментов. «Первая пара вышла на ринг», — определил Коржавин и мысленно чертыхнулся на посыльного. Руслану хотелось побыть там, в зале, посмотреть бои. Времени у него в запасе много.

— Разминаешься?

Руслан сразу узнал этот спокойный, с легкой хрипотцой, вечно простуженный голос и почувствовал себя неловко, словно уличили его в чем-то неприятном. Так чувствует себя ученик, сказавший какую-то гадость о своем учителе и вдруг обнаруживший, что тот стоит за спиной и все слышит. Руслан попытался улыбнуться:

— Добрый вечер… Виктор Иванович!..

Они не виделись с того самого дня, когда призывник Коржавин, остриженный под нолевку, уезжал служить в далекую Среднюю Азию. Руслан смотрел на своего тренера и мысленно отмечал, что время почти не отложило на нем своих новых примет. Виктор Иванович Данилов был таким же, как и три года назад: не по возрасту прямой и жилистый, на худом, слегка усталом лице впалые глаза, в которых одновременно можно было увидеть затаенную грусть и непреклонную строгость, и на шее, возле кадыка, продолговатый рубчатый шрам — след войны. От этого ранения голос у Данилова был тихим, с хрипотцой, как у простуженного.

— Противника знаешь? Нет? — Виктор Иванович вынул из бокового внутреннего кармана сложенный листок и протянул его Коржавину. — Прочти, подумай.

Когда-то перед каждым боем Руслан получал от тренера такие листки, исписанные твердым, ровным почерком, с краткой четкой характеристикой соперников, их излюбленных приемов атак и защит. Руслан привык к таким запискам, и тогда ему верилось, что они помогают одерживать победы. Тогда Руслану каждая записка тренера казалась донесением разведчика, пробравшегося в глубокий тыл врага и узнавшего важные стратегические планы. Сейчас Руслану все это показалось детской забавой. Он спрятал записку в карман тренировочных брюк и сказал:

— Я, Виктор Иванович, готов боксировать с любым противником.

— Ну? — Данилов, склонив голову набок, посмотрел на Руслана так, словно видел его впервые. — Выходит, сила есть, ума не надо!

— Да нет, что вы! Я просто так. — Руслан развернул плечи. — Соскучился по настоящим противникам.

— На ринге побеждают не самые сильные, а самые умные. Ты, надеюсь, не забыл эту аксиому, — назидательно, словно повторяя ученику невыученный параграф, сказал Данилов.

Разговор явно не клеился, был тягучим, как резина, и ненужным, как выкуренная папироса. Тренер спрашивал, Руслан отвечал, но чувствовал, что говорит совсем не то, ведет себя не так, как хотелось бы. Об этой встрече с тренером он мечтал, ждал ее и боялся. Ждал, потому что хотел встретиться со своим наставником, открывшим дорогу на ринг, боялся, потому что чувствовал себя перед ним виноватым, особенно после подписания «анкеты участника».

— Ребята в секции тебя, Руслан, помнят и гордятся тобой. Очерк из «Комсомольской правды» и Указ Верховного Совета вырезали и в рамке поместили возле расписания тренировок.

— Никакой я не герой. Просто выполнил приказ, вот и все.

— Просто так медаль «За отвагу» не дают, да в мирное время. Гордиться надо! — в голосе Данилова снова зазвучали назидательные нотки.

Тогда, в песках, падая от усталости, задыхаясь от зноя, он не думал о награде. Тогда он хотел только дойти, выполнить приказ, сообщить о несчастье. И он дошел, и ракетный дивизион продолжал выполнять боевую задачу. Теперь же, когда его поступок так высоко оценили, Коржавин чувствовал себя неловко, он не умел выставлять напоказ свои заслуги, не всегда носил медаль, за что не раз получал выговор от начальства.

— В Ташкенте был? Как там?

— Почти с первых дней… Трясет в день по нескольку раз. Конечно, страшно, но привыкнуть можно. Держимся! — Руслан снова мысленно обругал себя за бодрячество, за то, что говорит совсем не то, однако удержать себя не мог.

— Кто же тебя там тренирует? — спросил Данилов, переводя разговор на другую тему.

— Бондарев, — ответил Руслан и поспешно добавил, как бы оправдываясь: — Я же служу.

— При чем тут Бондарев? Насколько известно, рядовой Коржавин проходит службу в Средней Азии?

— Командировали. Два месяца уже.

— После зонального первенства? — В вопросе явно звучал намек.

Руслан злился на себя, на свою нерешительность, на старого своего тренера, который так дотошно выспрашивает.

— Да, выдохнул Руслан. — После.

— Бондарев это умеет. Набил руку. — И ушел, пожелав Руслану победы и посоветовав быть осторожным.

Глава семнадцатая

Коржавин, не скрывая раздражения, слонялся по длинному коридору. Посыльный из амбулатории что-то задерживался. Встреча с Даниловым оставила неприятный осадок. Разговора не получилось. Нити, которые много лет связывали их, оказались порванными. «А может, это и к лучшему?» — подумал Руслан, вспомнив высказывания Бондарева, который называл Виктора Ивановича «тренером-трудягой», фанатиком бокса, но без взлетов и широкого диапазона.

Посыльный появился чуть ли не перед самым выходом Дмитрия Маркова на ринг. Руслан схватил бумажку с анализом крови и стремглав кинулся в раздевалку.

— Степан Григорьевич, анализ!

Бондарев — он уже приготовился секундировать, переоделся в темно-синий тренировочный шерстяной костюм, красиво облегавший его плотную фигуру, — резко повернулся и так глянул на Коржавина, что тот чуть язык не проглотил.

Дмитрий Марков, накинув мохнатый халат на плечи, с забинтованными кистями, делал легкие плавные движения перед зеркалом.

— Мой анализ? — спросил он.

Не успел Руслан открыть рот, как его опередил Бондарев.

— Нет, Димуня! Твой еще не принесли. — И, пробежав глазами результаты анализа, вдруг тепло улыбнулся Коржавину. — Все в порядке, Руслан! Отличные показатели. А ты боялся. Здоров как бык!

Руслан стоял как оплеванный и глупо моргал. Что это значит? Для чего эта комедия?

Степан Григорьевич, ласково обняв за плечи Маркова, что-то шептал тому на ухо. Дмитрий вдруг замотал головой и разразился заливистым смехом.

— Ха-ха!.. И дальше что было, Степан Григорьевич?

— Что было дальше, Димуня, узнаешь после боя. Ты пока надевай перчатки, а я несколько слов скажу этой девице. — Бондарев, подхватив Коржавина под руку, потащил его к двери.

В коридоре было пусто. Бондарев чиркнул зажигалкой и на глазах у оторопевшего Руслана сжег бумагу с анализом.

— Никто ничего не приносил. Ясно? — В голосе Бондарева звучали властные нотки.

Стряхнув пепел в урну, Степан Григорьевич снова тепло улыбнулся.

— Какой ты еще зеленый, ничего не понимаешь. — И, словно девушку, погладил Руслана по щеке. — Ты уверен, что там, в амбулатории, сидят наши друзья? А я, например, не совсем. Почему они так задержали анализ? Почему прислали его перед самым выходом на ринг? Ты не знаешь, и я не знаю. Может быть, у них там свой расчет. Какая-нибудь вертихвостка из лаборатории крутит шуры-муры с противником Маркова. Естественно, она хочет, чтобы тот победил чемпиона Европы. Вот и решает ему помочь, посылает анализ перед самым боем. Расчет чисто психологический — Марков разволнуется, станет нервничать. А может, метит еще выше: попадет ее бумаженция к главному врачу, а у Димуни времени на повторный анализ нету, врач и снимет Маркова, а тому — победа без боя. Вот оно как может быть.

Руслан слушал тренера и проникался к нему уважением. Какой он опытный, какой знающий, а он, Руслан, по-детски наивный, простоватый и дубово прямолинейный, чуть было не испортил все дело со своей «правотой», чуть было не подвел своего товарища по команде.

В коридоре показался высокий парень в судейской форме с большой связкой боксерских перчаток в руках:

— Степан Григорьевич, скорее! Ведите Маркова. Сейчас вызовут на ринг.

«Степан Григорьевич — голова! С ним не пропадешь, — думал Руслан, усаживаясь на скамье для участников соревнований. — Хорошо, что я с ним встретился».

На ринге, залитом ярким светом, шло представление боксеров. Судья-информатор через микрофон называл спортсмена, его титул, звание; боксер делал шаг из своего угла. Дмитрия Маркова встретили бурными аплодисментами. Степан Григорьевич стоял в углу, небрежно облокотившись на канаты, и улыбался. Конечно, приятно быть тренером такого знаменитого мастера. Соперника Маркова, боксера из Иркутска, встретили сдержанно, аплодисменты были жидкими. С галерки кто-то крикнул:

— Не трусь, Емеля!

«Новичок, наверно, — определил Коржавин, рассматривая сибиряка. — Нелегко ему. Первый день соревнований, и бой с чемпионом. Никакой надежды. Ехать за три- девять земель, чтобы быть вышибленным в первом же туре… Не позавидуешь!»

Диктор представил пятерых боковых судей и рефери — судью на ринге. Это был известный в прошлом боксер, неоднократный чемпион страны, тяжеловес, кумир публики в начале тридцатых годов. Сейчас ему было под шестьдесят, но выглядел он значительно моложе своих лет, держался бодро и галантно раскланялся на аплодисменты.

Глухо зазвучал электрический гонг, судья поднял руку.

— Первый раунд!

Соперник Маркова был ниже почти на полголовы, загорелый, плотный, с широкой грудью и короткими сильными руками. Чуть наклонив вперед темноволосую голову, он смело пошел на сближение с чемпионом. Марков, словно ждал этого, легко ускользнул назад и в сторону и оттуда, с дальней дистанции, встретил сибиряка прямыми ударами. Молниеносные, мастерски точные, они останавливали упрямого соперника, пресекали его попытки сблизиться, войти в среднюю дистанцию. В зале возникло волнение. Кто-то выкриками подбадривал сибиряка:

— Давай, парень, учись! За битого двух небитых дают!

— Игра в кошки-мышки, — с усмешкой произнес сидевший рядом с Русланом спортсмен. — Расстреливает его Димуня, как фанерную мишень.

— Казала Настя, як удастся, — ответил ему хриплый голос с украинским акцентом. — Як наш Микола попаде, то Димуха зломается пополам.

— А почему он ваш? — не поворачиваясь, спросил сосед Руслана. — Николай Качанов из Сибири.

— В Сибири тоже богато наших, — невозмутимо ответил украинец. — Ты дывись, як Микола жме!

Сибиряк действительно непрерывно атаковал. Коржавин смотрел на ринг и удивлялся поведению Маркова. Почему тот так осторожно ведет бой? Почему не проводит свои серии? Ведь обычно Марков уже во втором раунде не давал опомниться своим соперникам, буквально засыпал их прямыми ударами. «Бережет силы, — подумал Коржавин, — впереди еще много боев. Турнир только начинается».

Вдруг Николай Качанов, сделав финт левой рукой, имитируя удар, подставил плечо под очередную контратаку Маркова, неожиданно наклонился влево, потом вправо. Удары Маркова прошли у него над волосами. В то же мгновение Качанов шагнул вперед и, почти вплотную приблизившись к чемпиону, провел два удара, один по корпусу, другой по подбородку. В последнее мгновение, когда, казалось, уже нельзя было защититься, Марков все же успел отклониться назад, подставив под удар локоть правой руки. Однако вторая перчатка сибиряка достигла цели, правда не совсем точно — она попала в щеку. У Дмитрия чуть дрогнули ноги, и он быстро попятился назад. Канаты ринга удержали его. Дмитрий собрался, поднял руки, готовый встретить любую атаку.

Все произошло так быстро, что многие ничего не поняли, приняли отход Маркова за обычный маневр, защиту. Руслан, сжав зубы, с недоумением смотрел на судью. Тот видел удар! Почему же он не останавливает бой, не открывает счета? Эти секунды помогут Маркову отдохнуть, прийти в себя. Но рефери подал команду:

— Бокс!

Рефери был по-своему прав. Он, бесспорно, видел удар, видел, как у Маркова чуть дрогнули колени. Конечно, в любом другом поединке судья немедленно остановил бы бой и, отослав соперника в нейтральный угол, открыл счет и лишь после «восьми» разрешил бы продолжать состязание. Но на ринге находился двукратный чемпион Европы, бронзовый призер олимпиады, словом, гордость отечественного спорта. А его противник кто? Какой-то мастер спорта из Иркутска, даже не член сборной страны. Старый судья хорошо понимал, что значит для того «послать в нокдаун чемпиона», как после поединка будет гордиться, как об этом будут писать журналисты. Маркову же придется худо, месяцами будут мусолить на разных обсуждениях, начиная от собрания боксеров и кончая всесоюзным тренерским советом. Он хорошо испытал на себе подобные «проработки» и потому, надеясь на опыт и мастерство Маркова, не стал акцентировать внимание публики, судей и тренеров на ударе, не остановил поединок, не открыл счета. Он жалел его. Рефери верил в чемпиона и, не подозревая подвоха, был убежден, что тот сможет взять себя в руки и разными тактическими маневрами продержаться на дальней дистанции, а через несколько секунд полностью восстановиться, прийти в себя. Ведь на первенстве Европы Марков не такие «оплеухи» выдерживал!

Подав команду «бокс», судья не сводил глаз с Маркова и при первой же необходимости готов был остановить поединок, сделать замечание сопернику — повод всегда найдется! — и тем самым дать Дмитрию передохнуть.

Марков внешне производил хорошее впечатление. Он быстро и плавно передвигался, уклонялся от атак, на лице блуждала его обычная усмешка, и об истинном его состоянии трудно было догадаться. Но Руслан догадывался. Он знал, как Дмитрий тяжело, форсированно сгонял вес, мучая себя, почти неделю не пил воды, ограничивал прием пищи, ходил чуть ли не ежедневно в парную. И этот анализ крови… Видимо, врач не случайно заставил Маркова сделать повторный анализ.

Предчувствуя что-то недоброе, которое вот-вот должно произойти на ринге, Коржавин привстал. В зале стоял страшный шум. Многоголосая толпа подзадоривала и вдохновляла сибиряка. Руслан видел профиль Бондарева, жесткий, напряженный. Вцепившись руками в канаты ринга, он, нарушая правила, кричал:

— Дави его! Дави!

Руслан оторопел. Неужели он верит, что Дмитрий сможет «давить»? Или это «психическая атака» на противника?

До конца раунда оставалось секунд тридцать, когда Качанов, вдохновленный успехом, пошел в стремительную атаку. Рефери, оберегая чемпиона, поспешно сделал шаг к боксерам и поднял руку, намереваясь дать команду: «Стоп! По шагу назад!» Однако судья запоздал на какое-то мгновение. Николай Качанов, обманув бдительность чемпиона, вошел в среднюю дистанцию и тут же нанес хлесткий боковой удар. Он пришелся точно по подбородку. Дмитрий качнулся вперед и, взмахнув руками, упал как подкошенный плашмя, спиной на брезент.

— Раз! — открыл счет оторопевший судья и взмахом руки отстранил соперника.

Качанов, не веря своим глазам, стоял в центре ринга, удивленный, слегка растерянный, и чему-то улыбался. Судья, взглянув на сибиряка, поджал губы и молчал, держа поднятой руку. Тренер Качанова, вытаращив глаза, закричал: «Колька, иди в другой, дальний угол!»

Судья, убедившись, что сибиряк стоит в дальнем нейтральном углу, неторопливо повернулся и, посмотрев на лежащего боксера, дрогнувшим, тихим голосом продолжал отсчитывать секунды:

— Пять… Семь… Девять… аут!

Врач нетерпеливо ждал, когда судья кончит считать, чтобы выскочить на ринг к Маркову. Дмитрий встал сам и, отстранив врача, пошел, нетвердо ступая, в свой угол. Публика бурно аплодировала победителю. В разноголосом гуле Руслан услышал знакомый голос украинца:

— Ну, шо я казав! Бачили?

Руслан смотрел на опустевший помост, на Маркова, который, закутавшись в халат, спускался по ступеням, и невольно вспомнил фразу, вычитанную в детстве в какой-то книге о боксе: «Слава чемпионов рождается и умирает на ринге».

В раздевалку посторонних не пускали. Они толпились у дверей, заглядывали, охали, сочувствовали, обсуждали.

Дмитрий Марков, в халате, обмотав шею полотенцем, сидел на низкой гимнастической скамейке и с любопытством рассматривал свои длинные ноги. Потом покачал головой, похлопал ладонью по голени и с присущим ему юмором, словно ничего не случилось, произнес:

— Милые мои жердочки, что же вы меня не удержали? А я на вас так надеялся…

Все облегченно вздохнули: Димуня остался Димуней. Руслан сел рядом с Марковым.

— Анализ был твой, — сказал Коржавин. — Прости меня.

— Ладно… Я и сам знал.

— Зачем же тогда пошел на ринг?

— Зачем? Юноша, не задавай наивных вопросов. Все элементарно просто, без поэзии. Хотел еще раз попробовать. Думаешь, легко уходить? — Он говорил тихо, спокойно, словно речь шла вовсе не о нем, а о ком-то постороннем. — Понимаешь, с древних времен одной из неразрешенных математических задач была квадратура круга. «Ринг» в переводе с английского означает «круг». И каждый из нас, входя в его кольцо, перешагивая через белые канаты, по существу, пытается решить заново одну и ту же древнюю задачу: найти квадратуру ринга. Мне не хочется уходить, не решив ее…

Руслан понимал, что Дмитрий не может, просто не в силах расстаться с любимым боксом, которому отдал пятнадцать лет, лучшие свои годы.

Бондарев подошел к Руслану и своей тяжелой рукой обнял за плечи.

— Идем, идем! Разминаться давно пора, — сказал он сухо и резко. — Скоро твой выход.

Бондарев неторопливо ощупал забинтованные пальцы и кисти Руслана, проверил, нет ли узлов.

— Мастерски накрутил. Не туго?

— Не… нормально, — выдавил из себя Руслан.

— А ты что такой кислый, как прошлогоднее пиво? — Бондарев двумя пальцами взял Коржавина за подбородок, приподнял голову, заглянул в глаза. — Дрожишь?

Руслан спокойно отвел подбородок, освободился от твердых пальцев.

— Думаю…

— Иногда полезно думать, особенно перед боем. — Степан Григорьевич стал расшнуровывать боксерские перчатки, чтобы легче надеть на руки. — Противник твой, Виталька Горлов, небось тоже нервишки свои треплет, думает: «Кто такой Коржавин? Как он боксирует?» А его тренер Орлейкин, старый геморройщик, гладит его по плечу и воркует: «Виталенька, ты его прихлопнешь в первом же раунде. Он же не тренирован. Какая в армии тренировка? Муштра и шагистика. А харчи? Щи да каша. Тебе повезло, Виталька!» А тот, предвкушая легкую победу, щурит свои кошачьи глаза и глупо улыбается, растягивая до ушей толстые губы.

Руслан, взбудораженный ожиданием боя, нервно втискивал забинтованные руки в жесткие боксерские перчатки и, слушая тренера, силился понять: как тот может оставаться спокойным после всего, что произошло. Полчаса назад на. ринге потерпел поражение Дмитрий Марков, один из основных козырей его клуба, а Бондарев, личный тренер Маркова, ведет себя так, словно ничего не случилось.

Коржавин так и сказал Степану Григорьевичу, что думает не о своем противнике, а о Дмитрии Маркове.

— Ты лучше о себе побеспокойся, — оборвал его Бондарев. — Да, Марков кончился. В его возрасте на ринг не возвращаются. Но у него за плечами титулы и звания. А ты можешь кончиться сегодня. И у тебя ничего нет. Ни титулов, ни званий. Даже квартиру еще не получил. Вот так-то! Виталий Горлов тебе не подарок. Он завоевал уже бронзу и серебро на личных первенствах. А ну, двигайся! Живо! — Бондарев, подставив ладони под удары, приказывал: — Два прямых! Левой снизу. Раз-два! Мягче, мягче двигайся. О Маркове завтра все газеты писать будут, а вот если ты продуешь, то можешь не сомневаться, даже фамилию не назовут. Ты парень не глупый, и я тебе откровенно говорю, без дураков.

Руслан, казалось, не реагировал на слова тренера. Слегка раскачиваясь, он двигался из стороны в сторону и наносил удары в подставленные ладони Бондарева. Лишь брови боксера сдвинулись к переносице и на лбу легла сосредоточенная складка.

В раздевалку заглянул служащий Дворца спорта, одетый в синюю поношенную униформу.

— Извиняйте, пожалуйста, Степан Григорьевич. Тут телеграммы пришли. Обошел все раздевалки. Может, вы знаете такого? — Он, близоруко щурясь, поднес почти к самому носу бланки и прочел: — «Участнику личного первенства рядовому Коржавину Руслану».

— Есть такой! — Бондарев подтолкнул Руслана в спину. — Вот знаменитый Коржавин, перед вами!

Служащий, смерив взглядом Коржавина, видимо, остался доволен загорелой, с рельефными узлами мышц фигурой боксера, улыбнулся и протянул запечатанные бланки.

— Вот, пожалуйста, три штуки сразу.

Руслан неуклюже, боксерскими перчатками принял телеграммы и, не скрывая любопытства, протянул их тренеру.

— Прочтите, Степан Григорьевич.

— Может, потом, после боя?

— Не, лучше сейчас.

Одна телеграмма была от друзей, от солдат-ракетчиков из дивизиона капитана Юферова. Они желали Руслану бить соперников, «как мы, ракетчики, с первого залпа» и к серебряной медали «За отвагу» прибавить золотую медаль чемпиона СССР. Телеграмму подписали от имени коллектива старший сержант Мощенко и рядовой Чашечкин. Вторую прислал подполковник Афонии. От имени личного состава подразделения и себя лично он поздравлял с успехом, желал здоровья и больших спортивных достижений.

