Подлинная история 'Зеленых музыкантов'

Два партийных мудака.

Такую удивительную власть надо изучать и делать из этого соответствующие выводы, как Александр Н. Яковлев, бывший член Политбюро, а ныне самый активный борец с коммунизмом. Я говорю это безо всякой иронии.

(62) Я сильно тогда опасался, что возникнет "неконтролируемая ассоциация" с нацистским "СИЛА ЧЕРЕЗ РАДОСТЬ", да, слава Богу, никто этого карманного кукиша не заметил.

(63) Бог ты мой, какие мы тогда были все молодые! Мне в 74-м было двадцать восемь, и сорок- это был какой-то даже, можно сказать, враждебный возраст, отчего я и преподнес его Иван Иванычу, который, дескать, предал идеалы юности и скурвился. Сейчас мне пятьдесят один, Эдику Русакову пятьдесят пять. Роману Солнцеву - пятьдесят восемь. "Мы - советские старики" (М. Светлов, одна из культовых персон литературы 60-х, знаменитый советский циник и парадоксалист, в чем, собственно, нет ничего дурного, если разобраться по-хорошему, а если по-плохому, то - есть).

(64) Пожалуй, здесь опять неуклюжая попытка придать повествованию раскованность с помощью провинциального фрейдизма, пародийно снизив образ Великой, Святой, одним словом, РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ со всех больших букв. И одновременно здесь что-то уже есть такое соцартовско- мовистское, сознательно пошлошутящее письмо. Литература - Дама. Литература - дура. М-да...

(65) Пожалуй, самое рвотное слово из ему подобных.

(66) Ну вот, опять! Правильно вам колдун Ерофей говорит: "Да кончайте вы дрочиться с этой самой литературой!" А ему не верите, так спросите Василия Розанова, что он по этому поводу думает. Или Николая Бердяева. Или меня, на худой конец, и я вам скажу, что литература как литература хорошая. Не нравится вам такой ответ, так - очень хорошая. Ну, а только английская литература ведь тоже неплохая, одна книга "Остров сокровищ" чего стоит, не говоря уже о Робинзоне, Пятнице и Джеймсе Джойсе. А если что насчет "всемирной отзывчивости", так уже наотзывались, и по старухам незачем было топором махать, соблазняя малых мира сего, вроде продотрядовцев или "красных бригад". [...]

(67) [...]

(68) И вовсе он не конферансье, никогда таковым не был. Н. Н. Фетисов один из моих любимых персонажей, от имени которого у меня в годы "Зеленых музыкантов" был написан целый сборник пьес "Место действия - сцена", а также добрый десяток поэм, таких, как "Солдат и лесбиянка", "Гестаповец и волк", "Мусор", "Молдаваняска" и др. [...]

(69) С целью "полемического задора" скажу, что мне любой графоман куда приятнее, чем отдельный член бывшего СП СССР, особенно если не простой коммунист, а парткомыч. Навидался я их, когда принимали, исключали, восстанавливали. Нехорошие люди, друг про друга только и говорят теперь: "Стукач". Да и я хорош, я ведь к ним сам пришел (так, кстати, по утверждению уважаемого мной писателя К. Г. Паустовского, назывался в 20-е годы кабак в Батуми).

(70) Раньше это слово велено было писать с маленькой буквы, я и писал. А сейчас уже не могу.

(71, 72) [...]

(73) потому что не туда целился.

(74) Прототипами этого персонажа является множество мало известных широкой публике хороших журналистских людей, с которыми я по молодости лет дружил и которые одобряли мои литературные опыты. [...]

(75) Имя "Вася" является весьма значимым в моей жизни. Василий Макарович Шукшин, с которым у меня были всего лишь две-три личные короткие встречи, написал мне предисловие к тем рассказам, которые вышли в "Новом мире" двумя годами позже его смерти, отчего я получил несколько писем от читателей, которые ехидно интересовались, как это покойник мог написать мне предисловие. С того света, что ли?

С Василием Павловичем Аксеновым я связан, как ныне выражаются, "по жизни", начиная с весны 1978, начала работы над альманахом "Метрополь". Василий Павлович является крестным моего сына, которого зовут, естественно, тоже Вася. Фамилия моей жены - Васильева. Любимый герой Фетисов во многих моих сочинениях именуется Василием. Аксенов рассказывал мне, как во время составления протокола по случаю дорожно-транспортного происшествия (1978, перед "Метрополем", в его "Волгу" въехал грузовик), ГАИшник, взяв его "права", удивленно сказал: "Надо же!" Аксенов приосанился, думая, что его узнали как писателя, но ГАИшник пояснил, что они - тезки. "Меня тоже Вася зовут", - тихо сказал несчастный водитель грузовика, и все трое захохотали.

(76) [...]

(77) Откуда молодежи знать, какие трагические проблемы возникали иногда при коммунистах со спиртными напитками, которых чаще всего не было, и их требовалось не покупать, а доставать: днем "по блату", ночью - у таксистов. Поэтому я помню все разбитые мной за долгую сознательную жизнь бутылки. [...]

(78) "Среди своих" - разрешалось. Я лично видел во время съемок комсомольского фильма с забытым мной названием, где я за три рубля подвизался в массовке, как во время перерыва "положительные персонажи" принялись, ухая, ломать бешеный "рок". Г. Свирский вспоминает, что во время пьянок в "Литгазете" сотрудники мужского пола не чурались станцевать идейно чуждый сионистский "фрейлакс" под аккомпанемент рояля, за которым сидел главный редактор А. Чаковский.

А вообще-то в этом нет ничего удивительного: комсомольцы и КГБшники первыми почувствовали прелесть личной свободы, саун и тугих кошельков, отчего и возвели вместо БАМа "перестройку", идя навстречу пожеланиям других трудящихся и диссидентов.

(79) "Георгием Ивановичем" звали капитана, куратора КГБ по Москве и Московской области, который занимался так называемыми "молодыми писателями" в начале 80-х, так что присутствие этого имени в рукописи "Зеленых музыкантов" непременно относится к жанру "воспоминаний о будущем". Примечательна судьба этого незаурядного человека, который при "перестройке" стал "Иваном Георгиевичем" и генералом, часто выступал по телевизору, комментируя умные и отважные действия обновленной госбезопасности, но потом "погорел на Чечне", где, выступая в камуфляжной форме, очевидно, совсем заврался, и с "голубых экранов" исчез. Его хорошо помнят Д. А. Пригов, Сергей Гандлевский, Николай Климонтович, покойные Александр Сопровский, Владимир Кормер и другие товарищи (мои). [...]

(80) Слово "говно" тогда было запрещено в печати (по случаю тоталитаризма).

(81) Страшно, страшно!

(82) И ведь действительно - в последние годы Совдепии у нас как-то лениво доносили. Не то, что в ГДРии, где я, посетив в Лейпциге музей ШТАЗИ, обнаружил на стене карту города с нанесенными точками, обозначающими конспиративные квартиры братской "конторы". Было такое впечатление, товарищи, что на карту мухи насрали, столько там при коммуняках имелось этих квартир. [...]

(83) А почему бы и нет? Вспомните биографии Олега Попцова, Павла Гусева, Егора Яковлева, Горбачева, Ельцина. Правильно сказал однажды при мне скульптор Зураб Церетели, глядя на своих охранников, гориллоподобных молодцов с оттопыривающимися подмышками: "Люблю ребят, которые подружились еще в комсомоле".

(84) Конечно же, прав - попал в говно, так не чирикай (народная мудрость).

(85) [...]

(86) Здесь явные у меня какие-то возрастные несовпадения. Если Попугасов явный "шестидесятник", а Иван Иваныч "почти мальчик", то как же он в 1974 году может быть "сорокалетним хозяйственником, депутатом"? Здесь я что-то, очевидно, в очередной раз пытался скрыть, и это мне удалось, но за счет потери смысла.

(87, 88, 89) [...]

(90). Этот институт строил в качестве плотника отец моей мамы, мой родной дед Александр Данилович Мазуров, который по месту жительства в деревне Емельяново К.-ского края числился беглым кулаком, а в городе К. являлся "ударником". Здесь училась моя старшая сестра Наташа и преподавал мой дядя Коля, пьяница и видный изобретатель. Редактор юношеского журнала "Свежесть", за который мне выписали "волчий билет", тоже здесь учился. Редактора исключили, восстановили, и он подозрительно быстро сделал оглушительную партийную карьеру по линии досок и фанеры, очевидно, с помощью не видимых миру крепких "подводных крыльев". Теперь, поди, все, чем руководил, приватизировал и стал капиталистом. Ну и хорошо - какая разница, кто в моей стране стал капиталистом, если капитализм в моей стране неизбежен?

(91) [...]

(92) Очевидно, и действительно не знал, если был такой же идиот, как я в его неопределенном возрасте.

(93) Не сочтите эту сцену намеком на продажность журналистской братии. Тогда такое не водилось, потому что не деньги решали все, а связи. Мой знакомый писатель А. начал свою литературную карьеру с того, что счастливца укусила собака главного журнального редактора, с которым предприимчивый покусанный наконец-то получил возможность вступить в отношения. Тов. гл. ред. заказал ему проблемный очерк, пообещав когда-нибудь напечатать и рассказ. [...]

(94) [...]

(95) Пошлейший, надуманный, между нами говоря, ход, а вовсе не гениальный. [...]

(96) [...]

(97) Должен сказать хвалу продуктам, которые были при Хрущеве. Братья-болгары поставляли нам отличные сигареты без фильтра в красивых плоских пачках, а также дешевые сухие вина, которые никто из нас не пил, предпочитая им "Красное крепкое", еще не дошедшее до мерзейших кондиций портвейна "Кавказ", разливного "Вермута" и "Солнцедара". [...] И вообще Хрущев, наверное, был демократом не хуже Горбачева и Дубчека. Он вполне бы мог тоже устроить "перестройку" или, на худой конец, "московскую весну" по типу "пражской", если бы был помоложе и пообразованней. [...] Зря он только Крым украинцам по-пьяни подарил, от этого теперь одна лишь путаница. Но, в конце концов, не Крымом единым жив русский человек. Вот как завоюем вдруг кого-нибудь, если деньги будут!

(98) Вот-вот! Именно! "Этап"... "Творчество"... "Старичок, как тебе пишется?" - "Хреново, старичок!" - "Ну ничего, ты ведь уже столько сделал на всех этапах своего творчества" (разговор двух модных молодых поэтов в редакционных коридорах некогда прогрессивной "Молодой гвардии"). Из этой самой "гвардии" мне где-то в 1970 вдруг написала в город К. сочувствующая редакторша и сказала, чтоб я поскорей приехал в Москву, так как она "нашла ход", чтоб меня напечатать. "Вам нужно переписать рассказы, чтоб все их действие происходило в Америке", - сказала она мне, плотно затворив дверь своего кабинета, когда я на крыльях радости, что меня наконец-то допустят к кормушке, прилетел в Москву. Я и стал, как громом пораженный. [...]

(99) [...]

(100) Неплохой, кстати, "текст". Вполне "постмодернистский". Такое не стыдно и сейчас напечатать с иллюстрациями, например, художника Ильи Кабакова. [...]

(101) Это, видать, те самые ВГИКовские и есть телята, которых спас солдат.

