Под нами - земля и море

"Ничего себе! - думаю я. - Удар был хорош. Счастье, что на пути оказался сугроб. В общем, "повезло".

Проваливаясь в снег, подошел к самолету. От него остались лишь жалкие обломки. Вместо воздушного винта торчали рогаткой острые, расщепленные куски склеенного дерева. Левое крыло сгофрировалось и стало похожим на растянутый мех гармошки, правое перекосилось, дюраль почернел от дыма, - в нем зияли рваные отверстия. Мотор сорвало с болтов, и всей своей массой он въехал в кабину, раздробил приборную доску и наглухо прижал к сиденью ручку управления. Увидев это, я невольно вздрогнул: "Что стало бы со мной, если бы меня не выбросило из кабины?"

Стоя на крыле и рассматривая разбитую кабину, невзначай заглянул в сферическое зеркало, укрепленное в верхней части фонаря, за лобовым стеклом, и ужаснулся: на лбу, ближе к левому виску, зияла кровоточащая рана. Кровь залила лицо, левая глазница походила на сплошную кровавую массу. Я испугался не на шутку.

"Значит, глаз выбит. Вот и отлетался". Осторожно дотронулся до глаза. И мне стало легче: глаз, оказывается цел. Достав носовой платок, стер запекшуюся кровь с левого глаза и закрыл ладонью правый. Если не считать легкой туманной дымки, он видел, как и прежде.

Спрыгнув в снег, подошел к фюзеляжу, оторванному вместе с хвостовым оперением. Там находилась аптечка, бортпаек и лыжи с палками - все, что так необходимо. От аптечки почти ничего не осталось. Вата, как иней, залепила всю внутренность фюзеляжа. Бинты посечены осколками снарядов. К моей радости, флакон с йодом уцелел. Цилиндрической формы, он был изготовлен из толстого, небьющегося стекла. Перед сферическим зеркалом я оказал себе первую помощь. Затем достал бортпаек. Банки с мясной тушенкой изрешетили пули. Одна из пуль, пробив пять плиток шоколада, впрессовалась в шестую. Что касается галет, то они превратились в толченые сухари.

Прежде всего решил подкрепиться. Достал карманную флягу, отпил несколько глотков коньяку и съел полплитки шоколада. Однако от этого лучше не стало. С трудом, встал на лыжи, уточнил по компасу курс и, захватив остатки бортпайка, сигнальный пистолет, ракеты, двинулся на восток по целинному снегу, резавшему глаза нетронутой белизной.

Часа через полтора на пути выросла высокая сопка. Чтобы обойти ее, нужно было сделать большой крюк. Я решил перебраться напрямую. С неимоверным трудом удалось достичь вершины. Присев, осмотрелся кругом. Небо чистое: ни облачка, ни самолета.

Отдышавшись, снова пустился в путь. Томительно медленно тянулось время. Начал уставать и уже реже "форсировал" сопки напрямую. Неожиданно увидел след. "Да это же прошел Михаил Топтыгин, - мелькнула догадка. - Видно, война потревожила бурого хозяина, и он из своих лесных владений ушел в сопки".

На всякий случай приготовил к бою пистолет и пошел дальше, посматривая по сторонам. Кругом тянулись бесконечные заснеженные сопки, и на вершине одной из них увидел стоящего на задних лапах огромного медведя. Он басовито рычал. Я достал сигнальный ракетный пистолет.

Взрыв ракеты насмерть перепугал медведя. Высоко подпрыгнув, он сорвался со скалы, кубарем скатился на дно ущелья и, оглядываясь, длинными прыжками пустился наутек.

Несмотря на страшную усталость и сильную головную боль, мне трудно было удержаться от смеха.

По времени давно царила глубокая ночь, однако вокруг было светло как днем. В это время здесь, на севере, солнце уже не заходит за горизонт и его потускневший медный диск медленно катится по краю земли, освещая все вокруг призрачным, неярким светом.

А я все шел и шел, пока не наткнулся на узкое, довольно глубокое ущелье с быстрой, говорливой речушкой. Места, где можно было бы перебраться на противоположную сторону, не нашел: "Придется прыгать". Все, что было на мне тяжелого, я перебросил на небольшой уступ скалистой сопки. Довольно удачно перелетели лыжи с палками и сигнальный пистолет с ракетами. Мешок с бортпайком, не долетев до площадки, к моему ужасу, шлепнулся на склон и скатился. Я чуть не бросился за ним, но слабый всплеск воды на дне ущелья отрезвил меня. Перепрыгивая, чуть сам не сорвался вслед за мешком и лишь чудом удержался, ухватившись руками за один из острых уступов гранита.

И вот я снова был в пути и устало передвигал натруженные ноги. Мои мысли все время неотвязно вертелись вокруг утонувшего мешка с пайком. Я отчетливо представлял его лежащим на дне в прозрачной, как хрусталь, ледяной воде. Видел, как вокруг него резвилась стайка юркой серебристой форели.

Мне страшно захотелось есть.

Мучимый голодом и усталостью, досадуя на свою оплошность, я брел на лыжах по целинному снегу. Неожиданно услышал странные звуки, похожие на воркотню голубей. "Но какие могут быть тут голуби?" И вдруг увидел рядом стайку белых птиц. "Как же я не догадался сразу? Ведь это же полярные куропатки!"

Мне вспомнилось далекое детство. Сибирская тайга. Охота. Костер, Дичь на вертеле. От этих воспоминаний, как говорят, потекли слюнки.

Куропатки оказались совсем непугаными. Я поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Пока вторило гулкое эхо, птицы, свистя крыльями, поднялись невысоко в воздух, отлетели метров на пять и как ни в чем не бывало опустились на снег.

Напрасно я смотрел на то место, куда ударилась пуля. Убитой куропатки не было.

"Вот ведь какая досада, промахнулся! Наверное, поспешил", - подумал я и опять тщательно прицелился. Звонко прозвучал выстрел, и снова промах. Куропатки были как будто неуязвимые. Я разозлился и открыл беглый огонь, и опять промах за промахом...

Расстроенный неудачей, двинулся дальше. Прошел еще час, и на одном из спусков потерпел аварию. Налетел на валун и сломал лыжу пополам. С досады бросил и вторую. Теперь путь стал тяжелее. Я медленно продвигался вперед, по пояс проваливаясь в снег. С трудом вскарабкался на очередную сопку и, достигнув вершины, увидел вдали море.

Я находился на западных скалах Ура-губы. А в одной из бухт восточного берега, в тени скал, стоял с красным флагом на мачте рыбацкий траулер. Не скрою, очень обрадовался этому кораблю. Однако нас разделяла вода, а идти в обход по сопкам семь - восемь километров у меня не хватило бы сил.

К траулеру вел и другой путь, вдвое короче. Во время отлива вода обнажила дно, по которому можно было приблизиться к судну. Я спустился по отвесным кручам к берегу, но, коснувшись подошвами обледенелых камней, понял, какую допустил ошибку. Теперь я скользил на каждом шагу, падал, поднимался, снова падал, опять поднимался, теряя последние силы...

Мне удалось пройти лишь половину пути, когда начался прилив. Зловеще поблескивая, ледяная вода заметно для глаз поднималась и заливала каменистую узкую полоску берега. Надо было скорее вскарабкаться на ближайшую гранитную кручу. Пока нашел такую скалу, вода уже успела коснуться моих унтов. Опасность удвоила силы: я мигом взобрался на обледенелую кручу и только здесь, на ее вершине, задыхаясь, опустился на уступ. Прижавшись спиной к граниту, я смотрел на север...

На горизонте виднелась узкая темная полоска. Я знал, что это недобрая примета. В Заполярье такая полоска обычно быстро вырастает в мрачную тучу, которая в лучшем случае пронесется "зарядом" из снега и шквального ветра, а может принести и многочасовой шторм на море и снежную бурю на суше.

Теперь было не до отдыха!

Три часа преодолевал я последний отрезок пути. Увязая в глубоком снегу, медленно, шаг за шагом двигался вперед. И вот, наконец, поднялся на крайнюю сопку. Внизу, совсем рядом, стоял рыбацкий траулер. По оживлению, которое царило на палубе, стало ясно, что он вот-вот снимется с якорей. Я бросился было по сопке вниз и... остановился перед обрывом.

Путь к кораблю отрезан.

От такого неожиданного открытия смертельная усталость вдруг свинцом налила все тело, и я без сил, в полном отчаянии опустился на снег.

А погода уже портилась. Небо затянуло низко плывущими облаками. Засвистел в расщелинах порывистый ветер, подняв на заливе белые буруны. Задымились снежными вихрями гребни и вершины сопок. Я с трудом вытащил из-за пояса сигнальный пистолет. Выстрелил... И больше ничего не помнил...

Пришел в себя, ощутив во рту вкус спиртного, и услышал голоса людей. Чья-то жилистая рука с синим якорем поддерживала меня за плечо. Не знаю почему, но мой взгляд, как магнитом, притянуло к якорю на руке, словно это был якорь моего спасения.

Наконец понял: меня поддерживают два дюжих матроса и осторожно спускают по крутизне сопки к заливу.

Уже совсем стемнело, когда моряки доставили меня на палубу траулера. Ревел шквалистый ветер, и все вокруг тонуло в плотной снежной мгле - налетел страшный северный "заряд".

На корабле встретил капитан, потомственный помор, лет шестидесяти. Несмотря на свой почтенный возраст, он выглядел крепким, как мореный дуб.

Обожженное холодными ветрами и соленой водой лицо с выцветшими, слегка прищуренными добрыми глазами, глядевшими из-под нависших густых бровей, светилось сердечной теплотой. Его натруженные и, видимо, простуженные узловатые руки постелили на стол белую накрахмаленную скатерть, извлекли из шкафиков хранимые там запасы различных консервов, колбас и даже довоенную бутылку "московской", которую, как он сказал, "хранил для особого случая". Капитан приказал коку разделать закуски и приготовить из только что выловленной трески поморскую уху, а на второе блюдо зажарить нежную тресковую печень с гарниром не из сушеной, а из свежей картошки, - в ту пору это считалось редкостью.

На рассвете следующего дня траулер причалил к одному из пирсов Мурманского порта. Меня отправили в госпиталь.

В Мурманске лежал недели две, потом перевели в авиационный госпиталь. А на улице уже была весна. Правда, заполярная весна не похожа на нашу московскую. В то время как под Москвой уже цветут сады, здесь еще лежит снег. Но все равно дыхание весны чувствуется во всем: и в журчащих ручейках, и в потемневшем снеге, и в терпком" аромате воздуха, и в теплых лучах теперь уже незаходящего солнца. Весна! Чудесная пора, а я в госпитале... На исходе мая утром в моей палате появился сосед. Его, как и меня когда-то, внесли на носилках. Бледное, обескровленное лицо раненого тонкими чертами походило на девичье. Резко выделялся заострившийся нос. Впадинами темнели закрытые глаза, а на лбу, поверх бинта, торчали спутанные светло-русые волосы. Лицо раненого показалось знакомым, однако, как ни напрягал память, вспомнить, когда и где видел его, не мог.

На помощь пришел хирург нашего госпиталя Сергей Иванович Дерналов.

- Кто это? - тихо спросил я, показывая глазами на соседа,

- Летчик, - так же тихо промолвил он и добавил: - Армеец. Хлобыстов Алексей - знаешь такого?

- Капитан Хлобыстов? Да кто ж его не знает! А что с ним случилось?.. Серьезное?

- Для нас, врачей, серьезное, а для вас - пустяки. И, конечно, проснется, будет доказывать, как и все вы, что он здоров и в госпитале ему делать нечего, а "царапина", мол, еще лучше заживет в части.

- Да, но что же все-таки с ним? Сбили? - допытывался я.

- Таких не сбивают, - многозначительно произнес хирург. - Два тарана сделал...

Приподнявшись на локте, я поглядел на товарища. Уходя, Сергей Иванович предупредил:

- Только не вздумайте будить. Сейчас ему нужен покой. Сон лечит лучше, чем мы, доктора...

Наше знакомство с Алексеем произошло не на земле, а высоко в небе, близ Мурманска, пятнадцатого апреля 1942 года.

Под вечер, когда солнце опускалось к западу, маскируясь в лучах, на больших высотах летело несколько групп вражеских "юнкерсов" и "мессершмиттов". Они хотели нанести по Мурманску мощный бомбовый удар.

Посты наблюдения своевременно обнаружили фашистов. Морские истребители двумя полками и армейцы одним взлетели по тревоге со своих аэродромов.

Первый эшелон вражеских самолетов на дальних подступах к Мурманску встретил полк армейцев, одной эскадрильей которого командовал капитан Алексей Хлобыстов.

И мы, моряки, скоро включились в бой еще с тремя эшелонами бомбардировщиков и истребителей.

Западнее Мурманска, начиная с высоты шесть тысяч метров и до вершин сопок, завертелась сумасшедшая воздушная карусель. Дралось более ста самолетов.

Ревя моторами, распуская за хвостами смрадные дымы, самолеты виражили, кувыркались, падали в отвесное пике, часто уходили ввысь, мелькали черными крестами, красными звездами, исхлестывая гудящий воздух разноцветными и дымящимися трассами.

На сопках горело много черных костров, а с неба под большими, ослепительно белыми зонтами медленно опускались сбитые летчики.

В том бою мы уничтожили более двадцати вражеских самолетов, а остальных долго гнали на запад.

Тогда-то я и познакомился с Алексеем Хлобыстовым. Еще через несколько дней в офицерском клубе пожатием рук скрепили мы с ним настоящую дружбу.

И вот состоялась наша новая и на этот раз молчаливая встреча.

Он молчал потому, что спал, а я потому, что боялся его разбудить...

В глубокой тишине палаты, казалось, я слышал тихие, но сильные удары мужественного Алешиного сердца.

Прошел обед, настало время ужина, а Алеша не. просыпался. Он лишь изредка вздрагивал, бредил... На его лице уже не было прежней бледности, губы порозовели, и ввалившиеся щеки покрылись легким румянцем.

Отоспавшись за две госпитальные недели, я не сомкнул глаз в ту ночь, дожидаясь, когда проснется мой товарищ.

А проснулся он лишь на, рассвете следующего дня. Алексей старался понять, где он находится, повернул голову в мою сторону, и наши глаза встретились.

Вначале он не узнал меня, потому что моя голова была тоже забинтована, а глаза обведены большими, как очки, синяками.

- Что, не узнаешь?

- Да нет, кажется, узнаю, - как-то нерешительно произнес он и спросил: - А ты как сюда попал, к нам?