Третья телеграмма была самой короткой, всего три слова: «Желаю победы. Гульнара». Под пристальным взглядом тренера Руслан смущенно улыбнулся и опустил голову. Гульнара!.. Он мысленно увидел ее лицо, тронутое загаром, сквозь который на щеках пробивался румянец, ощутил на шее ее руки, увидел ее глаза, большие, чуть раскосые, и ласковые влажные губы, которые шептали между поцелуями: «Джоним! Милый!»

— Руслан, ты с этим делом пока не торопись, — сказал Бондарев, читая мысли Коржавина. — В Москве, сам знаешь, с пропиской туго. Да и квартиру выбиваем однокомнатную, для тебя с матерью.

Руслан повернулся к тренеру, но ничего не успел сказать. Распахнув дверь ударом ноги, в раздевалку вбежал долговязый парень — судья при участниках:

— Коржавин! Скорее на ринг!

Глава восемнадцатая

По ступенькам, устланным ковровой дорожкой, Руслан в сопровождении Бондарева быстро поднялся на залитый светом помост и перелез через белые канаты ринга. Гул голосов — болельщики еще переживали и обсуждали перипетии только что закончившегося поединка — начал стихать. Яркие лучи, падавшие из квадратной люстры, укрепленной над рингом, освещали помост и небольшое пространство вокруг него, погружая во тьму огромный зал. Зрителей, до отказа заполнивших Дворец спорта, не было видно, но Руслан ощущал их напряженное внимание, чувствовал их оценивающие взгляды.

— В красном углу мастер спорта Виталий Горлов, — представил боксера диктор, — Москва, «Динамо»!

Горлова знали, над рядами прокатился одобрительный гул, загремели аплодисменты.

Виталий Горлов вернулся в свой угол. Коренастый, плотный, длиннорукий. Он стоял спиной к Руслану и, небрежно опершись о канаты, слушал наставления своего тренера, пожилого, худощавого человека с узким морщинистым лицом и редкими седыми волосами.

— В синем кандидат в мастера Руслан Коржавин! — продолжал диктор. — Ташкент, Советская Армия!

Упоминание Ташкента вызвало реакцию в зале. Нет, Коржавина как боксера не знали, но одно то, что он представляет город, пострадавший от землетрясения, вызвало к нему интерес и даже симпатию.

— Давай, Ташкент!

— Привет Ташкенту!

— Ташкент, мы с тобой!

«Этого еще не хватало! — подумал Коржавин. — Меня, коренного москвича, в родном городе принимают за ташкентца!»

Бондарев снял с Руслана халат.

Знатоки бокса и специалисты сразу отметили физическое превосходство Горлова, который, хотя был ниже Коржавина, однако выглядел значительно рослее и внушительней. Это был настоящий мужчина, в расцвете сил, закаленный в боксерских боях, опытный и признанный мастер кожаных перчаток.

После удара гонга Горлов крупными шагами быстро пересек по диагонали ринг и, не замедляя движения, лишь подняв руки в боевую стойку, сразу пошел в атаку. Атака Горлова была стремительной, как внезапно возникший порыв бури, готовый смести все, что попадется ему на пути. Но этот вихрь не был сумбурным порывом, рожденным жаждой победить, а являлся хорошо продуманным тактическим приемом, где каждый шаг, каждый удар проверен, отшлифован и отработан до автоматизма.

— Жми, Виталя! — раздался чей-то визгливый голос. — Кончай!

— Ташкент, держись!

— Витя, полегче! Пожалей парня! — отозвались басом с противоположной трибуны. — Ему жениться пора!

Раздался смех. Зал загудел, как встревоженный улей. Одни зрители, а их было большинство, знали Горлова по прошлым соревнованиям и не сомневались в его превосходстве. Другие, в их числе женщины и девушки, с жалостью смотрели на ринг и готовы были потребовать прекратить «избиение» солдата. Лишь небольшая часть зрителей — тренеры, судьи и те, кто в прошлом сам надевал кожаные рукавицы, видели острый поединок, насыщенный мастерством и вдохновением. Молодой, неизвестный доселе солдат из далекого Ташкента не дрогнул, не сломился под градом ударов, а умело и красиво защищался, маневрировал, принимал удары на перчатки, подставлял плечи, уклонялся, заставляя Горлова промахиваться. Но и эти ценители мастерства думали об одном: «Как долго продержится солдат? Ведь Горлов может в таком бурном темпе вести бой все три раунда…»

Рефери — судья ринга, — моложавый, рано начавший лысеть армянин, был все время начеку и, бегая вокруг них, следил за каждым движением боксеров. Рефери видел все и, увлекаясь драматичностью поединка, почти забывал, что он — судья на ринге — должен быть, согласно пунктам правил, беспристрастным и строго нейтральным. А он, сам не зная почему, симпатизировал загорелому солдату из Ташкента, который защищался от грозных атак Горлова с невиданным упорством и боксерским мастерством.

А Виталий Горлов, уверенный, что инициатива находится в его руках, — что может противопоставить ему этот солдатик из Средней Азии? — спешил ошеломить противника, подавить попытки к сопротивлению и закончить поединок в первом же раунде «ввиду явного преимущества…»

Когда Руслан Коржавин вышел на ринг, Виктор Иванович Данилов отложил в сторону блокнот, в который записывал свои наблюдения, и не сводил глаз со своего ученика. Три года назад Данилов всегда находился рядом с Коржавиным, поднимался вместе с ним на помост, вдохновлял и направлял в ходе поединка, секундировал, как заботливая нянька, стараясь в короткий минутный перерыв восстановить его силы. И вот сейчас Данилов впервые смотрит на Руслана со стороны.

Он узнавал его и не узнавал. В облике Коржавина появилось много нового. Придирчивым глазом специалиста Виктор Иванович с головы до ног ощупал Руслана, не упуская ни одной мелочи, подолгу задерживался на раздавшихся покатых плечах, окрепших мышцах, которые рельефно вырисовывались сквозь тонкую, загорелую до шоколадного оттенка кожу, на жилистых стройных ногах и длинных эластичных бицепсах рук. «Три года срок небольшой, — подумал Данилов, — но в молодости они много значат». Он видел, что солдатская служба и суровая природа знойной Средней Азии внесли свою лепту в формирование внешнего облика и становление характера Руслана.

Данилов находился подле ринга, сидел за столом для тренеров и представителей команд и хорошо видел возмужавшее, словно вырубленное из куска дуба, лицо Коржавина. Оно тоже изменилось. Прежними остались лишь чуть вьющиеся соломенного цвета волосы, да и те, казалось, стали жестче и светлее. А лицо, продубленное солнцем и ветром, приобрело бронзовый отлив. Данилов тут же отметил: «Красота в полную силу входит».

Виктор Иванович придирчиво осмотрел экипировку боксера и тоже остался доволен. Красная армейская майка, чистенькая и свежая, облегала стройный торс, белые шелковые трусы выглажены с солдатской аккуратностью. На ногах — новые коричневые боксерки, из которых щегольски выглядывали узкой каемкой белые носки.

Но бокс не конкурс красоты. Тут внешние данные часто обманчивы. Боксеры выходят на помост, чтобы в единоборстве раскрыть внутреннюю красоту, волю и мастерство. И Данилов, ожидая удара гонга, смотрел на ринг глазами придирчивого экзаменатора и взволнованного педагога: сможет ли его повзрослевший воспитанник, который три года самостоятельно проходил курс повышения мастерства, выдержать жесткий экзамен на спортивную зрелость?

За первые секунды боя Данилов был спокоен: он предупредил Коржавина, дал ему записку, где кратко охарактеризовал излюбленные комбинации Виталия Горлова и его тактические приемы, в том числе и «бурный старт». В той же записке Виктор Иванович наметил примерную схему ведения боя, определил варианты контрдействий, благодаря которым можно нейтрализовать атаки Горлова и добиться преимущества. Все остальное зависело от самого Коржавина.

— Послушай, Виктор, — к Данилову обратился тренер со значком заслуженного мастера на лацкане пиджака. — Фамилия солдата знакомая. Вроде где-то видел его. Хорошо боксирует!

— Он москвич, — сказал Виктор Иванович и хотел было добавить «у меня тренировался», но сдержался. — Служит в Ташкенте.

— Вот, вот! Я же помню, кажется, вручал ему диплом или грамоту.

— Коржавин был чемпионом Москвы среди юношей, — говорил Данилов, не поворачиваясь к соседу. — Приз получил. За лучшую технику.

— Как же, помню! Только изменился он, возмужал.

Они разговаривали, не отводя глаз от ринга. Там шел бой. Зал, сначала молча наблюдавший за поединком, ожил. К середине второго раунда большинство зрителей с удивлением заметило, что Горлову почему-то не удается «прикончить» солдата, хотя рисунок боя оставался прежним. Несмотря на бурные атаки Горлова, все видели, что солдат не испугался грозного соперника, не «сломался» в первые секунды и смело вступил в единоборство. Вызывая «огонь на себя», он ловко маневрирует, заставляя Горлова промахиваться, бить в воздух, и умело нейтрализует пушечные удары, красиво защищается и отвечает! Бьет редко, но почти все его удары достигают цели. И зрители начали поддерживать солдата. Сначала робко, отдельными выкриками, потом, увлекаясь его смелостью и мастерством, все громче, дружнее. Болельщики всегда на стороне тех, кто смело вступает в единоборство с прославленными бойцами, всегда на стороне молодости и отваги.

— Проучи мастера!

— Давай, Ташкент! Будь мужчиной!

— Витя, полегче, а то споткнешься!

Горлов, все еще веря в свое превосходство, по-прежнему нападал. У него не было времени на осмысливание хода поединка, он видел лишь одно: солдат убегает. Стоит настигнуть его, попасть хоть раз, тогда сразу все встанет на свое место. Но вот попасть-то ему и не удается. И когда очередная серия пошла в воздух, а редкие прямые удары Коржавина прорвались сквозь защиту, Горлов почувствовал раздражение. Так раздражается сильный дерзостью слабого. «Молокосос! — зло подумал Виталий. — Вот я тебя!» И, нарушая правила, бросился в сумбурную атаку, сознательно нанося удары с обеих рук куда попало.

— Стоп! — Судья на ринге бросился к боксерам и, разняв их, сделал замечание Горлову. — Вы грубо ведете бой. Не смотрите, как бьете, куда бьете…

В этот момент из ближних рядов кто-то подсказал:

— …и за что бьете.

Рефери, не вдумываясь, машинально громко повторил:

— И за что бьете!

Волна дружного смеха прокатилась по рядам. Рефери, спохватившись, подал команду:

— Бокс!

Данилов еле сдерживал рвущуюся наружу радость и волнение учителя. Коржавин отлично сдавал трудный экзамен. Подавшись вперед, тренер беззвучно шептал: «Так, Руслан, так! Шаг в сторону, не спеши. Думай!.. Еще раз… Молодчина!» А когда Коржавин, уловив замысел Горлова, принял, как обычно, первые удары длинной серии на плечо и подставленную перчатку, уклонился влево так, что рука соперника прошла почти над головой, едва задевая волосы, и неожиданно для всех из такого неудобного положения вдруг резко сделал крупный шаг вправо, Данилов, забывая о том, где находится, дернул плечом: «Бить надо! Левой!» И Руслан, с полоборота, разворачиваясь как пружина, нанес длинный и хлесткий боковой удар.

У Горлова подкосились ноги, словно из-под них убрали твердый помост, и он, размахивая по инерции руками, грузно сел на пол. Зал притих.

— Раз! — Рефери открыл счет и жестом указал Коржавину дальний нейтральный угол.

Виталий Горлов мгновенно пришел в себя и вскочил на ноги, словно подброшенный мощным трамплином. Надменная ухмылка, блуждавшая на толстых губах, тут же исчезла, уступив место злой гримасе. Тяжело ступая, он, словно танк, двинулся вперед. Но судья властным жестом остановил его — правила есть правила! — и продолжал счет, показывая пальцами перед его потным лицом количество секунд. Лишь при счете «восемь» судья отошел в сторону и взмахнул рукой:

— Бокс!

У Горлова все клокотало внутри. Нокдаун подействовал на него, как зажженная спичка на порох. Он — неоднократный призер личного первенства, чемпион «Динамо», обычно сам посылавший соперников на пол, вдруг очутился на брезенте… Пренебрегая защитой, выставив вперед левое плечо, Горлов ринулся на Руслана. Казалось, он сметет его.

Но тут все повторилось сначала, только Коржавин на сей раз сделал шаг в левую сторону и нанес еще более мощный боковой удар правой рукой. Перчатка, словно черная молния, очертила дугу. Однако канаты ринга спасли Горлова от позорного падения.

— Витек, ложись! — закричал кто-то нарочито сочувственно. — Лежачих не бьют!

Горлов, опираясь спиной о канаты, тяжело и часто дышал. На побагровевшей шее вздулись жилы. Теперь он не спешил и, отдыхая, старался понять, что произошло на ринге. Наступал он, Горлов, инициатива, кажется, была у него в руках, и в нокдауне дважды побывал тоже он…

Судья, четко и неторопливо сосчитав до восьми, подал команду:

— Бокс! — И, едва боксеры сблизились, поднял руки. — Стоп! По углам!

Согласно правилам соревнований встреча прекращается после второго нокдауна. Судья на ринге широким шагом подошел к Руслану и торжественно поднял его руку.

— Ввиду явного преимущества, победа присуждается, — объявил диктор, — Руслану Коржавину!

Руслан пересек ринг и протянул руку Горлову. У того мелко дрожали губы. Овладев собой, он вдруг обнял Коржавина. Зал гудел от аплодисментов.

Бондарев, во время боя сидевший за углом ринга, рывком подскочил к канатам, стал целовать мокрого от пота Коржавина:

— Поздравляю! Поздравляю!

Данилов радостно потирал руки и улыбался. Молодец Руслан! Точно выполнил план! Но как бы радовался тренер, если бы знал, что Руслан не успел прочитать его записку, что уже в ходе поединка, перед лицом опасности, боксер сам решил сложную тактическую задачу, нашел единственно верный путь к победе…

Глава девятнадцатая

Выключив свет, Руслан подошел к окну, открыл форточку и, опершись локтями о подоконник, прислонился лбом к прохладному стеклу. В домах военного городка гасли огни. Надвигалась ночь. Надо бы лечь, постараться заснуть. Но разве уснешь, когда знаешь, что завтра решающий поединок?

В форточку, обдавая свежестью, вливался прохладный воздух, настоянный на полевых цветах, пряных ароматах яблоневого сада и сдобренный терпким запахом сосновой смолы и душистой хвои. Где-то вдали, за садом, за лесом, с глухим шумом и характерным свистом промчалась электричка. Руслан представил себе полупустой вагон, сонных пассажиров. Со стороны проходной, которая находилась за домами, донесся короткий, требовательный сигнал автомашины, послышался тихий лязг железного засова, скрежет открываемых тяжелых ворот, отрывистые команды и натужный рокот вездеходов.

«Со стрельб приехали», — определил Руслан и отчетливо представил себе, как солдаты, усталые и голодные, поспешно ставят в гараж боевую технику, сдают оружие, боеприпасы, считают гильзы, шумно моются, чистятся, спешат в столовую, с аппетитом уплетают ужин, а потом, расслабленные, довольные прожитым днем, шагают в казарму и разбредаются по своим жестким койкам.

Он вспомнил свой городок, расположенный у подножия гор, командиров ракетного дивизиона, солдатскую казарму, ставшую теперь далекой и дорогой, обветренные, смуглые от загара лица товарищей.

«Интересно, кто сейчас устроился на моем месте?» — подумал Руслан с легкой грустью, и перед глазами встали ряды двухъярусных коек.

Руслан мысленно прошагал по надраенному до янтарной желтизны деревянному полу и у самого окна влез на второй ярус, или, как называли солдаты, «второй этаж». Как она манила к себе, эта двухъярусная койка, когда, намаявшись на полевых занятиях, усталой походкой входил в казарму, торопливо сбрасывал каменные сапоги, стягивал через голову задубевшую от пота, в белых разводах соли, выгоревшую гимнастерку и снопом валился на постель.

«А тут, в Подмосковье, не служба, а малина», — подумал он, снимая тренировочный костюм, и, не подняв одеяла, лег на кровать. Первое время в казарме он никак не мог привыкнуть ко «второму этажу», спал почти не шевелясь, боялся свалиться. Его пугало не само падение, а смех товарищей, которые подолгу подтрунивали над «парашютистом». Рядом, тоже на «втором этаже», спал сержант Петр Мощенко, донецкий шахтер с зычным голосом и добрым сердцем. «Петро на повышение пошел, — Руслан вспомнил телеграмму от ракетчиков. — Подписался новым званием „старший сержант“». Внизу, под ложем Коржавина, на «первом этаже», спал длинный и тощий, типичный волейболист, ленинградец Евгений Зарыка. Женька… Были закадычными друзьями… мечтали об одном — после окончания службы пойти в военно-инженерное. Всю зиму готовились. Достали программу вступительных экзаменов, запаслись учебниками и в свободное время писали конспекты, штурмовали пособия. А теперь их осталось двое, да и они далеко друг от друга, неизвестно, когда встретятся. Только Женька рядом. Тенью. Памятью… Женька… До сих пор не верится. Руслан закрыл ладонями лицо. Женька…

Раздался легкий стук в дверь. Коржавин, приподняв голову, хотел произнести «Войдите!», как дверь уже распахнулась.

— Русланчик, не спишь? — В комнату широким хозяйским шагом вошел Бондарев. — Не притворяйся. Знаю по себе, полночи спать не будешь. Зажечь свет?

— Только сначала я форточку закрою, — отозвался Руслан.

Степан Григорьевич был в офицерской форме. Его давно уволили в запас, однако он любил ходить в форме. Она шла ему, делала моложе, подчеркивала стройность тренированного тела. Бондарев умел носить форму с достоинством и с какой-то неуловимой щеголеватой элегантностью, которая вырабатывается у кадровых офицеров годами службы. Он прошелся по узкой комнате, распространяя запах дорогих мужских духов, и уселся на свободной койке, закинув ногу на ногу.

— Может, тебе соседа дать? Для компании? А?

Три дня назад на этой койке спал Дмитрий Марков, по после поражения он взял свои вещи и уехал домой, к жене и сыну.

Нет, Степан Григорьевич, не надо. Если есть возможность, оставьте одного.

— Как хочешь. Только мне кажется, тебе одному тоскливо. Мысли всякие лезут, особенно перед боем.

— Одиноким можно быть и в толпе.

— Колючий ты, словно дикобраз. — Бондарев засмеялся. — С характером! Но это хорошо. В нашем деле без характера нельзя, сломают быстро.

— Как Дмитрия Маркова? — сказал Руслан и осекся: получился открытый намек.

В светлых глазах Бондарева мелькнул холодный блеск, однако он тут же взял себя в руки и спокойно ответил, давая понять, что намек понят правильно:

— Нет, Димуня не сломался. Димуня просто кончился… Когда-то это должно было произойти. — И грустно добавил: — Такова жизнь. Думаешь, я по своей охоте покинул ринг? Эх, зелено-молодо, вам этого не понять!

Степан Григорьевич встал, дважды прошелся по комнате, остановился возле окна и некоторое время молча глядел в темное стекло, задумчиво барабаня пальцами по подоконнику. Руслан корил себя за опрометчивость, с искренним сочувствием смотрел на тренера, на его лицо — он видел тренера в профиль, — на седеющие виски, на морщинки возле глаз, сосредоточенно сжатые губы и, как на странице книги, прочел грустное сознание того, что людям, как и городам, не дано возможности заново войти в собственное прошлое, заново пережить ушедшие годы.

— Эх, скинуть бы мне годков двадцать, да оставить опыт и знания… Показал бы я себя! Наверняка был бы чемпионом Европы, а то и Олимпийских игр. Боксировал я прекрасно… Больше половины боев закончил нокаутом или явным преимуществом.

Бондарев увлекся воспоминаниями:

— Ты еще под стол пешком ходил, а меня на ринге цветами засыпали, на руках носили. Особенно после выхода кинофильма, где я снимался в главной роли. А какие девчонки!

Бондарев снова прошелся по комнате, но уже другой походкой, мягкой, кошачьей, потирая руки и самодовольно ухмыляясь.

— Помню, первый раз в Ташкент приехал лет пятнадцать назад. В той самой гостинице, где с тобой беседовал, слышу робкий стук. Открываю — мечта! Лет восемнадцати. Волосы черные, смоляные, в две косы на голове уложены, свежесть чуть загорелого лица оттеняют. А глазищи — синие-синие, до черноты, и лучистые, насквозь прожигают. Взглянешь раз и все позабудешь. В платье таком воздушном, из местного тонкого шелка. Думаю про себя, что она ошиблась, не в ту дверь постучала. Спрашиваю робко: «Вам кого?» А она смотрит на меня, ресницами длиннющими хлоп-хлоп и одними губами: «Вас…» Протягивает мне открытку, где я обнажен до пояса, волосы всклокочены, на руках перчатки боксерские, ну, в общем, кадр из фильма. И добавляет: «Автограф, пожалуйста!» Ну, думаю, была не была, приглашаю в номер, мол, в коридоре неудобно. Что ты думаешь, заходит с радостью. Разговорились. Она студентка второго курса, забыл какого института, не то политехнического, не то хореографического. На столе у меня фрукты, шампанское, шоколад. Включаю радио, двери на ключ и приглашаю танцевать. Идет. Обнимаю, а она, как струна, вздрагивает. Хочешь верь, хочешь не верь. Да, были автографы! — Бондарев, возбужденный приятными воспоминаниями, сел на койку рядом с Коржавиным и мечтательно произнес: — А у тебя все впереди. И слава и прочее… Поездки за границу, Олимпийские игры… Лондон, Париж, Нью-Йорк, Токио… Озаренный прожекторами ринг, орущая в темноте толпа, и судья поднимает твою руку: «Победил Коржавин!» А потом цветы, банкетный зал, улыбки женщин…

— Степан Григорьевич, вы до армии зубным врачом не работали? — спросил Руслан самым невинным тоном.

— Нет, — поспешно ответил Бондарев, не понимая, куда тот клонит. — При чем тут дантисты?