(102) Правильно, потому что бывают и трехколесные.

(103) , шляпу, кашне, галстук-бабочку и рубашку "от Диора".

(104) дяди Тома.

(105) Вот эти троеточия мне особенно нравятся.

(106) и моряки. А греков Сталин скоро вышлет в Казахстан, чтоб не шпионили в пользу Турции.

(107) [...]

(108) Да уж не в том, конечно, смысле, что сейчас.

(109) Что это такое -я, даром, что геолог, забыл. По-моему, морская соль, какую в Израиле на Мертвом море продают в кибуце.

(110) до того, как там вылупились из змеиных яиц коммунисты.

(111) Или все-таки обертывал?

(112) No comment.

(113) , а не суки.

(114) и не догадываясь о существовании противозачаточных средств.

(115) Очевидно, навеяно туристской песней "Люди идут по свету". А может, и песней "Издалека долго течет река Волга".

(116) Ну не машА же?

(117) , как Тенесси Уильямс ("Татуированная роза").

(118) Дескать, фули надо?

(119) , как чекист в кустах.

(120) Ой, я не могу! В спину! Дайте перевести дух!

(121) Еще лучше "будь ласка".

(122) Айболита.

(123) "Я буду гнать велосипед" (Н. Рубцов, которого я последний раз видел, когда заканчивал свой геологоразведочный в Москве. Рубцов лежал в брюках и майке на железной, так называемой панцирной сетке в одной из комнат литинститутского общежития и, узнав меня, попросил три рубля. Вспомнил, кто нас познакомил, - Анатолий Третьяков, которого я чуть выше назвал Толиком).

(124) , что при скорости 4 км/час - неплохой результат.

(125) [...]

(126) , полную света и хрусталя.

(127) , который у нее потом тоже украли, а ее самое зверски изнасиловали и убили с расчленением.

(128) с нарочитым еврейским акцентом.

(129) Почитай, Иван, газету.

Прокурором станешь к лету.

(советское, народное)

(130) Как в пьесе Н. В. Гоголя "Ревизор".

(131) Правильнее - "акромя", а впрочем, надо справиться о правильном написании у кого-нибудь, кто кроме этого ничего не знает.

(132) В смысле "сына", не в ином же.

(133) в кокошнике и с синяком под глазом.

(134) Так назвали Эдуарда Ивановича Русакова в фельетоне, опубликованном в К-ской газете по поводу нашего журнала "Свежесть". [...] Мама Эдика со страху, что его посадят, спрятала все его сочинения и сказала, что сожгла их.

(135) Запятые тут ни к чему, вопрос серьезный.

(136) The guy was absolutely absentminded (из английского учебника для начинающих).

(137) Какой-то действительно голубой получился рассказ у Иван Иваныча. Продать его, что ли, Регине Р.? Пусть хоть порнуху из него залудит, чтоб добро не пропадало.

(138) "Открыто" в смысле "не закрыто".

(139) Что, дескать, только такая чушь и может иметь право на существование в предлагаемых общественно-политических рамках литературы "развитого социализма".

... Пошла бы ты отсель домой, литература.

Вы говорили нам, что справедливость есть.

Тогда зачем вам - все, а нам - прокуратура.

(Б. Ахмадулина, цикл "101-й километр")

(140) Нет, не всё. Попугасовы не всё понимали, а многие из них так и умерли под портретом кумира 60-х Хемингуэя с надеждой на скорый приход ХОРОШИХ КОММУНИСТОВ, которые устроят настоящее светлое будущее вместо того убожества, в котором обретается страна. Попав теперь в будущее настоящее, мы видим, что жизнь значительно сложнее черно-белых схем, чему и посвящена эта книга.

(141) Теперь - г. Лесосибирск. Тоже красиво. "В колхоз" всех городских граждан СССР посылали постоянно. Пионеров - "на прополку". Студентов и служащих - "на уборочную". Считалось, что "интеллигенция" все равно ни хрена не делает, так пусть хоть в поле потрудится. Это отчасти соответствовало действительности равно как и то, что пьяные колхозники реально не могли собрать никакой урожай, особенно богатый.

Богатый урожай становился национальным бедствием. Шла "битва за урожай", но все равно он чаще всего оставался под снегом, по крайней мере в Сибири. Многие горожане ездили "в колхоз" с превеликим удовольствием, чтобы попьянствовать и потрахаться на природе. Замечу, что некоторые из них практически по тем же соображениям любили участвовать в военных сборах солдат и офицеров запаса, что прекрасно иллюстрируется фильмом Вадима Абдрашитова "Парад планет". Скука социализма рождала потребность в приключениях.

"Я уж тут подженюсь, я тут обязательно подженюсь!" - возбужденно восклицал какой-то очкарик, отец семейства, когда мы ехали "от производства" на уборочную в с. Глядень К-ского края, где я написал средь шумного бардака, на койке общежития огромной комнаты сорокаместного барака рассказы "Жду любви не вероломной" и "Барабанщик и его жена барабанщица", напечатанные в 1976 в "Новом мире". Из этого следует, что "жить и работать" можно везде.

(142) Действительность и была бредом. Поэтому только АБСУРДИЗМ имеет право претендовать на титул СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА, ибо многие другие произведения так называемых СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ являются чистейшей фантастикой.

(143) Ну раз уж вступили в отношения (см. комментарий 93), так "почему бы и нет"?

(144) Что тут неожиданного, если "Красное крепкое" имело крепость 18 градусов, и к тому же уже существовала поэтическая строчка "Учитель, воспитай ученика"?

(145) "Настоящее", очевидно, в смысле "искреннее". Это - вредное влияние статьи Вл. Померанцева "Об искренности в литературе", опубликованной "Новым миром" в самом начале "оттепели" и сильно раскритикованной большевиками. У А. Вознесенского есть стихотворение о том, как он включил водопроводный кран и из него пошла ржавая вода. "Я дождусь, пойдет настоящая!" - восклицал поэт, и огромная страна понимала, на что он намекает. [...]

(146) Я вот все гадаю, как этих чертей правильно называть - большевики или коммунисты? Лучше, конечно же, - коммуняки, да уж больно получается как-то по-простому, по-домашнему. Хотя, может, так и надо в стране, где их было 20 миллионов членов, то есть - каждый десятый. А если исключить из расчетов деточек (больше-то кого исключишь?), вообще, наверное, получится каждый восьмой... Так вот, коммунякам очень не нравились жизненные детали. Дело в том, что cоветская власть, боясь обобщений, параллельно терпеть не могла конкретизации и вечно играла в непонятное, как бы выразились блатные. Я, например, когда работал геологом, то нам выдавали карты со смещенными координатами, чтоб мы не знали своего конкретного места, а знали лишь относительное. [...] Что ж, наверное, cоветская власть и здесь, как всегда, права. Допусти детали, и всем всё станет видно во все стороны, как у Свифта в стране великанов или на картине Энди Уорхола, где всего-то-навсего изображен многократно увеличенный выбритый мужской подбородок, производящий отвратительное впечатление. А если вспомнить Эдгара По?

(147) Потому скорей всего, что был приятно поражен, что "редактор" оказался не фофаном советским, а разумно мыслящим существом.

(148) [...]

(149) Прекрасно понимая, что советский редактор чаще всего был вторым по счету (после "внутреннего") цензором, я все же заявляю, что редактор необходим любому писателю, потому что любой писатель может проявить дурновкусие в заданных им самим рамках собственного сочинения или допустить "ляп". [...] Эх, молодежь, а каких замечательных редакторов я знавал! Которые смотрели на мой текст моими глазами, а видели больше, чем я. [...]

(150) Указчику - говна за щеку! (фольклор)

(151) В Советском Союзе любой вопрос решал не тот, кто должен его решить, а коммуняка, стоящий на одну ступеньку круче по служебной лестнице. Вот отчего все мелкие и крупные начальники моей страны были нервными, а властители ее - сумасшедшими, потому что они были атеистами и полагали, что выше них, кроме Ленина, уже никого нету.

(152) Анекдот звучал так: Сталин вызывает какого-то физика и велит к утру сделать атомную бомбу. "Постараюсь, Иосиф Виссарионович", - говорит физик. "Старайся, старайся. Ведь попытка - не пытка, правда, Лаврентий?" добродушно обращается вождь к Берии. "Чистая правда", - лукаво блестя стеклышками пенсне, отвечает главный (в то конкретное время) палач страны. Глупый анекдот, и в годы "Зеленых музыкантов" за такие анекдоты, как бы развенчивающие культ личности, уже не сажали. А вот за "клеветнические, порочащие советский общественный и государственный строй" частушки типа:

На мосту висит доска,

А на ней написано:

"Под мостом ... Хрущева,

Пидараса лысого",

могли и посадить под горячую руку. [...]

(153) Soviet system "Ponial-ponial" в действии. Двойное мышление, обдираловка, кремлевские, ЖЭКовские и зэковские тайны, и все всё должны понимать. Страна заговорщиков против самих себя. "Ты меня на "понял", бля, не бери! Понял?"

(154) Всегда страшно переступать порог, а переступишь - вроде бы, оно и ничего.

(155) И моя - тоже.

(156) Вот же совпадение - и мой рассказ тоже назывался "Спасибо".

(157) А у меня не выкинули.

(158) Опять коровник! Из этого можно сделать вывод, что ВГИК сыграл в моем, как самовыражаются любящие себя люди, творчестве куда большую роль, чем Литературный институт им. А. М. Горького.

(159) [...]

(160) Кем говорится?

(161) На жаргоне той части советской "творческой интеллигенции", которая по ходу дела ссучилась и решала, чему в художественных произведениях по воле Партии быть, а что надо миновать, чтоб не выгнали с работы и не открепили от спецларька.

(162) [...]

(163) Да это прямо Сальвадор Дали какой-то с его "горящими жирафами", художник крайне уважаемый в "наших кругах" тех лет по совокупности и в особенности за картину "Апассионата", где очень красиво нарисован мудак Ленин. [...]

(164) С чего бы это ему вздыхать, коли сам выкидывал да правил? Совесть, что ли, с похмелюги заела? У Э. И. Русакова, когда он пятнадцать лет работал лечащим врачом в дурдоме, был один больной, который отказывался читать Пушкина, утверждая, что тот пишет одну похабщину. В доказательство этот вдумчивый читатель приводил начало "Евгения Онегина": "Мой дядя самых честных - правил".

(165) Я в городе К. в то время жил у Речного вокзала, ул. Парижской коммуны, д. 14, кв. 13, где теперь висит мемориальная доска, но не моя, а Ярослава Гашека, который, записавшись для смеху или сдуру в Красную Армию, весело прошел с нею от Самары до Иркутска через город К., после чего написал заявление в Коминтерн с просьбой позволить ему продолжить участие в "мировой революции" на родине и вернулся в Прагу, где пьянствовал, выступал по кабакам с мемуарами и был судим за двоеженство. "Швейк" - реально великая книга, кто бы что ни говорил. Интересно, что Кафка был на одном из собраний организованной Гашеком шутовской партии "Умеренного прогресса в рамках закона". Думаю, что эта партия в нынешней постперестроечной и постпосткоммунистической России, мчащейся "без руля и без ветрил", имела бы больше шансов на успех, чем в скромной постимперской Чехословакии. Надо бы "озадачить" этим (хорошее слово?) нынешнего Иван Иваныча.