- К вам? Так ведь не я у вас, а ты у нас в гостях. У нас, в военно-морском госпитале. Понятно?

- Понятно, да не совсем, - произнес Хлобыстов слабым голосом. - Тогда как же меня угораздило к вам?

- А очень просто. Тебе в этом помогла морская пехота.

- Ну, коль моряки - молчу. Поживем - увидим, какая она, ваша служба морская. А что с тобой? - спросил он меня.

- Со мной? Так... Тоже неполадил с "мессерами"... А ты, я слышал, опять не по правилам дрался вчера - фашисты жалуются.

- Что, телеграмму прислали? Кстати, когда у вас здесь завтрак дают?

- По распорядку в девять.

- В девять? - переспросил он. - А который сейчас час? Мои почему-то стоят.

Посмотрев на свои, я сказал:

- Семь.

- Выходит, ждать недолго. Всего каких-нибудь сто двадцать минут. Раньше не накормят.

- Как гостя - могут...

- Это исключение ни к чему. Потерплю! Я знал, что Алеша не ел больше суток. Взяв с тумбочки плитку шоколада "Золотой ярлык", протянул ему.

Он презрительно сморщил лицо.

- Шоколад? Благодарю! Эта дамская пища мне так надоела, что буду голодать, а в рот не возьму. Угощай тех, кто его любит.

В это время дверь открылась и вошла в сверкающем белизной халате и такой же косынке, кокетливо повязанной на голове, сестра Машенька.

- Вы уже проснулись? - прозвенел ее голосок. - Очень хорошо! С добрым утром. Как вы себя чувствуете, товарищ капитан? Как спали?

Машенька подошла к кровати Хлобыстова.

- Чувствую себя прекрасно, сестричка! Спал без сновидений! - озорно отчеканил Алексей. - А за внимание примите вот...

И, взяв у меня из рук шоколад, он протянул плитку сестре.

- Товарищ капитан! - строго сказала Маша. - В мои обязанности не входит принимать подарки от раненых.

- Да разве это подарок, товарищ сестра? Это шоколад!

- Все равно.

- Виноват! Простите! Я не хотел вас обидеть... Маша стряхнула термометры, передала мне и Хлобыстову, затем повернулась и поспешно вышла из палаты. Алексей произнес нараспев:

- Сестричка-то строга...

В палату вошла санитарка Аня, держа в руках таз и кувшин с водой.

- А, "Аннушка! Здравствуйте! - приветствовал я вошедшую.

- Здравствуйте, товарищ капитан!

- Аннушка, познакомьтесь, это мой товарищ, тоже летчик, капитан.

- Здравствуйте, товарищ капитан!

- Здравствуйте! Здравствуйте, товарищ Аня! - ответил ей Алексей и удивленно спросил: - Да никак, вы собираетесь нас умывать?

- А как же, вы тяжелобольные, двигаться нельзя, вот я и умою...

- Кто такую ерунду придумал? Умываться я буду сам! - и Алеша резко приподнялся, пытаясь встать с кровати.

Аннушка быстро поставила на стул таз с кувшином и вмиг оказалась возле Хлобыстова.

- Нельзя! Нельзя, товарищ капитан! Пожалуйста, ложитесь, а то доктор увидит, и вам и мне сильно попадет... Ложитесь, товарищ капитан!

Решительность Аннушки подействовала на Алексея. Он повиновался.

Хлобыстову был прописан строгий постельный режим, что вызвало у него бурю протестов. Но врачи - безжалостный народ: пришлось подчиниться.

- Ну как, Алеша, понравилась наша служба морская?

- Понравилась" - буркнул он и добавил: - Все равно убегу!

- Не убежишь. Поймают, и положенное отлежать - отлежишь.

Алексей собирался еще что-то сказать, когда дверь в палату распахнулась, и к нам буквально ввалилось несколько армейских летчиков в небрежно наброшенных на плечи халатах. За летчиками вошли врачи, сестры, санитары, почти все ходячие больные, многие - на костылях.

Летчики, окружив Хлобыстова плотной стеной, наперебой поздравляли и целовали его. За невиданный в истории авиации подвиг Алексею Хлобыстову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Когда поток гостей иссяк, в палате остались мы вдвоем; Наконец и я мог поздравить Алешу с высокой наградой.

Я думал сказать много, но, глядя в сияющее лицо Алексея, понял, что и без моих торжественных фраз он переполнен счастьем, и поэтому просто сказал:

- Алеша! Прими мое сердечное поздравление.

- Спасибо, Сергей!.. Все так неожиданно, будто сон... Как уцелел, не знаю...

Несколько дней к нам в палату никого не пускали... Хлобыстову был нужен покой и строгий постельный режим. Дня три Алексей подчинялся, выполнял предписания врачей, а потом стал требовать отправки в полк.

Хирургу Сергею Ивановичу Дерналову стоило немалого труда удержать неспокойного пациента в госпитале. И все же недели через две Алексей добился своего.

Пока Хлобыстов был моим соседом по палате, мы успели о многом переговорить. Только о своем последнем воздушном бое он рассказывал неохотно.

- Ну чего в нем интересного... Рубанул двоих... Одного крылом на лобовой, второго - всем самолетом... Вот и все... Ясно?

- Ясно, да не совсем, - отвечал я, пытаясь во всех подробностях представить последний бой. В конце концов мне это удалось.

...Алексей Хлобыстов с товарищами вел неравный бой с "мессершмиттами", которые хотели протолкнуть через наш истребительный заслон своих "юнкерсов" для бомбежки Мурманска.

Фашистов не пропустили... Нанесли потери и погнали от Мурманска.

Спасая своих бомбардировщиков, "мессера" вступили в бой.

Их было раза в три больше, чем наших летчиков, но армейцы не выходили из схватки и дрались упорно, с ожесточением. Сбили еще несколько "мессеров" и сами понесли тяжелые потери.

Вражеским истребителям удалось оторвать ведомого капитана Хлобыстова и зажать в тесное кольцо. Жизнь летчика казалась сочтена секундами. Алексей, не раздумывая, бросился на выручку. Но пулеметы не стреляли - кончились патроны. И тогда он пошел на таран.

На встречном курсе, при максимальной скорости, консолью истребителя Хлобыстов отбил крыло "мессершмитту". Остальные шарахнулись в стороны.

После чудовищного по силе удара, придя в себя, летчик пытался вывести самолет в горизонтальное положение.

Фашисты опомнились... Увидев, как наш поврежденный истребитель вошел в крутую спираль, атаковали и зажгли его.

Самолет вспыхнул... Алексей мгновенно открыл замок привязных ремней и только хотел выброситься за борт, как сквозь огонь и дым увидел перед собой "мессершмитта", который зажег его.

Хлобыстов изменил свое решение. Он еще тверже сжал ручку управления и полыхающий истребитель бросил на фашиста.

Громовой удар потряс безоблачное небо... Два самолета в огне и дыму беспорядочно понеслись вниз.

Огромная сила таранного удара, словно катапульта, швырнула летчика. Алексей, стукнувшись головой о прицел, лишился сознания и вылетел из кабины.

Не приходя в себя, он падал вслед за самолетами. Пролетел более пяти тысяч метров. За несколько секунд до вершин сопок на какой-то миг к нему вернулось сознание. Алексей успел схватить рукой за вытяжное кольцо и рвануть его. И только с сильным хлопком вспыхнул белым шелком парашют, как ноги летчика коснулись гранита сопки.

Первыми к Алексею Хлобыстову подбежали морские пехотинцы. Они были свидетелями двух бесстрашных таранных ударов.

Раскинув руки, словно желая обнять гранит родной сопки, лежал без движения герой летчик, накрытый белым шелком.

Моряки пытались привести его в чувство, но это им не удалось.

Сделав из парашюта носилки, они положили на них капитана Хлобыстова и доставили его в наш морской госпиталь.

Тяжелые дни

30 мая. Хмурое утро. Сильный северный ветер низко гонит грязно-серые облака. Баренцево море вздыблено волнами.

Большой конвой кораблей приближался к берегам нашей Родины. Он шел издалека.

Оставалось пятьдесят миль, а там - Кольский залив и Мурманский порт. В трюмах кораблей был ценный груз.

Чтобы потопить корабли, фашисты бросили свою авиацию бомбардировщиков, торпедоносцев, под сильным прикрытием истребителей. С кораблей пришла тревожная радиограмма. Моряки просили помощи.

Командир полка Борис Сафонов решил сам лететь во главе четверки. Больше исправных самолетов не оказалось.

В это время мы летали на американских и английских истребителях, полученных по ленд-лизу. Это были устаревшие "киттихаук" и "хаукер-харрикейн" - истребители с невысокими боевыми качествами, а главное - с изношенными моторами и без воздушных фильтров.

С наступлением весны, когда аэродромы очистились от снега, песчаная пыль стала попадать в моторы и выводить их из строя. Начались тяжелые аварии. С каждым днем все меньше и меньше оставалось в строю исправных истребителей.

Многие из летчиков погибли из-за отказов моторов. Такой жертвой стал и наш Митя Селезнев.

Вот почему, когда нужно было послать на прикрытие кораблей хотя бы эскадрилью, полетело лишь звено.

Путь предстоял далекий. Бензина в основных баках не хватало. Пришлось летчикам подцепить дополнительные 500-килограммовые баки. Они сильно утяжеляли самолеты и ухудшали их боевые качества.

Четыре истребителя - командир полка Борис Сафонов, его заместитель Алексей Кухаренко, командиры звеньев Павел Орлов и Владимир Покровский поднялись в воздух и бреющим полетом понеслись над Кольским заливом, а дальше над морем к кораблям.

Полет был тяжелым. Малая высота Низкие сплошные облака Огромные вздымающиеся седые волны, гребни которых того и гляди накроют истребителей. Ориентиров никаких. Порой все сливалось и было трудно различить, где море, где небо...

С полпути вернулся на аэродром Алексей Кухаренко - забарахлил мотор. На боевое задание ушли трое.

Качающиеся мачты и расстилающиеся над ними темные дымы первым увидел Сафонов.

- Впереди конвой. Будьте внимательны! - как всегда, спокойно передал он по радио.

Еще минута стремительного полета, и летчики на фоне мрачно-серого горизонта, озаренного вспышками огней, увидели конвой. Глубоко зарываясь в волны, корабли шли в кильватер, раскачиваясь темными силуэтами. По частым вспышкам летчики определили, что корабельные зенитчики ведут ожесточенный бой с "юнкерсами" и "хейнкелями".

Сафонов и его ведомые прямо с ходу вступили в схватку. Первым атаковал фашистов командир.

Сблизившись с самолетом врага, он дал две короткие очереди, и "юнкерс" вспыхнул.

Из облаков вывалились еще самолеты. Сафонов атаковал их в лоб. Ведущий "юнкерс", объятый пламенем, нырнул в волны.

Павел Орлов и Владимир Покровский тоже успели сбить по вражескому самолету.

Сафонов настиг третьего торпедоносца. Вражеский стрелок трассирующими очередями хлестнул из своего пулемета. Словно не замечая смертельных трасс, Сафонов сблизился и в упор ударил по кабине воздушного стрелка. Ливень светящихся трасс оборвался. Еще две короткие очереди. Одна по левому, вторая по правому мотору - и загорелся третий "юнкерс".

Сафонов расправлялся с четвертым торпедоносцем, когда несколько ниже, невидимый на фоне волн, пронесся самолет врага. Воздушный стрелок успел дать пулеметную очередь по истребителю. Мотор остановился. Самолет Сафонова прощальным салютом резко взмыл ввысь, потерял скорость и, перейдя в отвесное пике, врезался в волны бушующего моря...

Тяжелы были все потери, но эта самая тяжелая.

Сознание не хотело мириться с понесенной утратой, не верилось, что такой человек мог погибнуть. Долго ходили разные слухи... Одни утверждали, что Сафонова спасли корабли конвоя. Конвой пришел в Мурманск, а нашего командира там не было. Другие говорили, что его подобрала какая-то наша подводная лодка. Но лодки возвращались из походов, а Сафонова все нет и нет.

И все равно мы ждали. Ждали своего командира...

Борис Феоктистович Сафонов провоевал только одиннадцать месяцев, но каких месяцев! Это был самый тяжелый период войны. Он совершил двести двадцать четыре боевых полета, провел тридцать четыре воздушных боя и сбил в них двадцать пять вражеских самолетов.

Указом Президиума Верховного Совета СССР он был награжден посмертно второй медалью "Золотая Звезда". На всем необъятном фронте Великой Отечественной войны Сафонов был первым, кому дважды присвоено самое высокое почетное звание.

На аэродроме, с которого летал в бой прославленный летчик, под сенью двух берез поставлен памятник герою.

Борис Сафонов смотрит в синеву неба. Там совершал он боевые подвиги во имя счастья нашего народа.

В начале июля, после двухмесячного лечения, я вернулся в родной полк. Еще в госпитале узнал, что теперь нашей частью командует один из соратников Сафонова, опытный боевой летчик майор Туманов. Первым делом я отправился к командиру, чтобы доложить о своем возвращении.

Когда подошел к сопке, увидел знакомую тропинку, которая вела на командный пункт, сразу все ожило в памяти. Сколько раз по этой тропинке Борис Феоктистович спускался на аэродром! Здесь он встретил нас, новичков-истребителей. По ней, убитый горем после злосчастного боя со своим самолетом, отсчитывая с трудом ступени, я поднимался на командный пункт, а затем, окрыленный ласковой улыбкой и сердечными словами командира, бежал в эскадрилью. Казалось, вот и сейчас увижу его, а он встретит меня словами:

- Ну-ка, ну-ка. Дай-ка посмотреть на тебя, сынку!

На этот раз никто не спускался навстречу. Среди замшелых гранитных скал была тишина.

Поднявшись к вырубленному проему в скале, открыл скрипучую дверь. Узкий длинный коридор как будто стал теснее и ниже. С бьющимся сердцем вошел в комнату. Пусто. Комната казалась неуютно-мрачной, словно, уходя в последний полет, Сафонов унес с собой все ее тепло.

Командир полка, добродушный майор Туманов, очень приветливо встретил, поздравил с возвращением в строй и с наградами. В ближайшие дни мне предстояло получить два ордена Красного Знамени. К ним представил еще Борис Феоктистович Сафонов.

Тяжелым оказался для нас июль. Стояла жара, необычная для Заполярья. Дули сильные ветры. На сопках горели пересохшие карликовые березки, пылал огнем торф. Дым, гарь облаками висели над Кольским полуостровом.

Иссушающая жара и сильный ветер оказались на руку фашистам. Вражеские самолеты сбросили листовки, угрожая тем, что "от Мурманска останется один пепел".