— При том, что вы большой мастер по этой части. Помните, как сказал поэт? — Руслан продекламировал: — «Заговариваю зубы, только слушать согласись!»

Тренер моментально перестроился, громко рассмеялся, как бы давая понять, что прощает шутку, и погрозил пальцем:

— Спрячь колючки, дикобраз. А не то придется перевоспитывать! — И, немного погодя, уже другим, деловым тоном добавил: — В общем-то, Руслан, я к тебе по делу зашел.

— Слушаю, Степан Григорьевич.

— Приятные вести. Первое. Как мне передали друзья, просмотровая комиссия Всесоюзного тренерского совета включила тебя кандидатом в состав сборной страны. Это уже кое-что значит. После вчерашней победы ты вышел в полуфинал, и фактически бронза за третье место у тебя в кармане. Уверен, что независимо от результата завтрашнего поединка — как-никак, а боксируешь с трехкратным чемпионом и призером Олимпийских игр Олегом Чокаревым, — президиум Федерации бокса утвердит предложение тренерского совета. Ты на сегодня самый молодой призер чемпионата, так сказать растущий и перспективный. Я рад за тебя и доволен, что оправдал мои надежды. Не зря старался.

— Спасибо, Степан Григорьевич, спасибо.

— Вот так-то, а ты не верил, когда я о заграничных поездках пророчил, даже назвал знахарем, который зубы заговаривает. Эх, молодо-зелено!

Руслан изобразил раскаянную улыбку, сложил ладони перед лицом своим и, закатив глаза, молитвенно прошептал:

— Пронеси, господи, гнев офицерский мимо солдата грешного.

— Ладно, ладно, не болтайся, как сопля на проволоке. — Бондарев немного помолчал и добавил серьезно: — Конечно, дела у тебя, прямо скажу, не больно веселые. Тут уж ничего не попишешь! Жеребьевка! Еще в первый день состязаний было известно. Мой совет, вот так соберись. — Степан Григорьевич сжал кулак и потряс им. — Выходи, как на подвиг. Не скаль зубы, победить Олега Чокарева — это подвиг. Спортивный подвиг! А если не хватит пороху, так на своей шкуре прочувствуешь, что значит боксировать с мастером международного класса. Думаешь, нам легче доставались медали?

И Степан Григорьевич снова ударился в воспоминания, начал рассказывать Руслану о том, как ему в молодости пришлось боксировать с самим Виктором Михайловым, королем нокаутов («Да, да, с тем самым, который вчера судил твой поединок!»), и как Михайлов восемь раз посылал Бондарева на пол и тот восемь раз вставал и продолжал вести бой.

Коржавин знал эту историю почти наизусть — Бондарев не раз рассказывал ее, и сейчас она вызвала у Руслана лишь раздражение, ибо в голосе тренера звучало неприкрытое хвастовство.

— Вторая приятная весть. — Бондарев уселся поудобнее. — Наконец-то договорился о встрече с самим председателем райисполкома. Послезавтра вместе с начальником спортклуба заявимся на прием с документами и ходатайством. Будь уверен. Квартиру для члена сборной Советского Союза выбьем! Можешь считать, что ключ от однокомнатной квартиры лежит у меня в кармане…

Сегодня вечером Руслан не боксировал, был свободным, и он вместе с Бондаревым побывал дома у матери. Люсиновский переулок произвел на Руслана удручающее впечатление. После роскошных улиц новых районов, расположенных на окраине Москвы, после шумного Садового кольца, высоких многоэтажных зданий родное Замоскворечье, особенно начало Люсиновского переулка, показалось частью захудалого провинциального городка. Невысокие, в основном одноэтажные, деревянные дома, многим из них давно перевалило за сотню лет. Одинокая кирпичная шестиэтажная громада, торчащая, как айсберг, лишь подчеркивала убогость и ветхость домов и домишек.

Руслан с щемящей болью смотрел на родной переулок. Не верилось, что он находится почти в самом центре столицы. Было непонятно, почему, застраивая окраины, создавая новые жилые массивы, обошли стороной Замоскворечье, оставив почти без изменения дряхлые купеческие особняки и кривые переулки.

Дверь открыл сосед Волков, лысый, небритый, в поношенной фланелевой рубахе. От него дурно пахло водкой, луком и селедкой. Волков театрально развел руки. На обрюзгшем лице появилась гримаса, похожая на улыбку.

— Милости просим, дорогой Руслан Сергеевич! — И, повернувшись, вдруг закричал в глубь полутемного коридора: — Варвара, с тебя причитается! Встречай наследника!

Мать выглянула из своей комнаты, радостно вскрикнула и, вытирая о передник руки, поспешила к Руслану.

— Сын! Сыночек!..

Руслан осторожно обнимал мать, отвечал на вопросы и впервые смотрел на нее глазами повзрослевшего сына, с острой грустью отмечая про себя, какая она, его «грозная» мама, в сущности, хрупкая, молодая еще женщина, с чуть поседевшими волосами. Он впервые понял, как ей нелегко было воспитывать такого сорванца, каким был он.

Руслан представил матери Бондарева. Тот, щелкнув каблуками, галантно поцеловал ей руку. Мать, польщенная таким вниманием, зарделась, у нее лукаво сверкнули глаза, и она засуетилась, выставляя на стол имеющиеся продовольственные запасы.

Бондарев подошел к комоду и стал рассматривать портреты родителей, висевшие на стене. Мать Руслана, молоденькая и красивая, в летнем платье, с тяжелой русой косой на плече, беззаботно улыбалась с раскрашенной фотографии. Отец, слегка выставив левое плечо, чтобы были видны звездочки на погоне, в лихо сдвинутой набекрень фуражке, смотрел из квадратной деревянной рамки пристально и пытливо, пряча под небольшими светлыми усами добрую улыбку.

В комнате становилось все теснее. Жильцы их квартиры и соседи по подъезду под разными предлогами заходили к Варваре Николаевне, чтобы своими глазами взглянуть на Руслана. Подумать только, этот непутевый парень, сорвиголова, разбивший в детстве не одно окно тряпичным футбольным мячом или хоккейной самодельной шайбой, неудачник, провалившийся на экзаменах и вместо института очутившийся в цехе завода, вдруг стал знаменитостью. О нем пишут в газетах, напечатали портрет, Президиум Верховного Совета своим Указом награждает медалью, а теперь показывают по телевизору, как он дерется на боксерском ринге.

Мать, безмерно счастливая, принимала поздравления, предлагала чашечку чая, морщинки на ее лице разгладились, на щеках вспыхнул румянец. Счастье делает людей моложе и красивее, и мать Руслана впервые за многие годы по-настоящему радовалась и гордилась своим сыном.

Сосед Волков, наспех побрившись и вылив на себя чуть ли не полфлакона жениных духов, водил Руслана по квартире, показывая перемены. Недавно закончили капитальный ремонт. Старый двухэтажный сруб купца Караковского заново оштукатурили, и он стал похож на каменный дом. Убрали печки, провели паровое отопление. К их квартире добавили еще одну комнату и сделали наконец кухню (раньше газовая печь стояла в коридоре) и отдельную туалетную. Все сияло свежей краской и чистотой.

Руслан смотрел на перемены и с грустью думал: капитальный ремонт свидетельствует о том, что ломать дом в ближайшие годы не планируют, а его мать уже много лет мечтает пожить в квартире, где будут ванна, мусоропровод и горячая вода… С этой невеселой мыслью он и ушел.

И когда сейчас подполковник Бондарев заговорил о возможности получить квартиру, Руслан ни единым движением не выдал внутреннего волнения, не показал, что затронуто самое больное место. Он лишь невесело усмехнулся.

— Бондарев слов на ветер не бросает. Думаю, что даже ты успел убедиться в этом, — ответил Степан Григорьевич. — Но все, между прочим, будет зависеть от твоего поведения. Мы еще подумаем, давать тебе ключ или повременить.

— Буду паинькой! — ответил Руслан.

— Посмотрим, посмотрим, — лукаво произнес Степан Григорьевич, довольный тем, что ему удалось перед боем «взбодрить» Коржавина, отогнать мрачные мысли: «Пусть лучше думает о квартире, о девчонке, нежели о кулаках Чокарева». — И вслух сказал: — Вот такие-то дела, зелено-молодо. Ну, пока, отдыхай, набирайся сил.

Бондарев встал и, уже направляясь к выходу, остановился, вынул из кармана билет участника личного первенства.

— Передай своей златокудрой, — протянул билет Коржавину. — Девчонка что надо! Пусть сидит возле ринга и вдохновляет. — Тренер многозначительно улыбнулся и помахал рукой. — Ну, пока!

После ухода Бондарева Руслан погасил свет и долго лежал с закрытыми глазами. Сон не приходил. Думал о матери, о новой квартире, о завтрашнем бое и, конечно, о Тине. Давно о ней не думал. Руслану казалось, что вычеркнул ее из своей памяти. Вычеркнул навсегда. Особенно с тех пор, как появилась Гульнара. Без Гульнары он не мыслил своей жизни. Она, только она одна могла стать подругой его жизни. И вдруг — опять Тина…

Нет, не о такой встрече с Тиной мечтал Коржавин. Он хорошо помнил тот день, когда она гордо прошла мимо него. С тех пор Руслан сознательно избегал встреч. За годы службы не написал ей ни одного письма, хотя мать неоднократно упоминала о Тине и передавала от нее приветы. Время стирает грани, сглаживает острые углы. И Руслан тешил себя мыслью, что их дороги еще скрестятся и тогда он так же холодно и надменно произнесет:

— Да, я Руслан. Ну и что?

Однако так не сказал, хотя носил в груди эти слова больше двух лет.

Тина появилась неожиданно, словно выросла из-под земли, нарядная, красивая, она возникла около самого ринга с большим букетом в руках, когда Руслан, потный, усталый, озаренный счастьем победы, под аплодисменты десятитысячной толпы шагал вместе с тренером в раздевалку.

Проскользнув мимо оторопевшего лейтенанта милиции, Тина бросилась навстречу ему, сунула букет цветов, потом порывисто обняла, прижалась к нему так, что он невольно ощутил ее плотное тело, грудь, и стала целовать.

— Русланчик! Поздравляю!

Удивлению Руслана не было границ. Они никогда раньше не целовались и не обнимались. Единственное, что иногда Тина позволяла ему, это взять под руку. И вдруг… Руслан от неожиданности не мог произнести ни слова. Но этого и не требовалось. Говорила Тина.

— Я увидела тебя еще вчера, по телевизору. Не могла усидеть дома, полетела сюда, в Лужники. Глупо, конечно. Билетов нет, кассы закрыты… Бродила вокруг Дворца спорта, заглядывала в автобусы. Хотела тебя встретить. Но мне сказали, что армейские боксеры уже уехали. Смешно, конечно.

— Прошу вас, разрешите Руслану помыться и одеться.

Типа наградила тренера обворожительной улыбкой и зашагала рядом с Русланом, прижимаясь к его сильной руке. Руслан растерянно улыбался и, не зная, как себя вести, искоса поглядывал на Тину. Он узнавал и не узнавал ее. Она изменилась. Похорошела, выглядела ослепительно. И она, зная себе цену, шла рядом, гордо вскинув голову, и ее волосы, выкрашенные в модный медно-красный цвет, мягко касались его плеча.

Потом, уже в автобусе, боксеры и тренеры только и говорили о том, какую «кралю» подцепил Коржавин. А Бондарев, подсев к Руслану, спрашивал:

— Когда же ты успел поймать такую золотую рыбку? Вроде бы глаз с тебя не спускали, держали на строгом режиме, свободного времени не было, даже в город ни разу не возили. И вдруг — на тебе! С ходу девчонку закадрил. Да еще какую!

Руслан отвернулся к стене, стараясь отвлечься от предстоящего боя, но чей-то голос назойливо повторял и повторял: «Да, победы были. Но над кем? Над такими же, как и ты. А тут надо выходить против чемпиона. Не только страны, но и Европы…» Руслан стал вспоминать службу, учения. Поход в песках… Да, туго пришлось тогда в пустыне, когда в дивизионе произошла авария и они остались без пищи и воды, а командир послал его вместе с Серегой Нагорным сообщить о беде. Серега раскис, не выдержал, набил кровавые мозоли. Пришлось тащить его на себе, а потом, выбившись из сил, оставить отдыхать в тени бархана. Почти полсотни километров отмахал в одиночестве. Как дошел, сам не знает. Падал, но шел. И, главное, не сбился с пути. А то бы и ему и всему дивизиону крышка. Пустыня шутить не любит. Тогда его марш-бросок по пескам называли подвигом. Но что тот подвиг перед тем, что ему предстоит завтра? А победить хочется, ох как хочется…

Руслан заснул далеко за полночь. Но и во сне он продолжал сражаться с Олегом Чокаревым, на котором была надета кольчуга из золотых и серебряных медалей.

Глава двадцатая

Бондарев задержал Руслана перед входом в раздевалку.

— Хочу посоветоваться с тобой.

— Слушаю, Степан Григорьевич.

— Понимаешь, меня вызывают… Срочное дело. Начальство, оно ни с чем не считается. — Бондарев испытывающе заглянул в глаза Коржавина. — Через час-полтора обратно. К твоему выходу на ринг, думаю, вернусь… Но, сам понимаешь, могу опоздать. А у тебя бой с Чокаревым…

Руслан оторопел. Вот так штука! Неужели на такой поединок ему выходить без тренера, без секунданта? Он растерянно посмотрел на Бондарева.

— Если ты не возражаешь, — Степан Григорьевич понизил голос, — я попрошу Данилова. Он твой бывший тренер, знает тебя и видел бои Чокарева. Думаю, не хуже меня подсказать сможет. Договорились?

Коржавину ничего другого не оставалось, как утвердительно кивнуть. Конечно, отвык от Данилова, но раз так случилось, пусть секундирует.

— Но это только на всякий случай, если я задержусь. — Бондарев положил ладонь Коржавину на плечо. — А теперь слушай внимательно. Веди бой осторожно, не зарывайся. В случае чего, клинчуй. Держи, не давай работать. Помни, этот бой начало нашей стратегической атаки на титул чемпиона. Сегодня с достоинством продержаться три раунда — уже победа, твоя личная победа. Ты узнаешь, так сказать, личным опытом, что из себя представляет мастер международного класса, а через год, на следующем чемпионате, скрестишь по-настоящему шпаги. — Тренер заговорщицки подмигнул. — Время работает на нас!

Руслан опустил голову и ничего не ответил. Ему было обидно слушать такие наставления, тем более от Бондарева. Неужели Степан Григорьевич, тот самый Степан Григорьевич, который поверил в Руслана там, в Ташкенте, едва увидев на ринге, теперь, после стольких побед, сомневается в нем?

— Возьми себя в руки, — сказал Бондарев, словно угадывая состояние Руслана. — Пора разминаться.

В просторной раздевалке, несмотря на распахнутые окна, воздух был насыщен запахом пота, канифоли, кожи, мужского одеколона и цветов. Под самым потолком — электрические светильники. На стульях и низких креслах — одежда, тренировочные шерстяные костюмы, открытые спортивные чемоданчики. У стены и под стульями поблескивают модные штиблеты, солдатские сапоги и мягкие боксерские ботинки. Через бетонную стену, отделявшую раздевалку от огромного зрительного зала, глухо доносится дыхание многотысячной толпы, заполнившей до отказа помещение Дворца спорта. Все звуки: топот, выкрики, аплодисменты, свист — сливаются в какой-то единый тревожный гул, то нарастающий, то затихающий, чем-то отдаленно напоминающий грохот лавины в горах.

Раздевалка, как барометр, чутко реагирует на этот шум, на то, что происходит там, за стеной, хотя и живет своей, особой жизнью, сдержанно напряженной и нервной. Отсюда уходят в зал, где стоит на помосте освещенный юпитерами ринг, и сюда возвращаются усталые после тяжелой работы, к которой готовились годы. Одни приходят счастливые, радостно взбудораженные, с букетами в руках. Небрежно бросив цветы на подоконник, они не спешат одеваться, громко разговаривают. Другие — сумрачные. Эти долго сидят в душевой, потом, не обтеревшись, нервно натягивают на мокрое тело одежду и поспешно уходят.

В раздевалке людно. Тот, кому выходить на ринг через несколько минут, уже в перчатках, накинув на плечи халат, мягко подпрыгивает возле двери, ждет вызова. А те, чей поединок еще не скоро, разминаются, сосредоточенно делают гимнастические упражнения.

Коржавин нашел свободное местечко у огромного, во всю стену, зеркала и стал разогреваться. Потом мягко, без напряжения, попрыгал со скакалкой. Посмотрев на часы, усмехнулся: до боя еще много времени, впереди тягостные минуты ожидания. Ох, уж эти минуты! Бесконечные и ровные, как ступеньки, по которым боксер приближается к заветному мгновению выхода на ринг, мысленно переживая перипетии будущего поединка. В эти внешне спокойные минуты, если не отвлечь внимания, мозг работает с предельным напряжением и фантазия так взбудораживается, так зажигается, что порой спортсмен еще задолго до боя вхолостую растрачивает драгоценную, накопленную по крупицам нервную энергию. В спорте, а тем более в боксе таких случаев сколько угодно. Легкоатлеты подобное состояние называют «предстартовой лихорадкой», тренеры по боксу говорят проще — «сгорел до ринга». Быть хладнокровным, сдержанным накануне поединка — большое искусство, оно вырабатывается годами тренировок и опытом. Новички, как правило, всегда переживают и волнуются больше, чем закаленные турнирные бойцы.

Конечно, подобные истины Руслан усвоил давно, однако всякий раз накануне ответственного поединка мучился, переживал и ничего не мог с собой поделать. Единственное, что ему удавалось, это сохранять внешнее спокойствие.

Переживать Руслан начал еще позавчера, после второй победы, когда судья на ринге поднял его руку. Уже тогда Руслан знал, что ему предстоит встретиться с самим Олегом Чокаревым, неоднократным чемпионом страны и Европы, заслуженным мастером спорта. Об этом знали все — участники соревнований, тренеры, судьи и зрители. Ведь узнать не стоило большого труда, нужно было лишь взглянуть на турнирную таблицу второго среднего веса, напечатанную в программе соревнований. А ее можно купить за пятак у входа во Дворец спорта. Некоторые тренеры смотрели на Руслана, как на кролика, которого ожидают когти льва. Чокарев разделывал своих соперников, как правило, в первых раундах, быстро и жестоко. И, как писали в газетных репортажах, «зрители не успевали рассмотреть очередного противника, как судья на ринге уже останавливал поединок».

Коржавин, скользя на носочках, вел легкий бой с тенью. Увлеченный, он не заметил, как к нему подошел Виктор Иванович. Данилов некоторое время молча наблюдал за Русланом, потом посоветовал:

— Больше расслабься. — И добавил: — Ноги не нагружай, пусть мышцы отдыхают.

Руслан, продолжая легко подпрыгивать на носках, повернулся к тренеру.

— Здравствуйте, Виктор Иванович! — И почувствовал, как его щеки, шея, мочки ушей полыхнули жаром. Он вспомнил, что записку, которую ему вручил Данилов перед первым боем, так и не прочел, она до сих пор лежит в кармане тренировочных брюк.

Данилов понял смущение Руслана по-своему и поспешил успокоить своего ученика.

— Мы с Бондаревым договорились… По его просьбе сегодня буду тебя секундировать. — После такого краткого вступления сразу перешел к делу: — Чокарева в бою видел? Почерк атак разобрал? Он с хитринкой. На первый взгляд все легко и просто, а на самом деле замысловато. Пальцы забинтовал? Ну тогда доставай перчатки, побалуемся.

Он говорил знакомым хриплым голосом, спокойно и уверенно, и Руслану на мгновение показалось, что он никуда не уезжал из Москвы, что в его жизни не было никаких перемен: ни армии, ни пустыни, ни Бондарева, что все по-старому, как было раньше, три года назад, когда Данилов вот так же перед выходом на ринг предлагал ему надеть перчатки и побаловаться.

«Побаловаться» — это значит, что Данилов с боксерскими лапами на руках будет имитировать, повторять излюбленные приемы противника, а он, Руслан, должен реагировать на них и тут же находить ответные атаки.

Руслан мысленно уже двое суток вел поединок с Чокаревым, а теперь, в последние минуты перед выходом на ринг, с помощью Данилова проводил как бы генеральную репетицию боя.

— Виктор Иванович! — В раздевалку заглянул шустрый парнишка. — Федьку не пускают и пропуск забрали. Говорят, маленький еще…

Данилов недовольно хмыкнул, снял плоские боксерские лапы.

— Поработай пока один в том же плане, — сказал он Руслану. — Я на одну минутку отлучусь.

Торопливо, толчком ноги раскрыв дверь, в раздевалку вбежал невысокий спортсмен в сером модном пиджаке из дешевой грубой шерсти и узких синих брюках. В одной руке он держал за шнурки большую связку новых боксерских перчаток, похожих на огромные темные груши, а в другой — лист бумаги с машинописным текстом.

Боксеры и тренеры делали вид, что не обращают на него внимания, продолжали заниматься своими делами, хотя каждый внутренне насторожился, особенно те, чей выход близок. Вошедший был судьей при участниках. В его обязанности входило подготавливать спортсменов, согласно очередности, к выходу на ринг, проверять форму, выдавать и собирать перчатки. Должность, прямо скажем, невидная, однако важная. От его действий, от его расторопности зависел ровный ход состязания. Он обязан знать, где, в какой раздевалке находятся соперники, загодя предупредить их и вывести к рингу. Кроме того, ему, естественно, хочется подольше побыть в шумном полутемном зале, посмотреть поединки. Вот и приходится метаться между рингом и раздевалками.

Ни на кого не глядя, судья поднес к самому носу листок, поискал глазами нужную строчку.

— Коржавин! Кто тут Коржавин?

— Здесь я…

— Чего не отзываешься?

Судья хмуро взглянул в его сторону. Он спешил. Там, на ринге, шел интересный поединок, и ему хотелось поскорее вернуться в зал, досмотреть последний раунд.

— Пора бы и в лицо знать, четвертый день идут соревнования, — ответил с улыбкой Руслан, давая понять, что участников финальных состязаний не так уж много.