(166) Примечательно, что здесь используется воинственный глагол "взял" вместо тихого "купил". Тогда вот именно - не покупали, а "брали" ("Сосед-то наш - все прибеднялся-прибеднялся, а вчера взял "Жигуля", сука!). И не продавали, а давали ("Бабы, в сельпо сахар дают!"). В прежней советской жизни каждый день находилось место подвигу, потому что ВСЕ было дефицитом.

(167) А вот и вру - газеты не были дефицитом, хотя в магазинах отродясь не водилось туалетной бумаги. Чего-чего, а газет хватало на всех, оттого и изумилась продавщица. Четырехполосная газета стоила тогда 2 копейки. Если бы Иван Иваныча напечатали сегодня, то он отдал бы за тридцать одну штуку газет не 62 копейки, а рублей 40 образца 1998 г.

(168) Название этой улицы мною выдумано. В городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, я последовательно жил на: 1) улице злодея Сталина, 2) отравленного Сталиным Горького, 3) невинно убиенной революционерки Ады Лебедевой, 4) обожаемой советским народом-интернационалистом "Парижеской коммуне" (местный выговор). Александр Лещев тоже никогда не существовал, но я это имя не выдумал. Это псевдоним моего друга, покойного поэта Льва Тарана.

(169) До эпохи глобальной экспансии TV "радиоточки" в квартирах советских граждан функционировали с 6 утра до 12 ночи. День начинался с Гимна Советского Союза и им же заканчивался. Я знаю забавную историю, суть которой в том, что пьяница-студент решил подшутить над своим сокомнатником-вьетнамцем и, разбудив его в 6 утра, сказал, что в СССР существует такой порядок: как только утром заиграют Гимн, все граждане должны стоять по стойке "смирно" и отдавать честь правой рукой. Вьетнамец воспринял эту информацию всерьез и принялся каждый раз будить веселого алкаша в 6 утра, пока тот не послал его по матери. Тогда политически корректный иностранец написал донос в деканат, что его советский коллега манкирует Гимном. Малого исключили из института "за глумление".

(170) Не знаю, как в других странах, но МАТЬ в России - традиционно уважаемая, культовая личность. Поэтому мне непонятны искусственно раздуваемые искры антагонизма между православием и католицизмом с его культом Мадонны. В России даже самый отъявленный разбойник всегда помнил о матери, особенно когда сидел в тюрьме. Мы много говорили об этом с поэтом Н. Рубцовым, но чуть было не подрались, когда я осудил его знаменитые строчки "Матушка возьмет ведро, / Молча принесет воды", сказав, что такой здоровый лоб мог бы и сам это сделать, а не гонять старуху к колодцу. Дело прошлое, чего уж там, Бог рассудит...

(171) А вот к отцам в нашей стране отношение было, мягко говоря, сомнительным, что нашло отражение в нашумевшей истории Павлика Морозова, сдавшего своего родителя чекистам, как Эдип. И хотя А. Битов как-то совершенно справедливо заметил, что тем самым юный пионер отомстил за смерть убиенных отцами сыновей гоголевского персонажа Тараса Бульбы и реально существовашего царя Петра I, я полагаю подобные истории следствием козней врага рода человеческого - дьявола... Написать или нет? Напишу, что я однажды ударил своего пьяного отца палкой по голове, отчего эта голова мгновенно облилась кровью. Как обливается кровью мое сердце, когда я об этом вспоминаю. Господи, прости меня грешного! Я совершенно искренне, на коленях, прошу прощения у Господа и покойного отца.

(172) проклятое советское

(173) Вынужден сделать добавление к фразе русского философа В. В. Розанова, с учением которого меня познакомил Александр Лещев, когда мы с ним вместе распивали в трусах портвейн на берегу канала "М.-В.": "Я ЕЩЕ НЕ ТАКОЙ ПОДЛЕЦ, ЧТОБЫ РАССУЖДАТЬ О НРАВСТВЕННОСТИ" (В. Розанов) и комментировать эту сцену (автор).

(174) Не такое уж, кстати, и плохое название. Сибирский кедр растет сто лет и дарит людям вкусные орешки.

(175) Еще существовали мерзкие термины, от которых я до сих пор испытываю рвотный рефлекс, - "юмореска" и "изошутка".

(176) Трибуна - это такая деревянная балда, которая стояла на сцене, а в трибуну помещался докладчик, а перед ним имелся графин с водопроводной водой, которую он жадно глотал, как волк на водопое, а сзади на него, прищурясь, глядел ростовой портрет В. И. Ленина, "длинный Лукич" по терминологии, принятой "среди своих" в Художественном фонде РСФСР, где я проработал пятнадцать лет, покинув геологию ради обретения свободного времени, необходимого для писания, как нынче выражаются, "текстов".

(177) [...]

(178) Эта тема подробно развита мною в рассказе "Во времена моей молодости", который у меня в 1980 году изъяли сотрудники КГБ по Москве и Московской области и до сих пор мне его не вернули. Когда я стал ругаться, зачем мне не отдают рассказ, мне предъявили литзаключение какого-то сукина кота из советских писателей, где было сказано, что рассказ этот "идейно-ущербный, с элементами цинизма и порнографии", отчего и запрещается к распространению на территории СССР. Читатель сам легко может оценить правоту слов неизвестной мне литературной сволоты, открыв сборник "Зеркала", М., "Московский рабочий", 1989, где этот рассказ напечатан. У меня, к счастью, был припрятан еще один экземпляр этого текста, а вот два других рассказа - "Небо в якутских алмазах" и "Неваривализьм" - исчезли в недрах Лубянки с такими концами, каковых ни при какой демократии не сыщешь.

(179) [...]

(180) Эта фраза - послание из 1974 года в цитатное постмодернистское литературное будущее. Мне иногда кажется, что отдельные цитатные постмодернисты наших дней наслушались пьяных "шестидесятнических" острот и по инфантильности своей сочли, что это и есть литература. [...]

(181, 182) [...]

(183) Видите, как тщательно подбирал я раньше "характерные" фамилии. Как учили классики, у которых я учился (вместо Литинститута и ВГИКа).

(184) Тому самому, с водопроводной водой, из комментария 176.

(185) По-моему, этот "ритуал" - такая же глупость, как возглас, которым приветствовали друг друга "Серапионовы братья" и который почему-то очень нравился А. М. Горькому: "Здравствуй, брат! Писать очень трудно!" О таком "ритуале" талантливых питерских юношей рассказывал в своих мемуарах один из уцелевших "серапионов" Вениамин Каверин. С Кавериным я встречался незадолго до его смерти. Мэтр почему-то был уверен, что я являюсь автором поэмы "Москва-Петушки", а когда я горячо отказывался от чужого имущества, хитро улыбался, подмигивал и клал мне руку на плечо. Я рассказал эту историю Венедикту Ерофееву незадолго до его смерти, и эта история ему сильно не понравилась.

(186, 187, 188) [...]

(189) , которая, в свою очередь, "спасет мир". Научили Попугасовы детей чушь молотить, прости Господи!

(190) А я считаю, что это - замаскированная контрмера начинающего что-то смекать Иван Иваныча против стукачей, которыми были пропитаны все без исключения "творческие объединения" всех рангов. [...]

(191) , как это делает КГБ,

(192) Удивительно, что не только коммуняки, подчиняясь чьим словам и поет эту муру Иван Иваныч, но и отдельные строгие диссиденты проповедовали практически то же самое, но только с обратным знаком. Z. учил меня и колдуна Ерофея, когда нас выперли из Союза писателей за альманах "Метрополь": "Эх, ребятки, кто сказал "А", должен говорить "Б". Раз уж высунулись из окопа, то и дальше смело шагайте!" (Очевидно, в эмиграцию, где он вскоре и оказался. Или в район станции Потьма Мордовской АССР.) Он же всерьез полагал, что "про секс пишут только импотенты". [...] Другой известный инакомыслящий, "правильный марксист" П. позвал меня в лес и там предложил мне и моим товарищам "создать широкий фронт борьбы против извращений тоталитаризма". Я ответил, что мы занимаемся только литературой, а не политикой. "Но ведь литература - это часть политики", - возразил П. Я расхохотался и сказал, что эту фразу уже слышал сегодня от Феликса Кузнецова, первого секретаря Московской писательской организации, когда он в очередной раз вызывал меня к себе на допрос с целью подписания "покаянки". У моего собеседника хватило юмора посмеяться вместе со мной.

(193) А вот мы с колдуном Ерофеем так кому-либо ответить не имели никакого сексуального права, отчего и предпочитали при подобных дискуссиях поскорее напиться, упасть под стол и там кого-нибудь трахнуть, если повезет.

(194) Мерзкое слово, но и его из песни не выкинешь.

(195) Teddy-boy, как перевел это слово мой друг, глубокоуважаемый Mr. Robert Porter from Bristol. См. page 35 в книге of Evgeny Popov. "Merrymaking in old Russia". The Harvill Press. London. 1996. Впрочем, самым крупным специалистом по этим первым советским "неформалам" является Виктор Славкин, к книге которого "Памятник неизвестному стиляге" я вас и адресую.

(196) Именно это и делали "комсомольцы 60-х", создав для борьбы со стилягами и других аналогичных целей специальные подразделения типа КАО (Комсомольский Активный Отряд), где активно вершили суд и расправу в тесном контакте с милицией, но иногда и превосходя ее в бытовых зверствах. Юные садисты и палачи настолько зарвались и заворовались, что через какое-то время их отряды распустили. Были статьи в "центральной прессе", кого-то из этих убийц даже посадили "за превышение власти". На память осталось то, что я слышал в 1967 году на Алдане:

Хулиганом назвать тебя мало.

Комсомолец ты, ... твою мать!

[...]

(197) Вижу, вижу эти патриархальные картины моего детства! Лето. Пыльная жара. По улице Лебедевой, по булыжной мостовой, движется конный обоз "говночистов", распространяя в пространстве и времени специфический запах того самого продукта, что плещется в их ароматных бочках. Пересекает улицу Марковского и поворачивает на углу улиц Лебедевой и Сурикова налево, к Суриковскому мосту, чтобы через Покровку выехать во чисто поле и там товар слить. Александр Лещев тоже жил на улице Лебедевой в доме, по-моему, № 86. У меня был и еще один замечательный сосед: при царе эта улица называлась Большой Качинской, и здесь в доме № 17 жил в начале века будущий вождь и учитель, а в то время ссыльный И. Джугашвили (Сталин), в честь которого там имелся до ХХ съезда КПСС музей "товарища Сталина", впоследствии получивший новый титул - музей РСДРП. Там были выставлены разные вещи вождя, включая трубку, а также картина, как он в лодке, которую тащит по берегу упряжка собак, едет вверх по Енисею и курит экспонируемую трубку. Я любил ходить в этот музей ребенком, потому что он был рядом, денег за вход не брали, там было тепло и никогда не было посетителей, служительница клевала носом на венском стуле у печки, можно было трогать вещи и даже что-нибудь бумажное, малоисторическое стащить. Например, черно-белую репродукцию картины "Сталин в ссылке", которая у меня хранится до сих пор. Когда вождя всех народов дьявол наконец-то довел до логического земного конца и в стране объявили серьезный траур, мама направила меня по знакомой дорожке в музей, дав вместо живых цветов, которых в Сибири в то время не было (5 марта), срезанные ветви аспарагуса. Служительница в тот день не сидела на стуле, а рыдала вместе с директоршей и всем другим сознательным советским народом. Рыдая, они записали мою фамилию в книгу, а вечером местная пионерская радиопередача "Сталинские внучата" сообщила, что первым цветы великому вождю принес "октябренок Женя Попов". Я был страшно горд - я ведь и в школе-то тогда еще не учился, а тут меня уважительно именуют "октябренком", называют мою фамилию по радио. Очевидно, тогда я и решил с целью дешевой популярности непременно стать писателем, так что за все, что вы сейчас читаете, благодарите не меня, а тов. Сталина. Кроме того, я обращаюсь непосредственно к молодым коммунистам. Товарищи, если вы все-таки придете к власти- нельзя ли за то, что я первым принес ПАХАНУ цветы, выписать мне небольшую пенсию. Но только не лет пять, а долларов двадцать - тридцать! Впрочем, пожалуй, не приходите больше никогда, так будет лучше всем: нам в первую очередь, вам во вторую, ведь постреляете же вы тут же друг друга, "черти драповые" (М. Горький)!