От слов фашисты перешли к делу: вражеская авиация предприняла ряд массированных налетов на город.

У нас по-прежнему не хватало истребителей, а самолеты американо-английского происхождения стояли на ремонте. Отражать частые налеты врага было нелегко.

Нескольким бомбардировщикам удалось прорваться к Мурманску и сбросить зажигательные бомбы. Сильная жара, ветер затруднили борьбу с огнем: почти все деревянные постройки в центре сгорели, однако уничтожить город и порт фашистам не удалось.

Чаще всего мы дрались малыми группами, а порой и в одиночку, но своего неба врагам не уступали.

Однажды во время сильной жары ветер неожиданно нагнал с моря влажный, воздух. Плотные туманы расплылись над сопками. Их толстая пелена окутала все аэродромы и забыла только закрыть сверху Мурманск. В это время пролетал вражеский самолет-разведчик. Увидев, что город открыт, фашисты поспешили поднять в воздух несколько групп бомбардировщиков.

Посты наблюдения за воздухом доносили на наш аэродром:

"Группа самолетов курсом сто. Высота шесть тысяч".

"Группа самолетов курсом сто двадцать. Высота шесть тысяч".

"Группа самолетов курсом сто десять. Высота пять тысяч".

В сторону Мурманска шли вражеские самолеты, а зенитные батареи, охранявшие город, закрытые туманом, оказались бессильными помешать им.

Старший сержант Климов и его ведомый сержант Юдин взлетели в сплошном тумане. Пробили белесую толщу и в лучах ослепительно яркого солнца стали набирать высоту.

Высота приближалась к шести тысячам метров. Под самолетами седым сказочным морем расплылся туман, закрывший почти весь Кольский полуостров. Чуть выше, на фоне горизонта, Климов увидел едва различимые пунктиры. Они быстро росли и превратились в знакомые силуэты двухмоторных "юнкерсов". Летела первая шестерка.

Фашисты не видели наших истребителей в слепящих лучах солнца.

Климов спешил добрать высоту.

- Не отрываться! Иду в лоб! - предупредил он по радио ведомого.

Фашисты не успели опомниться, как Климов открыл огонь.

Ведущий "юнкерс" отвесно нырнул. Падая, он растворился в туманной глубине. Климов ударил по второму бомбардировщику. Его судьбу, как и судьбу первого, решила точная очередь из крупнокалиберных пулеметов.

Строй вражеских самолетов распался.

Фашисты, охваченные паникой, развернулись и стали удирать на запад. Догоняя, Климов расстрелял еще одного "юнкерса".

Мурманчане горячо аплодировали неизвестному летчику, который сбросил с неба одного за другим три вражеских бомбардировщика. Один из "юнкерсов" свалился на улице 25-го Октября. Хвост его отломился и отлетел к стене большого каменного дома. Второй нырнул в Кольский залив вблизи порта. Третий развалился на сопках.

Предупрежденные экипажами первой шестерки, остальные фашистские бомбардировщики не решились испытать свою судьбу и повернули назад. В небе над Мурманском в этот день не появлялся больше ни один вражеский самолет.

...С того памятного боя утекло много воды. Ушла в историю Великая Отечественная война. Наступили годы мирной жизни. И вот летом 1958 года у меня произошла встреча с бывшим однополчанином Павлом Климовым.

У коренастого блондина с открытым русским лицом на плечах были погоны полковника. На широкой груди горела маленьким солнцем Золотая Звезда Героя Советского Союза, три ряда занимали орденские ленты. Провоевав все четыре года, достойный ученик Сафонова я по сей день служит в авиации, летая на реактивных истребителях.

Не принес нам, истребителям, передышки и август: жара не спадала. Воздушные бои продолжались.

Бывали такие дни, когда техники и мотористы едва успевали перезаряжать самолеты. От перегрузки уставали не только мы, летчики. Уставали и наши машины, особенно доставалось моторам.

К концу августовского дня забарахлил мотор моего самолета. Техник и два моториста работали всю ночь. Они надеялись к утру ввести истребитель в строй, но неисправность оказалась сложной, и ремонт затянулся.

После полудня техник доложил мне:

- Мотор исправлен.

У меня была срочная работа, и я включил самолет в дежурство, не осмотрев его. А через полчаса моей эскадрилье приказали перейти на боевую готовность номер один.

Подбежав к истребителю, сел в кабину и, дожидаясь сигнала на вылет, решил проверить на слух работу мотора. Запустил. Прогазовал на основных режимах. Все в порядке.

В ясном небе с треском разорвалась ракета. Быстро запустил мотор и прямо со стоянки - на взлет.

Первый вылет прошел благополучно. Мотор работал исправно, и я со спокойным сердцем второй раз поднялся в воздух.

Мы находились километрах в двадцати от аэродрома, на высоте около двух тысяч метров, когда мой мотор неожиданно сделал перебой. Бросил взгляд на приборную доску, вижу: падает давление бензина.

"Наверное, отказал бензонасос", - подумал я и переключил кран на резервный бак.

Однако это не спасло положения. Мотор, сбавляя обороты, дрогнул и остановился. Наступила непривычная тишина. Теперь свистел только воздух, обтекая планирующий самолет.

Мне нужно было планировать до аэродрома километров двадцать, преодолевая сильный встречный ветер. Среди бесчисленных гранитных сопок, озер и быстротекущих порожистых речек он - единственный островок спасения. Как ни старался я, высота падала быстро... Под крыльями, похожие на расплавленный свинец, рябили неприветливые воды Кольского залива. Впереди скалистый берег, сопки и сосны. Между сопками - узкие и короткие ущелья да кое-где озера. Аэродром за горой. Через нее не перетянуть...

Оставались считанные метры спасительной высоты. И еще меньше времени, чтобы принять решение, куда сесть: на воду или в сопки.

Я вспомнил: к юго-востоку от нашего городка, где, извиваясь лентой, по склонам сопок проходит дорога к Кольскому заливу, спускается ущелье. Вот туда я и решил садиться. Два энергичных разворота, и самолет вышел на прямую.

Но на пути оказалась сопка с соснами. Она закрывала ущелье, не позволяя приблизиться на малой высоте.

Чуть не задевая за вершины сосен, самолет перетянул через эту преграду. И я увидел: до дна ущелья еще метров пятнадцать. Теперь избыток высоты стал моим врагом. Высоту нужно как можно быстрее потерять, а это я мог сделать лишь скольжением. Накренившись, истребитель заскользил, падая на крыло. Над серединой ущелья выровнял самолет в горизонтальное положение, но все попытки "притереть" его к темно-зеленому мху оказались напрасными. Скорость не погасла, и самолет не "хотел" садиться.

За эти секунды, пока истребитель "брил", я определил: ущелье короткое. Впереди - темная отвесная скала. Если не отверну - врежусь в нее на скорости около двухсот километров в час. "Чем лобовой удар о скалу, лучше в сосны", пронеслась мысль, и резким движением ноги развернул самолет вправо.

Один за другим последовали удары. Это крылья срубили две сосны толщиной с телеграфный столб и отлетели сами, а не потерявший скорости бескрылый фюзеляж стремительно, со страшным скрежетом и визгом скользнул между соснами, вверх по сопке, и замер на ее вершине.

Еще грохотало уходящее в сопки раскатистое эхо, когда я уловил запах гари и выскочил из кабины. Пожар? Однако огня не увидел. Рядом, чуть завалившись набок, лежал фюзеляж. Ниже, у подножия сопки, голубела плоскость одного крыла. Второе стояло на ребре, прижавшись к соснам. Самолет разбит, а я невредим. Стало жаль крылатого друга, словно он был живым существом, а я виноват в его гибели. И первое, о чем подумал, какая причина вызвала остановку мотора и кто в этом виноват? Мое раздумье прервал чей-то голос:

- Смотрите! Летчик-то живой!

Я повернулся. Метрах в десяти пологой спиралью спускалась по сопке дорога, на ней стояли автобус и грузовик. Рядом какие-то люди. Они испуганно смотрели на меня. Молчание длилось недолго. Я не успел даже бегло всех рассмотреть, как сразу оказался окруженным мужчинами и женщинами в штатском. Посыпались вопросы:

- Неужели вы невредимы? Не ранены и не ушиблись? Может, вам помочь?

И каждый, словно не веря глазам своим, осторожно дотрагивался, и ощупывал меня. Незнакомцы оказались актерами из фронтовой бригады Малого театра.

- Из Москвы! - обрадовался я.

Встреча была короткой. На горизонте, изрезанном вершинами сопок, догорала заря. С залива потянуло прохладой. Наступил вечер. Артистам надо было спешить. Часа через полтора они покажут спектакль, и я оказался первым, кто получил персональное приглашение посмотреть пьесу А. Н. Островского "Волки и овцы".

Уезжая, актеры предложили мне отправиться с ними. Я отказался. Пока не прибудет охрана, не имею права покинуть разбитый самолет. Я только попросил сообщить дежурному по гарнизону о моей вынужденной посадке. Актеры уехали, взяв с меня слово быть на спектакле.

Оставшись один, сел неподалеку от самолета на замшелый камень и, мучительно переживая аварию, закурил.

Я не слышал, как к вершине сопки подъехал "виллис". Из задумчивого состояния вывел раскатистый бас:

- Товарищ капитан, грустить не положено! Нужно радоваться, что уцелели!

Я поднял голову и увидел спускающихся по сопке инженера полка и с ним двух матросов с автоматами.

Наш инженер был среднего роста, крепкого сложения, хороший специалист своего дела и с характером оптимиста. Он не спеша подошел, осмотрел меня с ног до головы, потряс за плечи своими крепкими, как тиски, руками и, обратившись к матросам, проговорил:

- Вот вам доказательство! ВВС - страна чудес. Самолет разбит, а летчик цел... И посмотрите на него, он еще недоволен...

- А чему тут радоваться, товарищ инженер? - с укором ответил я. Допустим, я невредим, а на что похож самолет?

- Самолет? Сейчас тоже осмотрим, - невозмутимо проговорил инженер, подходя к фюзеляжу. - Ну и молодец, капитан! Крылышки ему оторвал как по заказу, даже узлов крепления не повредил. Помята нижняя обшивка... Сущий пустяк...

И, как врач у постели больного, поставил диагноз:

- Завтра вывезем его на аэродром. Подвесим другие крылышки, на вал мотора - новую "вертушку", выправим обшивку, а на следующий день, капитан, пожалуйста, в полет... Самолетик будет лучше нового... Сами знаете, сколько за битого небитых дают!

- Мне кажется, за таких битых арест дают, - не замедлил ответить я.

- Ну что вы, капитан! По-моему, на вас такое не распространяется.

Оставив у самолета охрану, мы сели в машину и - на командный пункт.

Выслушав доклад, командир полка разрешил мне отдыхать двое суток. Окруженный друзьями, я смотрел веселый спектакль москвичей, но тревожная мысль "кто виноват?" не докидала меня.

На другой день сообщили: комиссия установила причину остановки мотора. Техник забыл законтрить штуцерную гайку бензопровода. Гайка от вибрации отвернулась, и бензин из баков дождем вылился на сопки.

Вроде был не виноват. Командование даже отметило выдержку и правильность моих действий в столь сложных условиях посадки. Но я испытывал другое чувство, - забыл о нашем золотом правиле: "Доверяй, но проверяй". Если бы я помнил его, проверил работу техника, может быть, этой аварии и не произошло.

Последний полет

Сентябрь прервал жару дождями. Началась плакучая осень. Над нашим Заполярьем чаще висели свинцово-темные, моросящие облака, чем светило солнце. Все вокруг посерело, выглядело уныло. Зелено-пестрые сопки побила желтизна - предвестница конца короткого северного лета. Даже замшелый гранит сопок изменил цвет: от частых дождей и непросыхающей влаги он выглядел неприветливым, серым. Невысокие коряжистые белоствольные березки, еще не полностью сбросив свой наряд, жалко трепетали поредевшими ржавыми листьями. Только приземистые разлапистые сосны не тронуло время: вечнозеленая иглистая хвоя скрадывала печаль дождливой осени.

Из-за непогоды, низкой облачности, частых дождей резко сократились полеты. Наступила передышка, хотя боевые дежурства и не прекращались.

В моей эскадрилье прибавилось исправных самолетов, однако на всех летчиков их все равно не хватало. Каждый день дежурила половина, для остальных боевой работы не было.

Люди, привыкшие к повседневной напряженной трудовой жизни, порой не знали, куда себя деть. Одни, отоспавшись, читали книги, газеты, играли в шахматы, на бильярде, другие, если не было дождя, гоняли в футбол, но все равно не отдыхали, скорее, томились, стараясь как-нибудь убить время.

Народ скучал. Надо было придумать какое-то занятие, которое бы вывело всех из однообразия аэродромной жизни. У меня родилась мысль: дело осеннее, в сопках много грибов, ягод, куропаток. Быстротекущие речки с хрустальной водой кишат форелью. Вот и занятие для свободных от боевого дежурства: собирать грибы, ягоды, стрелять куропаток, ловить рыбу.

Предложение понравилось. Рыбаки в первый же день принесли ведро серебристой, с красно-черными крапинками на боках форели, грибники несколько ведер ядреных красноголовых подосиновиков и подберезовиков с тугими темными шляпками, ягодники - ведро черники и два ведра клюквы. Только охотники с автоматами вернулись с разряженными патронными дисками и... без куропаток. Охота требовала навыка, а практики у наших не было. Все же и они пришли на аэродром не с пустыми руками. Каждый охотник, как гирляндами, был увешан грибами, нанизанными на прутья.

Первый ужин с жареной форелью, грибами и киселем из черники убедил всех: отдыхать можно с пользой. Теперь уже некогда было скучать, на безделье не оставалось времени.

Появились у нас даже свои соленые, маринованные я сушеные грибы, свое варенье, а что касается форели - она завоевала особую любовь. Эту чудную рыбку теперь ловили все.

Грибы, форель, ягоды, богатые витаминами, разнообразили стол. Народ повеселел, отдохнул и окреп.

Наступила зима. Формировался новый истребительный авиационный полк. Командиром назначили Алексея Маркевича, меня заместителем. Однако командир лечился в тылу, и формирование новой части легло на мои плечи.

Скоро в полк стали прибывать молодые пилоты. Многие из них в ускоренном порядке прошли курс обучения в военных авиационных училищах. Комсомольцы! Они рвались в бой! А подготовка их оставляла желать много лучшего. Пришлось немало полетать с каждым, чтобы привить необходимые боевые навыки.

С первых дней нового, 1943 года полк вступил в число действующих.