— Много вас тут понаехало, всех не приметишь, — пробурчал судья и, отвязав пару перчаток, бросил их Коржавину. — Получай! Скоро твой выход. Абитуриенты! Но ничего, через день будет легче.

У Руслана кровь прилила к лицу: «Абитуриент!» Вот, оказывается, как смотрят на него. Новичок, пытающийся протиснуться в когорту знаменитых, случайный гость на большом ринге… И его две победы, которыми Руслан внутренне гордился, оказывается, не так уж много весят в глазах этого франтоватого судьи.

Конечно, можно махнуть рукой на ехидные слова, обозвав судью «пижоном», «стилягой», и тут же забыть обо всем. Сейчас главное — сосредоточиться, подготовиться. Как-никак, а через несколько минут бой.

Руслан так бы и поступил, если бы не заметил на лацкане модного серого пиджака значок судьи республиканской категории. Значок говорил сам за себя. Его не дают просто так. Не год и не два покрутился этот «пижон» на ринге и возле него, пока получил этот маленький, как двухкопеечная монета, значок с красной звездочкой в центре. За это время он успел много повидать. И его последняя фраза «через день будет легче» была цинично-откровенной. Через день закончатся четвертьфинальные и часть полуфинальных поединков, и вся «мелочь», случайные гости, абитуриенты, отсеется. Останутся лишь основные претенденты, которые и начнут делать главное — делить между собой золото, серебро и бронзу наград. Тогда и судье при участниках будет легче, ибо тут он знает всех и в лицо и поименно: постоянные соперники, мастера международного класса, чемпионы страны, Европы, обладатели олимпийских медалей…

Данилов накинул на плечи Руслана халат.

— Пошли, зовут тебя.

Судья на ринге — невысокий, тучный, с лысой головой, покрытой на затылке редкими черными волосами, — быстро перебирая короткими ногами, словно шар, перекатился из нейтрального угла к Руслану. Вместо того чтобы, согласно правилам, проверить экипировку боксера, судья вытаращил светло-карие глаза на Данилова.

— Ба! Хиба це твий хлопец? Учора з ным був Бондарев, — заговорил он, пожимая Данилову руку.

Вдруг прокатилась волна аплодисментов. Коржавин, повернув голову, увидел, как в противоположном, синем углу через канаты пролез Олег Чокарев. На нем атласный бордовый халат с белой широкой каймой на вороте, на карманах и рукавах. Чокарев улыбнулся и, подняв руку, поприветствовал зрителей. Аплодисменты перешли в овацию.

Судья на ринге, наспех ощупав перчатки Коржавина, покатился к Чокареву. Там столпились фото- и кинорепортеры.

Тренер Чокарева, одетый в новенький шерстяной тренировочный костюм ядовито-синего цвета, перекинул через плечо махровое полотенце и, совершенно не замечая или делая вид, что не замечает ни вспышек, ни направленных фотообъективов, помог снять халат. Знаменитый боксер, двигая плечами, как бы проделывая разминку, стал подошвами боксерок растирать канифоль, небрежно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, подставляя лицо под объективы.

Коржавин смотрел на своего соперника глазами бойца, без страха и злобы.

Высокий, широкогрудый, чуть сутулый, Чокарев гордо держал свою крупную голову с выпуклым лбом и слегка зауженной, выдающейся вперед круглой челюстью. Белая с красной полосой спортивная майка мягко облегала торс. Белые шелковые трусы, непомерно короткие, удлиняли жилистые, покрытые на бедрах рыжеватыми редкими волосами ноги. Волосы пробивались и на груди из-за глубокого выреза майки, покрывали плечи и темнели на руках. В облике чемпиона Руслан отметил надменную самоуверенность и вызывающую неприязнь спесь.

Данилов, положив теплые ладони на плечи Руслану, что-то говорил. Руслан кивал, понимая отдельные слова, но совсем не вдумываясь в сказанное. Охваченный тревожным волнением, Руслан нервно разминал подошвами канифоль и с нетерпением ждал удара гонга. Скорее бы кончалось это томительное стояние в пустом углу!

— Боксер готов? — спросил судья у тренера Чокарева и, получив утвердительный ответ, повернул свое полнощекое лицо к Данилову. — А твий як, готов?

— В порядке. Можешь начинать.

Судья подкатился к канатам, доложил председателю жюри, что боксеры готовы, и поднял руку.

— Перший раунд!

Раздался глухой звук электрического гонга, на табло вспыхнула цифра «один», показывающая количество раундов, под ней запрыгали, меняясь, цифры счетчика-секундомера.

Боксеры сошлись в центре ринга. Руслан заметил, что левая бровь Олега была разбита и зарубцевавшийся шрам делал ее приподнятой, придавая лицу ироническое выражение. «Наверное, от удара головой», — догадался Руслан.

Олег Чокарев с дальней дистанций, едва они сблизились, нанес два быстрых прямых удара в голову и тут же в корпус. Руслан успел защититься и сделать шаг вправо. Чокарев, словно ему кто сказал о том, куда отойдет Коржавин, тоже сделал шаг в ту же сторону и снова нанес уже три удара. Руслан быстро, даже мгновенно, подставил плечо и тем самым выдал свое волнение. Это Руслан прочел в глазах Олега, увидев, как в темных зрачках Чокарева мелькнула самоуверенность. Так усмехается учитель, мгновенно решив задачу, над которой долго потел ученик.

На ринге, особенно в первые секунды поединка, часто возникает такая ситуация, когда от одного движения боксера зависит чуть ли не исход поединка. Но, чтобы сделать такое движение, нужен риск, чтобы пойти на риск, нужна храбрость и еще годами выработанная интуиция бойца. У Олега были и храбрость, и интуиция, помноженные на апломб непобедимого боксера — в течение последних трех лет он не имел ни одного поражения. Он считал, что на отечественном ринге у него нет достойных конкурентов.

Аспирант Высшего технического училища Чокарев внес много от математики в бокс, построил свою тактику на строго рациональной основе, рассчитав, как сложный проект, на каждый раунд варианты последовательных атак. Своих соперников он делил на классы и, согласно собственной классификации, применял против них тот или иной отработанный до автоматизма вариант. В основу тактики он положил внезапность и стремительность. Она была предельно проста и лаконична. Однако, чтобы ее выполнить в первые секунды боя, от спортсмена требуется хладнокровие и мужество, граничащее с риском. Но победа тем и приятна, что она достигается риском и борьбой!

Олег Чокарев, взглянув на Коржавина, тут же отнес его к типу опьяненных успехом новичков, а по торопливым защитным движениям и напряженно-расширенным зрачкам понял душевное состояние, мозг Чокарева со скоростью электронно-вычислительной машины решил задачу и предложил вариант достижения победы. Олег, не теряя драгоценных секунд, пока противник еще находился под гипнозом чемпионского имени и не активизировался, пустил в ход свои атаки, отработанные годами тренировок.

Руслан еле успевал увертываться, защищаться, отходить в сторону от каскада ударов, но они все сыпались и сыпались с разных сторон и положений, словно у Чокарева было не две, а, по крайней мере, десять рук. Руслан злился на себя, но оцепенение, сковавшее его до боя, все еще не проходило, он не чувствовал привычной легкости и уверенности. Времени на самоанализ у него не было, и, приняв предложенный темп боя, он совершал одну ошибку за другой.

Второй раунд не внес особых изменений. Чокарев спешил. Каждый удар — очко. Он спешил набрать очки, закрепить успех. А в середине раунда, проводя подряд три отвлекающих спаренных удара, он вдруг бросил вперед правый кулак. Руслан, защищаясь подставками и от- клонами, лишь в последний миг увидел, словно вспышку молнии, основной удар, но было уже поздно. Он успел лишь рывком чуть отвести голову в сторону, но удар все же достиг цели. В глазах запрыгали разноцветные звездочки, и ноги подкосились сами…

— Стоп! — закричал судья и, встав между боксерами, открыл счет. — Раз!..

Чокарев, не оглядываясь, быстро отошел в нейтральный угол. Фотографы спешно фиксировали на пленку Руслана. Он не торопился подниматься. Встав на одно колено, он уперся руками о пол, расслабил мышцы и отдыхал, делая открытым ртом глубокие вдохи. Прикосновение к брезенту подействовало на Коржавина отрезвляюще, словно его окатили холодной водой. Оцепенение, словно шелуха, слетело с него. Мозг заработал напряженно. За эти короткие секунды вынужденного отдыха Руслана словно подменили. Он стал другим. Тело налилось силой, и мышцы, разогретые началом боя, наполнились взрывной энергией. Месяцы напряженных тренировок и годы службы в ракетном дивизионе под солнцем Азии наложили на него свой отпечаток, приучили к длительным нагрузкам и умению мгновенно ориентироваться в любой обстановке.

— Четыре… Пять… Шесть…

Чокарев небрежно, сверху вниз смотрел на Коржавина и мысленно записывал на свой боевой счет еще одну победу. Конечно, солдат из Ташкента долго не протянет, важно лишь не упустить момента и двумя-тремя ударами закончить поединок.

При счете «восемь» Коржавин быстро встал и, приняв боевую стойку, шагнул к сопернику. Судья, убедившись, что Руслан может продолжать поединок, подал команду:

— Бокс!

Но тут глухо прозвучал электрогонг. Боксеры разошлись по своим углам. Чокарев не сел на подставленную табуретку, а, слегка опершись о канаты, слушал тренера. Тот мокрой губкой вытер лицо, провел по затылку, шее, груди и что-то быстро говорил. Олег утвердительно кивал.

Руслан сел, откинулся на подушку, положил руки на канаты. Виктор Иванович сунул к носу пузырек с нашатырем, подложил к затылку холодную, смоченную водой резиновую губку.

— Пропустил по глупости… Дыши глубже! Полный вдох, — Тренер в такт дыханию помахивал полотенцем и спокойно оценивал обстановку, давал советы. — Следи за ногами. За сто метров видно, как он готовит бросок с ударом. И не зевай! Ты же умеешь.

Начало последнего, третьего раунда как две капли воды было похоже на первый. Такой же бурный старт, стремительные атаки чемпиона. Но в то же время третий раунд имел свои особенности. Коржавин не бегал, не отступал, а умело передвигался, заставляя грозного соперника промахиваться.

Чокарев сжал губы. Не слишком ли долго он возится с новичком турнира? Пора бы и кончать… Победа по очкам его явно не устраивала. Слишком много чести для ташкентца. Он сделал несколько обманных движений, провел пару ложных атак, чтобы усыпить бдительность. И неожиданно резко, как это он делал не раз, с подскоком ринулся вперед. Но его молниеносные удары пошли в воздух. Там, где мгновение назад находился Коржавин, оказалась пустота. А Руслан оказался где-то сбоку, вне досягаемости, и оттуда нанес несколько боковых ударов. Олег снова кинулся на соперника, но тот, словно рыба, ускользнул от него, заставив и на сей раз промахиваться, бить воздух. По залу прошла волна нарастающего гула. Солдат не только оказывал сопротивление, но и переигрывал мастера.

— Держись, парень!

— Бей вразрез!

— Браво, Ташкент!

Чокарев почему-то недооценил свои два промаха, отнес их к категории чистой случайности и, стараясь наверстать упущенное, бросился в третью атаку. Это была его единственная ошибка, рожденная слишком большой самоуверенностью.

В третий раз Коржавин не стал отходить в сторону, как делал до сих пор, а, уклонившись, «нырнув» под бьющую руку, неожиданно сделал шаг вперед и приблизился вплотную к Олегу, вошел в ближний бой, который, казалось, был весьма невыгоден уставшему солдату и на руку такому опытному бойцу, как Чокарев. Но это только казалось.

Руслан сознательно шел на риск, на обострение. Когда запас времени скуден, когда чувствуешь, что инициатива не у тебя, когда на ринге огненное кипение страстей, а зал похож на кратер вулкана во время извержения, когда сознаешь, что каждая секунда, каждое потерянное очко ведет к поражению, не многие отваживаются принимать невыгодный для себя темп боя. Но он решился! Впрочем, «решился» не то слово. Он почувствовал, что надо только так поступать. Ибо тут — ключ к победе!

Дальнейшие события развернулись с кинематографической быстротой. Чокарев сразу же после первых тяжелых ударов Коржавина понял, что ближний бой для него — опасная зона, он подобен ловушке. Недооценка, соперника грозила катастрофой. Мобилизовав все свое умение, Олег попытался вырваться из губительного ближнего боя, но солдат словно смола прилип и шаг за шагом преследовал его по рингу. Чокарев стиснул зубы: «Оторваться, оторваться!» Но ринг вдруг оказался слишком тесным. А когда Чокареву после двух ложных выпадов все же удалось резко и быстро сделать неожиданный спасительный рывок назад, у него вдруг круги поплыли перед глазами и он провалился в темноту…

Огромный Дворец спорта, клокотавший и гремевший, как кратер вулкана, сразу наполнился звонкой тишиной. Тысячи пар глаз с удивлением смотрели на ринг. Там одиноко, смущенно опустив руки, стоял солдат из далекого Ташкента, тот самый, который во втором раунде отсиживался на полу и в которого, если говорить честно, никто не верил. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Чокарев тяжело дышал, хватал открытым ртом воздух, и по широкой шее медленно катились крупные капли пота.

— Стоп! — закричал судья на ринге, оттолкнув Коржавина, наклонился над Олегом, покачал головой и без особого энтузиазма взмахнул рукой. — Раз…

Руслан не спеша пошел в нейтральный угол. Тренеры, ветераны бокса, знатоки, вытаращив глаза, обалдело смотрели то на лежащего чемпиона, то на Коржавина. А корреспонденты, охваченные каким-то задором, торопливо фотографировали и Чокарева, и Коржавина.

При счете «шесть» Чокарев открыл глаза, поднял голову, обвел всех невидящим взором. Он не слышал ни голоса Судьи, ни своего тренера, который, сложив ладони рупором, кричал: «Вставай, засчитают нокаут!» Чокарев лишь по выставленным пальцам судьи понял счет секунд и, опираясь потными руками о пол, медленно приподнялся. В голове гудело. Взглянув на Коржавина, он вдруг увидал не его, а того рыжеволосого парня из штата Колорадо, которому он проиграл в Токио на Олимпиаде. Только у этого почему-то нет смешных усиков, да весь он какой- то бронзовый, как древнегреческая статуя.

При счете «восемь» Чокарев встал и, подняв руки к лицу, шатаясь, с огромным усилием сделал шаг вперед.

— Стоп! — крикнул судья и торопливо преградил путь Коржавину. — Стоп! Стоп!

Руслан и не думал пользоваться моментом. Он просто спешил к Олегу, чтобы поддержать того, не дать упасть.

Судья на ринге, вытерев вспотевший лоб, вопросительно посмотрел на председателя жюри. Тот устало кивнул и сказал диктору:

— Ввиду явного преимущества…

Бондарев видел весь бой с первой секунды. Он никуда не уходил. Степан Григорьевич сначала отсиделся в буфете, а потом, когда боксеры вышли на ринг, пристроился в первом ряду среди журналистов. У него был свой расчет. Бондарев знал, что соревнования передаются по телевидению и большое начальство наверняка смотрит на голубой экран. Начальство не знает по фамилиям своих спортсменов, тем более что тут и не объявляют ни округ, ни род войск. Но начальство слишком хорошо знает Бондарева. Потому-то он и не пошел секундировать. Увидят проигравшего боксера, а в углу Бондарева, чего доброго, еще сделают свой выводы. Однако Коржавин поднялся и, к удивлению всех, сам пошел на сближение, предлагая ближний бой. Бондарев оцепенел. Внутри у него все запело: неужели?.. А Коржавин, обыграв Чокарева в ближнем бою, провел короткий, решающий удар. Бондарев вскочил и, прыгая через ступеньки, устремился к рингу.

Опережая Бондарева, к рингу летела Тина. Она пришла сюда задолго до начала состязаний и уселась почти у самого помоста. Потом, в ходе боев, она тщательно изучала работу операторов, наводивших объективы телевизионных камер на ринг. Когда Коржавин упал, у нее екнуло сердце, но она тут же подумала: «Не все ли равно, кому дарить букет. Вручу тому, большелобому».

Но едва судья поднял руку Коржавина, Тина не стала терять времени. На ступеньках она столкнулась с Бондаревым. Тот грубо оттолкнул ее, потом, узнав, извинился, потянул вверх и, наступив ногой на средний канат, поднял верхний.

— Лезь!

Тина нырнула между веревками, выскочила на ринг и, обведя всех торжествующим взглядом, выставив вперед букет, устремилась к Коржавину:

— Русланчик! Поздравляю!

Она вручила Коржавину букет, порывисто обняла и повернула Руслана так, чтобы ее лицо было видно в объективе телекамеры. Бондарев, перемахнув через канаты, бросился обнимать и целовать Руслана, а заодно и Тину.

Освободившись от объятий, Коржавин поспешил к Чокареву, который уже перелез через канаты, и протянул тому цветы.

Хмурое лицо Чокарева слегка прояснилось, он взял букет и устало, через силу улыбнулся.

Тина следовала за Русланом по пятам, не отрывая взгляда от темного зрачка телекамеры.

Глава двадцать первая

Слава навалилась так неожиданно, что Руслан растерялся. Корреспонденты центральных газет, солидные, уважаемые, чьи имена Руслан часто встречал под статьями и репортажами, но которых ни разу не видел в лицо, — эти люди разговаривали с ним запанибрата, хлопали по плечу, совали под нос блокноты, прося написать пару строк, называли его на «ты», словно они давным-давно знали друг друга.

— Братцы, до завтра! — Бондарев, взяв Тину под руку, приказал Коржавину: — Руслан, за мной!

В автобусе было тесно. Набилось много болельщиков- офицеров, тренеров и работников спортклуба, корреспондентов военной печати. Журналисты и в автобусе продолжали мучить Коржавина. Бондареву и Тине уступили места. Руслан из-за спины корреспондента увидел, как к Бондареву наклонился сержант Миронов и что-то долго шептал на ухо.

— Иди ты! — воскликнул Бондарев. — Не может быть!

— Сам видел, как тренер Долгопалова вручал справку председателю жюри.

— Приедем в гарнизон, позвоню, проверю, — Степан Григорьевич приложил палец к губам, — а пока об этом никому ни звука.

— Ясно.

Руслан насторожился, услышав фамилию Долгопалова. Борис Долгопалов — победитель второй полуфинальной пары, завтрашний его соперник. Они должны встретиться в финале и решить, кому быть чемпионом и носить золотую медаль. О чем шел разговор? Что за справка?

— Только несколько слов! Для радиослушателей «Юности». — Корреспондент потянул Коржавина за рукав и усадил рядом с собой.

Руслан узнал корреспондента по роговым очкам и модной, коротко подстриженной черной бородке, обрамлявшей юношеское розовощекое лицо. Это он тогда, перед боем, бесцеремонно совал магнитофон чуть ли не в рот Чокареву и его тренеру.

Журналист, раскрыв походный магнитофон, поправил ленту и, поднеся к Руслану микрофон, обратился к сидящим в автобусе:

— Товарищи! Попрошу молчания! Идет запись!

Около последней станции метро журналисты и болельщики оставили автобус. Тина тоже хотела выйти, но Бондарев удержал ее:

— Оставайтесь. Поужинаете с нами, а потом проводим. Мы тут недалеко живем. — Он громко обратился к спортсменам: — Отпускать девушку или не отпускать?

— Не отпускать!

— Повезем с собой?

— Повезем!

— Руслан, слышал мнение коллектива? — весело спросил Бондарев.

Коржавин пожал плечами: как, мол, вам угодно, мы солдаты, что начальство прикажет, то и делаем.

У проходной Тину задержали, но Степан Григорьевич распорядился, чтобы ей выписали пропуск в гарнизонную гостиницу.

— Топайте в столовую, мальчики! — сказал Бондарев. — Я следом за вами приду, только вот позвоню.

Спортсмены, окружив Руслана и Тину, шумной толпой ввалились в столовую. Там их ждали, столы были уже накрыты. Боксеры сдвинули столы в один общий, в центре усадили героя дня — Руслана Коржавина, рядом — Тину.

Когда все разместились, из кухни торжественно вышел шеф-повар, невысокий, довольно тучный, полнощекий мужчина. На вытянутых руках он держал большой бисквитный торт, украшенный кремовыми розами и шоколадной фигуркой. Шеф-повар подошел к Руслану и поставил торт перед ним.

— Поздравляем от всего нашего скромного коллектива столовой! — сказал он певучим голосом.

Тина восторженно захлопала в ладошки.

— Какая красота! Прямо чудо, а не торт!

Антон Миронов хитро сверкнул глазами.

— Послушай, шеф, а ты откуда все знаешь?

— Это военная тайна, молодой человек, — ответил шеф-повар.

Все засмеялись. В дверях показался сияющий Бондарев с двумя бутылками шампанского. Он обвел взглядом стол, посмотрел на торт, потом на повара.

— Спасибо, Андреич! — Бондарев поставил бутылки на стол. — Ну, друзья, будем чествовать Коржавина!

Руслан, положив вилку с надкушенным куском мяса, торопливо задвигал челюстями. Он не привык к похвалам, к выспренним выражениям восторга, однако сегодня за эти несколько часов ему столько пришлось выслушать лестных слов, что у него вообще пропал к ним всякий интерес. И в то же время ему было приятно выслушать признание Бондарева, тем более что вчера Степан Григорьевич не только не верил в победу над Чокаревым, но даже сомневался в способностях Коржавина просто выстоять три раунда в поединке с чемпионом. «Иногда и заслуженные ошибаются, одних переоценивая, других недооценивая, — подумал Руслан. — Интересно, какими бы глазами они смотрели на меня и что говорили, если бы я проиграл?»

Бондарев проводил Руслана и Тину до проходной. Тина вынула из сумочки билет участника соревнований, протянула тренеру:

— Степан Григорьевич, пожалуйста, поставьте авто- граф.