(198) Смотрите, Иван Иваныч явно хотел быть "умеренным прогрессистом в рамках закона", да ничего не получилось, и он последовательно стал дельцом и капиталистом. В каком-то смысле это - другой вариант моей судьбы, я тоже, скорей всего, хотел бы быть "умеренным прогрессистом", да не получилось до конца. У Горбачева, который хотел сделать soft вариант "пражской весны", это тоже не получилось. У Гашека и сочувствующего Кафки - тоже. Из чего следует вывод, а какой - я не знаю.

(199) Носил он брюки узкие,

Читал Хемингуэя.

Это из стихотворения Евг.Евтушенко "Нигилист", которое продолжается:

Взгляды-то нерусские,

бурчал, что ли, отец, что ли, зверея, что ли? - не помню. [...] "Нигилист" погибает за правое дело, очевидно, социализма, а чего же еще?

Для меня, кстати, решительно необъяснима ненависть, испытываемая к этому поэту новым литературным поколением (да и частью старого, если сказать положа руку на сердце). То есть мне, разумеется, понятны личные мотивы, по которым кроет Евгения Александровича тот, кто с ним действительно имел дело в реальности и в какой-то степени претерпел от него. Но когда на него лают те, которые, облизываясь, глядели, как парень пирует во время советской чумы, а им, идейно-выдержанным, не давали, то уж - увольте от сочувствия, сами вы говнюки почище всякого Евтушенко, навидались мы вас с колдуном Ерофеем по ходу исключения нас из этого Союза акынов имени Джамбула Джабаева.

А новому поколению я скажу, что вы сначала напишите строчку, равноценную вот этой:

Там были помидоры, а я их так люблю,

а уж потом толкуйте об Евтушенко. Так называемую эпиграмму, которую сладострастно пустила в народ ЦДЛовская шпана: "Ты - Евгений, я -Евгений, ты - не гений, я - не гений. Ты - говно, и я - говно. Ты недавно, я давно" (Долматовский якобы обращается к Евтушенко), - я терпеть не могу, как анекдоты про заик, потому что меня, как вы заметили, тоже зовут Евгением и я в юности сильно заикался. Меня гораздо больше веселила дышущая "почвой и судьбой" сортирная надпись в Литинституте, которую я некогда имел возможность лицезреть: "Евгений Ароныч - не гений, а сволочь". [...]

(200) Экий "бином Ньютона"! Да он, поди, с детских лет в ЧК-НКВД-ОГПУ-МГБ-КГБ служил, а "творчеством" занялся, выйдя на пенсию, как тот самый графоманистый поэт из города К., который под влиянием "перестройки" вдруг осознал, что он вовсе не гэбэшная шавка, а потомственный казак, отчего и был избран атаманом города. Любо, братцы?

(201) Понимаете, на что храбро намекает автор, то есть я, держа в кармане кукиш-74, - что "чекисты" да "сталинисты" не одобряли "оттепели". "Остро! Зло! Предельно зло!" - как любил говорить графоман Лиоша, персонаж Александра Лещева. [...]

(202) Здесь старик прав - многие действительно и до, и после жили нехудо, принюхавшись к говну, как те самые описанные выше золотари, которые и обедали прямо на кузлах.

(203) Советская власть, как чуткое животное, интуитивно понимала реальный вред рок-н-ролла, который заключался в том, что человек, танцующий рок, не может всерьез относиться ни к чему другому и тем самым потерян для коммунизма. [...]

(204) [...]

(205) В. П. Аксенов однажды спросил меня, зачем я такого говнюка, как Феликс К., называю на "вы". Я ответил - он ведь меня старше.

(206, 207) [...]

(208) Ленин тоже начинал как литератор, а стал немецким шпионом.

(209) Советские люди очень любили тогда петь хором. Прогрессивные песню "Бригантина поднимает паруса", регрессивные - "Выпьем за за Родину, выпьем за Сталина".

(210) Это словосочетание очень любил В. М. Шукшин, и "круглые очечки" непременно попали сюда из "Калины красной", где деревенский дед говорит рецидивисту, выдающему себя за отсидевшего за чужую растрату бухгалтера, что бухгалтеров он знает, бухгалтеры тихие, "в круглых очечках", а "об твой лоб - поросят бить". Шукшин умер в 1974 году. Я узнал о его смерти, отчего-то находясь в городе Абакане (Хакасия). Я пошел на рынок. Там продавали калину. Она была красная. Я выпил и заплакал.

(211) Не знаю, как в других городах, а Лужков московских ментов так приодел, что они и на милиционеров-то, чудаки, теперь совсем не походят, а смахивают на вооруженных до зубов американских "копов", что совсем неплохо. Недавно меня остановил лощеный ГАИшник, в "полароидах", что твой Марчелло Мастрояни, и хотел оштрафовать, но передумал. Посмеялись с ним, покурили "Мальборо" да и разъехались. Хорошие доходы стимулируют доброту и укрепляют нравственность, отчего в человеке все становится красиво - и лицо, и одежда. А красота, как уже отмечалось, "спасет мир", и круг наконец-то замкнется.

(212) Очевидно, потому, что уже тогда был немцем, отчего сейчас непременно живет в объединившейся ФРГ.

(213) Куда Ниночка его и увезла. Прогуливаясь с профессором-славистом Вольфгангом Казаком в окрестностях его родной деревни Мух, что в часе автомобильной езды от Кельна, беседуя о судьбах русской литературы и коммунистах, мы вдруг услышали русскую речь. Это съехались "повидаться" родные и близкие русские немцы, которым деревенская община бесплатно разрешила воспользоваться муниципальным охотничьим домиком. Эти люди были совсем простые. Они кружком играли в волейбол, качались на самодельных качелях, пили водку, жарили шашлыки и беззлобно матерились. Дети, очевидно, по деревенской привычке, называли родителей на "вы". "Мама, это вы?" звучало знакомое над аккуратной немецкой лесной чащей.

(214, 215, 216) [...]

(217) , потому что все люди (и советские тоже) в принципе хорошие. Я совершенно согласен с поэтом Евгением Рейном, у которого в тех стихах, что опубликованы в альманахе "Метрополь", есть следующее:

А то, что люди волки, сказал латинский лгун.

Они не волки. Что же?

Дальше не помню...

(218) , потому что, как ни странно, до сих пор больно.

(219) Это милое поучение я слышу с детских литературных лет. В 1974 году какой-то малый из "Молодой гвардии" крыл меня в Иркутске, что я глумлюсь над Советской Армией, потому что у меня в рассказе о ней смеют беседовать бичи, а "Советская Армия - это святое", - сказал малый и чуть не заплакал от оргазматического восторга, что Советский Союз такой мощный, сильный и может кого угодно править (см. комментарий 164). [...]

(220) В стране "зрелого социализма" это было огромной радостью. На мой взгляд, "коммуналка" - одно из самых дьявольских изобретений большевиков. Поселить людей с их индивидуальными "интимностями" в одной квартире, где они имеют "равные права" в виде единственного сортира на десяток семей, означало обречь их на медленно прогрессирующее безумие в виде подмешивания мочи в борщ ненавистных соседей, устройства дюжины индивидуальных выключателей для жалкой, полуслепой общественной лампочки, фантасмагорических адюльтеров, заканчивающихся доносами в КГБ. Кстати, кажется, я все-таки нашел формулировку: "БОЛЬШЕВИК - ЭТО ПРАКТИКУЮЩИЙ КОММУНИСТ".

(221) Этого дома больше нет. И никогда больше не будет.

(222) Так, кстати, звали мою первую жену, с которой я в общей сложенности прожил дней пять. Мы познакомились в бане, когда мы с товарищем вывалились пьяные из парной, а она сидела в очереди в "женское отделение" и читала книгу Антуана де Сент-Экзюпери "Маленький принц". Она была злобноватой красавицей. А вот моя третья и, надеюсь, последняя жена Светлана значительно красивей и очень сильно меня любит, равно как и я ее, даром что женщина она хоть и добрая душою, но очень строгая, и я ее иногда побаиваюсь. Людмилу же портил утиный нос и непристойно звучащая фамилия, которую я приводить не стану и даже более того - к месту напоминаю: ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ВСЕ, НАПИСАННОЕ МНОЙ, ВЫДУМКА. Любовь сразила меня, "как финский нож" (М. Булгаков), но я уехал продолжать высшее образование, и Людмилочка переспала с тем самым моим товарищем, наперсником нашей любви и "чичисбеем", о чем мне сообщать, конечно же, не стала, и я узнал об этом значительно позже, отчего и рассорился с "чичисбеем" навсегда.

В день, когда мы поженились, она направилась "навестить друзей" и возвратилась только утром, "дыша духами и туманами". В городе Д., что на канале М.-В., ей сильно не понравилось, но она крепилась и даже привела меня показать московским родственникам, сотрудникам КГБ, хотя я просто умолял ее этого не делать, справедливо предрекая, что ничего хорошего из этого не получится. Как в воду глядел - напившись до безумия с крепкими гэбэшными ребятами, я обвинил их в том, что они нарушают права человека, посадили Синявского и Даниэля и т.д. по полной программе. После длительной потасовки с разбиванием посуды и ломкой хрупкой модной мебели эти честные парни, скорей всего служившие в каком-либо другом, недиссидентском отделе, все-таки выкинули меня из квартиры с побитой мордой, в рваной рубашке. После безуспешных попыток поджечь им дверь, я вышел на улицу и возопил, обращаясь к мертвым ночным окошкам: "Коммунисты, вызываю вас на поединок! Коммунисты, если вы не трусы, выходите на бой"! Безобразная пьяная сцена! Не забрали меня, очевидно, лишь потому, что в своем доме скандалов "не трэба", очередную "звездочку" задержат... Все вышеописанное могут подтвердить знаменитый ныне драматург женского пола Л. П. и ее муж Б. П., которые тогда проживали в нищете около метро "Ленинский проспект" и к которым я, как только открыли метро (куда меня, неизвестно как, пустили), явился отлеживаться. Окончательный разрыв произошел, когда я в очередной раз явился из Москвы в город К., где запустил в нее привезенной в подарок сырой и чуть-чуть завонявшей в самолетном тепле уткой, после чего тут же возвратился к своей будущей второй жене, с которой "дружил", прежде чем жениться на жене первой. Дальнейшие следы Людмилы теряются в пространстве и времени - по слухам, она содержала подпольный публичный дом в г.Туле, где вышла замуж за эстонца. Как-то, уже в "новые времена", я получил бандероль из Эстонии, где лежала моя книжка "Жду любви не вероломной" и имелось письмо, которое гласило, что неизвестная почитательница моего таланта г-жа Людмила Тынномяги просит у меня автограф. Я и написал: "Дорогая Людмила! Рад, что вас, живущую в далеком нынче ближнем Зарубежье, так интересуют русские книги. Горячо любите свою Родину, читайте больше художественной литературы, совершайте больше добрых дел, и Бог никогда не отвернется от Вас". На этом переписка прекратилась.