Только служить в нем довелось мне недолго...

С наступлением темноты 28 февраля в Мурманский порт причалили три больших океанских транспорта. Они пришли издалека, трюмы их были заполнены ценной военной техникой. Портовикам предстояла тяжелая работа. За ночь при сильном морозе нужно было извлечь из трюмов весь груз - несколько десятков тысяч тонн и затем вывезти его за пределы города, в сопки.

Фашисты охотились за транспортами еще в Баренцевом море, но неудачно. Когда же корабли оказались у причалов, они решили разбомбить их в порту.

В морозном безоблачном небе густела синева. На подступах к Мурманску показался фашистский разведчик, За ним потянулись на разных высотах бомбардировщики, двухмоторные "юнкерсы". Предприняв так называемый "звездный" налет, фашисты хотели рассредоточить мощный огонь зенитной артиллерии, усложнить работу прожектористов и, найдя брешь, прорваться к Мурманску.

Как ни старались "юнкерсы" найти в темном небе лазейку, всюду натыкались на огненную завесу зенитных снарядов.

Английские моряки, будучи частыми гостями северного порта, с похвалой отзывались о зенитчиках.

- Ваш Мурманск по огню - маленький Лондон, - говорили англичане.

Мы не видели работы зенитчиков Лондона, однако наши вели действительно ураганный заградительный огонь. И, несмотря на это, фашисты усиливали натиск.

Я получил приказ найти вражеский ночной аэродром и нанести по нему первый штурмовой удар. За мной доследуют другие экипажи.

Одетый а теплый летный костюм, лохматые унты, шлем, кожаные меховые рукавицы, туго затянутый поясным ремнем с висящим на нем пистолетом в кобуре, покинул командный пункт и спустился в капонир, к самолету.

Скоро я был в воздухе...

Кругом черным-черно. Небо усыпано звездами. Мне кажется, чем выше уходит самолет, тем ближе звезды, и от них будто становится светлее. Высота - четыре тысячи метров.

Монотонно гудит мотор. Раскаленные фиолетовые потоки выхлопных газов непрерывно текут из патрубков, слегка освещая борта самолета.

По времени подо мной должна быть линия фронта. Вглядываясь вниз, я вижу частые вспышки. Они напоминают огоньки папирос в темноте. Это ведут стрельбу зенитки. Бьют по моему самолету. Но фашисты стреляют что-то плохо: снаряды рвутся далеко позади меня. Не изменяя высоты и скорости, самолет несется дальше на запад.

Фронт пройден...

Справа, в глубине, вижу свинцовый отблеск Петсамовского залива - это надежный ориентир. Начинаю поиск фашистского аэродрома. Я летел с востока на запад, перемещаясь к югу, и все время просматривал под собой скрытую темнотой местность. Но как ни старался, ничего не видел.

Фашисты хорошо замаскировались - ни один огонек не выдавал их. Даже зенитки молчали. "А может быть, они летают из Норвегии?" - и я направил самолет на запад.

Вот справа показался самый северный норвежский город - Киркенес, и тут никаких признаков действующего аэродрома.

Бензин подходил к концу. Пришлось ложиться на обратный курс, не выполнив боевого задания. Лечу на восток и думаю: "Проболтался около часа, и все напрасно".

Только вышел на траверз Петсамовского залива, как вдруг вижу: ниже, впереди, с небольшими перерывами моргнули цветными светлячками три огонька красный, зеленый, белый. "Самолет! Наш? Конечно, нет. Зачем нашему включать бортовые огни... Может, истребитель?" Истребители у немцев по ночам не летали. "Бомбардировщик! Наверное, подбили, долетел и просит посадку. Боится завалиться в сопки". Только я так подумал, гляжу: правее по земле расстилается широкий дрожащий голубой луч.

Прожектор осветил хорошо знакомый по дневным налетам Луастарский аэродром врага. В луче садился самолет. По темному силуэту я сразу узнал это был "Юнкерс-88".

Правый мотор у него не работал. Винт стоял неподвижно. Ах, вот почему вы так спешите на посадку...

Побоялись болтаться над сопками на одном моторе. Ну, для симметрии подобью и левый мотор", - решил я, бросая истребитель в отвесное пике...

Я был на полпути, когда "юнкерс" успел приземлиться. Прожектор погас, и мрак ночи скрыл самолет. С досады даже выругался. Добыча ускользнула буквально из-под носа. И все же я продолжал пикировать. Под крыльями моего истребителя висели две небольшие осколочные бомбы. Вот их и решил сбросить на рулящий "юнкерс", а чтобы не промахнуться, продолжал пикировать до предельно малой высоты.

Фашисты открыли сильный заградительный огонь. К тускло мерцающим звездам прибавилось множество разноцветных шаров. Они неслись на меня, рвались золотистыми вспышками выше, ниже, справа, слева... Потом потянулись навстречу светящиеся толстые счетверенные ленты. Били "эрликоны" автоматические зенитные пушки...

Весь этот фейерверк не вызывал восторга. Уткнувшись в прицел, крепко стиснув зубы, вобрав голову в плечи, я на предельной скорости несся вниз.

От огня, выбрасываемого стволами многочисленных зениток, на земле вспыхнуло багровое зарево, осветив аэродром. На восточной окраине летного поля, примыкавшей к сосновому бору, как на параде" в ряд, стояли двухмоторные "юнкерсы".

"Вот откуда летаете, гады! Сейчас получите", И только успел довернуть машину, как что-то тяжелое ударило в нее. Самолет вздрогнул, а глаза ослепила, словно молния, яркая вспышка света, и жгучая мгновенная боль пронзила ногу.

"Снаряд! Попали, гады"... Правое крыло выбрасывало языки пламени. Самолет пикировал. До земли оставалось метров четыреста. Нажал кнопку... Бомбы пошли вниз. Несколько секунд - и на земле два огненных всплеска, за ними два костра. Загорелись "юнкерсы".

Не выводя самолета из пике, нажал вторую кнопку. Застучали пушки. В одну очередь выпустил все снаряды. При такой стрельбе стволы пушек неминуемо сгорят, но это меня уже не беспокоит - они мне больше не понадобятся.

Перед самой землей вдруг вспомнил: "Забыл передать по радио, что обнаружил действующий аэродром".

Я так хватанул ручку управления на себя, что самолет выскочил из пике и сразу полез на высоту, подхлестнутый мотором.

Теперь была нужна высота. Только на высоте можно передать радиодонесение. Я спешил.

Спешили и фашистские зенитчики. Для них горящий истребитель был отличной мишенью. Не знаю, сколько осколков врезалось в мой самолет, но, как ни старались враги, истребитель вырвался из зоны огня...

Снаряды перестали рваться. Я облегченно вздохнул. Бросил быстрый взгляд на приборную доску, чтобы определить высоту. Но вместо светящихся приборов зияла черная пустота. Выбитая доска с приборами повисла... над ногами.

В ночном полете приборы - мои глаза. Без них - слепой.

Включил радиостанцию. "А вдруг и она разбита?" Начал передавать текст:

"Казбек! Казбек! Я Сокол! Я Сокол! Действует аэродром квадрат №... Самолет горит. Сам ранен. Лететь не знаю куда. Дайте курс! Я Сокол, я Сокол... Прием, прием..."

Ответа ждал какие-то секунды! Бесконечно длинными показались они...

"Сокол! Сокол! Я Казбек! Вас понял. Вас понял. Повторите! Повторите! Включаем пеленгаторы. Давайте позывные. Давайте позывные. Прием, прием!"

Необыкновенное волнение охватило меня, захлестнуло душу. Повторяя донесение, отсчитывал позывные для настройки пеленгаторов.

"Вы уклонились вправо... Сильно вправо! Поверните сорок влево! Понятно?"

"Понятно!" - крикнул я, доворачивая самолет влево.

Выйдя на курс, дал мотору форсаж. Истребитель рванулся и на максимальной скорости понесся вперед, выбрасывая языки пламени из крыла. Я знал, на таком режиме он пролетит не более десяти минут, потом взорвется от перегрузки. А другого выхода не было. Мне нужно как можно скорее оставить позади безлюдную горную тундру, дорога каждая минута.

На повышенном режиме пролетел немного. Нестерпимая боль в раненой ноге мешала пилотировать - пришлось снять ее с педали.

Вдруг видимость стала ухудшаться. Сквозь прозрачные стекла едва различались звезды, служившие мне ориентирами.

"Неужели попал в облака? - пронеслась тревожная мысль. - Не должно быть. Прогноз точный. Облаков на маршруте нет. Это - гарь. Дым закоптил стекла фонаря. Что делать? Сбросить фонарь? Тогда огонь начнет жечь. Не сбросить - нельзя. Без приборов вслепую долго не пролетишь, завалишься!"

Нажимаю на аварийный рычаг. Фонарь немного приподнялся. Бешеный напор встречного воздуха ударил с огромной силой, и фонарь сорвало. Кабина открылась. Я увидел звездное небо и огонь на крыле...

Огонь завихрениями забрасывало в кабину. Самое страшное в полете пожар.

Спасаясь от обжигающего пламени, перехватываю ручку управления левой рукой, а правой в кожаной рукавице загораживаю лицо. При этом, подавшись вперед и изогнувшись влево, вплотную прижимаюсь к лобовому стеклу кабины, управляя самолетом левой рукой и левой ногой.

В таком неудобном положении пролетел еще немного. Огонь на крыле разгорался все сильнее. Я слабел, теряя кровь...

Следовало, не дожидаясь взрыва бензиновых баков, спастись на парашюте. Да разве с перебитой ногой по глубокому снегу далеко уйдешь? И я тянул, тянул до последней возможности...

Пролетел еще немного.

Внизу, на фоне снежного покрова, выделялась извивающаяся темная матовая лента. Подо мной - Кольский залив.

Я вздохнул облегченно. До аэродрома - подать рукой. Появилась надежда на спасение. Не теряя ни секунды, передал радиограмму: "Немедленно включайте прожекторы! Садиться буду с ходу, с остановленным мотором. Включайте прожекторы!.."

Раздавшийся грохот прерывает мою передачу. Взорвались бензиновые баки.

В одно мгновение раскрыл замок привязных ремней. Подтянувшись, хотел было перевалиться через борт, но не хватило сил преодолеть огромный напор встречного воздуха, и я плюхнулся на сиденье.

"Сгорю!" - с этой мыслью ловлю ручку управления и даю до отказа вправо.

Самолет, еще послушный элеронам, переворачивается на спину. Оказавшись вниз головой, толкаю ручку от себя. Огромная инерционная сила выбрасывает меня из кабины.

Захлебываясь обжигающим холодным воздухом, кувыркаясь, я лечу в черную пропасть. Хочется сразу же рвануть кольцо. Но нельзя.

Самолет несется вслед, разбрасывая страшные факелы огня. С открытым парашютом падение резко замедлится, и горящий самолет неминуемо накроет. Значит, ждать...

Жду... Кувыркаюсь, теряя сотни метров спасительной высоты, не зная, сколько так можно падать. Насчитываю около сорока секунд. За это время пролетаю примерно две тысячи метров... Наконец правая рука хватает кольцо, сжимает мертвой хваткой и рвет его в сторону,

Тросик не выдергивается из шланга...

На помощь правой приходит левая рука. Усилием обеих рук вырываю тросик. За спиной слышу знакомый шелестящий звук, за ним сильный удар. Меня так встряхивает, что ноги подлетают к самому лицу. Унты и левая рукавица срываются...

Вряд ли тогда я подумал о последствиях этой потери, хотя был тридцатиградусный мороз. В сознании мелькнула мысль: "Спасся!"

Но тут же ужас заставил меня сжаться в комок. Переваливаюсь через левое плечо. Ветер с прежним свистом жжет лицо. Бросаю взгляд вверх и вижу; купол парашюта, складываясь, уходит от меня...

Гибель! Неотвратимая смерть, а умирать не хочется.

С кинематографической быстротой пролетели в сознании все случаи моих падений. Малышом свалился с обледенелой бочки - разбил голову. На четырнадцатом году пересчитал боками сучья березы... В восемнадцать лет "нырнул" с моста на берег реки. Пролетел метров десять - сломал ногу. И вот конец... Я ждал страшного удара о гранит сопок.

Удар... Мысли оборвались. Сколько находился без сознания, не знаю. Очнулся от дикой боли. захлебываясь кровью.

Вначале не понимал, что со мной, где я, на том или на этом свете. Постепенно все стало проясняться. Вспомнил, что произошло... Не мог только понять, почему жив?

Оказывается, спасли меня скользящее приземление по склону сопки и сугроб.

В горячке пытаюсь встать на ноги. Боль во всем теле бросает снова в снег, парализует. Полная беспомощность овладевает мной. Даже ноги и левую руку не могу спасти от мороза.

Разбитый, истекая кровью, лежу в сугробе. Рядом аэродром, и никто не идет на помощь.

Тишина окутала заснеженные сопки, лишь гранит иногда потрескивает от мороза. Кажется, слышу, как перестает пульсировать кровь в замерзающих ногах. Иногда открываю глаза... В далекой темной глубине слабо мерцают звезды, немые и ко всему равнодушные. Так и лежу в ночном безмолвии, отсчитывая последние минуты уходящей от меня жизни.

Прислушиваюсь - знакомый звук: моторы. Потом снова убаюкивающая тишина. Хочется заснуть. Веки будто наливаются свинцом, стоит большого труда их поднять. И где-то далеко в сознании теплится, как огонек, стучит в мозгу мысль: "Не засыпай! Не засыпай! Открой глаза!"

Не помню, открыл глаза или нет, только мой обостренный слух уловил скрип снега. Кто-то идет? А может быть, кажется?

Попытался крикнуть и чуть не захлебнулся кровью. Шаги удалялись...

Что делать? Что делать?!. Пистолет!..

Правая рука, согретая теплом рукавицы, нашарила - кобуру. Две короткие вспышки разорвали темноту. Резкие звуки выстрелов эхом отлетели от промороженного гранита. Слышу голос:

- Кто стреляет?!

Вместо ответа выстрелил еще два раза. Ко мне кто-то подошел. Склонившись, он повторил свой вопрос.

Не разжимая крепко стиснутых зубов, я кое-как процедил:

- Летчик... Командир... Разбился... Отмерзают ноги... Левая рука...

Не раздумывая долго, неизвестный сбросил с себя овчинный полушубок. Завернул в него мои отмерзающие ноги. Снял шерстяной шарф, замотал левую руку.

- Товарищ командир, - сказал мой спаситель. - Потерпите. Смотрите не засыпайте. Я бегом на аэродром, за народом.