Бондарев шариковой ручкой стал выводить замысловатые завитушки. Руслан смотрел на восторженную Тину, на самодовольный профиль тренера и почему-то вспомнил его рассказ о первом приезде в Ташкент, о гостинице и синеглазой студентке. Руслан почувствовал себя лишним, посторонним. Ему расхотелось идти к станции, провожать. Но Бондарев не дал ему рта раскрыть.

— До Москвы и обратно. Через час двадцать быть в городке, — приказал он и, повернувшись к Тине, поцеловал ей руку: — Потерпите до завтра. После соревнований Руслан будет отдан вам на растерзание. А сегодня, прошу вас, будьте строгой и недоступной.

— О, я всегда такая, Степан Григорьевич! — Тина погрозила Бондареву пальцем, громко засмеялась.

Первые минуты шли молча, и в ночной темноте рядом с ровным глухим стуком солдатских каблуков торопливо и звонко цокали «гвоздики». Огни военного городка скрылись за деревьями. Узкая асфальтированная лента пролегала через небольшой, но густой лес. Где-то впереди, за лесом, находились дачный поселок и железнодорожная платформа.

— Темнота какая, хоть глаза выколи. — Тина взяла двумя руками руку Руслана чуть выше локтя и прижалась к ней грудью. — Даже страшно! Никогда бы не отважилась одна идти лесом.

— А вдвоем с кем-нибудь?

— Вдвоем всегда интересно, в лесу тем более, — кокетливо ответила Тина, сильнее прижимаясь к руке, — Летом ездила в Сочи, так там на пляже случай был. Умоpa! Понимаешь, одна провинциалка из какого-то захолустья вырядилась в допотопный купальник. Закрыто все, от шеи до колен. Мода начала столетия. Не платье и не купальник. Ну конечно, все на нее глаза выпялили. Тут подходит милиционер и так ей серьезно: «Гражданочка, вы что, пришли на пляж загорать или стесняться?»

— Ну и что? — равнодушно спросил Руслан, делая вид, что не понял намека.

— То самое. — Тина вздохнула, отпустила руку и грустно пропела: — Каким ты был, таким остался…

— Возможно. А ты изменилась.

— Весьма любопытно! — оживилась Тина. — В какую сторону?

— В интересную.

— Не смешно, — отрезала Тина и подумала: «Солдатский юмор».

Руслан молча мерил широким свободным шагом дорогу. Тина семенила рядом. Потом она обняла его за талию.

— Потише, пожалуйста. — И, прижавшись к нему, прошептала: — Ты что молчишь? Может быть, сердишься?

— Нет, — ответил Руслан. — Просто иду и думаю.

— О чем, если не секрет?

— О разном. О жизни, о счастье.

— Я об этом никогда не думаю. Смешно в наши дни! Одни утверждают, что счастье, мол, в труде, в любимой работе. Насмотрелась я на ученых дурех, которые до сорока лет ни с кем не целовались, а потом спохватились, да поздно. — Тина разоткровенничалась, хотя в ее рассуждениях сквозило неприкрытое себялюбие. — Говорят еще, что счастье в любви, в семейной жизни. Смехота!

— Счастье — это прежде всего радостные эмоции, — поправил ее Руслан, — И не надо смешивать понятие «счастье» с понятием «жизнь». В древнеиндийской, греческой литературе можно найти рассуждения на эту тему.

— О счастье?

— Нет, о жизни. В ту пору люди интересовались смыслом жизни.

— Но, Руслан, люди всегда стремятся к счастью!

— Ты опять путаешь понятия. Люди стремятся к лучшей жизни, а не к эмоциональному восприятию.

Тина поджала губы. Ей нисколько не хотелось вести философские разговоры, «Смелый только там, за канатами, — с грустью подумала она и, перестав обнимать Руслана, взяла его под руку. — Не то что Бондарев!»

Руслан с удивлением отмечал, что разговаривать с Тиной ему не о чем. Когда-то он чуть ли не каждую ночь видел ее во сне, днем грезил о ней наяву, хотя помнил и переживал встречу в вестибюле метро. Глупый мальчишка, ничего тогда не видел. Давно это было, еще до Гульнары. Руслан осмотрелся. Лес кругом, безлюдье, темнота. И Тина рядом, протяни руку и бери. Податливая, но не желанная. Какая-то незримая стена встала между ними. Поздно, слишком поздно они встретились. А может, это и к лучшему?

В вагоне электрички было свободно и весело. В конце вагона, завалив проход рюкзаками и букетами полевых цветов, расположилась группа туристов. Совсем еще юные, усталые, довольные. Окружив белобрысого парня с гитарой, туристы дружно, с задором пели.

Руслан и Тина заняли места рядом с туристами. Вагон был почти пустой. Руслан с завистью посмотрел на дружный коллектив, на их задорные, обветренные лица, и ему тоже захотелось пойти куда-нибудь в поход, навстречу неизвестному, радостному. Тина, оглядывая тяжелые рюкзаки, кривила губы: «Все надо нести на своем горбу?»

А потом, обнявшись, склонив головы, туристы задушевно запели другую песню.

Руслан прикрыл глаза и увидел узкую тропу и одинокий огонек костра, сразу повеяло безбрежными просторами, холодом ночи.

На остановке в вагон ввалилась четверка рослых, хорошо одетых, слегка подвыпивших молодых мужчин. Они остались в тамбуре, дымя папиросами. На первый взгляд их можно было принять за студентов-старшекурсников. Один из них, распахнув дверь, стал рассматривать сидящих в вагоне. Руслан невольно обратил на него внимание. Рослый, упитанный, с ленивыми движениями типичного тяжеловеса. Лицо, носившее следы многих потасовок, слегка одутловатое, с коротким плоским носом и большими блеклыми глазами. Низкий покатый лоб, на который спадал рыжеватый чуб, казалось, мог вмещать лишь мысли о футболе и думы о выпивке.

Дегенерат какой-то, — прошептала Тина.

Из-за его спины выглядывал довольно симпатичный парень, смуглолицый, с усиками, в белой нейлоновой рубахе с засученными рукавами. Он что-то тихо говорил своим дружкам, улыбался, обнажая ряды белых крепких зубов. Рядом с ним, опершись о косяк двери, стоял третий. Широкоскулое светлое лицо, выгоревшие брови и наглые, слегка навыкате глаза. Скривив губу, он пьяным взглядом скользнул по пассажирам. В глубине тамбура стоял четвертый. Кепка сдвинута на самые глаза, в темноте лица не видно, лишь огненной точкой светилась папироса. Нейлоновый плащ небрежно перекинут через плечо.

Вдруг тот, которого Руслан определил «тяжеловесом», а Тина назвала «дегенератом», лениво перекинул папиросу из одного уголка рта в другой и, тяжело ступая, подошел к туристам. Насмешливо присвистнул:

— Ба! Тут гуляют!

Следом за ним в вагон скользнул смугловатый парень. Он стрельнул глазами по лицам девушек.

— Джека, и поют! Консерватория!

Их дружок, широкоскулый, тоже хотел было войти в вагон, но его властным движением удержал тот, в кепке, с плащом на плече. Свет упал на его лицо. Руслан, почему-то наблюдавший за ним, внутренне насторожился. Лицо того, в кепке, было знакомым. Где, когда он видел этого человека? Продолговатое лицо, длинный узкий нос и маленькие, близко посаженные глаза. Странное предчувствие охватило Руслана.

— Что проход загородили! — пробурчал верзила, которого назвали Джеком, и, отступив на шаг, с силой ударил ногой по рюкзаку. Рюкзак, перевернувшись несколько раз, отлетел к середине вагона.

Руслан посмотрел на туристов. Вместе с гитаристом их было семь парней. Количеством больше, но качество не то. Узкоплечие, с тонкими шеями. Туристы хмуро смотрели в пол, крепились. Девчонки испуганно таращили глаза, готовые, словно стайка нахохленных синичек, в любой миг сорваться с мест с визгом и криком.

Гитарист поднял голову, поправил очки и, сдерживая негодование, спросил спокойным натянутым голосом:

— Что вам надо?

— Играй, очкарик!

Смуглолицый, взяв двумя пальцами окурок, щелчком послал его в лицо гитаристу. Окурок шлепнулся в стекло очков и прилип. У гитариста мелко задрожала нижняя губа, по лицу и шее пошли багровые пятна.

— Как вам не стыдно! — Девушка в поношенном зеленом спортивном костюме вскочила и, сверкая глазами, из которых вот-вот готовы были брызнуть слезы, сжала маленькие кулаки. — Вас никто не задевает!

— Заткнись, сука! — процедил сквозь зубы смуглолицый. — А не то заставим стриптиз делать!

Руслан встал. Конечно, он мог, как остальные пассажиры, и дальше оставаться нейтральным наблюдателем. Стоит ли связываться? Но он не думал о себе. Не думал, что, завтра у него финальный поединок и надо беречь себя, что остался всего один шаг до высшей ступеньки пьедестала почета. Почти чемпион! А их четверо. Против одного. Всякое может произойти. Нет, Руслан не мог оставаться наблюдателем. Во всем вагоне он один был в военной форме. Она обязывала. Солдат всегда солдат. Тина даже не успела его удержать.

— Оставьте их в покое. — Руслан тронул за плечо самого рослого. — Они вам не мешают.

Тот дернул плечом и, сверху вниз — он был немного выше — посмотрев на Коржавина, прогудел угрожающе:

— Убери кости!

— Ба, храбрый оловянный солдатик! — Смуглолицый шагнул к Руслану и, обдав винным перегаром, нарочито издевательским тоном добавил: — А у него и медаль. За от-ва-гу! Папину нацепил. Ай-яй-я! Разве можно!

Тина не выдержала. Она примерно знала, что сейчас может произойти. Несколько лет назад, когда она училась в девятом классе и Руслан впервые провожал ее домой из кино, мальчишки решили напасть на Коржавина, отлупить и, таким образом, отбить охоту провожать. Мальчишек было трое. У Тины похолодело сердце, но Руслан в несколько минут разделался с ними. Правда, и у него появились синяки и ссадины, зато победа была полной и окончательной. Больше мальчишки не отваживались нападать на Руслана и даже стали уважать Тину за то, что она «дружит с боксером». Тина не хотела оставаться в стороне. Она жаждала, чтобы потасовка произошла не из- за каких-то рахитичных туристов, а именно из-за нее. Ни на кого не глядя, но чувствуя, что на нее смотрят все, гордо вскинув голову, Тина подошла к Руслану.

— Не связывайся с дерьмом! Не видишь, пьяные!..

Верзила Джек вытаращил на Тину свои блеклые глаза и кончиком языка облизнул губы. Смуглолицый липким взглядом скользнул по Тине, мысленно раздевая и ощупывая ее формы, и смачно причмокнул:

— Богиня!

— Бросьте дурачиться, ребята, — Руслан попытался все перевести в шутку и кончить миром.

Но приход Тины обострил отношения. Верзила Джек, глядя исподлобья, ощерился, обнажая крупные редкие зубы.

— Слушай, салага! — нарочито громко произнес он, обращаясь к Руслану. — Давно отбой протрубили. Откатывайся и топай в казарму.

— Богиню мы сами проводим, — добавил ехидно смуглолицый, нагло ухмыляясь. — А ну, брысь с дороги!

Руслан сжал зубы. Он понял, пути к «мирному урегулированию» отрезаны. Давно, ох как давно не дрался. И еще подумал о своих кулаках: пальцы не забинтованы, без перчаток. На какое-то мгновение в вагоне воцарилась тревожная тишина. Только слышно было, как колеса вагонов ритмично постукивают на стыках рельсов.

Из темного тамбура скорым шагом вышел молодой мужчина с нейлоновым плащом на плече. Сзади него, как телохранитель, неотступно следовал широколицый. Мужчина с плащом пристально глянул на смуглолицего, и тот, прикусив язык, виновато отступил, заискивающе заулыбался, как бы говоря: «Я ничего, я просто так… пошутил!» Властно рванул за рукав верзилу Джека.

— Отколись!

Джек нехотя подчинился, буркнув сквозь зубы ругательство.

— Под землей найду и рога пообломаю!

Руслан не слышал его угроз. Он не сводил глаз с подошедшего, с вожака. Он узнал, узнал его, этого в кепке, с нейлоновым плащом, небрежно перекинутым через плечо. У Руслана перехватило дыхание. Овсеенко? Он! В памяти всплыла фотография, которую показывал на ташкентском кладбище Афонин, вспомнил слова подполковника: «Матерый… Много жертв… И опять ушел». А внутренний рассудительный голос попытался удержать, предостерегая от ошибки: «Ташкент далеко, тысячи километров… Может быть, не он, просто похожий». Но интуиция подсказывала: «Это он! Он! Убийца!.. Он убил Женьку!..»

Несколько секунд они молча стояли друг против друга, смотрели в глаза. Взгляд Коржавина был слишком красноречив, и Борис Овсеенко — это действительно был он — почувствовал недоброе. Кажется, солдат что-то знает. Или просто догадывается. «Уладить и уходить, — мелькнуло в голове. — Только без глупостей». Овсеенко примиренчески улыбнулся и сделал шаг назад, чтобы увести подвыпивших корешей.

Но он так и не успел ничего сказать своим дружкам. Все произошло мгновенно, как взрыв. Шаг назад выдал Овсеенко с головой, послужил сигналом к действию.

— Не уйдешь! — У Коржавина кровь пошла толчками по жилам, он, не помня себя, бросился вперед. — Не уйдешь!

На пути Руслана выросла фигура Джека. Тот, прыжком встав между ними, широко размахнулся. Грозный и открытый, как тренировочный мешок. Руслан мог любой рукой без особых усилий его нокаутировать. Но он не думал о нем, он стремился к тому, к убийце. Уловив направление кулака, Руслан неожиданно наклонился в сторону, пропуская его перед собой, заставляя Джека промахиваться, и пружинистым скачком очутился рядом с Овсеенко.

— Убийца! Гад!..

Надменное выражение слетело с лица матерого бандита. Все решали секунды. Участник многих потасовок, Боб по личному опыту знал, какое большое значение имеет натиск. Не раздумывая, взревев от ярости, он, как тигр на добычу, кинулся на солдата, надеясь нанести тяжелый удар в висок. От такого удара еще никто не удерживался на ногах! Но в самый последний момент, когда, казалось, кулак врежется в висок, солдат неожиданно мягко спружинил, «нырнул» под бьющую руку, которая пролетела над самой макушкой, едва задевая волосы. Боб промазал. Там, где мгновение назад находилась голова солдата, вдруг оказалась предательская пустота. В этот удар Боб вложил слишком много силы и удержаться не мог. Он, как говорят боксеры, провалился и, теряя равновесие, закачался. Руслан, вставая, снизу вверх нанес сокрушительный удар, удар, в который тоже вложил всю силу и ненависть. Боб нелепо взмахнул руками, подброшенный страшной силой, и, как мешок с песком, повалился в проходе между скамейками.

Все произошло так быстро, что трое его дружков, ничего не поняв, страшно удивились, увидев своего грозного Боба на полу.

Удивление их длилось не больше секунды, потом они, не сговариваясь, подступили к Коржавину. В руках Джека блеснуло лезвие ножа. Руслан стиснул зубы.

Несколько перепуганных пассажиров, захватив свои авоськи и сумки, поспешили к дверям.

— Милиция! Где милиция?..

Дальнейшие события произошли стремительно. Руслан, ребром ладони отбив занесенную руку с ножом, неожиданно смело шагнул вперед и, приблизившись к верзиле почти вплотную, нанес молниеносный, с поворотом тела, короткий удар в солнечное сплетение. Джек глухо охнул и, роняя нож, тяжело, как срубленное дерево, рухнул на пол. Руслан, перепрыгнув через Джека, устремился на его дружков. Те, избегая кулаков боксера, попятились назад.

— Караул! Убийство! — раздался отчаянный женский визг.

Руслан, инстинктивно почувствовав опасность сзади, резко обернулся. На полу, опираясь спиной, о край скамейки, полулежал Боб и наводил пистолет, целясь в Коржавина. У Руслана похолодела спина. Не раздумывая, он кинулся к Бобу, но тут пол заходил под ногами, послышался лязг и скрежет тормозов — кто-то рванул стоп- кран. В то же мгновение грохнул выстрел, за ним второй. Руслан качнулся и сразу почувствовал, как что-то тяжелое хлестнуло по правой руке чуть выше локтя. У Руслана потемнело в глазах от боли. В следующую секунду сзади мелькнула чья-то тень и сильная острая боль вонзилась в спину выше лопатки. Падая, теряя сознание, он смутно видел вскочивших туристов и слышал хриплый голос: «Спасайся, Боба!»

Глава двадцать вторая

Камаллетдин Султанов, искоса взглянув на запыленные, грязные лица велосипедистов, припал к рулю и неожиданно сделал стремительный бросок вперед. Велосипедисты — восемь ребят и три девушки — устремились вдогонку. Асфальтированное шоссе, словно потемневший солдатский ремень, брошенный на смятый ковер, опоясывало каменистые отроги гор, поросшие редкими кустарниками, взбегало вверх, делало крутые повороты, убегало вниз и, петляя, скрывалось за уступами скал. Вечерело, и воздух, нагретый жарким солнцем, был густым, сухим и, ударяя в лицо, как жесткое полотенце, снимал выступившие капли пота, сушил кожу и особенно горло.

Башарот, пригнувшись к рулю, отчаянно крутила педали, стараясь не отстать от группы. Сжав губы, она мысленно отчитывала себя за то, что поддалась на уговоры Гульнары и пошла на тренировку с ребятами. Они, здоровые и выносливые, как верблюды, заботятся только о себе, не хотят подумать, что девчонкам за ними угнаться нелегко. Тренер Камаллетдин Султанов тоже хорош, обрадовался, что представилась возможность помучить Гульнару, которая на него не обращает никакого внимания, а заодно довести и меня, и Халиму. Мы-то при чем?

Она подняла голову и сквозь запыленные стекла предохранительных очков посмотрела вперед, на широкую спину Камаллетдина, возглавлявшего группу, на мускулистые плечи велосипедистов и среди них гибкую девичью спину Гульнары, обтянутую синей трикотажной футболкой. Гульнара не отставала от Султанова. «И откуда у нее силы берутся?» — подумала Башарот не то с завистью, не то с удивлением.

Башарот знала, что через несколько недель начнется традиционный «Пахта байрами» — «Праздник хлопка». Район готовится к началу сбора белого пушистого золота: отремонтированы хлопкоуборочные машины, на приемных пунктах расчищены площадки для бунтов, а в полях зреет хлопок. То там, то здесь раскрываются коробочки и, как на ладони, тянут к солнцу белоснежные комочки. Урожай нынче богатый. В праздничные дни состоятся и спортивные состязания. Конечно, Гульнара хочет стать чемпионкой, потому так и тренируется, а может, просто не желает отставать от своего Руслана, который в Москве победил какого-то известного чемпиона. Об этом передавали по радио и в газете написано.

Когда съехали в небольшую лощину, Султанов поднял руку и резко сбавил скорость. «Наконец-то!»—вздохнула Башарот и, сойдя с велосипеда, неуклюже зашагала на одеревеневших ногах к месту привала. Положив машины на пожухлую траву возле дороги, спортсмены, цепляясь за каменные выступы, начали спускаться к небольшой шумной горной речке. Вода была прозрачной и холодной. Башарот вымыла руки, лицо и, черпая ладонью, долго пила крупными глотками. Спортсмены разостлали газету и сложили на нее привезенные припасы: свежие лепешки, виноград, самсу — испеченные в печке пирожки с мясом — и конфеты.

— Смотрите, орел! — Гульнара показала вверх. — Интересно, кого он тут высматривает?

Сусликов, наверно, — сказала Халима, отламывая кусок лепешки.

— А может, невесту? — Камаллетдин многозначительно посмотрел на Гульнару.

Гульнара сделала вид, что не слышала его, и продолжала смотреть в небо. Широко распластав крылья, орел плавно парил в синеве.

— Гульнара, нас на свадьбу позовешь? — снова заговорил тренер, разминая мозолистыми ладонями затекшие икры ног.— Если, конечно, солдат вернется к тебе. Он теперь знаменитость!

— Не вернется, тем лучше, — тут же отрезала Гульнара. — Я сама поеду к нему.

— Нужна ты ему в Москве, как погонщику старый верблюд, что шею наел, а вьюк подвязать не позволил.

Камаллетдин, высказавшись, тут же испугался за такую откровенность. Он преданными глазами посмотрел на Гульнару, как бы говоря: «Только я один буду вечно с тобой, буду вечно тебя беречь и лелеять».

Гульнара гордо подняла голову и, глядя в его выпуклые ждущие глаза, холодно и насмешливо ответила:

— Камаллетдин-ака, лягушки всегда квакают, а предсказать погоду не могут.

Башарот прыснула от смеха. Султанов дернулся, словно от удара, вскочил, обвел всех невидящим взглядом, по тут же взял себя в руки и крикнул нарочито весело:

— Кончай шалтай-болтай! Поехали!

Снова под колесами велосипедистов стелется лента шоссе. Солнце опустилось низко и слепило глаза. Спуски, подъемы, повороты. Велосипедисты по очереди лидировали, принимая на себя тугой поток встречного воздуха, и группа быстро мчалась к городу, который уже был виден.

Дорога в основном шла под уклон, петляя вдоль берега речки, и ехать было легко. На одном из поворотов у Башарот прокололось переднее колесо: она наехала на осколки разбитой бутылки. Все остановились. Большелобый Ибрагим и невысокий длиннорукий Азад кинулись ей помогать.

— Возьмите.— Камаллетдин достал из своего рюкзака новую камеру.

Наступал вечер. Солнце почти село. Редкий белесый туман стлался внизу, в долине, а вершины снежных гор покрылись как бы позолотой.

— Смотрите, лисенок! — воскликнула Халима, показывая на противоположный берег.

— Где, где?

— Там, между камней! Наверное, захотел пить.