(223) Решительно не помню, как познакомился со второй своей женой, тоже красавицей. Но зато слишком хорошо запомнил, как мы расстались странным летом 1978 года. Я не очень твердо осведомлен о том, что было в ее жизни дальше, прежде чем эта жизнь закончилась - по слухам, слишком трагически и слишком рано. Она была беззлобным существом, любила портвейн и тряпки... Видит Бог, мне жаль...

(224, 225) [...]

(226) Не знаю точно, что это слово означает. Это поэт Елена Шварц из Питера знает, потому что она очень любит загадывать друзьям и знакомым шарады, ребусы и загадки, отгадать которые никто не может, потому что Елена Шварц умнее всех своих друзей и знакомых. [...]

(227) Разумеется, не про Сталина, а типа уже упомянутой "Бригантины". Или вот еще была "прогрессивная песня" при "оттепели", которая приобрела буквальное звучание, когда началась массовая эмиграция:

Я не знаю, где встретиться

Нам придется с тобой.

Глобус крутится, вертится,

Словно шар голубой.

Припев: И мелькают города и страны,

Параллели и меридианы...

Одно из двух: или хоровое пение возродит Россию, или Россия возродит хоровое пение.

(228, 229) [...]

(230) Вся "прогрессивная" провинциальная публика в этом смысле подражала легендарному московскому поэтическому кафе "Аэлита", которым руководил Илья Суслов, впоследствии сотрудник журнала "Америка", издающегося в США, а некогда заведующий отделом сатиры и юмора "Литературной газеты", до сих пор издающейся на Цветном бульваре г. Москвы. [...]

(231) Такого текста записки быть не могло. Это - фальшивый, натужно и лживо сочиненный, очевидно, "для проходимости", или по глупости, или по неумению текст. Примерно в то же время я был в городе Дивногорске и видел, как девчонка, приехавшая из деревни учиться в ГПТУ (городское профессионально-техническое училище) на бетонщика ГЭС (гидроэлектростанция), сидела с гармошкой на подоконнике пятого этажа своего общежития и пела в улицу:

Я профоргу дала

И парторгу дала.

Председатель - тоже блядь,

Ему тоже надо дать.

Такие дела.

(232) Cоветский "канцелярит", язык, на котором изъяснялись образованные "совки". Корней Чуковский, улучив момент, реализовал свою неприязнь к советской власти, обрушившись на "канцелярит", не достойный "строителя коммунизма". Однако на другом языке власть тогда разговаривать не умела, иначе это была бы совсем другая власть.

(233, 234) [...]

(235) А чего бы им радоваться, когда ситуация чревата ЧП, а среди поэтов непременно должны быть стукачи, которые доложат, куда следует, что в фармацевтическом училище ослаблена политико-воспитательная работа.

(236) Здесь опять неизбывное влияние родного Художественного фонда. Даже и не штамп скорее всего, а умильное описание скульптурной композиции, материал - бетон.

(237) [...]

(238) Тоже советский штамп. Из какого-нибудь такого кино про "телятники". Как, допустим, доярку посылают за успехи в Москву на Выставку достижений народного хозяйства (ВДНХ), а она от смущения закрывается накрахмаленным фартуком.

(239) [...] Странная субстанция - слова. Слово "девки" в Сибири считалось вполне приличным, а когда я, приехав в Москву, шутливо обратился так к неким юным лицам женского пола, они страшно оскорбились: "Мы не девки, мы - честные". Из чего я сделал правильный вывод - русский язык отличается от сибирского так же, как английский от его американского диалекта. Ох, боюсь, как бы Сибирь не повторила судьбу Америки!

(240) Этими словами и сказала - не матом же. Здесь, действительно, присутствует правда жизни и нету никакой лакировки.

(241) Для того, что секс в России был, есть и будет. Россия очень здоровая в этом смысле страна, и все разговоры про оскудевший генофонд чепуха. Пьяные рожи наличествуют в России уже больше тысячи лет, и ничего, живем.

(242) Ой, я не могу! Штамп на штампе! Сейчас уже и не понять кривлялся я или так получилось. Скорее всего - последнее. [...]

(243) См. комм. 209, 227.

(244) [...]

(245) Врачи, медсестры, аптекарши являлись своеобразным авангардом женского отряда советских трудящихся. На них, которые из НАРОДА, любили жениться пожилые советские писатели, чтоб, когда кондрат хватит, "скорая помощь" была под рукой. Тут "человеческих инженеров" следует понять и одобрить, тем более что эти бабенки были свежие, молодые, чистенькие и смазливые. А когда они превратились в советских мегер, обвешанных золотом и бриллиантами, писатели уже умерли.

(246, 247) [...]

(248) Какие все-таки относительно мягкие нравы были в те времена! Правильно говорят, что нынче нет духовности и кривая нравственности упала до критической отметки. Нынешние девки вполне могли бы затащить Иван Иваныча к себе в общежитие, угостить его вином с клофелином и хором изнасиловать. Дарю этот сюжет Регине Р. Некогда я предлагал его, как старший брат, юному Владимиру Сорокину, но он отказался и пошел другим путем.

(249) Нету, нету духовности! С каким, знаете ли, добрым народным юморком изъяснялся раньше советский народ. В целях поучения молодежи привожу аналогичные народные советские присловья:

Здрасьте, я ваша тетя!

Здравствуй, нос красный, синяя борода!

Здравствуй, жопа, Новый год! [...]

(250) Вот еще комиссар советской "полиции нравов" выискался! Сукин сын!

(251) Просторечие. Правильно нужно сказать "на спор". Неумение правильно ставить предлоги - элемент детского обучающегося сознания во взрослой речи, зачастую становящейся от этого образной, живой и глубокой. (Комментарий специально для Fr. Rosemarie Tietze (Munchen), Mr. Robert Porter (Bristol) & тов. Jukka Mallinen (Helsinki), которые переведут этот "роман", отчего мы с ними наконец-то не только прославимся, но и разбогатеем).

(252) Розыгрыш и мелкая любовная авантюра - вполне в стиле литературы 60-х. Хоть и горько это признавать, но правильно делают отдельные мои доброжелатели и недоброжелатели, именуя меня "поздним шестидесятником", который не выбился в люди "по не зависящим ни от кого обстоятельствам".

(253) "Ничего тебе не будет, честная, добрая советская девочка! Ты ведь не плакат написала с вражеским текстом "ОТЪЕ... ОТ САХАРОВА И СОЛЖЕНИЦЫНА!" или "РУКИ ПРОЧЬ ОТ ЧЕХОСЛОВАКИИ!"", - раздался голос из помойки. (Про "голос" и "помойку" - из школьного юмора конца 50-х.)

(254) Вот и Иван Иваныч тоже считает, что ничего не будет.

(255) Люди-то шутки понимают, коммунисты не понимают. Они говорят: "Враг не дремлет", "Ленин с нами", "Есть вещи, над которыми нельзя шутить".

(256) Коммунисты. Или, еще лучше, "партейные".

Девки по лесу гуляли,

Притворились лешими.

Их партейные поймали,

П... навешали.

(частушка)

(257, 258, 259) [...]

(260), как идиот.

(261) Очевидно, вследствие этого "чо" или "чё" сибиряков и именовали чалдонами (челдонами). Мой покойный старший друг Федот Федотович Сучков, в молодости знававший Андрея Платонова (знакомство с которым закончилось тем, что Федоту Федотовичу дали 8 лет, он, согласно зэковской шутке, отсидел 15 и вышел досрочно), написал целую книжку на "челдонском языке". Называется она "Приключения Владимира Ильича Шмоткина".

(262) Ну вот клянусь, что именно это она и сказала, а не какую-нибудь похабщину. [...]

(263) [...]

(264) Переход с "ты" на "вы" характерен для подобных развивающихся взаимоотношений людей "разного круга". Классик "новой литературы" лауреат Фурдадыкин рассказывал мне, как комично это выглядело, когда после бурной близости его почитательница робко спросила: "Харитон Андроныч, я не отняла у вас много времени?" Выслушав эту историю, я назвал классика мерзавцем, но мы с ним в тот раз не подрались.

(265) Отчего бы начинающему "помощнику партии" и не позвонить "куда следует", тем более с хорошими намерениями? Эх, правильно Мандельштам определил писателей как "грязную расу с нечистым запахом кожи", которых, как проституток, нужно селить в специальных кварталах, что, кстати, и сделали большевики в районе московского метро "Аэропорт".

(266, 267, 268, 269) [...]

(270) Вот так раньше и писали такие честные реалисты, как я: "сказал", "добавил", "согласился", "усмехнулся", "заметил", "парировал". Не то что нынешние модернисты катают - ни хрена не поймешь! Я вот в прошлом году, когда как член жюри премии Букера читал всяких модернистов, то решительно ничего не понял, что и отразилось на решении жюри.

(271) Увы, но девушка несомненно имеет в виду "месячные".

(272) [...]

(273) Обыкновенный дешевый парадокс, расхожая игра слов, типа названия пьесы "Обыкновенное чудо".

(274) О, псевдонародность! Имя тебе - легион.

(275) Да он себя и ведет, как старик. Между прочим, раньше люди как-то быстрее взрослели, и их уже лет в двадцать-двадцать пять называли по имени-отчеству, особенно если они к этому возрасту уже состояли "при портфеле" и жили в деревне. Это теперь все до седых волос - Борьки, Петьки, Ваньки, что непременно является тлетворным влиянием Запада, где у людей нету отчества, а есть только имя, как у безродных космополитов.

(276) [...]

(277) Очевидно, такова недюжинная сила поэзии "шестидесятников", что Евг. Евтушенко опять меня преследует, как черт. Ведь это же парафраз его стихотворения, в котором автолюбитель подбирает ночью на улице уставшую от дневных и вечерних трудов женщину, везет ее домой, где она ему говорит:

Но только ты без этого,

Очень спать хочу.

Впрочем, и лучшая поэма Маяковского называлась "Про это", так что все мы достойны славы отцов.

(278,279) [...]