Неизвестный скрылся в темноте. Это был зенитчик. Он шел через сопки по "прямой" с аэродрома к себе на батарею.

Сколько времени ходил боец, не знаю. Видно, несколько раз я терял сознание. Придя в себя, услышал голоса. Открыв глаза, увидел свет карманных электрических фонарей и склонившихся надо мной людей. "Летчики!.." Они пытались поднять меня, но я закричал от боли.

Нужны были носилки, а их впопыхах забыли.

Кто-то разделся. Меня осторожно перекатили на расстеленный полушубок, подняли и понесли на аэродром. Больше я ничего не помнил.

Очнулся опять от сильной боли. Ее причиняли толчки на неровностях дороги. Меня везла санитарная машина.

Набравшись сил, кое-как выговорил:

- Не гоните сильно машину. Больно...

- Что вы, товарищ командир! - услышал чей-то голос. - Машина едва крутит колесами.

Он был прав. Шофер вел машину тихо, с такой осторожностью, на какую был только способен...

В рентгеновском кабинете меня осторожно раздели, переложили на стол. Врачи начали осмотр. Прослушивая и слегка постукивая по всем частям изнывшего от боли тела, коротко, односложно обращались ко мне:

- Здесь болит? Здесь? Здесь?.. А у меня при каждом прикосновении рук вырывался стон.

- Болит!.. Болит!.. Больно!..

Комнату окутал мрак. Включили рентген. Прожужжал аппарат. Просвечивание закончилось.

Я лежал на холодном столе, врачи отошли в сторону. Кто-то включил притемненный свет, и медики, как заговорщики, склонившись над столом, начали тихо, перемешивая русскую речь с латынью, переговариваться.

Снова проваливаюсь в бездну... И вдруг мой обостренный слух уловил:

- Травмы внутренних органов... Гибель очевидна... Смерть наступит через несколько часов.

Неутихающая боль истерзала меня. А разговор врачей возмутил...

- Вы... вы... жестокие, бессердечные люди... Я слышал. Не мучьте меня больше... Дайте что-нибудь! - выкрикнул я, ругаясь.

- Товарищ летчик! Не надо волноваться. Потерпите, дорогой. Мы постараемся вам помочь... Потерпите, - говорила ласково и взволнованно женщина-врач, склонившись надо мной. - Успокойтесь, мы сделаем все, чтобы вам стало легче.

Я требовал:

- Дайте что-нибудь! Дайте!

Врачи у столика продолжали шептаться. Их перебил чей-то громкий голос:

- Сестра, вот ключи. В кабинете в шкафу, на верхней полке, склянка. Принесите, пожалуйста, ее.

Дверь открылась. Из коридора в кабинет на мгновение ворвался свет и отразился на никеле аппарата.

Женщина-врач держала мою руку, проверяя пульс.

Снова открылась дверь. Шаги... Опять коридорный свет разорвал темноту.

- Принесли? Дайте ему выпить.

Я слышал, как из сосуда лилась жидкость в стакан. Потом его поднесли к моим пересохшим губам, чуть-чуть приподняв мне голову.

- Выпейте, товарищ летчик, и вам будет легче. Я пил, не отрываясь. Пил, не ощущая ни запаха, ни вкуса, пока не осушил стакан. Сестра осторожно опустила мою голову. Прошло минуты две - три. Боль будто улетучилась, а силы стали прибывать. Я рывком поднялся. Сел, опустив со стола ноги, - и крикнул:

- Безобразие! Как вам не стыдно? Почему меня раздели! Отдайте белье. Где летное обмундирование? Завтра полеты. Будут летать молодые летчики. Я должен быть на полетах... Отдайте! Пустите!

Перепуганная сестра и подоспевшие врачи уложили меня.

Шумел теперь начальник.

- Сестра! С какой полки вы взяли склянку? - Со средней, товарищ начальник.

- Так и знал. Попутали. Ведь я же вам ясно сказал: с верхней, с верхней полки. А вы... вы принесли ректификат. Вы дали ему стакан неразбавленного спирта.

Начальник госпиталя метал громы, отчитывая провинившуюся сестру, а я чувствовал себя более чем хорошо. Стакан неразбавленного спирта не только заглушил боль, но и, как потом говорили врачи, вывел меня из шока, грозившего смертью.

Воспользовавшись "веселым" настроением, без особого болевого ощущения мне вправили выбитую из сустава левую руку. Обработали рану на ноге, наложили на нее гипс и затем перенесли в отдельную палату, превратив в нее кабинет начальника госпиталя. Нужна была срочная операция. Обо мне сообщили командующему Северным флотом адмиралу А. Г. Головко. Он немедленно послал радиограмму главному хирургу Северного флота профессору Дмитрию Алексеевичу Арапову, который находился далеко от госпиталя.

А в эти часы уже бушевал северный "заряд". Рискованно было в такую непогоду плыть вблизи невидимых скалистых берегов Кольского залива. Но Дмитрий Алексеевич меньше всего думал об опасности. Торпедный катер с хирургом на борту незамедлительно отвалил от пирса.

Всю ночь мучили кошмары, только к утру я забылся.

Очнулся оттого, что кто-то взял за руку... Надо мной склонилась голова с гладко зачесанными седыми волосами, из-под густых бровей смотрели добрые карие глаза.

Это был Дмитрий Алексеевич Арапов.

Увидев, что я очнулся, он каким-то особенно спокойным голосом, словно чувствуя мои невероятные физические страдания, спросил:

- Как вы себя чувствуете? Где у вас болит?

- Болит все... - ответил я. - Это, наверное, конец?..

- Что вы... Зачем говорите о конце? Вы еще будете жить и даже летать. Вы хотите летать?

- Это - моя жизнь.

- Ну, а коль так - летать будете, - уверенно произнес Дмитрий Алексеевич. - Однако придется немного потерпеть... Я хочу осмотреть вас. Потерпите, если осмотр причинит вам боль?..

Дмитрий Алексеевич простукивал меня, прощупывал. Я терпел, смотрел ему в лицо. А оно было сосредоточенным, словно моя боль передавалась ему.

Закончив осмотр, Дмитрий Алексеевич спросил:

- А что болит у вас больше всего?

- Нога.

- Нога?

- Да, нога. Ее нестерпимо жжет... Дмитрий Алексеевич приказал снять гипс. Нога сразу отекла.

- Где болит?

- В пятке...

- Дайте снимок, - потребовал хирург и тут же стал внимательно рассматривать рентгеновскую пленку.

- Вот видите, - Дмитрий Алексеевич показал снимок врачу, - осколок ущемил нерв. Это и причиняет боль. Нужно осколок удалить.

- Товарищ профессор, но больного нельзя трогать с места.

Дмитрий Алексеевич задумался.

- Будем делать здесь - на кровати.

Операция длилась около часа. Осколок долго не удавалось найти. Не желая резать сухожилия, Дмитрий Алексеевич приостановил операцию. Немного подумав, он сказал:

- Перенесем его в рентгеновский кабинет.

С осторожностью, на какую только способны человеческие руки, меня переложили с кровати на носилки и понесли. В темной комнате, под рентгеноскопом операция продолжалась еще минут сорок. Наркоз давно перестал действовать. Наконец осколок найден. Дмитрий Алексеевич извлек из сухожилий маленький кусочек темного металла. С металлом он словно вынул и боль. Ногу перестало жечь.

Забинтовав и наложив гипс, меня перенесли в палату. Я был мокрый от холодного пота.

Прошло двое суток. И вот снова лежу на операционном столе - предстоит операция правой почки. Мое лицо покрыто марлевой салфеткой. Не знаю, что заставило меня это сделать, только салфетку чуть сдвинул и мог видеть, что происходило рядом. Дмитрий Алексеевич в белой шапочке, с марлевой повязкой на лице молчаливо стоял рядом.

Я чувствую, что мой правый бок протирают спиртом, йодом, как в кожу вонзается игла, - операцию мне делали под местной анестезией, так как общего наркоза сердце могло бы не выдержать.

- Скальпель! - произнес Дмитрий Алексеевич.

"Началось", - подумал я.

Я почти не чувствовал боли. Но было неприятное ощущение скрипа кожи под скальпелем.

Неожиданно из разреза фонтаном брызнула кровь, облив профессору повязку на лице и клеенчатый фартук. Дмитрий Алексеевич что-то крикнул, я не понял, но ощутил невероятную боль. Его правая рука стремительно ворвалась ко мне внутрь и будто там, сжав тисками, вывернула всю душу наизнанку.

- Что вы делаете?! - не своим голосом закричал я и страшно выругался. Не могу терпеть! Дайте наркоз! Дмитрий Алексеевич тоже кричал:

- Пульс! Пульс! Сердце!..

Больше я не слышал его слов.

От боли я "зашелся".

Проснулся... Мне было хорошо. Никакой боли. Светит яркое солнце. Поют птицы. Журчит струями фонтан. И страшно хочется пить.

- Дмитрий Алексеевич! Он открыл глаза... - произнесла стоявшая возле женщина в белом.

Вода перестала журчать. До меня донеслись гулкие шаги, и я увидел Дмитрия Алексеевича.

- Проснулись? Очень хорошо. Как себя чувствуете? Боль есть?

- Нет... Стало лучше, - ответил я.

- Ну вот и хорошо. Так и должно быть.

- Дмитрий Алексеевич, я отлетался? Почку-то, наверное, оттяпали?

- Зачем? Она еще понадобится... Почка была травмирована. Имела разрыв, пришлось подштопать.

Тринадцать суток моя жизнь висела на волоске. На четырнадцатые наступил кризис, и я уснул. Спал, не просыпаясь, более двадцати часов.

Когда проснулся, у кровати стоял Дмитрий Алексеевич, Он сказал:

- Молодец! Выдержал! Теперь дело на поправку пойдет!..

И я поправлялся...

Из отдельной палаты переселился в общую, - чтобы не скучать. Стал читать книги, а когда перебрал все, что было в госпитальной библиотеке, решил сам взяться за перо.

Написал очерк из боевой жизни наших летчиков. Послал его в газету "Красный флот". Вскоре получил ответ: "Очерк понравился. Будет напечатан, пишите еще. Желаем сил, здоровья и скорейшего выздоровления".

Часто навещали друзья. Каждый их визит приносил новости. Были и печальные, но больше радостные.

Наша авиация, как и на других фронтах, безраздельно господствовала в небе Заполярья.

Скоро нашел свой конец фашистский ас, летчик-истребитель обер-фельдфебель Мюллер.

Мюллер со своим ведомым, как всегда, носился хищником над самолетами, сблизившимися в воздушной схватке, но добычи не было, а принять участие в общей "карусели" и помочь своим не решался. Так и летал он, наблюдая, как советские истребители били его коллег.

В это время возвращался с задания командир полка комсомолец Герой Советского Союза Петр Сгибнев. Он и его ведомый, услышав радиоразговор наших летчиков, поняли, что бой идет на высоте около шести тысяч метров, над аэродромом.

Сгибнев решил помочь товарищам. Набрав высоту семь тысяч метров, он увидел полосатого "мессера".

"Мюллер!" - решил Сгибнев и пошел в атаку... Фашист не принял ее, пытался уйти. Однако это не спасло его. Сгибнев догнал врага и разрядил свою пушку. Подбитый самолет фашиста перешел в крутую спираль.

Пока Сгибнев гонялся за ведомым фашиста, судьба Мюллера была окончательно решена. Молодой летчик Бокий добил его. Мюллеру пришлось приземлить свой полосатый "мессер" в пяти километрах южнее нашего аэродрома.

После боя Петр Сгибнев слетал к месту посадки. А Мюллера и след простыл. Он на лыжах ушел в тундру, оставив целым новенький свой истребитель. В кармашке парашютного ранца Петр Сгибнев нашел карточку с надписью "обер-фельдфебель Мюллер", а в кабине амулет, который не спас фашистского аса от советских истребителей. Погоня за Мюллером длилась несколько дней.

Вблизи государственной границы фашист был схвачен.

Узнал я и еще одну интересную новость. Мой товарищ Захар Сорокин вернулся из тыла и добился разрешения вступить в строй.

Кто бы мог подумать, что летчик с двумя протезами на ногах будет летать на боевом истребителе, останется в строю до конца войны, проведет много воздушных боев, собьет двенадцать вражеских самолетов и получит высокое звание Героя Советского Союза.

Во второй половине апреля меня навестил Павел Орлов - к тому времени прославленный летчик-североморец. Он имел на своем счету двенадцать сбитых самолетов врага, командовал эскадрильей. А на его груди красовались два боевых ордена Красного Знамени. За исключительное мужество, проявленное в боях, он был представлен к высшей награде - званию Героя Советского Союза.

Вскоре я узнал, что меня ждет нелегкая судьба: поправлюсь, но больше летать не придется. А это страшнее всего ранее пережитого.

Павел успокаивал меня:

- Ты напрасно так тяжело переживаешь. Ведь этой участи не минует никто из нас. Один уходит с летной работы раньше, другой позднее. Всю жизнь не просидишь в самолете. Рано или поздно, а штабной работы не миновать. Поправишься, поступай в академию. Скажу по секрету о своей мечте. Выполню последний боевой полет и попрошусь на учебу.

- Чтобы перейти на штабную работу? - поймал я Павла на слове.

- Зачем же сразу на штабную? Еще немного полетаю, - чуть смутившись, честно ответил Павел.

- А меня успокаиваешь.

- Нет, не успокаиваю. Просто говорю о логике вещей. Я очень хорошо понимаю твое состояние, но ведь безвыходных положений не бывает, и жизнь твоя не зашла в тупик. Если поискать выход - найдешь. Твой характер я знаю. Потому и говорю уверенно...

Вот так дружеским напутственным словом Павел поддержал меня в трудную, очень трудную минуту.

Разговаривая с Павлом, я заметил в его глазах затаенную грусть.

- А ты, Паша, что-то тоже невесел?

- Ты прав... Немного устал и очень соскучился по дому, по родным... Понимаешь, скучаю по малышу... Вот эти дни почему-то особенно тоскую и сам не пойму...

- Наверное, много думаешь о семье, Паша?

- А кто не думает?

Уклонился он от прямого ответа, но я знал о большой любви Орлова к семье и вопросов не задавал. Павел осторожно пожал мне руку и сказал:

- Не грусти, скорее поправляйся, а там будет видно...

Тогда я не предполагал, что эта встреча с Павлом окажется последней. В конце апреля 1943 года фашистские бомбардировщики пытались бомбить Мурманск. Фашистов не только не пропустили, но и крепко побили.