На каменистом берегу среди зеленой травы светлело рыжее, маленькое. Вдруг мелькнула еле заметная тень. В небе кружил орел, он камнем упал на лисенка. Раздался отчаянный предсмертный писк. Орел распластал огромные крылья, но не успел сделать взмаха, как откуда-то из-за камней выскочила рыжая лисица. Велосипедисты видели, как лиса на какое-то мгновение застыла на месте, пораженная грозным видом крылатого хищника. Орел даже не повернулся в ее сторону, хотя мог бы, так же как и лисенка, прикончить мать-лису одним-двумя ударами клюва. Кто-то из велосипедистов схватил камень, чтобы запустить им в орла, но не успел. Инстинкт материнства пересилил страх, и лиса, словно подброшенная стальной пружиной, бросилась на врага. Огромным прыжком она настигла разбойника и вскочила ему на спину. Это был дерзкий и отчаянный прыжок. Орел от неожиданности слегка присел на своих сильных ногах, потом выпрямился и тряхнул плечом, одним движением надеясь сбросить лисицу. Не тут-то было! Лиса вцепилась когтями и зубами в тело орла. Крылатый хищник несколько раз поворачивал голову, пытаясь достать ее своим клювом, и тут ничего не вышло. Тогда, почуяв опасность, он торопливо замахал могучими крыльями и с грузом на спине тяжело взлетел. Орел круто набирал высоту, не выпуская из лап трепещущего лисенка.

Велосипедисты молча следили за необычной трагедией гор, которая разыгралась у них на глазах. Орел, еще недавно гордый и самоуверенный, делал отчаянные попытки стряхнуть со своей спины разъяренного зверька. Лисица когтями и острыми зубами впивалась в тело, добираясь до шеи. В воздухе замелькали орлиные перья и пух. Неравная борьба длилась несколько минут. Неожиданно орел как-то странно дернулся в сторону, словно наткнулся на невидимую стену, перекувыркнулся и, не выпуская из когтей добычи, с лисой на спине, камнем полетел вниз на острые скалы...

Велосипедисты некоторое время молча смотрели в ту сторону, куда упал орел, мысленно переживая перипетии схватки.

— Так ему и надо, разбойнику, — сказала Башарот.

— В жизни всюду идет борьба, — философствовал Султанов. — Борьба за жизнь, борьба за любовь.

Гульнара молча взяла свой велосипед, вскочила в седло.

На стадионе, окутанном голубой дымкой тумана, было еще шумно и людно, когда возвратились велосипедисты. Бегуны отрабатывали старты и передачу эстафетной палочки, на баскетбольной площадке истекали последние минуты тренировочного матча, боксеры звучно колотили по подвешенным мешкам и отбивали дробь на пневматической кожаной груше, а на футбольном поле с криками носились два десятка игроков, грязных от пота и пыли. Но самым шумным местом была круглая борцовская площадка, усыпанная опилками. Там тренировались местные силачи — палваны, готовясь к предстоящим соревнованиям по национальной борьбе, и многочисленные болельщики кричали и аплодировали, подбадривали своих любимцев.

Гульнара торопилась. Наспех вымывшись под душем, она переоделась и, захватив свой велосипед, направилась к воротам стадиона. Ей хотелось скорее добраться домой, включить приемник и послушать последние спортивные новости. Как там Руслан? Сегодня у него финальный поединок.

В переулке Гульнара повстречала муллу Данияра, который, как ей показалось, вышел из их калитки. Высокий, худой старик с кустистыми бровями, жидкой бородой и огромной белоснежной чалмой на плешивой голове важно прошагал мимо, лишь небрежным кивком приветствуя Гульнару. «Опять тетушка Зумрат что-то затевает»,— подумала Гульнара и соскочила с велосипеда.

Во дворе около журчащего арыка лениво блеяли четыре барана, привязанные к стволу старой урючины. Бараны были крупные, откормленные, жирные курдюки вздрагивали при каждом движении.

Гульнара остановилась в недоумении. Откуда взялись бараны? Днем, когда она уходила на тренировку, никаких баранов не было.

Гульнара, прислонив велосипед к глиняному забору, поднялась на террасу.

— Зумрат-апа! — позвала она тетушку. — Где вы?

Тетушка Зумрат, прикрывая седые волосы новым шелковым платком с длинными кистями, вышла из комнаты. Каждая морщинка на ее лице излучала доброту и приветливость.

— Наконец-то вернулась...

Гульнара, не переставая удивляться, рассматривала цветной платок. «Откуда обнова? Неужели, — мелькнула догадка, — неужели выиграли по лотерейному билету?» Полмесяца назад Гульнара купила пять билетов.

— Тебе нравится? — спросила тетушка Зумрат.

— Джуда яхши, — ответила Гульнара. — Очень хороший.

— Заходи в комнату, там для тебя три штуки лежат на столе. Примерь.

Гульнара насторожилась. Тетушка никогда не слыла мотовкой, и, даже если выпал крупный выигрыш, она не стала бы транжирить деньги. Тут что-то не так. Гульнара хорошо знала свою тетушку. Пока Гульнара была маленькой, она души не чаяла в тетушке, но в последнее время между ними часто возникали короткие стычки, У тетушки характер был покрепче горных камней, но и Гульнара славилась упорством.

— Откуда платки? — спросила Гульнара и строго посмотрела на улыбающуюся тетушку. — Откуда бараны?

— Слава аллаху, все наше, можешь не беспокоиться.

— Выиграли по лотерейному билету? — В голосе Гульнары прозвучала скрытая насмешка.

— Счастье привалило в наш дом, — ответила тетушка Зумрат с достоинством старшей. — Когда созревают цветы, садовник старается их продать, иначе они завянут и потеряют цену.

Вот оно в чем дело! Тетушка Зумрат, не получив согласия Гульнары, все же решила выдать ее замуж. Гульнара вспыхнула: «Без меня меня продали!» Но тут же взяла себя в руки.

— Не слишком ли рано продаете цветы? — спросила она тетушку.

— Если говорить правду, — уточнила тетушка, — то раздумывать, выбирать некогда. Через год-два может оказаться поздно. Меня отдали в жены, когда и шестнадцати не исполнилось.

— Без любви я не выйду! — отрезала Гульнара. — Зря стараетесь.

— Молодые кони тоже брыкаются, когда им седло надевают, но потом привыкают, — заметила назидательно тетушка, собирая еду. — Проживешь пять-шесть лет с мужем, потом меня вспомнишь и «рахмат» скажешь. Золотой характер у Якубджана! Смирный, покладистый, работящий. Водки в рот не берет и папиросами не балуется, Холостой парень, а какой хозяйственный! Из отцовского дома дворец шахский сделал. И все своими руками.

— Он платки принес? — Гульнара отодвинула пиалу с чаем и встала.

— Да, Якубджан принес. Сам, говорит, выбирал в магазине, когда в Ташкент ездил. — Тетушка, не обращая внимания на Гульнару, продолжала рассказывать. — Сегодня у нас мулла Данияр был. Он тоже одобряет. Пора, говорит, свадебный той делать, а то пропадет девчонка. Без платья по улицам на двухколесной машине ездит. Срамота одна. Не женское дело. Пусть русские, они все развратницы, хоть нагишом бегают, это их дело. А мы — мусульмане, и у нас свой закон, свои обычаи.

— Баранов тоже Якуб пригнал? — Гульнара перебила тетушку.

— Конечно он. А го кто же? В счет калыма, как полагается. Мы нарушать обычаи не будем. Не мы их заводили, не нам их отменять.

— Дешево вы меня цените, — Гульнара еле сдерживала себя.

— Почему дешево? — в голосе тетушки прозвучала обида. — Еще четыре отреза атласа на платье, пять халатов, два пальто, шерстяной костюм трикотажный, три пары туфель, одни лаковые сапоги-ичиги и два ковра хорезмских. Разве мало?

— Мало. Очень мало, тетушка Зумрат! Любовь дороже стоит. Она цены не имеет. А без любви я не выйду. Так и знайте! — Гульнара, задыхаясь от обиды и волнения, нервно прошлась по террасе, потом, приняв решение, остановилась около тетушки. — Снимите платок!

— Это мой.— Тетушка отступила на шаг.— Мне его Якубджан подарил. А твои там, в комнате.

— Дайте платок! — Гульнара повысила голос и так посмотрела на тетушку, что та сразу перестала улыбаться.

— На, забери, если ты такая скупая...

Гульнара взяла платок, принесла из комнаты еще три таких же шелковых и поискала нож. Тетушка Зумрат, увидев в руках племянницы нож, всплеснула руками.

— Джины! Сумасшедшая! Не вздумай резать, за них деньги платили!

Гульнара, не оборачиваясь, вышла во двор и направилась к старой урючине, где блеяли бараны. Тетушка последовала за ней. Гульнара подошла к баранам и каждому на шею повязала шелковый платок. Потом перерезала веревку, которой животные были привязаны к дереву, и, схватив хворостину, погнала их к калитке.

Якуб жил рядом. В проулке играли соседские мальчишки. Они удивленно смотрели на баранов. Гульнара резко и властно постучала в массивную, сделанную из чинары, резную калитку. Немного погодя послышались шаги, щелкнул запор и на пороге показался Якуб. В новом костюме, белой сорочке и праздничной тюбетейке. Он, видимо, собирался куда-то идти. На гладковыбритом круглом лице расплылась улыбка.

— Гульнара-хон! Хуш келенгиз! Добро пожаловать в наш дом! Мы рады...

Но Гульнара не дала ему договорить приветственные фразы и резко оборвала.

— Дешево меня цените, Якуб-бай.— Она нарочито прибавила слово «бай» — «богатей». — Забирайте своих заморенных, плешивых баранов!

Не удосужив его взглядом, Гульнара хлестнула животных хворостиной и, круто повернувшись, зашагала к своему двору. Соседские мальчишки погнались за баранами.

— Смотрите, бараны в шелковых платках!

Якуб, ничего не понимая, некоторое время стоял на пороге и смотрел то на удаляющуюся Гульнару, то на своих баранов. Потом, видимо, поняв, что произошло, заскрипел зубами. Выждав, пока Гульнара скроется в калитке, он, тяжело топая, побежал ловить животных.

Гульнара, довольная, напевая песенку, вернулась к себе. «Будет знать, как свататься», — весело думала она, вспоминая растерянное лицо Якуба. Конечно, Гульнаре было приятно, что Якуб имел серьезные намерения, но ее раздражала самоуверенность: «Ведь знает же, что у меня есть Руслан, что я люблю его, так нет же, хочет настоять на своем».

Из переулка доносилось блеяние баранов и приглушенные окрики Якуба. Гульнаре стало жаль его. Если бы на ее пути не встретился Руслан Коржавин, она из многих поклонников предпочла бы Якуба. Вот уже много лет, еще со школьной поры, когда он учился в восьмом, а она в шестом, Якуб упорно и настойчиво доказывает свою любовь и постоянство.

Во дворе Гульнара уловила запах керосина. Не успела она определить, откуда идет запах, как возле террасы запылал яркий костер. В его отсветах четко обрисовалась темная фигура тетушки Зумрат. Бормоча проклятья, она торопливо швыряла в пламя спортивные доспехи племянницы: трусы, майки, тренировочные брюки, велосипедные ботинки, защитные очки, тапочки...

— Что вы делаете! — закричала Гульнара срывающимся голосом. — Остановитесь!

Но тетушка Зумрат, схватив тяжелый кетмень, начала колотить по изящному гоночному велосипеду, прогибая спицы, коверкая руль, седло...

Гульнара оторопела. Этот велосипед ей дали совсем недавно в личное пользование. Султанов несколько раз ездил в Ташкент и с большим трудом достал всего четыре машины. И вот одну из них у нее на глазах превращают в металлолом.

— Остановитесь! — Гульнара вцепилась тетушке в руку. — Это же не моя. За нее платить придется! Такую нигде не купишь!

Тетушка Зумрат тяжело дышала. Вырваться из рук Гульнары ей не удалось.

— Шайтанская машина! — Она пнула исковерканный велосипед ногой.— Все! Теперь не будешь бесстыдно кататься по улицам и срамить наш род! Не вышло по-моему, но и по-твоему не будет! Хватит! Видит аллах, как я была терпелива! Но больше не позволю позорить мои седые волосы!..

Глава двадцать третья

Послав Коржавина проводить Тину, Бондарев задержался в дверях проходной и некоторое время смотрел им вслед. Они шли в полосе света, и на темном фоне леса отчетливо выделялись стройные фигуры, словно нарисованные художником. В прохладной тишине приятно постукивали каблучки дамских туфель.

Бондарев самодовольно усмехнулся, вспоминая красноречивые взгляды Тины. Он понял их сразу, ибо знал толк в женщинах и безошибочно разбирался в психологии. Избалованный женским вниманием и легкими победами, Бондарев постоянно томился жаждой нового, хотя по личному опыту знал, что всякое новое — это всего лишь повторение прошлого. Знал и другое, что своему успеху он обязан не столько личными физическими качествами, сколько популярностью чемпиона и киноактера.

Он смотрел на Тину и считал ее уже своей. «Прибежит после первого телефонного звонка», — рассуждал он, мысленно перебирая свои возможности и намечая срок.

— Товарищ тренер, а девчонка что надо, в стиле модерн.— Солдат с красной повязкой дневального выразительно присвистнул.

Бондарев не обратил на него внимания. Тогда дневальный, не скрывая обиды, произнес с грустью:

— Ваши боксеры всех милашек позакадрили, нам ничего не осталось.

— Уметь надо,— бросил Бондарев.

— Мы-то умеем, да разве сунешься под кулаки. Бьют-то они как! Я сам видел в спортивном зале, как на приборе стрелки подскакивали. У этого вашего Коржавина удар-то полтонны.

— О! Да ты, видать, парень гвоздь! — усмехнулся Бондарев и, не оглядываясь, направился к зданию гостиницы.

Спать не хотелось, да он и не привык ложиться так рано. Степан Григорьевич подсел к телефону и начал разыскивать председателя жюри. Свои люди уже сообщили Бондареву о том, что Першин, тренер Игоря Долгопалова, принес справку от врача и снял своего боксера. Видимо, тот, не надеясь на Долгопалова, который вряд ли сможет бороться с Коржавиным, решил не рисковать и довольствоваться вторым местом. Однако эти факты, хотя их и сообщили друзья, следовало проверить.

Председатель жюри, узнав по голосу Бондарева, подтвердил сообщение.

— Степан, ты меня слышишь? С тебя бутылка коньяку. Да, да, Першин принес бумагу от доктора... Правильно сделал... Так что твой уже чемпион. Понимаешь, чемпион! Без финального боя. Поздравляю! — И тут же посоветовал Бондареву: — Степан, ты только не спеши, не радуй парня. Пусть до утра потерпит. Утром пусть явится на взвешивание, чтобы чин чином. Ясно? А там мы ему объявим. Вот так. Ну, еще раз поздравляю! А насчет коньяка не забудь. Не зажиль!

Бондарев положил телефонную трубку и, потирая руки, заходил по комнате. Вот это да! Ай да Руслан! Вывез. Бондарев снова на виду. В тренерском совете завтра лопнут от зависти.

Бондарев проснулся поздно. Лениво потянулся под шерстяным одеялом. Степан Григорьевич посмотрел на большие стенные часы и снова потянулся. Вставать не хотелось, а надо. До окончания взвешивания боксеров остался ровно час. «Автобус давно ушел», — подумал он и стал одеваться.

Не заходя в военный городок, Бондарев направился на станцию, сел в электричку. В Москве, на вокзальной площади, взял такси.

— В Лужники, во Дворец спорта. Побыстрее!

Взвешивание подходило к концу, когда Степан Григорьевич ровной, уверенной походкой вошел в просторную комнату, освещенную утренними лучами солнца. Бондарев, широко улыбаясь, поприветствовал врача, осматривавшего спортсмена, похлопал по плечу боксера- тяжеловеса, который одевался после взвешивания, поздоровался за руку с тренерами, судьями.

Старший судья на взвешивании — ветеран бокса, грузный, рано облысевший,— показал пальцем на часы.

— Осталось пятнадцать минут до конца, а твой Коржавин даже прикидку не делал.

Бондарев, продолжая улыбаться, внутренне насторожился. «Неужели опаздывает?» Вслух же сказал, что боксеры живут за городом, возможно, что автобус застрял на перекрестке и спортсмены вот-вот явятся сюда.

— Армейцы давно взвесились, все, кроме Коржавина, — сказал секретарь соревнований. — Может, вы уже дали своему новому чемпиону персональную машину?

— Победители всегда заслуживают внимания, — отпарировал Степан Григорьевич и направился к телефону в соседнюю комнату: разговаривать при всех он не хотел.

Дозвониться до военного городка было нелегко, но Бондарев упрямо набирал номер, пока наконец не пробился. Дежурный сообщил, что рядовой Коржавин не ночевал, а утром не пришел на завтрак.

Положение осложнялось. Винить было некого, сам послал провожать. Бондарев потер лоб ладонью. Куда звонить? Где искать? Хорошего настроения как не бывало. Не хотелось верить, что Коржавин мог так поступить. До сих пор он отличался дисциплинированностью и примерным поведением. Неужели, уцепившись за юбку смазливой девчонки, позабыл обо всем? Степан Григорьевич снова потер лоб ладонью, припоминая детали вчерашнего вечера. Нет, он не говорил Руслану о том, что тот уже чемпион. Коржавин ничего не знает. Так почему же он не явился на взвешивание? Бондарев чертыхнулся, ругая Коржавина самыми последними словами.

В комнату заглянул секретарь соревнований, невысокий, большелобый тип с въедливым взглядом. Бондарев презирал этого типа, который никогда не перелазил через канаты ринга, но десятки лет околачивается около боксерского помоста в качестве судьи. Но сейчас важно выиграть время, и Степан Григорьевич на немой вопрос секретаря произнес тихим просящим голосом:

— Подождите еще несколько минут.— Бондарев запнулся и тут же придумал: — Мне сказали, что Коржавин на электричке выехал.

— Рано начинаете баловать, Степан Григорьевич. Дисциплина должна быть для всех одна.

— Не волнуйтесь, он свое получит. Но сейчас, прошу вас! Еще подождите.

Время шло, а Коржавин не приходил. Бондареву пришлось упрашивать судей, врача, унижаться, извиваться, уговаривать. Он надеялся, что Коржавин вот-вот появится.

В одиннадцать часов старший судья стал складывать бумаги в папку.

— Все, хватит! Битый час зря торчали.

Тут зазвонил телефон. Секретарь снял трубку. Звонил председатель жюри, справлялся, как прошло взвешивание. Секретарь, взглянув на Бондарева, чуть усмехнулся и доложил, что взвешивание прошло нормально, только один финалист, мастер спорта Коржавин, не явился на взвешивание и, естественно, выбывает из соревнований. Председатель жюри что-то долго говорил секретарю, тот, поджав губы, кивал большелобой головой, потом ответил:

— Да, да, Бондарев тут, рядом со мной, — и протянул Степану Григорьевичу трубку. — Председатель жюри хочет с вами поговорить.

Бондарев схватился за трубку, как утопающий за соломинку. Он надеялся упросить, уговорить. Но голос председателя жюри был холоден, бесстрастен.

Через несколько минут комната, где проходило взвешивание боксеров, опустела. Последним, тяжело ступая, ушел врач.

Бондарев, сжав ладонями виски, некоторое время молча стоял у окна. Недобрые предчувствия охватили его. Куда делся Коржавин? Где его искать?

Исчезновение Коржавина было странным и непонятным. Как доложить начальнику спортивного клуба?

Руслан медленно приходил в себя, словно выплывал из тягучей вязкой темноты. Сознание почти прояснилось, он очнулся, но не открывал глаза. Веки, казалось, слиплись. А открыть надо, потому что кто-то настойчиво освещает лицо лучом карманного фонаря. Хотелось отвернуться от света, но тело не слушалось, Стало тяжелым и чужим, и при малейшем движении тупая ноющая боль разливалась по спине из-под лопатки, а правая рука, сдавленная чем-то твердым, полыхала огнем. Во рту пересохло, хотелось пить. И еще этот надоедливый луч света. Руслан попытался крикнуть: «Уберите фонарь!»-—по из горла вылетел слабый хрип, и Коржавин открыл глаза.

Прямо в лицо ему светило солнце, теплое, ласковое. Все вокруг сияло ослепительной белизной, как иногда бывает зимою после обильного снегопада, только от этой белизны не веяло холодом. Правая рука в гипсе до самых пальцев, грудь по шею плотно забинтована. «В больнице», — догадался Руслан и стал осматриваться. Продолговатая чистая палата, большое окно, рядом еще койка, но пустая. Между койками тумбочка, покрытая белой скатеркой, и на ней какие-то таблетки и маленькая мензурка со светло-коричневой жидкостью.

Коржавина охватила тревога. «Там взвешивание, а я...я здесь прохлаждаюсь!» — подумал он и попытался по положению солнца определить: утро сейчас или вечер. По небу плыли редкие белые облака, а солнце не двигалось, казалось, остановилось около окна. Слабость и боль давали себя знать, и Руслан устало опустил веки.

Коржавин лежал с закрытыми глазами, вспоминая события в вагоне электрички. В том, что он случайно встретился с убийцей Евгения, Руслан не сомневался. Его волновало лишь одно: задержали бандита или нет? Руслан мысленно корил себя за медлительность, за нерешительность. Когда тот, Джек, встал между ними, Руслан мог бы одним ударом нокаутировать его и тут же вторым ударом бросить на пол убийцу. И на этом бы все закончилось. Двое дружков наверняка не решились бы ввязываться. А Руслан тоже почему-то промедлил, почему-то не стал бить. Все размышлял, не верил себе. Глупо конечно, если посмотреть со стороны. Сам себя наказал. Они-то никого не жалеют! Потом спохватился, да поздно, слишком поздно пустил в ход кулаки... К тому же распсиховался, потерял самообладание. Никогда еще Руслан таким не был. Ошалело, очертя голову бросился на бандита... И попался. Теперь лежи и гадай: схватили его или не схватили?

Руслан открыл глаза, долго лежал, рассматривая потолок. В палате унылая тишина. Только мысли роем носились в голове.