(280) Ажиотаж! Все тогда поступали в институты, проваливались, снова поступали. Просто работать никто не хотел, потому что простая работа была тяжелая, ручная, варварская, и за нее платили очень мало денег. Потом и работа стала поцивилизованнее, и платить стали побольше, но все равно работать на земле, в заводе "образованщики" уже отвыкли, предпочитая просиживать штаны в никчемных НИИ и ругать в курилках cоветскую власть. Так бы все и продолжалось, кабы не "перестройка", которая свела их с ума, и не "постперестройка", которая выманила их из скорлупы и заставила торговать бананами на улице. [...]

(281, 282) [...]

(283) Это - из бытовых грубостей тех лет. Еще было: облезешь и неровно зарастешь; перебьешься - не сорок первый (год); постоишь - не директор бани (в очереди); в гробу я вас всех видал в белых тапочках; иди воруй, пока трамваи ходят (на просьбу что-нибудь одолжить); у тебя баки, как у рыжей собаки; иди на ху...тор бабочек ловить! И т.д. до бесконечности.

(284, 285) [...]

(286) Говорю же, что коммунисты раньше все или "давали" или "выбрасывали". Давали ордена, дачи, квартиры, звания, членство в "творческих союзах", выбрасывали чай, сахар, спички, табак, кофе, за которыми тут же выстраивалась очередь.

Задает вопрос народ:

- Что нам партия дает?

- Наша партия не блядь,

Чтобы каждому давать.

(идейно-ущербная, с гнилым антисоветским душком частушка тех лет)

(287) [...]

(288) Для меня всегда было, есть и останется загадкой, почему праздник революции 25 Октября празднуют 7 ноября, то есть на 13 дней позже, а Новый год, который на самом деле был 13 января, празднуют 1 января, то есть на 13 дней раньше. Только не надо мне толковать про лунный календарь, Якова Брюса, Ленина и Петра Первого. Я все эти объяснения уже слышал, они меня совершенно не удовлетворяют. По существу, просто ответить на этот элементарный вопрос пока еще никто не сумел, хотя я задавал его практически всем умным людям, как только встречал их в своей жизни.

(289) Эх, где те баснословные времена? Где "ПарижЕские тайны" (простонародный выговор) им. тов. Эжена Сю, некогда вдохновившего нашего каторжника Достоевского на создание обширных психологических полотен, составляющих золотой и конвертируемый фонд великой русской литературы? Где та египетская "любовь с пляской", которой так щедро одаривал нас другой наш друг, безвременно убиенный собственными сотрудниками ближневосточный диктатор Гамаль Абдель Насер, во время второй мировой войны сотрудничавший с нацистами, а затем получивший звание Героя из рук очередного Генерального секретаря ЦК КПСС?

Лежит на пляже кверху пузом

Не то фашист, не то эсер.

Герой Советского Союза

Абдель на всех на нас Насер.

И где народ, прославивший его этими трогательными стихами, тот самый народ, наполнявший по цене 25 копеек днем и 70 копеек вечером огромные тысячеместные кинотеатры, в которых нынче лишь торгашеский дух и денежный ветер овевают блестящие лаком бока чуждых нашему национальному сознанию комфортабельных автомобилей? Которые автомобили здесь с утра до вечера без очереди продают и покупают негодяи, даже и не подозревающие, кто или что это были Радж Капур, Любовь Орлова, Чапаев и "Ленин в октябре". Где опереточная песня "В театр мы не попали, билетов не достали, мороженое ели "Ассорти""? Где само мороженое "Ассорти"? Где духовность, товарищи? Плати денежки и иди, куда хочешь. Хоть в Театр на Таганке, хоть на все четыре стороны. Разве так можно?

(290) [...]

(291) Это и есть та самая духовность, когда ничего нет, кроме Духовности: билетов нет, автомобилей нет, одежды нет, лекарств нет, книг нет, баня раз в неделю. "Давайте НАМ, как и раньше, будут билеты, книги, автомобили, клубника в январе, спецполиклиники и санатории, а ВАМ зато останется ДУХОВНОСТЬ", - примерно так могли бы предложить отечественные радетели "пражской весны", кабы их не погнали поганой метлой, и об этом же толкуют отдельные нынешние "бугры и шишки", озабоченные выработкой "общей идеологии". Тому, кому противно "бездуховное", ненавистен "вещизм", хочется "большого и чистого", рекомендую немножко посидеть на сорокоградусном морозе в деревянном сибирском сортире: там мысли быстро принимают правильное направление. Дайте же вы людям наконец ПОЖРАТЬ за их же собственные деньги, которые не вы им дали, а они САМИ заработали, дайте пожить по-человечески, как они сами того хотят, безо всякой этой вашей "идеологии", "империи", "государства" и понятия "великой Родины", перед которой мы, обыватели, почему-то "в вечном долгу". "Отвяжитесь, мертвяки, черти... Ради Бога" (А. Галич).

(292, 293, 294) [...]

(295) Очевидно, все-таки "занавесила". Здесь, как я в 1974 году не крепился, не пытался строить из себя провинциального интеллектуала, прорвалось-таки неконтролируемое просторечие, которое видимо лишь на сильном временном и пространственном расстоянии. Помню, как вполне интеллигентная девушка-сибирячка, свободно владеющая английским языком, приехав в Москву и навестив мою студенческую келейку году в 1965-м, вдруг употребила вместо среднерусского "мочалка" сугубо сибирское "вехотка", от чего я к тому времени уже немного отвык, и по этой причине чуть удивился - Сартр-шмартр, Битлз-фуитлз, Кафка-фафка, и тут вдруг "вехотка".

Но жизнь жестоко мстит за снобизм. В 1980 году, когда по всем разумным симптомам мне следовало бы свалить на Запад, вместо того чтобы коптиться в Совдепии, дожидаясь неизвестно чего, единственно мне был опорой могучий и вольный сибирский язык с его патриотической пословицей: надо ехать, а в жопе вехоть.

(296) Что это еще за "обед", когда по-русски (и по-сибирски) это называется просто "поминки". Ляпнул на бумагу, неизвестно что думаючи. Еще бы написал "поминальный breakfast", идиот! Поминки - это не завтрак, обед или ужин, а вневременная русская трапеза. [...]

(297) И все-таки раньше смерть пользовалась большим уважением, чем жизнь. Очевидно, оттого, что было мирное послевоенное (до 1979 г.) безвременье - в отсутствии Афганистана, Чечни, рэкетиров, киллеров - с одной стороны, а с другой -ослаб "большой террор", и ГУЛАГовские ежегодные горы трупов, за редкими исключениями вроде Будапешта и Новочеркасска, превратились в единицы. Цинично к ней относились лишь врачи-профессионалы. [...]

(298) Вино раньше было двух сортов: белое (водка) и красное (все остальное). На коньяк пало презрительное народное мнение, что он "пахнет клопами". "Шампанского" "брали" одну бутылочку - "пускай его проститутки пьют и у кого денег много". "Сухое вино", "эту кислятину", пили "интеллигентики", или "интеллигенция на босу ногу", как ее представителей, мгновенно вычисляя, злобно именовали в очередях. В своих эпохальных мемуарах "Люди, годы, жизнь" Илья Эренбург рассказывает, что он очень любил французские вина и, оказавшись вместе с победоносной Красной Армией на территории немецкого врага, получал их в больших количествах. "Илья пишет крепко, а любит квас", - разочарованно говорил про него русский народ в лице солдат, доставлявших ему эти вина.

Разорительная вещь война, и я здесь скорее не о человеческих жертвах и разрушениях говорю, а о том, сколько выпито, съедено и взято чужого бесплатно. Совершенно очевидно также, что мир все же настолько богат, что может себе позволить любые войны. Вот, к примеру, Россия. Бесполезно истратила на Чечню немыслимое количество неизвестно откуда взявшихся для этого денег, и ничего, хоть бы хны. [...]

(299) Фамилия настоящая. Все друзья моего отца, насколько я их помню, были спившимися альпинистами, футболистами, хоккеистами. Один был саксофонист. Он играл в кинотеатре "Совкино", и меня к нему хотели отдать в ученики, но потом сочли, что у меня слабые легкие. Остались лишь фамилии Гунька Цыбин, Ваня Маевский, Алеша Задоя, Костя Зыкин. Они все исчезли. А куда - мне решительно неизвестно. [...]

(300) См. комментарий 249. Выражение из того же ряда. Типа "Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным".

(301) [...]

(302) Замечу как автор всего, что здесь понаписано: девушка делала это не только с меркантильными целями, но и повинуясь некоему древнему инстинкту, который, на мой взгляд, является одним из оберегающих факторов человеческой цивилизации и против которого безуспешно борются феминисты и феминистки всех полов.

(303) Это - странный гул родного племени, сохранившийся от тех дней, когда все мы плясали у костра и кушали друг друга. А то, что это было, можете не сомневаться.

(304) К использованию "чо" в художественной прозе и жизни мне надоело придираться, поэтому возьмусь теперь за "однако", тоже являющееся составной частью "сибирского колорита".

...Однако, как честный человек тут же должен признать, слово это многоемкое и вполне имеет право на существование, поскольку не несет в себе агрессии, а скорее является буфером между цивилизацией и суровой окружающей реальностью.

(305) Эх, дядя Сережа! Однако забыл, ли чо ли, как один философ сказал: "Женись - и ты раскаешься, не женись - и ты раскаешься, женись или не женись - ты все равно раскаешься"?

(306) Россия возродится, пока есть (другой вариант - ест) блины.

(307) Стопка - стеклянная емкость для водки размером с рюмку, но без ножек. Семейства того достатка, каковым обладали Иван Иваныч и его покойная мама, из рюмок практически не пили. Потому что красивую посуду большевики тогда тоже "давали-выбрасывали" (см. комментарий 286). Кстати, те самые стопки да "стаканчики граненые", которые "упали со стола", нынче стали антиквариатом, чего нельзя сказать о советской власти.

(308) Лампадка в России теплилась всегда, иначе все давно бы сошли с ума и одичали, а это хоть и происходит каждый день, но, слава Богу, в ограниченных размерах. Я верю...

(309) Неоднократно было отмечено, что сибирячки очень красивые, чего не скажешь о сибирских особях мужского пола, которые весьма часто являются выродками и плешеголовыми толстяками вроде меня. Очевидно, здесь налицо тайны генной инженерии, решительно направляющие положительные стороны натуры коренного населения Сибири и примкнувших к нему покорителей и ссыльных только в один пол, а все отрицательные стороны концентрирующие в поле противоположном и недружественном. [...]

(310) Потому что горячей воды не было, естественно. Зато Духовность, знаете ли, была. [...]

(311) , и высокая тоскливая тайна была в этих его словах.

(312) , и ей вдруг показалось, что она все теперь знает наперед, все-все-все, да.

(313) , кривясь от собственной пошлости и

(314) с той горечью и той мудростью, каковых у нее никогда раньше не было и уже никогда больше не будет в этой вещной жизни.

(315) Вот все говорят, и я в том числе, что СССР был говенной страной. А он, тем не менее, предлагал своим гражданам кучу развлечений, полезных для ума и тела. "На литобъединении" можно было выявить свой талант или стать клиентом КГБ; бегая на лыжах, можно было поправить здоровье или сломать ногу; в театре можно было посмотреть "Гамлета" или "Кремлевские куранты"; на вечеринке можно было потрахаться и не получить венерическое заболевание. Односторонних описывателей тоталитарных ужасов СССР - к ответу. [...]