Один из подбитых вражеских бомбардировщиков сел вблизи Мурманска на замерзшее заснеженное озеро. В составе экипажа "юнкерса" оказался большой авиационный командир, которого фашисты решили спасти.

Уже на рассвете посты наблюдения передали на наши аэродромы:

- На бреющем полете, курсом сто пролетел легкий транспортный самолет в сопровождении восьми "мессершмиттов".

Наперехват вражеских самолетов поднялись наши гвардейские истребители. Был среди них и Павел Орлов.

Встреча произошла над озером, где лежал, распластав свои темно-серые крылья с черными крестами, фашистский бомбардировщик. Начался воздушный бой. Он шел на очень малой высоте и при плохой видимости. Над сопками, чуть не задевая за вершины, плыли с севера мрачные облака, местами сея "крупу".

Наши летчики заставили фашистов повернуть назад.

Началось преследование...

Тогда фашисты вызвали подкрепление. Прилетело несколько новых истребителей "Фокке-Вульф-190".

Обстановка сильно усложнилась. У противника теперь оказалось сил больше. В этом бою фашисты недосчитались нескольких своих самолетов, но и наши летчики понесли тяжелую потерю. Погиб мой друг Павел Орлов.

Стояли уже июльские белые ночи, когда закончился курс моего лечения. Меня вызвал в город Полярный командующий Северным флотом адмирал А. Г. Головко.

Я не успел доложить о прибытии, как адмирал вышел из-за стола навстречу, подал руку и, слегка картавя, сказал:

- Рад вас видеть у себя. Как здоровье, самочувствие, настроение?..

- Благодарю вас, товарищ командующий. Здоровье улучшилось. Самочувствие неплохое. Настроение - скорее вступить в строй.

- Это очень хорошо. Вы знаете, по какому поводу я вызвал вас?

- Нет, товарищ командующий, не знаю.

- Я думал о вашем дальнейшем служебном положении.

Последние слова меня насторожили.

- Мы приняли решение отправить вас в штаб авиации Военно-Морского Флота.

- Товарищ командующий, прошу изменить приказ. Оставьте меня здесь, на флоте.

- Товарищ майор, это решение не мое. Я бы оставил вас, но заключение врачей не позволяет. Климат Севера вам противопоказан. Поезжайте спокойно в Москву. Свой долг перед Родиной вы выполнили.

Я был расстроен...

Командующий неожиданно перевел разговор на другую тему.

- Вы любите футбол?

Я с удивлением посмотрел на него, стараясь понять, к чему этот вопрос.

- Люблю, товарищ командующий.

- Давно не видели игры?

- Давно.

- Так вот, - взглянув на часы, продолжал адмирал. - Через десять минут на нашем стадионе начнется футбольный матч. Играют подводники с командой торпедных катеров. Пойдемте, "поболеем"...

Футбольное поле Полярного, окруженное темными гранитными скалами, покрытыми скудной растительностью, выглядело большой ареной. Под голубым безоблачным небом делали разминку две команды футболистов.

- На чьей стороне ваша симпатия, товарищ командующий? - спросил я адмирала.

- На стороне сильных, тех, кто лучше играет...

Незаметно я вошел в роль болельщика, реагируя на все перипетии поединка двух футбольных команд.

Сильных и слабых не оказалось.

Игра закончилась вничью.

После матча командующий предложил посмотреть подводные лодки. Мы прошли вдоль пирса, где пришвартованные одна к другой стояли сигарообразные властелины морских глубин.

- Вот это "Малютка", - рассказывал адмирал, показывая на самую маленькую из подводных лодок. - Это "щуки", а вот та - подводный крейсер.

Командующий познакомил меня с подводниками. Пока разговаривали, к нам подбежал ординарец.

- Товарищ командующий! - задыхаясь от бега, произнес он. - Вас вызывает Москва!

- Товарищ Каутский, - обратился адмирал к капитану третьего ранга, командиру "Щуки", - оставляю на ваше попечение майора. В обиду не давайте... Не забудьте про морское гостеприимство.

- Будьте спокойны, товарищ командующий... У нас, подводников, с морскими летчиками давнишняя дружба.

- Сергей Георгиевич! - сказал мне на прощание адмирал. - Не вешайте носа... Еще все впереди. Желаю вам всего хорошего...

- Спасибо за все, товарищ командующий.

В гостях у подводников я пробыл несколько дней. Потом наступил день моего отъезда в Москву.

Итак, я покидал Север. Меня провожали однополчане - прославленные летчики Герои Советского Союза Павел Климов, Владимир Покровский, Николай Бокий, Василий Адонкин, Александр Коваленко и все остальные, с кем вместе служили и летали крыло к крылу, сражаясь с фашистами, защищая свою Родину и счастье будущего мира.

Попрощался я и с теми своими друзьями, которые навсегда остались в этом далеком и родном для нас северном крае.

...Я находился на вершине сопки. С ее высоты был виден весь Кольский залив. Огромное зеркало воды, зажатое в мрачные берега, уходило на север, сливаясь с необозримой далью Баренцева моря.

Стояла глубокая ночь, а солнце, свалившись к горизонту, так и не заходило... Горящим золотым диском, слегка затуманенное маревом, оно катилось по кромке горизонта, расстилая над землей свои лучи, отбрасывая от вершин сопок длинные тени.

Я постоял у небольших обелисков, озаренных лучами ночного солнца, вглядываясь в маленькие фотографии со знакомыми и дорогими чертами друзей.

На сопке собрал цветы и положил их к подножию обелисков. Паша и Митя любили цветы, как любили они и саму жизнь.

Букет роз

Война разметала нашу семью... Я воевал в далеком Заполярье и не знал, где мать, братья, сестры. Все попытки узнать об их судьбе ни к чему не привели.

Мысль о родных не покидала меня ни на один день.

Шел 1943 год - год коренного перелома на всех фронтах. Наши наземные войска, военно-морские силы и авиация громили фашистов, нанося им сокрушительные удары. Закончилось победой советского оружия и невиданное в истории грандиозное Белгородско-Курское сражение.

С каждым днем все дальше и дальше уходил фронт на запад и все чаще салютовала войскам Москва в честь их героических побед над гитлеровскими полчищами. Смоленск! Брянск! Харьков! Полтава! Сотни и тысячи других больших и малых городов, сел и деревень были освобождены от врага.

Жарким летним днем 1943 года я оказался в Москве... С волнением и тревогой подходил к дому на улице Фрунзе, где жила моя младшая сестра... Ее комнату занимали чужие люди. Ни от них, ни от управляющего домом о сестре я ничего не узнал...

Поехал в родной Наро-Фоминск, где жили отец, мать, старшая сестра и младший братишка.

В 1941 году война докатилась и до нашего города. Линия фронта, пройдя по реке Наре, разрезала город пополам. На правом берегу были фашисты, на левом - наши войска. Гитлеровцы рвались к Москве, но им не удалось с ходу перешагнуть сравнительно неширокую реку Нару. Их остановили и, разгромив, отбросили далеко на запад,

Город был очень разрушен. От фабрики, где я работал до военной службы, остались лишь руины да коробки зданий с почерневшими стенами. Сильно пострадали и бывшие рабочие казармы.

Деревянный дом, половину которого когда-то занимала наша семья, чудом уцелел. Он находился на левом берегу реки Нары, скрытый в лощине. Его четыре маленьких окошка с резными наличниками были заколочены. На двери висел ржавый замок.

От соседей я узнал: старшая сестра в первые дни войны ушла да фронт. Когда фашисты тяжело ранили моего отца, его эвакуировали в далекий тыл... "Кажется, в Среднюю Азию", - говорили они. А мать вместе с младшим братом выехала вслед за отцом.

Из Наро-Фоминска решил поехать в село Таширово, где прошло мое детство. Села не было. Его начисто стерли с лица земли фашисты. Из двухсот дворов непонятно как уцелел на западной окраине один маленький домик.

Эта поездка принесла мне немало тяжких переживаний. Большинство наших родственников погибло от рук фашистов. Не стало многих друзей и товарищей.

Через день, на приеме у командующего авиацией Военно-Мсрского Флота генерал-полковника авиации Семена Федоровича Жаворонкова, я рассказывал о судьбе своих родных. Командующий отнесся сочувственно и еще раз порадовал сообщением о брате Саше, тоже морском летчике. Саша был жив, здоров и успешно воевал на Балтике.

Тут же генерал-полковник позвонил начальнику отдела кадров морской авиации полковнику Смирнову и сказал ему:

- Товарищ Смирнов, возьмите личное дело балтийского летчика Александра Курзенкова и зайдите ко мне.

Когда Смирнов принес папку с личным делом, я многое узнал о боевых делах Саши. Генерал перелистал страницы, улыбаясь, сказал:

- Вот посмотрите на боевые дела вашего брата. Идет двадцать третий год, а какой молодец! Отлично воюет! Начал войну сержантом и уже лейтенант. Лучший воздушный разведчик Балтики. Награжден двумя орденами Красного Знамени.

"Сашка! Мой маленький курносый братишка! Он жив! И как воюет! Два боевых ордена! Какая радость!" За такое сообщение я был готов расцеловать генерала. А тот продолжал:

- Он скоро вас догонит, товарищ майор, да, пожалуй, и обгонит. Его мы представляем к высшей награде. А что касается вашей семьи, думаю, вам следует съездить в Алма-Ату. Кстати, скоро в Ташкент полетит наш транспортный самолет "С-47". Вот на нем и отправляйтесь!

В конце беседы командующий спросил меня:

- А почему у вас такой затрапезный вид? Он имел в виду мою поношенную форму. Я рассказал, что мое офицерское обмундирование пропало в городе Николаеве во время эвакуации училища, а нового еще не получал...

- Нет, так не годится, товарищ майор! Офицер должен быть и внешне достоин своего звания.

Командующий позвонил начальнику тыла. Пришел генерал-лейтенант А. К. Купреев.

- Товарищ генерал, как вам нравится внешний вид этого офицера?

- Товарищ командующий, скажу прямо - не очень.

- Вот и я такого мнения, а поэтому дайте распоряжение в самый короткий срок пошить майору все, что необходимо.

Прошло три дня, и я был одет в новую форму, что называется, с иголочки.

Жил в гостинице "Москва" и после шумного фронта понемногу привыкал к мирной тишине.

Стояла на редкость теплая и солнечная погода. В те дни я обошел много улиц и площадей любимой столицы. Все в ней оставалось близким, родным сердцу. И хотя война наложила на Москву свой суровый отпечаток, все же в целом мало изменила ее.

Днем на улицах бурлила жизнь. Москвичи спешили. Неслись машины, звенели трамваи, шурша резиной катились усатые троллейбусы. И только с наступлением вечера, когда все погружалось в таинственный мрак затемнения, уличная жизнь затихала. Однако она не замирала в домах, театрах, кино, концертных залах и клубах.

Все свободные вечера отдавал театру. И с необыкновенным интересом смотрел спектакли, балеты, слушал оперы.

На исходе десятого дня безмятежной жизни мне позвонили из наградного отдела Наркомата Военно-Морского Флота и передали:

- Завтра к одиннадцати часам явиться в Кремль для вручения ордена Ленина и Золотой Звезды Героя Советского Союза.

В ту ночь я спал плохо и встал очень рано. Открыв плотные оконные шторы, с высоты своего четырнадцатого этажа увидел яркую зарю и первые ласковые лучи солнца. На утреннюю зарядку, рекомендованную госпитальным врачом, и завтрак ушло полчаса. До одиннадцати оставалось много времени. Чтобы незаметно скоротать его, покинул номер гостиницы...

Москва еще не проснулась. Было тихо и безлюдно, если не считать дворников, старательно наводивших чистоту на асфальте.

В эти ранние часы августовского утра по-новому открылась красота столицы. Тонул в тени Охотный ряд. Громадное здание гостиницы "Москва" закрывало улицу от ранних лучей солнца. От высоких домов улицы Горького на асфальт падали большие косые тени...

Зато просторная Манежная площадь блестела под лучами восходящего солнца.

Я ходил долго, и когда куранты Спасской башни пробили половину одиннадцатого, был на Красной площади. Сжимая в руке пропуск, миновал часовых у Спасской башни.

Не помню, как вошел в здание Верховного Совета Союза ССР и очутился в просторном круглом зале, освещенном ярким солнечным светом. Поразила тишина, хотя зал был полон людей. Все сидели в креслах... Я тоже сел, а сам подумал: "Неужели опоздал?"

С улицы донесся бой курантов Спасской башни. И только отзвучал последний удар, как открылась дверь и в зал вошли трое. Первым был Всесоюзный староста - Михаил Иванович Калинин. Все шумно встали, и зал загудел от бурных аплодисментов.

Мне казалось, что я аплодировал громче всех.

Секретарь Президиума Верховного Совета стал читать Указ. В первом списке я услышал свою фамилию.

Быстро встал. Подошел к трибуне. Михаил Иванович, поздравляя, пожал мне руку и подал Грамоту с двумя красными коробочками. В одной горел золотом и эмалью орден с образом незабвенного Ильича. В другой - пятиконечная золотая звездочка, подвешенная к планке, обтянутой красной муаровой лентой.

Получив высокие награды, я вернулся на свое место и не успел сесть, как два незнакомых товарища стали услужливо прокалывать дырки в моем кителе, чтобы привернуть орден Ленина и медаль "Золотая Звезда".

Закончилось вручение наград. Михаил Иванович езде раз сердечно поздравил нас, а затем сказали ответные слова благодарности несколько награжденных.

Я тоже выступил...

Переполненный чувством большого счастья, хотел сказать много, а вышел к трибуне - все мысли из головы словно испарились и в горле пересохло. Я стоял, смотрел на всех и наконец взволнованно произнес:

- Спасибо, Родина!

От Кремля до гостиницы "Москва" - путь короткий. Наверное, я сиял от счастья, как сияли блеском золота мои ордена и звездочка на груди. Встречные дарили улыбки, а многие подходили и, как хорошие знакомые, пожимали мне руку, поздравляли с наградой.

Дороги мне были эти улыбки, добрые поздравления незнакомых москвичей. Как хотелось, чтобы рядом со мной шли родные, порадовался бы отец, отдавший все силы, чтобы вывести нас, своих детей, на дорогу настоящей жизни.

Оказавшись у гостиницы, я хотел было войти в вестибюль, как вдруг позади меня раздался женский голос:

- Товарищ майор! Товарищ майор! Извините...

Я повернулся и увидел с большим букетом роз красивую девушку. Покраснев и волнуясь, она выпалила:

- Товарищ майор! Вы меня не знаете, но разрешите поздравить вас с получением высокой награды. И примите мой скромный подарок.