Он перевел взгляд на загипсованную руку. Пошевелил копчиками пальцев. Двигаются. Попытался пошевелить рукой, приподнять ее. Рука оказалась свинцово-тяжелой. «Вот так, Руслан», — сказал он себе и закусил губу. Мрачные мысли, одна чернее другой, нахлынули, закружили и понесли. Он смотрел на загипсованную руку и видел белую полосу, которая разделяла прошлое от будущего. За настоящее Руслан не беспокоился, он знал, что вылечится, восстановит силы. Но сможет ли он надеть боксерские перчатки, вернуться на ринг?

Руслан не хотел думать об этом, но не мог не думать. Он себя утешал, строил радужные планы, но откуда-то сбоку другой голос, холодный и расчетливый, тихо шептал жестокую правду: «Гипсовую повязку, как правило, накладывают при переломах, а у тебя к тому же пулевое ранение, да еще нож всадили под лопатку. Так что будь мужчиной и не тешь себя пустыми детскими мечтами...» О чем бы Руслан ни думал, назойливый голос, противный, как скрип ножа по дну кастрюли, когда счищают пригоревшую пищу, шептал и шептал одни и те же мысли.

Прошлое, с победами на ринге и соленым потом тренировочных залов, отодвигалось назад, становилось историей, частью биографии, которая может никогда уже не повториться. А будущее, неясное, туманное, было неопределенным и пугало своей неизвестностью. Руслан не представлял себе жизни без ринга. Терзаясь и мучаясь, он ждал встречи с врачом, ждал с надеждой и страхом, как ждут вынесения приговора. Что врач скажет? Нет, Руслан не хотел слушать бодрого утешительства. Ему нужна была правда, колючая, неприятная, но правда. Это он и выпалил врачу, едва тот переступил порог.

Хирург был мужчина в годах, с крупным мясистым лицом и большими крестьянскими ладонями. Он посмотрел на Коржавина долгим спокойным взглядом, в котором не чувствовалось ни превосходства, ни доброй насмешки, а скорее можно было прочесть сочувствие и теплоту, и сказал просто, словно говорил не больному, а своему младшему коллеге:

— Ножевое ранение неглубокое, в грудную полость не проникло, повреждены лишь мягкие ткани. Рану обработали, наложили швы. Через пару недель заживет. А вот с рукой дела посложнее. Тут пулевое ранение в плечевую кость. С месяц придется поносить гипсовую повязку. Пока кость не срастется.

— Доктор, а смогу ли я... — у Руслана перехватило дыхание, и он закончил вопрос шепотом, — смогу ли я хоть когда-нибудь снова выйти на ринг?

— Вы хотите, чтобы я сразу ответил?

— Да, доктор.— Руслан весь собрался.— Только правду!

— Все больные одинаковые, — сказал хирург и присел на кровать. — Не успеют попасть в больницу, а уже требуют от врачей категоричных ответов на то, в чем мы еще не вполне уверены.

— Меня не надо утешать!..

— А я и не собираюсь. — Хирург положил Руслану на плечо свою большую теплую ладонь. — И скажу правду. Но только придется немного подождать. Ровно с полгодика. Не меньше. А тогда, если кость хорошо срастется, мы посмотрим рентгеновские снимки и определим.

— Не скрывайте, доктор.

— Молодой человек, я врач, а не гадалка, — строго произнес хирург. — Процесс лечения кости всегда длителен. Восстанавливая нарушенные функции, человек как бы заново учится владеть рукой. Он вроде новорожденного. Ну, а, глядя на новорожденного, разве можно определить, кем он станет: гением или прохвостом, крупным деятелем или домоуправом? — И, улыбнувшись, добавил: — Все впереди. Поживем, увидим. Тут спешить не надо. Важно, чтобы кость хорошо срослась.

Хирург, откинув халат, достал из кармана пачку газет и протянул их Руслану.

— Вы, оказывается, знаменитость! Вся центральная пресса пишет о вас.

Руслан здоровой рукой разворачивал газеты.

Сначала читал сообщение из Ташкента. Там все еще продолжаются подземные толчки. За короткими строчками он видел город, напряженные, задумчивые лица. Трудно там, сложно... Вспоминал знакомых, мысленно бродил по улицам. «Я вернусь, — думал он, — а Женька там навсегда остался... Эх, Женька!» Потом рассматривал каждый фотоснимок, на котором был изображен он, Коржавин, читал статьи, репортажи, и щемящее чувство непоправимой утраты сдавливало грудь, подкатывалось к горлу тяжелым комом горечи. Руслан до боли кусал губы.

С газетных страниц смотрел молодой, сильный, взволнованный боем, уставший, но счастливый солдат. Вот эпизод поединка, когда противники сошлись в ближнем бою; вот момент минутного отдыха: Руслан, откинувшись на жесткую подушку угла ринга, положив расслабленные руки на канаты, слушает наставления тренера; вот самая счастливая секунда — судья на ринге поднял руку Коржавина в знак победы...

Читая газеты, Руслан узнал, что у него имеется свой боксерский «почерк» и «стиль», что бой он проводит в «агрессивно-контратакующей манере», что он демонстрировал «образцы отшлифованной техники» и «блистал тактическим разнообразием», что победы над сильнейшими спортсменами подняли его, Руслана, на вершину отечественного бокса. Журналисты, каждый на свой лад, описывавшие поединок Руслана с чемпионом, единодушно утверждали на страницах газет, что на большом ринге появилась звезда «первой величины», «мастер экстракласса». В военной печати делали упор на армейскую службу рядового Коржавина, рассказывали о его походе в песках, за что был недавно награжден медалью «За отвагу». В других газетах расписывалось житье-бытье Коржавина в Москве, работа токарем на заводе имени Владимира Ильича, а «Комсомольская правда» опубликовала очерк. В нем написали и о том, как однажды, будучи подростком, Руслан переплыл Москва-реку и «ласточкой» прыгал с дерева в водоворот.

«Не с дерева, а с моста, — подумал Руслан, читая очерк, — и все из-за нее, Тинки. Хотел, чтобы обратила внимание. Как давно это было!»

Коржавин смотрел в потолок и снова переживал неповторимое ощущение полета. Он тогда не слышал ни возгласов удивления, ни криков оторопевших пешеходов, спешивших к станции метро, ни длинных милицейских свистков. А когда он благополучно вынырнул и торопливо хватанул открытым ртом воздух, к нему уже мчался быстроходный милицейский катер.

«Детство, детство, — думал Руслан. — Сейчас, пожалуй, не стал бы прыгать с моста». Он хотел чуть повернуться — у него заныла спина, — при малейшем движении загипсованная рука пылала огнем. Руслан кисло усмехнулся: а смогу ли я вообще когда-нибудь прыгать «ласточкой»?

Глава двадцать четвертая

— Разрешите войти!

В палату, осторожно ступая большими сапогами, вошел сотрудник милиции. Рослый, плотный, он, казалось, стеснялся своего роста, своей силы и добродушно улыбался крупным ртом.

— Здравствуйте, товарищ Коржавин! — сказал он. — Давайте знакомиться. Сотрудник уголовного розыска капитан Ельников Юрий Александрович.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — ответил Руслан и, предчувствуя, что разговор будет долгим, показал глазами на табурет. — Присаживайтесь.

Ельников разложил на столике свои бумаги.

— Я к вам по делу...

— Догадываюсь, — произнес Коржавин.

— Тогда начнем. Расскажите все, как было. С самого начала.

— А что рассказывать? — Руслан пожал плечами. — Вам больше известно. Я ведь потерял сознание. Даже не помню, как сюда доставили. В общем, невеселая история.

— Почему вы такой мрачный? — Ельников недоуменно посмотрел на Коржавина.

— Радоваться нечему... Упустил гада... Он моего товарища, Женьку... Евгения Зарыку то есть... в Ташкенте... прямо в упор...

— Одну минутку, товарищ Коржавин. Полковник Широкоступ уже беседовал с вами?

— Какой полковник? — спросил в свою очередь Руслан. — Никакого полковника не видел. Из милиции вы первый...

— Тогда все понятно! — Капитан Ельников засмеялся. — Приятное еще впереди. Вы помогли органам. Полковник Широкоступ запоздал, видимо, сначала заехал в штаб округа, а потом прибудет сюда. Мне же поручено вести дело. С вашей помощью, товарищ Коржавин, мы задержали опасного рецидивиста, за которым давно охотились.

И капитан Ельников рассказал Руслану о Борисе Овсеенко, по кличке Боб Черный Зуб, о дальнейших событиях в вагоне электрички, о которых Руслан уже не мог знать. Группа туристов оказалась все-таки смелым дружным коллективом. Одна из девушек, увидев пистолет в руках хулигана (они еще не знали, с кем имеют дело), дернула стоп-кран. Электропоезд резко затормозил, и тут ребята-туристы бросились на хулиганов. В этот момент подоспели два милиционера. Они обезоружили бандитов и помогли доставить Коржавина в госпиталь.

О Тине капитан не сказал ни слова, словно ее там и не было. «Смылась, — подумал Руслан. — Бросила и смылась! Это на нее похоже... А Гульнара так бы не поступила. Она бы не бросила».

После капитана Ельникова в палату вошел, вернее, влетел Бондарев. Белый халат, накинутый на плечи, развевался, как кавказская бурка. Бондарев, не останавливаясь, дважды прошелся по узкой палате, распространяя запах дорогих духов. Гладковыбритый, холеный, в щеголеватом новом мундире, плотно облегавшем его мускулистую фигуру, он скорее напоминал педантичного штабника, чем тренера по боксу. Руслан, стараясь скрыть волнение, молча наблюдал за Бондаревым.

Наконец Бондарев остановился у кровати и, не глядя на Руслана, побарабанил по спинке кровати. Руслан заметил, что ногти тренера покрыты бесцветным лаком.

— Ты поступил благородно! Да! — начал Степан Григорьевич, растягивая слова. — Прими и мои поздравления. Герой! Такими солдатами армия может гордиться. Да! Великолепный поступок!

Руслан настороженно смотрел на Бондарева. Тренер произносил добрые слова, но как произносил! За каждой фразой сквозило еле сдерживаемое раздражение.

Руслан пытался сказать, что на его месте любой другой спортсмен поступил бы так же. Бондарев не желал слушать никаких оправданий. Он кривил губы, насмешливо щурил бесцветные глаза, холодные, колючие, и, наконец взорвался:

— Идиот! Дубовый ортодокс! — И выразительно постучал себя кулаком по лбу. — Думать надо! Зачем ввязался? Для борьбы с бандитами есть специальный орган, который называется ми-ли-ция. А у тебя финал! Да знаешь ли ты, что такое финал личного первенства?

Степан Григорьевич больше не сдерживался, ругался, как портовый грузчик, махал руками и бегал по палате. Руслану казалось, что тренер вот-вот кинется на него с кулаками. Руслан молчал, невольно съежившись. Он не сердился на Бондарева, он понимал его состояние.

По итогам личного первенства тренер, воспитавший чемпиона страны, получает награду. Ежегодно у Бондарева были чемпионы, и только на этот раз награды выскользнули из рук, как у нерасторопного рыбака пойманные рыбы: Дмитрий Марков проиграл, а этот дурак солдат сам лишил себя золотой медали! Он был уже почти чемпион, оставалась лишь пустая формальность — утром встать на весы и зафиксировать в протоколах, что вес у него в норме и к бою он готов...

Когда запас ругательств иссяк, Бондарев, тяжело дыша, как после бега по пересеченной местности, продолжал ходить по узкой палате. Руслан смотрел на надменно вскинутый подбородок и чуть прищуренные глаза, стараясь предугадать ход мыслей тренера. Хотелось верить, что еще не все потеряно.

— Вот что, рядовой Коржавин, — подчеркнуто вежливо начал Бондарев, и Руслану сразу все стало ясно. — Служить тебе осталось мало. В спортивную роту ты, сам понимаешь, не попадешь. Так что выбирай, где после госпиталя будешь донашивать форму — здесь, в нашем округе, или там, в Азии?

В словах Бондарева был приговор. Надежды рухнули. Конечно, тренер, прежде чем зайти в палату, встречался с хирургом, просматривал рентгеновские снимки, консультировался со специалистами. Если бы имелась хоть малейшая возможность возвращения на ринг, Степан Григорьевич воспользовался бы ею. Но медицина, видимо, бессильна... Комок подкатил к горлу. Руслану стоило больших усилий сдержать себя. Облизнув языком пересохшие губы, он тихим твердым голосом произнес:

— Хорошо. Выписывайте проездные документы.

Бондарев внутренне улыбнулся. Он приготовился услышать крик отчаяния, упреки, мольбу, взывание к совести, к справедливости. Но ничего подобного не произошло, все обошлось гораздо проще.

— Как хочешь! Проездные так проездные. Завтра они будут у тебя, а выехать можешь в любой момент. Только не думай, что я выдворяю тебя из центра. Просто ты еще окончательно не оформлен и считаешься временно прикомандированным.

— Выписывайте проездные!..

Когда Бондарев вышел из палаты, Руслан здоровой рукой закрыл вспотевшее от напряжения лицо. Заскрежетал зубами. А в ушах стоял звон и скрипучий голос Бондарева.

К ночи у Коржавина резко поднялась температура, и он впал в беспамятство. Медсестра подняла тревогу. Коржавин метался в бреду. Дежурный врач не отходил от постели. Лишь перед самым рассветом Коржавин наконец успокоился и заснул. Но и во сне он двигал губами, вздрагивал, махал рукой, словно продолжал с кем-то ожесточенно спорить.

— Это от большой потери крови, — многозначительно произнес молодой врач, недавно окончивший институт. — Ввели новую, а организм ее тяжело усваивает.

А медсестра, поседевшая за тридцать лет работы в госпитале, лишь сокрушенно покачала головой. Она видела разных тяжелобольных, которым вливали крови значительно больше, чем Коржавину, но никогда не было такого беспокойства. Нет, тут что-то другое.

— А еще говорят, что бокс не влияет на здоровье,— сказала она, как бы отвечая молодому врачу, и, вздохнув, снова вытерла крупные капли пота на лбу больного.

Подполковник Афонин возвращался из отпуска. Путь из Донецка в Среднюю Азию лежал через Москву. В столице Афонин намеревался задержаться, побывать в театрах, посетить музеи, осмотреть выставки, послушать лекции. Так поступал он всегда: возвращаясь из отпуска, обязательно останавливался в Москве. Афонин хорошо знал столицу, хотя и не был москвичом, имел в городе много друзей, следил за всеми новшествами и заранее планировал свое пребывание, рассчитывая чуть ли не каждый час. За короткое время он успевал вобрать в себя очень много нужного и полезного и часто удивлял своими обширными познаниями культурной жизни столицы друзей- москвичей, которые порою и за год не находят времени побывать и осмотреть все то, что сумел за неделю обойти подполковник Афонин.

Правда, к концу такой недели у Афонина гудели ноги от усталости, но это была приятная усталость. Время, проведенное в Москве, он называл «днями аккумуляторного наполнения». Приобретенные знания подполковник Афонин потом использовал в своей работе. Заместитель командира ракетного подразделения по политической части хорошо знал, что воспитывать людей, влиять на чувства и мысли, настраивать душевную жизнь человека во много раз труднее, чем настраивать сложнейшие кибернетические приборы.

На этот раз, останавливаясь в Москве, Степан Кириллович хотел непременно попасть во Дворец спорта, посмотреть финальные поединки личного первенства страны по боксу. В дороге, показывая соседям по купе газету с фотографией Коржавина, подполковник с гордостью говорил:

— Из нашего гарнизона! Отличный солдат. Представляете, в мирное время совершил подвиг и награжден медалью «За отвагу».

Однако попасть во Дворец спорта и посмотреть соревнования боксеров подполковнику не пришлось. Едва он прибыл в Москву, как из свежих газет узнал: Коржавин вступил в неравную схватку с бандитами-рецидивистами. Вое они задержаны, скоро предстанут перед судом. А смелый боксер находится в госпитале...

Утром, после завтрака, подполковник Афонин объявил Тамаре Сергеевне и ее мужу Андрею Харитоновичу, своим фронтовым друзьям, что отправляется на розыски рядового Коржавина.

— Степа, ты забыл, что находишься в Москве! — ответила Тамара Сергеевна, полногрудая, рано располневшая женщина. — В столице можно все узнать, не выходя из квартиры.

Она взяла карандаш, бумагу и подошла к телефону, Степан Кириллович смотрел на Тамару Сергеевну, которая куда-то энергично звонила, кого-то спрашивала, записывала, снова набирала цифры на диске телефона, и мысленно переносился в недавнее, но ставшее уже далеким по годам прошлое, когда Тамара Сергеевна была просто Томой, остроглазой и бойкой девушкой с тонкой талией и задорной челкой на лбу. И в нее, отчаянного санинструктора батальона, влюбились тогда многие фронтовики. Но она выбрала веснушчатого и застенчивого Андрюшку Уралова, молодого лейтенанта, командира взвода разведчиков, и осталась беспредельно верна ему.

— Степа, пожалуйста, вот телефон военного госпиталя и адрес,— Тамара Сергеевна, довольная своим успехом, протянула листок.

— Спасибо! — Афонин пробежал глазами адрес госпиталя, прикинул в уме, как к нему добираться. — Да, далековато... Ну, ничего! В Москве, кажется, близкого ничего нет. Доберемся на попутном транспорте.

— Подожди, не торопись. Это еще не все, — сказала Тамара Сергеевна. — Теперь нам надо выяснить, когда в госпитале разрешают встречаться с больными.

Она снова принялась названивать. Потом, все разузнав, сообщила Афонину:

— Сегодня в госпитале, вернее, в хирургическом корпусе, где лежит твой солдат, неприемный день. А завтра с двенадцати утра разрешают посещения больных. Так что поход в госпиталь отменяется.— Она посмотрела на мужчин, улыбнулась и тоном приказа сказала: — А сейчас все вместе отправляемся выполнять ранее намеченный план: едем на Выставку достижений народного хозяйства. Мужчин прошу пятнадцать минут увлечься газетами и журналами, пока дама приведет себя в порядок.

Глава двадцать пятая

На следующий день Тамара Сергеевна сама взялась, как она сказала, «укомплектовывать передачу» для раненого солдата.

— Вы, мужчины, ничего в этом деле не смыслите и всегда приносите совершенно не то, что нужно, чего ждут, — заявила она, отправляясь в магазин.

Во второй половине дня подполковник Афонин, нагруженный аккуратно упакованными свертками и пакетами, переступил порог военного госпиталя. У окошка, где выдавали пропуска, толпилось человек десять. Когда подошел черед Афонина и он, наклонившись, сообщил, куда и к кому идет, пожилая женщина с резкими чертами лица, одетая в военную форму, сказала:

— Товарищ подполковник, у рядового Коржавина сейчас много народу. Мне приказано больше не выдавать пропусков. Передачу сдайте в соседнее окошко, вложите записку, и ее доставят вашему боксеру.

Афонин начал доказывать ей, что ему крайне необходимо повидаться с больным Коржавиным, но женщина бесцеремонно перебила:

— Я по-русски вам говорю, мне приказано не выписывать пропусков в хирургическое отделение к рядовому Коржавину. — И, вздохнув, добавила: — Сегодня сумасшедший день! Все идут только к боксеру. К генералам никогда столько народу не ходило. Не знаю, чем он прославился!

— Кто может дать разрешение?

— Дежурный по госпиталю.— Она назвала номер телефона. — Только, думаю, напрасно. Лучше в другой раз приходите.

Афонин подошел к телефонному аппарату, который висел на стене возле окна, и, положив свертки и пакеты на подоконник, снял трубку. Дежурный, едва только Афонин произнес имя Коржавина, резко ответил: «Нет, сегодня нельзя» — и повесил трубку.

Степан Кириллович снова набрал нужный номер и потребовал, чтобы дежурный выслушал его:

— С вами говорит подполковник Афонин, заместитель командира по политчасти ракетного подразделения, в котором служит рядовой Коржавин. Я прибыл из Туркестанского военного округа. Могу ли я навестить своего подчиненного?

Дежурный сразу изменил тон, переспросил фамилию, сказал, что он сейчас же позвонит и велит выписать пропуск.

Через несколько минут Степан Кириллович шел по асфальтированной аллее к трехэтажному корпусу, в котором размещалось хирургическое отделение. Около кирпичного здания с большими светлыми окнами стояли три автобуса, и на каждом из них было написано «телевидение». От одного автобуса тянулись электрические кабели наверх, в окно второго этажа. Десятка два больных — кто с забинтованной рукой, кто с загипсованной ногой, опираясь на костыль, — толпились возле машин, заглядывали внутрь, расспрашивали шоферов и технических работников.

Афонин, мельком осмотрев машины —все ж таки интересно посмотреть, как снимают для телепередачи, — вошел в просторный вестибюль, получил белый халат и, никого не спрашивая, поднялся на второй этаж. Нашел нужную палату, заглянул в открытую дверь. Палата оказалась пустой. На тумбочке, на подоконнике и просто на полу лежали свертки, кульки, пакеты, пачки печенья, вафли, коробки конфет, крупные мясистые помидоры, зеленые огурчики, краснобокие яблоки, сочные груши, нежные персики, виноград, огромная дыня, апельсины, бананы, сливы. Всего много. Не было лишь самого Коржавина и его койки.

Подполковник остановился в нерешительности. Еще раз посмотрел на номер палаты и сверил с пропуском. Нет, не ошибся. Тогда куда же девался Руслан?

— Милок, отойди с прохода!

Подполковник Афонин посторонился, пропуская высокую моложавую женщину, которая с трудом несла тяжелую корзину, доверху наполненную различными кульками и пакетами с фруктами. На некоторых свертках виднелись надписи. Степан Кириллович мельком прочел: «Боксеру Коржавину от комсомольцев завода им. Владимира Ильича», «Чемпиону от студентов», «Рядовому Коржавину от товарищей по оружию».

— И это все ему одному? — спросил Афонин, вызывая санитарку на разговор.

— А то кому же, милок, — ответила она, опорожняя корзину. — Третий день вот так. Все отделение уже снабдил он фруктами да сладостями. А люди все несут и несут.

— Где же он сейчас?

Санитарка выпрямилась, посмотрела оценивающим взглядом на Афонина и, заметив офицерские погоны с двумя просветами, сразу перешла на «вы».