(316) [...]

(317) Этот вид, действительно, настолько до сих пор красивый, что он попал на новую купюру достоинством в червонец, выпущенную правительством обновленной России, успешно борющимся с инфляцией. В чем каждый может легко убедиться прежде, чем купит на эти деньги две бутылки "Жигулевского" пива или четыре белых батона (цены середины 1997 года).

(318) В моем детстве город К. гляделся с Караульной горы как приземистый деревянный город, где возвышались лишь каменные здания, построенные купцами в конце ХIХ - начале ХХ вв. (потрясающей красоты сибирский "югендштиль"), да уродливые жилые коробки, выстроенные коммунистами для самих себя и своих приближенных. Они взорвали Воскресенский собор и построили на его месте Дом Советов, он же Крайком КПСС, разорили и снесли другой собор, находившийся на самом красивом месте города К., на Стрелке, где город и начался в ХVII веке. Мы, дети, во время стройки Дома Советов проникали в церковные подземелья, пока их не замуровали от нас и от "врагов народа", чтоб те не сумели посягнуть на ценную жизнь "слуг народа", обитающих в Доме. А еще мы мечтали прокатиться "на лифте", которых тогда в городе К. практически не было. Вообще все новое, "техническое", типа "хрущоб" с тонконогими журнальными столиками и торшерами, воспринималось нами с необыкновенным энтузиазмом. Мне до школы № 10, где я тогда учился и был круглым отличником, пешего ходу было минут пятнадцать, но я предпочитал ждать дряхлый автобус, который ходил раз в час и вечно опаздывал.

(319) [...]

(320) К сожалению, для большинства людей любовь есть всего лишь кратковременная вспышка ясного осознания себя в пространстве и времени. Ровное тление семейного очага - это огонь компромисса, и поиски того огня бессмысленны и разрушительны. Неслучайно почти все "story" в классических романах заканчиваются браком, за которым - тишина. Неслучайно многих влюбленных русских поэтов убили в относительно юном возрасте.

(321) Ну и совершенно нынешней и будущей молодежи "неясную и непонятную". "Мало ли кто с кем трахался по взаимной договоренности", скажет молодежь, посмеиваясь над предками, всерьез озабоченными "сексуальной революцией", "распространением порнографии" и т.д. [...]

(322, 323) [...]

(324) Образно говоря, в те годы нормальные люди "черемок не шабили", "колеса" не глотали и "на игле не сидели". Я анашу пробовал два раза в жизни. Первый раз в институте, совместно с А. Э. Морозовым, Б. Е. Трошем и "Красным крепким", после чего все мы сильно блевали, второй раз - уже будучи "писателем" - вместе с водкой, классиком Фурдадыкиным и колдуном Ерофеем, после чего все мы тоже блевали. Не пошло, знаете ли... И слава Богу, что уберег Он от этой несомненной заразы. Подлость перестроечного "антиалкогольного указа" еще и в том была, что наркомания начала свое победное шествие по России, но об этом - после или никогда.

(325) Крайне неудачный оборот, являющийся элементом графомании в общем-то весьма сносном по качеству повествовании. Докривлялся, называется, довыражался образно: "Кристаллизующая роль"!.. Для общего сведения сообщаю, что, на мой взгляд, графомания - женственна, профессиональное письмо мужественно. Писатель - лицо неопределенного пола.

(326) Да ну, даже и комментировать не хочется! Зачем это - "человече", то-се, когда цена этой так называемой мысли даже в нынешней инфляционной России - две копейки, если не меньше.

(327) [...]

(328) В тот вечер, когда его арестовали, Слава Сысоев заканчивал, тайно проживая на чужой даче, советскую игру, которая дала бы сто очков вперед американской "Монополии", кабы ее тут же не загребли в холщевый мешок гэбэшники, которые, как Плюшкин, чужого назад не отдают никогда. Игра имела лирическое название "ТРИ ПУТИ-ДОРОЖЕНЬКИ" и состояла из трех игральных костей, которые следовало бросать на лакированную картонную поверхность, где путь играющего начинался с пункта "РОДДОМ", далее шли "ЯСЛИ", "ДЕТСКИЙ САД", "ШКОЛА", "ГПТУ", "КОМСОМОЛ", "КГБ", "ИНСТИТУТ", "АРМИЯ", "ТЮРЬМА", "ДУРДОМ", "ОВИР", "ЦК", "ПОЛИТБЮРО", "КЛАДБИЩЕ" и т.д. и т.п. Попав в "ОВИР", например, ты терял право на пять ходов, а из "КГБ" путь следовал прямиком в "ПОЛИТБЮРО". Сысоев только закончил покрывать картонную поверхность лаком, как его тут же арестовали. Когда Сысоев рассказал мне эту историю, я вспомнил фразу своего земляка и старшего товарища Федота Федотовича Сучкова: "Так вот, парень, только-только я задумался, что советская власть - говно, смотрю - я уже и сижу". (См. комментарий 261.) Именно Федот Федотович и любил петь дребезжащим тенорком:

Три пути-дороженьки, выбирай любую.

От тюрьмы далеко не уйдешь.

(329) Штамп на штампе! Все пропитано СОВЕТЧИНОЙ, а ведь казалось, что я - гордый, независимый, все понимаю, веду автономное существование. После того, как по нашей улице проезжал обоз говночистов, "амбрэ" сохранялось еще дня два-три. А тут - с 17-го года нюхали и к 1974-му окончательно принюхались.

(330) О, как я знаю и люблю это состояние. Когда писатель пишет, а не груши околачивает, у него все в дело идет, как у толковой хозяйки при изготовлении борща. Это похоже на любовь, которая сама, в свою очередь, является сумасшествием. [...]

(331) [...]

(332) "Курсовой", по-моему, это - проект. Да, вспомнил словосочетание "курсовой проект", которое мне тогда казалось само собой разумеющимся для понимания всеми. [...] Ненавижу я коллектив и всю жизнь живу в нем.

(333) Никто в СССР не хотел толком учиться в том смысле, как это происходит на Западе, где люди идут в университет получать знания за собственные деньги. Вот отчего иногда возникает ложное впечатление, что у нас, кроме витальных мерзавцев и карьеристов, которых величают "флагманами перестройки", к учебе редко кто относился всерьез. [...]

(334) Какая же все-таки это чепуха по сравнению с грязной и кровавой жизнью - все эти "хвосты", "сессии", "студенческий юмор".

(335, 336) [...]

(337) В жизни советских людей огромную роль играли постановления и указы. И тут одним везло, а другим - нет. Убийца мог попасть под амнистию, а работяга, утянувший на заводе гайку, получить 10 лет. Я, например, из-за знаменитого горбачевского указа "Об усилении борьбы с алкоголизмом" два года был вынужден гнать высококачественный самогон - не стоять же мне в очереди часами. Поэтому, когда М. С. Горбачев посетил в 1996 году Русский ПЕН-центр, чтобы "встретиться с писателями" и поругать Ельцина, я после его зажигательных речей на последовавшую за этим выпивку не остался. И вовсе не из-за политических соображений.

(338) Прямо из какого-то советского фильма, где они ходят в пенсне, чесучовой паре, приветствуют новую жизнь и называют студентов "голубчик".

(339) [...]

(340) Вот далось же этим советским "производство"! Идиоты они, что ли, были, когда всерьез полагали, будто

- армия закаляет;

- тюрьма исправляет;

- дурдом лечит;

- "производство" воспитывает?

(341) Глагол "поверить" в лживой стране имел какой-то идеолого-мистический смысл. Например, в газетной статье писали о том, как плохо шли дела где-нибудь на заводе, завод не выполнял план, подводил "смежников", но потом пришел новый парторг и путем словесных манипуляций ухитрился сделать так, что "коллектив поверил в себя" и стал "передовым".

(342) Потому что "профессор" вовсе не был "Укроп Помидорычем" и, "проваренный в чистках, как соль", знал, что приказы и пожелания начальства в советской стране желательно исполнять, если не хочешь сгинуть под забором. [...]

(343) [...]

(344) Ну вот далась им эта гайка! Какой-то сплошной фрейдизм развели коммуняки - все болты, болты, гайки да гайки. [...]

(345) , вовсе не надеясь на взятку. Взятки тогда не имели такого широкого распространения, как сейчас. [...]

(346) Да и сейчас то же самое. "Без специальности" не то, что в депутаты или банкиры - в "наперсточники" не возьмут... [...]

(347) Слово "подсобник" возникло здесь, очевидно, из-за того, что в рамках программы "политехнического обучения" я, в то время ученик 9-го класса, был вынужден ходить к восьми утра на К-ский комбайновый завод, где числился "подсобником токаря" у веселой, сильно беременной бабенки, которой я совершенно не был нужен, так как она получала "с выработки". [...]

(348) Очевидно, давал себя знать переизбыток журналистских кадров. Молодых людей долго мучали и мариновали, прежде чем положить им кроме мелких гонораров твердую зарплату. К тому же - идеология-с! Например, и в Союз писателей принимали лишь тогда, когда ты набегаешься по редакциям до потери "внутренней чести" (А. Платонов) и обретения какой-нибудь подцензурной книжки, которую не то что стыдно было подарить друзьям, но приходилось вписывать в нее мелким почерком все вымаранное редакторами. У меня такая книжка чуть было не состоялась, да спасибо "Метрополю" - ее "зарубили", а мне после учиненного по этому случаю скандала выплатили 500 рублей. Именно на эти деньги я и напился тогда в ресторане ЦДЛ, а вовсе не на гонорар, полученный за "негритянскую работу". Такой работой именовался, кстати, в среде диссидентствующих писателей любой литературный труд (статья, очерк, перевод), который подписывал за тебя из доброты или корысти ради какой-либо твой знакомый, чье имя еще не было запрещено. [...] Забавно, но однажды человек, давший мне такую работу, чуть-чуть смущаясь, сказал, чтобы я не удивлялся: "Здесь меньше на тридцать рублей, но удержали партийные взносы". Он даже показал мне свой партийный билет, я их раньше в раскрытом виде не наблюдал.

Таким образом получается, что КПСС содержалась и на МОИ ДЕНЬГИ. Нам всем без исключения нужно покаяться, и чем раньше мы это сделаем, тем будет лучше... [...]

(349) , а болтунов и гаеров.

(350) Что это еще за оборот - "поразмыслить"? И над чем, интересно бы знать?

(351) [...]

(352) Гонорар в газете "К-ский комсомолец" составлял тогда три-пять руб. Из "Литературной газеты" присылали за "юмореску" на 16-й полосе рублей тридцать. Существовать на такие гонорары было невозможно, равно как и сейчас, когда в прошлом году я получил за публикацию в известной московской газете денег ровно на бутылку пива.

Многие мои сверстники годами ждали, когда их напечатают, позовут, признают. Они сидели в кафе Дома литераторов, курили "Беломор", и глаза их горели нехорошим блеском. Работать где-либо еще, на грязных работах, как это делали диссиденты, они решительно отказывались, и мне было жалко скорее не этих лбов, а их несчастных, зачуханных жен и голодных детей. Некоторые из них так и "сгинули под забором", другие, часто с помощью КГБ, ссучились, стали "советскими писателями", бросили старых жен и завели новых. [...]