Признаться, меня очень тронуло это внимание незнакомки. "Может, она ошиблась?" - подумал я и сказал:

- Вы, наверное, приняли меня за другого?

- Нет, товарищ майор, я не ошиблась. Букет вам.

- Мне?.. Благодарю! От всего сердца спасибо вам, девушка. А можно узнать, как вас зовут?

- Марина...

- А отчество?

- Проста Марина".

И, подарив на прощание свою улыбку, скрылась в толпе.

В гостинице" когда я поднялся на свой этаж, дежурная поздравила меня с наградой и, обратив внимание на букет, сказала:

- Значит, дождалась вас Марина... Чудесная девушка!..

Дежурная раскрыла "тайну" букета. Оказывается, Марина - москвичка, моя соседка, по этажу. Приехала в командировку из Сибири. Она там в эвакуации и сегодня покидает столицу...

- Утром, - рассказывала мне дежурная, - Марина подошла, отдала ключ от номера и сказала:

"Хочу перед отъездом походить по Москве, есть кое-какие дела..." А я ей про вас, что идете в Кремль получать награду Героя Советского Союза... Услышала Марина эту новость, посмотрела быстро на часы и говорит мне:

"В Кремле он пробудет не меньше часа, да пока дойдет до гостиницы - еще с полчаса, а сейчас девять... Успею!"

Что она собиралась сделать, я так и не узнала. Марина, как птичка, вспорхнула и улетела... Около двенадцати часов она выскочила из лифта с букетом роз, подбежала ко мне вся раскрасневшаяся и спросила на ходу:

"Наш герой не приходил?"

"Нет!" - ответила я, а сама, как поглядела на букет роз, все поняла... Я спросила Марину: "Где вы достали такие редкие розы?" И знаете, что Марина ответила? Она обошла все магазины и нигде не нашла цветов. Тогда поехала в Ботанический сад и там сказала, для кого нужны цветы. И вот ей нарезали букет роз...

Я часто вспоминаю эти розы, Марину, с которой больше не пришлось встретиться. Вспоминаю не как приятный случай, происшедший в моей жизни, а как проявление безграничной любви нашего народа к воинам, ко всей нашей Советской Армии...

Я жил одним настроением: как можно быстрее вылететь с попутным самолетом в Ташкент. Но тут неожиданно случилось непредвиденное: заболел. К концу второй недели, когда почувствовал себя лучше, вышел на прогулку, но на улице оставался недолго приближался комендантский час, пришлось вернуться в гостиницу.

Дожидаясь лифта, я стоял под аркой, рассматривая тускло освещенный безлюдный вестибюль. С улицы вошли двое. Их походка показалась мне странной, неуверенной, словно они двигались, поддерживая друг друга

Когда они поравнялись со мной, увидел: пожилой мужчина в штатском костюме ведет под руку светловолосого, невысокого, похожего на подростка армейского капитана. На груди его поблескивала Золотая Звезда Героя, боевые ордена, а на осунувшемся лице, оттеняя бледность лица, чернела повязка. Мне не раз приходилось встречать людей с черными повязками на глазах, но вот слепого летчика, да еще Героя Советского Союза, я увидел впервые.

Один из лифтов опустился. Лифтерша, пожилая женщина, открыла дверь и пригласила войти.

Летчик и его сопровождающий осторожно перешагнули порог кабины.

- Ну вот вы и в лифте, - сказал ему провожатый.

- Спасибо, товарищ, - ответил капитан.

- А может, мне тоже подняться и провести вас до номера?

- Спасибо, товарищ! Не беспокойтесь: до номера я доберусь.

Пожав летчику руку, незнакомец покинул кабину, а я вошел в нее и стал против капитана.

Лифтерша, посмотрев на черную повязку летчика, прослезилась и, закрывая дверь лифта, тихо спросила:

- Товарищ капитан, вам какой этаж?

- Мне? - переспросил он и, повернувшись на голос, ответил: - Шестой...

Лифт шел на подъем. Не отрывая взгляда, я смотрел на капитана, а он стоял, гордо подняв голову, словно смотрел в безграничную даль родного ему голубого неба и не мог оторваться.

"Слепой летчик! Как это могло случиться?" Мне не терпелось заговорить с ним.

- Товарищ капитан, разрешите с вами познакомиться...

- Кто это говорит? - спросил он.

- Ваш коллега. Морской летчик-истребитель, - и я назвал свою фамилию и имя.

- Очень приятно!.. Кузнецов... Александр. Бывший штурмовик.

Лифт остановился.

- Шестой этаж... - произнесла лифтерша, открывая дверь.

Вытянув перед собой руки, капитан стал искать выход.

- Товарищ Кузнецов, разрешите проводить вас.

- Буду благодарен...

Мы вышли с ним из кабины. У дежурной взяли ключ. Когда я открыл дверь номера, Кузнецов предложил посидеть у него.

Я с удовольствием остался.

Он интересовался моей боевой жизнью, потом я слушал его захватывающий рассказ.

Расстались мы рано утром.

Я вошел к себе в номер, а он полон солнца. Спать не мог. Зашторив окна, сел за стол и записал все, что удалось услышать от капитана Кузнецова, бывшего командира эскадрильи бронированных штурмовиков. Фашисты их называли "черной смертью", а наши солдаты за поддержку с воздуха - летающими танками.

Летчик понимает летчика с полуслова. И для меня не представило труда по коротким, отрывочным фактам из его рассказа до мельчайших подробностей представить все, что произошло с Александром.

Это был обычный боевой день.

Эскадрилья капитана Кузнецова "обрабатывала" немецкие позиции близ переднего края.

Зенитки, автоматы, пулеметы не умолкали, засыпая снарядами и пулями носящихся на малой высоте штурмовиков. Казалось, чудо спасает летчиков в пекле рвущегося металла и ливня пуль. А чуда никакого не было: их защищала надежная стальная броня.

И все же случилось несчастье. Крупный зенитный снаряд прямым попаданием угодил в самолет командира эскадрильи.

Не выдержала сильного удара броня - пробил ее снаряд. Мотор захлебнулся. Пока был небольшой запас высоты, Кузнецов хотел развернуться на обратный курс, перетянуть линию фронта и сесть в расположении своих войск.

Только он ввел подбитый самолет в разворот - рядом пронеслись истребители фашистов. Это были "Мессершмитты-109". Один из них, весь размалеванным черно-желтыми полосами, словно хищник, набросился на самолет Кузнецова.

Фашист надеялся поживиться легкой добычей, но штурмовик энергичным маневром вышел из-под удара. "Мессершмитт" проскочил. Он хотел повторить атаку, но тут на немощь Кузнецову пришли боевые друзья. Огонь их пушек и пулеметов заставил "мессера" уйти на высоту.

Спасли летчики своего командира, а больше сделать ничего не могли... Маневрируя при атаке "мессершмитта", Кузнецов потерял остаток спасительной высоты и садился прямо перед собой, на какую-то маленькую полянку в тылу врага.

Чтобы самолет не достался фашистам целым, капитан приземлил его на фюзеляж. Со скрежетом и треском штурмовик пробороздил полянку и остановился...

Открыв замок привязных ремней, сбросив с плеч парашютные лямки, Кузнецов выхватил из кобуры пистолет, перезарядил его и выскочил из кабины. Рядом были кусты. Капитан - туда. Только он успел укрыться, как со свистом и ревом прямо над полянкой пронесся какой-то самолет. Кузнецов выглянул и увидел: пролетел тот полосатый "мессершмитт", который только что хотел добить его. "Пробрив" полянку, "мессер" резко взмыл. Набрав высоту, он сделал разворот под девяносто влево. Затем второй. Пролетел вдоль полянки и - на третий разворот. Затем, теряя высоту, "мессершмитт" стал планировать, а когда у него выпустились колеса, взволнованный до предела Кузнецов уже не сомневался: фашист тоже заходит на посадку.

"Зачем? Зачем же он садится на исправном истребителе на какую-то маленькую полянку?" Кузнецов не знал, что эта полянка совсем недавно служила аэродромом для истребителей-перехватчиков и только приблизившийся фронт заставил фашистов убраться отсюда.

"Мессершмитт" низко подошел к полянке. Еще миг - и его колеса коснулись земли. На пробеге несколько раз скрипуче провизжали тормоза, и истребитель замер недалеко от разбитого штурмовика.

Смотрит Кузнецов и не верит своим глазам: фашист вылезает из кабины. Постоял он на крыле, сжимая в руке пистолет. Осмотрелся кругом, прыжком на землю и - бегом к штурмовику.

Вот тогда-то и встало все на свое место. Понял наш летчик, что задумал фашист. Не добившись победы в воздухе, он решил закончить схватку на земле.

Казалось, еще мгновение - и наш летчик откроет огонь из пистолета, но гитлеровец бежал на приличном удалении. Промах мог раньше времени спугнуть его. Капитан Кузнецов опустил пистолет. Мысли роем теснились в голове, и вдруг одна, дерзкая...

"Ты бежишь к моему, разбитому штурмовику - беги... А я к твоему, исправному истребителю..."

"Мессершмитт", покинутый хозяином, стоял недалеко. Мотор работал, вращая винт на малых оборотах. Приняв смелое решение, Кузнецов бросился на землю и, маскируясь, по-пластунски пополз вперед... А фашист бежал и назад оглядывался. Он видел свой "мессершмитт", а ползущего в траве советского летчика не замечал...

Прополз Кузнецов еще немного... Вскочил на ноги и сделал последний стремительный бросок.

Фашист оглянулся, но было слишком поздно... '

Советский летчик, перехитривший врага, подбежал к истребителю, вскочил на крыло - и в кабину.

Ошеломленный фашист неистово закричал, беспорядочно разряжая пистолет. Он бежал к своему истребителю, стреляя, чтобы пулями остановить мотор, не дать советскому летчику улететь.

А Кузнецов не ждал фашиста. Его ноги были на педалях. Правая рука сжимала ручку управления. Только левая на какой-то миг задержалась. Александр не знал, какой из секторов подать вперед.

Бросив быстрый взгляд на левый борт, он подал первый... Мотор прибавил обороты... "Значит, этот!" - решил капитан, посылая вперед до упора сектор газа.

Мотор тысячеголосо заревел. Самолет, как подстегнутый скакун, сорвался с места и, ускоряя разбег, покачиваясь на неровностях, пошел на взлет...

Теперь Кузнецов не видел бегущего фашиста, как и не слышал его выстрелов. Все его внимание было устремлено вперед: земля ускоряюще уносилась под левое крыло истребителя.

Стучала молотками кровь в висках... Толчок - и земля стала опускаться вниз.

Капитан чуть-чуть отдал ручку от себя. "Мессершмитт", послушный воле летчика, опустил желтый нос. Скорость нарастала, ее Кузнецов ощутил на ручке управления. Она с силой давила ему на правую руку.

"Наверное, можно набирать высоту!" - решил он и привычно скосил взгляд на приборную доску, отыскивая указатель скорости, но - увы!.. Перед глазами пульсировали стрелки многочисленных приборов, и все они, как близнецы, походили одна на другую...

Не смог Александр сразу определить, где спидометр, а по нему и скорость. Пришлось управлять самолетом "на ощупь".

А полосатый "мессершмитт", урча мотором, уже летел над фашистскими войсками. Гитлеровцы, наверное, смотрели в небо и понять не могли, почему истребитель летит на малой высоте с большой скоростью, а колеса болтаются неубранными. Гадали они или нет, только не стреляли: летел ведь их самолет.

Только стал подходить к линии фронта, его встретили огнем наши зенитчики. Снаряды рвались близко...

Защемило сердце. Не хотелось быть сбитым. А лететь нужно через фронт. И тогда решил Александр:

"Семи смертям не бывать, одной - не миновать... Полечу, как привык летать на своем штурмовике". Бросил он полосатого "мессера" к земле и, чуть не задевая ее колесами, пошел куролесить над войсками. Прекратили стрельбу наши солдаты, по-видимому решив: управляет "мессером" какой-то сумасшедший фашист, коль подобное вытворяет, да еще с выпущенными шасси. Вот-вот зацепится за землю колесами...

Но Александр не зацепился... Прибавил мотору газ, самолет на прямую и дальше - на восток.

Вырвался на простор, где пушки не стреляли, осмотрелся, а под ним мелькает родная земля: поля, леса, деревни. В голубом небе - ни облачка. Солнце сбоку светит яркое. Так стало хорошо - хоть песню пой. Только песню петь ему не пришлось.

Навстречу, несколько выше, неслись четыре наших истребителя.

Как увидел их Александр, сразу подумал:

"Ну все... Эти жизни дадут!"

Растеряйся на минуту - быть ему сбитым. Вспомнив про самолетный камуфляж, он снова прижал "мессершмитт" пониже к земле.

Истребители не заметили. Пронеслись выше и пошли дальше на запад, а Кузнецов на восток.

Подлетает он к родному аэродрому, и снова волнение охватывает его: "Как сажать "полосатого"? По всем правилам или нарушать их?"

Опасаясь огня зенитчиков, решил идти на посадку прямо с ходу, по методу воробья, который, в отличие от всех других птиц, не признает ветра: садится и взлетает как ему вздумается.

Капитан Кузнецов притер "мессера" на все три точки, будто всю свою жизнь только и летал на немецких истребителях.

Увидели летчики, техники, мотористы "мессера", решили: фашист, наверное, заблудился, и, чтобы не улетел, кто пистолет, кто автомат, а кто и винтовку в руки и... со всех сторон к "мессершмитту".

- Хальт! Хенде хох! - раздалось с разных сторон. "Мессершмитт" закончил пробег, остановился. Увидел Александр эту "торжественную" встречу, услышал голоса и на всякий случай, не вылезая из кабины крикнул:

- Не вздумайте стрелять! Свой! Бежавшие оторопели... Фашистский истребитель... и русская речь?!

Подбежали ближе, и от удивления глаза у многих расширились. В кабине "мессершмитта" сидел командир эскадрильи капитан Кузнецов.

Ну и началось тут...

Качают друзья героя, подбрасывают его высоко в воздух, а переполох на аэродроме продолжается.

А дежурный по аэродрому звонит по телефону командиру полка:

- Товарищ командир! У нас необычное происшествие. Видно, фашист заблудился и на своем "мессере" сел на наш аэродром...

- Примите меры, чтобы не улетел!.. - предупредил командир.

- Не беспокойтесь, товарищ командир. Не улетит... Его уже "окружили"...

Командир, полка тоже человек, а человеку Присущи и некоторые слабости. Любопытство взяло верх, сел он в машину и - на аэродром.