— А вы кем ему доводитесь? Сродственником аль еще как?

— Нет, — ответил Афонин. — Я командир его.

— Командир, говорите! — Она еще раз посмотрела на подполковника, как бы удостоверяясь в правдивости слов. — Это хорошо, когда командиры приходят навестить простых солдат. А то у нас даже случай был, писал главный врач одному командиру, вызов делал, так тот даже не ответил. Вот оно как бывает. А солдат сиротой был, детдомовский. Жалко нам его стало, и мы с Надюшкой, напарницей моей, от каждой передачи брали по конфетке, по яблоку, складывали в пакет, а потом приносили солдату, мол, от твоих дружков по службе. Он радуется, а у нас слезы на глазах.

— Доброе дело вы сделали, — сказал Афонин. — Как вас зовут?

— Зачем вам? — удивилась санитарка. — Ну, Катерина... Катерина Тимофеевна.

— Вот что, Екатерина Тимофеевна,—начал подполковник Афонин как можно торжественнее. — Разрешите мне выразить вам горячую признательность и благодарность за вашу заботу о солдате. Большое вам спасибо!

Санитарка от удивления заморгала, потом покраснела от смущения, улыбнулась. По всему было видно, что она много хорошего делает людям, старается, а редко слышит слова благодарности за труд свой.

— Ну что вы... Я как и все, работа наша такая, — ответила санитарка и доверчиво стала рассказывать. — А солдата вашего унесли вместе с койкой в зимний сад. В том крыле это. Его в кино для телевизора снимают. Народу там! И начальство все наше. Лампочек электрических понаставили, горят, как прожектора. Вас туда ни за что не пропустят. Идемте лучше со мной. Я вас через кухню проведу прямо в зимний сад. А там уж вы сами. Может, и вас заснимут для кино.

Самолет, тряхнув корпусом, помчался наконец по бетонной дорожке московского аэродрома. Соседка справа, полная, с круглыми удивленными глазами, облегченно вздохнула. Всю дорогу она не умолкала, уверяла, что у нее «спокойны нервы», пока разговаривает. Соседка успела выпытать у Гульнары, что та едет в Москву впервые, по срочному делу и ее никто не встречает. Женщина сочувственно проинформировала девушку, что устроиться на ночлег в Москве будет очень трудно, что у нее самой дочь студентка Московского университета. И в крайнем случае, если девушке не повезет, пусть позвонит, На этом они и расстались.

С аэродрома до города вез пассажиров автобус. Гульнара смотрела в окно. Под колеса ложилась прямая асфальтированная дорога, по обеим сторонам темнел лес. Девушка с удивлением разглядывала незнакомые места. В белоствольных, тонколистых деревьях она угадывала березки, о которых много читала и слышала. Удивлялась высоте вечнозеленых сосен и никак не могла понять, чем отличаются сосны от елей. Она вспомнила, как Руслан говорил ей: «Приедешь в Москву, в город, где я родился, повезу тебя в подмосковные леса». Было немного горько, что не вместе, а одной пришлось ехать в Москву, и не письма его, а газеты заставили срочно взять билет на самолет. Не давала покоя мысль —как найдет она силы, чтобы явиться к его матери в дом и представиться, что она та самая Гульнара, о которой, по словам Руслана, он писал матери в каждом письме. Разговорчивой соседке в самолете она не могла рассказать всю правду. Женщина пожилая, может не понять, плохо подумать. Ведь и ее родная тетушка Зумрат тоже плохо, очень плохо подумала, когда узнала, что племянница летит самолетом в Москву, к русскому солдату Руслану. Тетушка долго кричала и плакала, жаловалась, что вместо благодарности получает вот такую награду.

Гульнара вытащила из сумочки газету, развернула. Со страницы на нее смотрел Руслан. Он похудел, и ей казалось, что ему сейчас очень трудно там, в больнице. Она-то знала, как он любит спорт и что значит для него выйти из строя. «Я постараюсь успокоить его, буду ухаживать за ним, пока совсем не поднимется», — думала Гульнара, вспоминая, как Руслан не раз говорил ей, что, пока она с ним, ему хорошо и не страшны никакие беды.

Гульнара, вздохнув, сложила газету. Как ее встретит мама Руслана? Он говорил, что у него чудесная мама, что они обязательно полюбят друг друга. Гульнара задумалась. Сумеет ли она понравиться незнакомой московской женщине? В ее родном городе она не нравилась многим пожилым женщинам. Те любили накидывать на головы платки так, как раньше носили паранджу, и косились на Гульнару. Тетушка говорила, что старухи ненавидят ее, когда она надевает спортивный костюм и садится на велосипед. Как ее встретит мама Руслана?

В городском аэропорту, получив чемодан и тяжелый объемистый баул, в котором везла свежие фрукты, Гульнара вышла из здания. Огромный широкий проспект поразил ее. Вокруг было так чисто, свежо и красиво, что Гульнаре захотелось пройти пешком. Она спросила встречную женщину, далеко ли до Люсиновской улицы. Та удивленно подняла брови: «До Люсиновской? Очень далеко».

Гульнара взяла такси. Шофер любезно открыл дверцу, и минут через пятнадцать Гульнара была уже у цели. Миновав ворота, въехали в квадратный дворик, на который со всех сторон белыми занавесками глядели окна. Несколько мальчиков шумно катались на самокатах. На лавочке чинно сидели дошкольницы. Они держали в руках кукол и, конечно, все до одной были «мамами». Гульнара улыбнулась. Девочки были чистенькими, нарядными, с бантами в волосах. Так детей в ее родном городе одевают только по праздникам.

Она подошла к скамейке, спросила маленьких мам, где живет Руслан Коржавин? Гульнара знала, что его мать зовут Варварой Николаевной, но ей казалось, что Руслана Коржавина должны знать не только в его дворе, а и во всей Москве, не только взрослые, но и дети.

Девчонки переглянулись.

— Вам тетю Варю? — спросила одна из них, о голубым бантом на макушке.

— Да, — ответила Гульнара, — мне нужна тетя Варя.

— Так она на втором этаже. Вон ее балкон, видите, застекленный. А вот парадное. Пойдемте, я провожу.

Гульнара шла за девочкой, осторожно поднимаясь по полутемной деревянной лестнице. Впереди важно покачивался голубой бант. С каждой новой ступенькой Гульнаре становилось все тревожнее. Как встретит ее мама Руслана? Гулко стучало сердце.

Двери отворила моложавая женщина в цветастом сатиновом платье.

— Мне Варвару Николаевну... Пожалуйста!..

Женщина, мельком оглядев Гульнару, пригласила в комнату. Когда обе вошли, хозяйка плотно закрыла дверь.

— Я — Варвара Николаевна, — представилась она.

Гульнара смутилась.

— Вы мама Руслана?

— Да.

Женщина не спеша оглядывала Гульнару, а у той подкашивались ноги. Она поставила на пол чемодан и беспомощно оглянулась. Хозяйка понимающе усмехнулась, пододвинула стул:

— Присядьте. Сейчас поставлю чай.

Смущенно улыбаясь, Гульнара поблагодарила. Женщина тоже улыбнулась одними губами.

Гульнаре сразу стало легче. У Руслана молодая мама. Жаль, что она раньше не знала и так некстати удивилась. Она быстро перебрала в памяти все встречи с Русланом. Нет, он ни разу не говорил ей, что у него такая молодая мама.

Варвара Николаевна неторопливо расстелила на столе прозрачную скатерть. Поставила хлебницу, сахар, чайные чашки. Когда она с чайником в руках вышла на кухню, Гульнара вскочила. Торопливо открыла баул и выложила все содержимое на стол. Чудесные дары солнечной долины грудами высились на скатерти: крупные бархатистые персики, прозрачный сочный инжир, сквозь мякоть которого проглядывали душистые маковки-семечки, килограммовые гранаты, бордово-красные, тугие, похожие на детские набивные мячи, и знаменитые янтарные, краснобокие яблоки, аромат которых распространился по всей квартире. Варвара Николаевна еще в кухне почувствовала его и сразу догадалась, что это из ее комнаты.

Через несколько минут она вошла в комнату с горячим чайником в одной руке, с железной подставкой в другой. Губы ее были поджаты. Гульнаре опять стало тревожно.

Они пили чай, и Варвара Николаевна говорила, что сразу, с первого взгляда узнала Гулю. Да, о ней писал Руслан еще в прошлом году.

— Но теперь, слава богу, он вырвался из этой ужасной Азии и навсегда остается в Москве. Здесь им дорожат, даже квартиру обещают новую. Здесь у Руслана есть невеста... — Хозяйка мельком взглянула на гостью. — Да, невеста. Хорошая девушка. — Мать взяла с комода газету и протянула ей. — Вот они оба... Очень любят друг друга.

Дрожащими руками Гульнара взяла газету: на фото Руслан. Она узнала бы его из тысячи других... Он на ринге, видно, после боя. Его руки еще в кожаных перчатках. А рядом девушка со счастливым лицом.

У Гульнары потемнело в глазах. Она всматривалась в соперницу. У нее красивое лицо. Она смеется. Да, ведь она невеста. Так считает Варвара Николаевна. Они вместе учились и дружили еще в школе. Варвара Николаевна говорит вполголоса, спокойно, как будто хочет приласкать несчастную девушку. Она, Варвара Николаевна, очень довольна выбором сына. Звать ее Тина. Она из хорошей семьи, из очень хорошей семьи.

— Варвара Николаевна, я все поняла... Я уйду.

Хозяйка замолчала.

— Очень жаль, что Руслан не сказал мне об этом... о своей невесте, — почти шепотом добавила Гульнара.

— Так ведь, милочка, мужчины никогда не говорят. Надо было самой догадаться.

Гульнара опустила глаза. Ей очень хотелось возразить этой суровой неласковой женщине, рассказать, как часто Руслан говорил ей о своей любви. Но рассудок требовал молчать. У него есть невеста! А ее, Гульнару, он невестой не называл...

Непослушными руками закрыла Гульнара пустой баул, поправила темные длинные волосы и попросила:

— Пожалуйста, дайте мне адрес больницы. Я хочу видеть Руслана... Попрощаться.

Гульнара вопросительно смотрела на Варвару Николаевну и видела, как у той быстро изменилось лицо. Куда девалась недавняя уверенность! Настороженные глаза стали подозрительными, злыми. Уголки губ опустились. Вся моложавость и привлекательность исчезли, и Варвара Николаевна показалась Гульнаре старой и усталой женщиной, очень похожей на ее тетушку Зумрат.

Спускаясь по лестнице, Гульнара плакала. Здесь, в старом доме на темной деревянной лестнице, никто этого не заметит, даже если будет идти рядом. Гульнара шла медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, и торопливо вытирала платком слезы, катившиеся по щекам, и пыталась приказать себе: «Не распускать нюни».

После темной лестницы дневной свет ослепил ее. Опустив голову, крепко сжав ручки чемодана и баула, она быстро прошла квадратный опрятный дворик, стараясь не глядеть в сторону скамейки, где по-прежнему сидели маленькие мамы с нейлоновыми дочками в руках.

Глава двадцать шестая

Гульнара, не останавливаясь, шла по улице. Решение возникло само собой. В справочном бюро она узнала адрес городской кассы аэрофлота.

Кассирша ответила, что на сегодня все билеты проданы, и предложила на утро следующего дня. Гульнара согласилась. Оставалось одно: проститься с Русланом и искать ночлега. Тут Гульнара вспомнила о записке, которую сунула ей на прощание соседка по самолету. Она порылась в сумочке. Записка лежала на прежнем месте. Облегченно вздохнув, Гульнара направилась к выходу.

День, такой богатый событиями, клонился к вечеру. По широкому проспекту двигался поток людей. С сумками, авоськами в руках спешили с работы женщины. Группами шли молодые, нарядно одетые девушки, с красивыми высокими прическами. Гульнара завидовала им, они казались счастливыми. Уверенно, неторопливо, держа в руках папки, шагали мужчины. Некоторые из них с интересом поглядывали на стройную смуглянку. Как ни печальна была Гульнара, она не могла не заметить этих, ждущих ответного взгляда, глаз. Она к ним давно привыкла. Мужчины в ее родном городе очень похожи на мужчин в большой Москве.

У одного из магазинов Гульнара остановилась: в витрине были выставлены оранжевые апельсины, краснобокие яблоки, крупные янтарные груши, помидоры, репа, лук. Потом она зашла в кондитерскую и купила конфет, печенья. Гульнара подошла к краю тротуара, остановила такси:

— В госпиталь,— И назвала адрес.

К Руслану Коржавину все время потоком шли люди. Знакомые, чаще незнакомые. Палату буквально завалили подарками, фруктами, сладостями. Никогда раньше он не предполагал, что у него столько хороших, заботливых друзей.

Тренер Виктор Иванович Данилов не ободрял, не утешал. Он лишь протянул Руслану книгу:

— Вот, рецепт на будущее.

Коржавин взглянул на обложку — «Повесть о настоящем человеке» и грустно усмехнулся:

— Думаю, не поможет. У меня совсем другое.

— А ты прочти!

— Читал.— Руслан раскрыл книгу и положил на тумбочку. — В детстве.

— Ты сейчас прочти! Она научит тебя кое-чему.— И, как бы советуя, добавил: — Мересьев-то остался без обеих ног. И вернулся в полк. А у тебя рука целая. Кумекать надо!

Руслан хотел было ответить, что, мол, с боксом покончено навсегда, ибо кость руки, после срастания, навряд ли сможет выдержать нагрузку ударов. Но не успел ничего сказать. В дверях палаты, освещенная вечерним солнцем, стояла Гульнара. В руках она держала баул и несколько темно-красных гвоздик. Руслан вскочил, неловко путаясь в полосатом халате, и поспешил навстречу:

— Гуля!

Гульнара легко отстранилась. Поставила на пол баул. Прошла к тумбочке, на которой находился ночник и лежала книга. Она положила гвоздики на раскрытые страницы и медленно повернулась к нему.

Данилов с нескрываемым любопытством рассматривал незнакомку, поражаясь ее яркой восточной красоте, Потом, спохватившись, стал прощаться.

— Ну ладно, я пошел. Мы с тобой еще потолкуем на эту тему. — Он постучал пальцем по загипсованной руке. — Вот когда панцирь снимут. Идет?

Виктор Иванович ушел.

Руслан, смущенный непонятной холодностью Гульнары, продолжал стоять посреди палаты. Впервые он представил себя со стороны: дурацкий полосатый халат, загипсованная рука... хорош кавалер! Он растерянно следил за девушкой, ища ее взгляда:

— Гуля! Если бы ты знала, как я рад!

На него глянули большие, с азиатским раскосом глава. Руслану сразу стало хорошо, потому что именно этих глаз ему не хватало последнее время. Он подошел к столу, подвинул табурет.

— Ты, наверно, устала?

Гульнара молча села.

Руслан устроился напротив на койке.

— Больно? — участливо спросила Гульнара, кивнув на загипсованную руку.

Руслан отрицательно покачал головой.

Девушка невольно вздохнула, отвела глаза. У самого окна на ветке сидел воробей. Тонкая ветка качалась, и воробей, удерживая равновесие, коротко взмахивал крыльями и наклонял голову. Было похоже, что он заглядывает в палату.

Руслан смущенно молчал, не в силах отвести взгляда от Гульнары. Ему хотелось о многом сказать ей. Но вид у девушки был удрученный и какой-то безразличный. Она прятала глаза, стараясь глядеть куда-то в сторону, и тихонько поламывала пальцы.

Вдруг он спохватился:

— Ты остановилась у нас? У меня дома?

— Да...

— Ты познакомилась с моей мамой? Она тебе понравилась?

— Да, — чуть слышно произнесла Гульнара.

Руслан подошел к ней.

— Я знал, что вы друг другу понравитесь. Она у меня добрая, ты еще успеешь в этом убедиться.

Словно подброшенная пружиной, Гульнара встала. Молча отошла к окну. Воробей, чирикнув, сорвался с ветки. Тонкая веточка продолжала покачиваться.

— Гуля! — Руслан дотронулся до ее плеч. — Гуля, тебя кто-нибудь обидел?

— Нет, — быстро сказала Гульнара. — Мне... мне очень жаль твою руку. Пожалуйста, выздоравливай поскорей... — Она повернулась к нему, ласковая, добрая. И глаза у нее были прежние, преданные.— Выздоравливай и поправляйся, милый.

Руслан повеселел.

— Стараюсь! Теперь, если ты будешь ходить ко мне каждый день, мне ничего не страшно.

Он увидел, как у Гульнары дрогнули и озабоченно сошлись у переносицы брови. Она долго смотрела ему в лицо и наконец сказала:

— Руслан, милый, прощай. Мне надо идти.

Она обняла его, стараясь нечаянно не коснуться больной руки. Руслан почувствовал знакомый привкус ее теплых вздрагивающих губ.

— Завтра приходи! Обязательно! А как выпишусь, покажу тебе Москву, Только без меня, чур, никуда!

— Прощай! —тихо повторила Гульнара.

Прошло две недели.

Варвара Николаевна, помахав мокрым от слез платком отъезжающему экспрессу, долго стояла у огромных стеклянных дверей городского аэропорта.

Вот так, едва предупредив мать, уехал Руслан. В голове у Варвары Николаевны никак не укладывалось, почему сын не захотел остаться в Москве? Мать, Тиночку, друзей и славу — все бросил, уехал...

Варвара Николаевна перебирала в памяти события последних недель. Вечером того дня, когда ей удалось так удачно выпроводить самонадеянную узбечку, вдруг позвонил Руслан. Он спрашивал о Гульнаре. Мать ждала такого вопроса и боялась его. Она понимала, что сыну Гульнара нравится. Но сын еще молод, мало понимает в жизни, особенно в женщинах. Ну что хорошего он нашел в той азиатке? Не понимаю. А у Тины — образование, квартира, отец занимает большой пост, мать — врач, кандидат наук. В будущей жизни всегда помогут и советом и деньгами. Нужно только внушить Руслану...

Варвара Николаевна, набравшись духу, тут же, по телефону, рассказала сыну все как было, решив больше никогда к этому не возвращаться. По голосу Руслана она поняла, что сын в большой тревоге. Чтобы успокоить его, Варвара Николаевна властно сказала:

— Уехала, и хорошо... Другую найдем. Тиночка вон как любит тебя!..

А через день на квартиру Коржавиных явился подполковник Афонин. Статный, молодцеватый. Варвара Николаевна сразу нашла с ним общий язык. Обрадовалась, что такой правильный, душевный человек был командиром ее сына. Хорошо, когда сын в надежных руках, Спокойно, когда сын в хороших руках. Пили чай, говорили о детстве Руслана, о жизни вообще. Потом, как бы невзначай, Афонин поинтересовался:

— Варвара Николаевна, чем вы обидели сына? Два дня парень не в себе.

Хозяйка поджала губы:

— Ничего. Пусть один раз переживет, зато потом счастлив будет.

— Так-то оно так, да только чересчур. И без того парню трудно.

— Все обойдется, — коротко резюмировала Варвара Николаевна. — Все уладится, времени еще достаточно.

Афонин не возражал, но перед самым уходом вдруг сказал, как о чем-то давно решенном:

— Вот выпишут Руслана из госпиталя, мы вместе полетим в свой гарнизон.

— Как так полетите? Сын в Москве служит...

— То была временная командировка.

Подполковник ушел, а Варвара Николаевна потеряла покой. «Опять в Азию? К чему? Что задумал Руслан? Да и Руслан ли? — Она старалась добраться до истины. — Не Афонин ли с пути сбивает? Им небось важно, чтобы в их части такой знаменитый солдат служил».

Вчера Руслан выписался. Похудевший, по-прежнему с загипсованной рукой. Варвара Николаевна хотела с ходу пробрать его, пронять, чтобы и думать не смел об Азии. Здесь квартиру должны дать, а он дурачка валяет. Но ничего не сказала... Суровым и почему-то чужим показалось ей лицо сына. На полуслове осеклась. Ели за одним столом, а говорить было не о чем. Она давилась куском, сын сурово молчал.

К полудню явился подполковник Афонин с билетами на самолет. Через час все трое ехали на аэродром.

Варвара Николаевна вздохнула. «Вот они, события последних дней», — подумала она. Расставание тоже было горьким. Сын не разжимал губ. Смотрел в сторону. Не хотел прощать. Не знает еще, что нет более тяжкой вины, чем обидеть мать.

Троллейбус довез Варвару Николаевну до площади Пушкина. Здесь она сошла, намереваясь зайти к давней приятельнице, погоревать у нее, рассказать о своей обиде.

Тверской бульвар был, как всегда, чист и многолюден. В тени деревьев на скамейках сидели пары. На площадках под строгим присмотром бабушек играли малыши.

Варвара Николаевна шла по центральной аллее, отмечая про себя, что лето еще в разгаре, но пора подумать о зимней одежде: поискать теплые сапожки, шерстяные чулки. И еще, пожалуй, можно надеть шерстяной платок. Хватит, относилась шапочка, пора переходить на платок.

Вдруг она, словно ее ударили током, остановилась. Навстречу шла пара. Высокий, изысканно одетый мужчина и девушка. Красивая, смеющаяся, счастливая. Тина! У Варвары Николаевны перехватило дух. Тина о чем-то увлеченно рассказывала, держа мужчину под руку, заглядывала в его глаза так, как смотрят в лицо любимого. Они прошли, а Варвара Николаевна, ошеломленная, продолжала стоять, беспомощно опустив руки. По ее щекам текли слезы, она их не замечала.

Пассажирский воздушный лайнер, сделав круг над столичным аэродромом, стал быстро и плавно набирать высоту. Руслан Коржавин сидел возле круглого окошка и смотрел вниз. Легкая голубоватая пелена окутывала землю. Подполковник Афонин сидел рядом и листал газеты. В них писалось, что Федерация бокса СССР присвоила мастеру спорта Руслану Коржавину звание чемпиона страны. Руслан смотрел в окно, а мысли его, опережая самолет, неслись на восток, в Среднюю Азию, в далекий маленький город, в свой отдаленный гарнизон.