Подъезжает. Смотрит. Точно... Стоит полосатый "мессершмитт", высоко задрав свой желтый нос, а возле него летчики, техники, мотористы качают кого-то.

- Что это они, с какой радости? - раздраженно произнес командир полка, выскакивая из машины.

Не успел он отойти от нее, как к нему подбегает капитан Кузнецов, сияющий от счастья, и с ходу рапортует о выполнении боевого задания.

Выслушал рапорт командир и - ни слова в ответ. Только смерил взглядом своего подчиненного с головы до ног, будто видел его первый раз. Подошел к капитану, крепко обнял и еще крепче расцеловал.

Потом они осмотрели трофей. Истребитель был новый - с завода. Видно, фашист его только недавно получил и сразу сделал "ценный подарок" советскому летчику.

Прошло несколько дней. Командир эскадрильи капитан Кузнецов снова летал на штурмовике, выполняя боевые задания, а на груди к ранее полученным наградам прибавились орден Ленина и Золотая Звезда Героя Советского Союза.

Записывая рассказ капитана Кузнецова, я все время думал о черной повязке. "Почему она у него на глазах? Если он был ранен в полете, как же спасся? На парашюте? Для этого необходима высота, а он штурмовик - летает низко... Посадил самолет? Но при посадке нужны глаза, чтобы видеть землю. Какой трагический случай заставил его закрыть глаза черной повязкой?"

Об этом Кузнецов не рассказал...

Потом он куда-то уехал, и несколько дней мы не виделись.

И вот однажды мне позвонили из ЦК ВЛКСМ и попросили поехать на встречу со слушателями комсомольской школы в Вешняках.

Вечером у подъезда гостиницы меня ждала легковая машина.

Подойдя к ней, я увидел Александра Кузнецова. Он тоже ехал в Вешняки. Мы обрадовались встрече.

После выступления Кузнецову была прислана записка с просьбой рассказать, при каких обстоятельствах он потерял зрение.

И вот что довелось тогда услышать...

Кузнецов со своими летчиками заканчивал штурмовку вражеских войск. Фашисты вели сильный зенитный обстрел. Один снаряд крупного калибра пробил броню и разорвался в кабине самолета. Осколки резанули Кузнецова по глазам... Кровь и боль ослепили его. Александр бросил штурвал, сектор газа и ладонями обеих рук закрыл лицо.

Неуправляемый штурмовик стал терять скорость и, угрожающе рыская из стороны в сторону, ревя мотором, вошел в разворот.

Воздушный стрелок, сидящий во второй кабине, позади летчика, услышал взрыв, а когда почувствовал, что самолет неуправляем, решил: "Командир убит. Скорее прыгать!.."

Отстегнув привязные ремни, он хотел было оставить кабину и бросил последний взгляд в сторону летчика. В сферическом зеркале увидел: командир жив, только ранен. Он закрывает лицо руками, залитыми кровью.

По переговорному устройству стрелок крикнул:

- Товарищ командир! Самолет падает! Падает!.. Возьмите управление! Возьмите управление!..

Голос стрелка отрезвил Александра. Он отнял от лица руки, правой поймал штурвал, но управлять машиной не мог...

- Я ничего не вижу, - услышал стрелок тихий голос командира. - Помогай!

- Скорость падает! Скорость падает! - кричал в телефон стрелок.

Кузнецов отжал ручку от себя. Самолет опустил нос, продолжая разворачиваться.

- Самолет виражит влево! Влево! - кричал стрелок. Летчик энергично отвел штурвал вправо и тут же поставил его в нейтральное положение. Самолет вышел на прямую.

- Хорошо! Хорошо! - обрадованно кричал стрелок. - Так держите! Летим в свою сторону...

Будто окаменев, сидел Александр, теряя кровь, чувствуя, как с каждой минутой слабеет...

- Где мы? - услышал стрелок глухой голос командира.

- Над своей землей, товарищ командир.

- Выбирай скорей площадку. Будем садиться... Лететь больше не могу!

Стрелок приподнялся в кабине, чтобы лучше видеть местность. Впереди поле...

- Товарищ командир, слева впереди поле, сесть можно...

- Хорошо. Будем садиться. Выводи на него!.. Стрелок подсказывал.

Слушая его команды, Александр вывел самолет на прямую.

- Товарищ командир, можно убирать газ! Кузнецов потянул сектор на себя, слегка отжимая штурвал.

Самолет перешел в планирующий полет.

- Товарищ командир! Скорость растет!.. Хорошо! Хорошо! Так держите!

Александр потянул штурвал на себя и, как послушный ученик, выполнял все указания стрелка.

Быстро падала высота. Надвигалась земля. Казалось, еще миг - и самолет врежется в нее. Стрелок, не обращая внимания на сильный напор встречного воздуха, выдувавший из его глаз слезы, стоял в кабине, держась руками за пулеметную турель. Он следил за приближающейся землей и положением самолета. До земли оставались считанные метры.

- Товарищ командир, можно выравнивать! Кузнецов нерешительно выбрал штурвал на себя. Земля приближалась быстро...

- Еще, еще тяните!..

Александр подтянул штурвал. Штурмовик вышел из планирующего полета. До земли оставалось чуть больше метра.

Вдруг самолет начал опускать нос.

Стрелок замер в напряжении, ожидая удара, и тут же закричал:

- Штурвал! Штурвал! Тяните на себя!

Александр, как автомат, выполнил приказ. Он спокойно выбрал штурвал до отказа на себя.

Самолет будто неохотно приподнял свой нос, приближаясь к земле, и коснулся ее.

Раздался приглушенный скользящий удар. За ним скрежет, треск, поднялся столб пыли с запахом бензина. Еще оседала поднятая пыль, а стрелок выбросился из кабины на крыло.

Рывком он открыл фонарь кабины своего командира.

Залитый кровью, капитан Кузнецов висел на ремнях, склонившись над штурвалом, не выпуская его из рук.

...В сознание Александр пришел уже в прифронтовом госпитале. Врачи спасли ему жизнь. Не могли спасти только поврежденных осколками глаз. Их, как темная ночь, застилал мрак.

Когда вокруг друзья

Под крылом, воздушного корабля на сотни километров простиралась степь. "Си-47" летел в Ташкент. А немного спустя я впервые вступит на узбекскую землю.

Начальник Ташкентского аэропорта встретил меня любезно, но тут же разочаровал:

- В ближайшие дни, - сказал он, - вылета самолетов на Алма-Ату не предвидится.

Я попытался уехать по железной дороге, но поезда ходили редко и, как правило, были забиты до отказа.

Расстроенный, вернулся с вокзала. Начальник аэропорта сказал:

- Не надо раньше времени беспокоиться. Утро вечера мудренее.

И он оказался прав...

Во второй половине дня в аэропорту приземлился двухмоторный транспортный самолет. Это прилетел Алексей Николаевич Косыгин, в ту пору нарком легкой промышленности. Его встретили члены узбекского правительства.

Вечером я узнал, что из Ташкента Косыгин полетит в Алма-Ату. Вот тогда и зародилась мысль попросить его взять меня на самолет. Я поделился с начальником аэропорта, он поддержал мою идею.

Из-за непривычной жары и волнения я не спал короткую ночь, а когда рассвело, увидел: воздушный корабль, на котором прилетел нарком, готовится к отлету.

Разорвав тишину раннего утра, прогремели сотрясающим гулом моторы. И снова тишина. Потом одна за другой промчались к самолету несколько легковых автомашин. В первой сидел Косыгин.

Я поспешил к самолету. Неподалеку от воздушного корабля меня остановил майор в форме войск НКВД.

- Вам куда, товарищ майор?

- К товарищу Косыгину, - ответил я.

- К Косыгину? А по какому вопросу?

- По личному...

- По личному?.. - с удивлением переспросил майор.

Косыгин беседовал с членами узбекского правительства. Вдруг он увидел меня и майора.

- Что случилось?

- Да вот, товарищ Косыгин, морской летчик, майор, желает обратиться к вам.

- Так пропустите его...

Я быстро подошел к Алексею Николаевичу, отрекомендовался и рассказал, что мне нужно попасть в Алма-Ату.

- Какой же может быть разговор? Мы как раз летим туда. Рад вам помочь. А где ваши вещи?

- В аэропорту...

- Товарищ майор, - обратился Алексей Николаевич Косыгин к тому майору, который задержал меня, - не сочтите за труд, возьмите машину и быстренько привезите вещи нашего нового попутчика. Они в аэропорту...

Майор уехал. Пока Алексей Николаевич расспрашивал меня о том, где я воевал, как был ранен, мои два чемодана погрузили в самолет. Скоро командир доложил о готовности к вылету, и Косыгин пригласил нас занять места.

Из-за гор, маячивших у горизонта, поднималось большое, слепящее солнце, искрометно разбрасывая в синеву безоблачного неба стрелы ярких лучей. Наш воздушный корабль взлетел и, набирая высоту, взял курс на восток. Ритмично, монотонно пели знакомую песню моторы. В спокойном воздухе раннего утра, освещенный лучами, самолет, казалось, не летел, а висел, и под ним, словно скроенные из цветных лоскутов, плыли поля и сады. Потом пошли холмы, а за ними горные хребты величественного Тянь-Шаня.

Я сидел в мягком кресле в последнем ряду и незаметно заснул...

Разбудило меня чье-то легкое прикосновение. Открыл глаза и увидел перед собой Алексея Николаевича.

- Жаль вас будить, но завтрак ждет. Прошу, товарищ майор, к столу...

- Спасибо! Спасибо, Алексей Николаевич! Я не голоден.

- Спасибо положено говорить после... Мы ждем вас...

После посадки в Алма-Атинском аэропорту Косыгина и его спутников встретили члены правительства Казахстана. Я оставался в самолете и через открытую дверь наблюдал за всем происходящим.

Поздоровавшись со всеми, Косыгин вдруг посмотрел вокруг, словно разыскивая кого-то, и бросил взгляд в мою сторону.

- А вы, товарищ майор, почему не выходите? Давайте-ка спускайтесь на землю.

Я сошел по трапу. Косыгин, обращаясь ко всем присутствовавшим, сказал:

- Прошу познакомиться! Герой Советского Союза. Морской летчик-истребитель. Прилетел в вашу столицу за семьей. Здесь, в эвакуации, живут его мать, сестра, брат...

По указанию Председателя Верховного Совета Казахской ССР в мое распоряжение был выделен автомобиль... Поблагодарив Алексея Николаевича, я поехал разыскивать родных.

Адреса родных у меня не было, однако с помощью местных работников милиции сравнительно быстро удалось найти семью. Она жила на окраине города, за головным арыком, у самого подножия гор Ала-Тау.

Трудно передать радость встречи. Мой приезд в Алма-Ату был подобен выпавшему снегу в разгар жаркого лета. До матери дошли слухи, что я погиб. С тех пор не было ни дня ни ночи, чтобы она не оплакивала меня. И вдруг я живой - стою перед ней...

В Алма-Ате встретил и старшую сестру. Она вернулась с фронта после тяжелого ранения.

Десять дней быстро пролетели в столице Казахстана. А на одиннадцатый поезд увозил нас в Москву.

Работники Верховного Совета Казахской ССР проявили большую заботу, обеспечив моих родных бесплатными железнодорожными билетами и продуктами питания на дорогу.

Я снова побывал на приеме у командующего генерал-полковника авиации С. Ф. Жаворонкова, рассказал про путешествие в Среднюю Азию, о том, что нашел родных. Командующего заинтересовала судьба моего младшего брата Николая.

- Где он? - спросил Семен Федорович.

- Учится в авиаучилище в городе Кзыл-Орда, - ответил я. - Училище готовит кадры для армейской авиации.

- Как же так случилось? Два брата морские летчики, а третий им "изменил"? Считаю непорядком!.. Я согласился. А Жаворонков продолжал:

- Я попрошу главкома ВВС Советской Армии перевести вашего брата в Ейское авиационное училище, пусть и он пойдет по пути своих старших братьев, морских летчиков.

Генерал-полковник авиации С. Ф. Жаворонков не только сдержал свое слово. Ему наша семья обязана была тем, что младший брат, Николай, приехал в Москву перед праздником Великого Октября.

Наступило шестое ноября.

Незабываемым остался в памяти этот теплый день. Солнце ласковыми лучами заливало скромно украшенные здания и улицы Москвы. После работы москвичи спешили в магазины, чтобы закупить по карточкам продукты и приготовиться к празднику.

День уже клонился к вечеру, когда радио принесло новую радостную весть с фронта. Наши войска освободили столицу братского украинского народа город Киев. Мы всей семьей покинули комнату на улице Фрунзе, и, когда пришли на Каменный мост, лучи солнца в последний раз отразились в золоте церковных куполов и рубинах кремлевских звезд.

Угасла вечерняя заря. Быстро густели сумерки, затушевывая призрачно-голубоватой дымкой неподвижный воздух. Без единого огонька, еще затемненная, Москва погружалась в предпраздничную ночь. Улицы были полны народа. Все ждали салюта... И вот брызнули над крышами домов россыпи многоцветных ракет. Сотрясая тишину, загрохотали раскаты артиллерийских залпов.

Отгремел салют. Прозвучал гимн, а москвичи не расходились по домам. Мы тоже долго бродили по улицам. Прошли через Красную площадь, а потом вернулись к себе домой.

Мать я сестры накрыли праздничный стол. Почти вся семья собралась за ним, не было только отца да среднего нашего братишки - Саши. Брат был на фронте, сражался в балтийском небе, защищая Ленинград. Очень хотелось нам, чтобы и Саша сидел рядом, и я предложил:

- Давайте одно место за столом не будем занимать. Пусть оно останется за Сашей, и символически закрепим его фотокарточкой.

Мое предложение понравилось всем. Почетное место за столом оставили за Сашей...

Озорной, жизнерадостный, он улыбался с фотокарточки так хорошо знакомой нам улыбкой.

Только мы собрались провозгласить первый тост в честь светлого праздника, как вдруг без стука открылась дверь и в комнату ввалились три летчика в зимних летных костюмах, с большими тюками в руках. Это были Саша и его боевые друзья-одногодки; штурман самолета Гриша Давиденко и стрелок-радист Коля Якушев.

Трудно передать нашу радость.

- Сашенька, родненький, сыночек ты мой! Да никак ты с неба свалился? причитая, бросилась ему навстречу мама,

- Точно! С неба! - обняв и целуя маму, ответил Саша.

За столом Саша рассказал, как они попали "с корабля на бал".

Перед праздником им, воздушным разведчикам Балтики, пришлось много летать в тыл к фашистам. За успешную боевую работу экипаж в третий раз наградили орденами и Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ. Саша получил третий орден Красного Знамени.