(353) Жить, между прочим, вообще печально. Исчезнувшие кошмары сменяются новыми. Собственно, страха смерти не должно быть у того, кто ощущает существование иного бытия.

(354) Время течет бесцельно только для атеистов. Религия удерживает корабль на плаву. Божий глас утишает панику.

(355) Отличное, между нами говоря, занятие! Это может вам подтвердить колдун Ерофей, который в мае 1980 года, когда мы вместе с ним и В. П. Аксеновым оказались в Коктебеле, вознамерился выиграть у меня (путем бросания в Черное море плоских каменных "голышей") право не нести в гору свой рюкзак, а чтоб я ему этот рюкзак нес, как шерп. Однако, проиграв с позорным счетом матч морского "печения блинов", он тащил на Карадаг оба наших рюкзака, пока я не сжалился над бедолагою... [...]

(356) Только и слышалось тогда: "Я кандидатскую пишу". "А ты еще не защитился?" Каждый, как мог, так и защищался от советской власти.

(357) То есть получается, все правильно поступили, кроме дедушки Суховерхова.

Хотя в кодовой системе знаков тех лет они вовсе не выглядят хорошими, потому что изменили мечте, стали мещанами, обывателями, погрязли в вещизме, особенно Ниночка и Геллер-мент. Надо же - строят дом, вместо того чтобы жить в палатке где-нибудь на Ангаре или Красноярской ГЭС, где комсомольцы куют будущее, и писать об этом славные, чуть-чуть грустные стихи. И потом, где это они, интересно, тесу "купили", когда его, кроме как по блату, нигде не достанешь? Да и доктор тоже какой-то... как нерусский. Ясно ведь, что диссертация нужна ему, чтобы сделать карьеру, зажить в хорошей квартире вместо девятиметровки "гостиничного типа", мебель купить буржуйскую, чтоб ее Олег Табаков из фильма-cпектакля по пьесе Виктора Розова "В поисках радости" скорей бы порубил саблей, хранящейся специально для таких случаев еще со времен Гражданской войны! Может, им еще и туалетной бумаги надо? Или йогурта? Или кроссовок? Или того самого мяса, о котором персонаж Гоголя расспрашивал нищего? Совсем обнаглели люди в поисках мелкобуржуазных радостей... Сталина с Берией на них нету!.. Ленин - один (в смысле - в гробу лежит, да и в Мавзолее тоже, после того, как Сталина оттуда выписали), все (остальное) тонет в фарисействе...

(358) А вот Попугасов молодец, что спился, но не изменил идеалам своей "тревожной молодости". Увы, но большинство русских пословиц восхваляет пьянство и удаль, а любимой песней моего народа является описание того, как один приблатненный алкаш, которого правильные воры непременно осудили бы за "беспредел", с похмелюги "замочил" в Волге иностранку благородного происхождения.

Пьян да умен - два угодья в нем.

Или любимая песня маленького В. Ульянова:

Богачу-дураку и с казной не спится.

Бедняк гол, как сокол, поет-веселится.

(359) Знаменитая "тоска обманутого сына над промотавшимся отцом" явление такое же вечное, обыденное и преходящее, как, например, "гроза в начале мая" или "мороз и солнце". Люди, помнящие своих отцов, сами познавшие радость отцовства и находящиеся в посильно здравом уме, понимают, что эта разновидность тоски у индивидуума мужского пола начинает исчезать, как только он сам становится "папочкой", и окончательно сходит на нет, когда его ребенок начинает задавать неприятные вопросы типа: "А почему тогда ты сам не миллионер?" или "Ну и зачем же тогда столько лет нужно было терпеть большевиков?" [...]

А вообще-то никаких поколений на самом деле не существует. Любое Божье создание - штучный товар.

(360) См. комментарий 351.

(361) Как я все-таки рад, что ушел в прошлое "культурный империализм". Или "имперская культура" с ее чванливыми советскими центрами Москвой и Питером, куда непременно требовалось приехать, чтобы хоть как-нибудь "состояться". Меня мутит, когда я вспоминаю все эти лакейские россказни вернувшегося из Москвы провинциального "совка" о том, как он "был в ЦДЛе, видел Евтушенко". - "Да ну? И что он?" - "А он был с женщиной". - "И что?" "Бутылку шампанского заказал, не допил и ушел". - "Не может быть!" "Честное слово, больше полбутылки осталось..." [...]

И я совершенно не боюсь, что Россия когда-нибудь распадется на отдельные штаты. Беда ее - огромные расстояния, пройдя которые, теряется ВСЕ - электричество, деньги, смысл. У нас всего много, и поэтому ничего нет.

(362) Как говорится - sic! Развязность есть оборотная сторона той самой отечественной комплексухи, о которой я толковал выше. [...]

(363) Это мнение В. А. Попугасова и Е. А. Евтушенко, автора стихотворения, где есть строчки: "Не согласен я с таким названием "оттепель", / это все-таки весна, хоть очень ранняя", - в те годы разделяли многие, в том числе и я...

Да что я - Слава Сысоев, антисоветчик с детских лет, недавно признался мне, что и у него в голове иногда возникала безумная конструкция, как большевики не то что подобреют или поумнеют, а им кто-нибудь более умный, вроде Евтушенко, подскажет, что ничего опасного ни в "пидарасах и абстрактистах", ни в диссидентствующих писателях на самом-то деле нет, и пускай они где-нибудь укромно кустятся вместо того, чтобы гнить и вонять.

Да что там Слава Сысоев - их и академик Сахаров пытался вразумить, и Солженицын им письмо написал, и диссиденты умоляли соблюдать их же конституцию, но они, видите ли, такие были гордые, что никого слушать не желали, вот и хрюкнулись с обрыва, как те самые свиньи из Евангелия. А так бы, глядишь, и дотянули худо-бедно до конца второго тысячелетия от Рождества Христова.

(364) Видите, какой широкий был спектр сопротивления коммунизму? [...]

(365, 366) [...]

(367) [...] Здесь и автор, и персонаж демонстрируют предрассудки той среды, где считалось, что ОБРАЗОВАНИЕ непременно должно быть. Им и в голову не могло прийти, что в стране существует вполне другая жизнь, где на институты-университеты плюют, а живут вполне припеваючи даже в период "зрелого социализма" - воруют по снабжению, держат подпольные цехи, женятся "по сватовству" на перезрелых генеральских дочках, строят дачи, ездят "отдыхать на Кавказ". А то, что время от времени проходят отдельные процессы над этими "расхитителями социалистической собственности" и публикуются гневные фельетоны в газетах, "деловых" совершенно не колышет - на войне, как на войне; раньше сядешь, раньше выйдешь. Многие из них были стихийными гениями экономики и теперь являются старыми "новыми русскими".

(368) Интересно было бы прочитать литературоведческий труд на тему "Динамика роли слезы и рыдания в русской прозе". В ХIХ веке герои мужского пола почти не плакали прилюдно, предпочитая одиночную "скупую мужскую слезу". Очевидно, потому, что меньше пили крепких спиртных напитков, чем это стали делать россияне в ХХ веке, измучившем их всякими революциями и войнами. Вовсю рыдают герои Андрея Платонова, один из лучших рассказов напрасно забытого Юрия Казакова называется "Плачу и рыдаю", плачет и хмурится суровый майор из рассказа Эдуарда Русакова "Липовый цвет". Молодежь не порывает с привычками отцов - слезами пропитан весь текст хроники "Возвращение на родину" совсем нового писателя Юрия Петкевича.

(369) И все же доброта есть исконное качество русского человека, поделившее первое и второе места с жестокостью. Актер Шагин рассказывал мне, что, когда он служил в армии и их военное соединение куда-то перемещалось в железнодорожных вагонах, то солдаты, высунувшись из теплушки, вступили в игривый разговор с пристанционной девчонкой, шутливо предлагая ей с ними поехать. Она и согласилась, незнамо зачем, - может, хотела сэкономить на билете, а может, и знала, что будет дальше. А дальше вся теплушка на длинном железнодорожном перегоне ее перетрахала, но потом солдаты струсили и стали ласково предлагать ей казенное имущество - тушенку, мыло, сгущенное молоко, валенки. "Да ну вас на ...!" - выругалась девица и на ближайшей остановке покинула вагон, плюнув в рожу последнему из кавалеров, любезно предложившему ей руку для спуска из теплушки на землю. Шагин уверял, что сам он в этом не участвовал и даже призывал солдат "опомниться". Может, поверим ему?

Доброта спасет мир, а не красота: сидеть бы всем молодчикам в тюрьме, откуда не всякий выходит. А так они, очевидно, стали полезными членами общества и, возможно, "обустроят" Россию.

(370) Откуда взялось это старорежимное, означающее просто-напросто "приуныл", я решительно не знаю, очевидно, запомнилось с детства, так и попало в прозу. Даже не знаю, что такое "квинта", а словаря под рукой нет и спросить некого: товарищ Отто Гротеволь, на вилле которого я живу, помер в 1962 году, а владеющий русским языком последний генсек ГДРии тов. Эгон Кренц, проживавший неподалеку на приватизированной вилле, недавно получил шесть с половиной лет тюрьмы за то, что отдавал приказ ГДРовским пограничникам стрелять в бегущих на Запад. Если бы у нас за это судили, то половина начальников страны, ее городов и весей сидела бы в тюряге. А может, и не половина, а 99%.

(371) Так и было написано - с большой буквы. Хотя я прекрасно знал, что если бы "Зеленые музыканты" все же попали в печать, букву тут же изменили бы на маленькую. Энергия целого поколения ушла на то, чтобы писать Бог с большой буквы.

(372) Эта пословица, помимо того, что имеет огромное психотропное воздействие на расшатанные большевиками нервы российских обывателей, обладает несомненной фактической точностью. Поразмыслите сами, и вы наверняка вспомните какую-нибудь историю из цикла "Опоздал на поезд, который сошел с рельс". [...]

(373) Полагаю, что эта фраза попала в воспаленный хроническим алкоголизмом мозг В. А. Попугасова непросредственно из лозунга вождя кубинской революции тов. Фиделя Кастро "Патриа о муэртэ!" ("Родина или смерть!"). [...] Мы с Юккой Маллиненом хотели написать двуязычный русско-финский рассказ под названием "Где ты, мой Че Гевара?". О том, как в кафе на берегу финского озера, где висит объявление о том, что "администрация не отвечает за нападение чаек на посетителей", случайно встретились бывший финский "левак" и бывший русский "диссидентствующий". Выпили и заплакали (см. комментарий 368).

(374, 375) [...]

(376) , но вовсе не употребил, как вы, конечно же, подумали, нехорошее слово на букву "х", на месте которого стоят три точки. Иван Иваныч не любил матерщину и правильно делал: и так все изматерились - народ, интеллигенты, партия, правительство...

Материться, очевидно, и вообще нехорошо, вредно. Поэтому я в какой-то степени благодарен КГБшникам, что они забрали у меня рассказ "Неваревализьм" и торжественно сожгли его у себя в топке по собственному постановлению, если они, конечно же, не врут. Рассказ этот имел крайне простой сюжет, но был написан исключительно нецензурным языком. [...] У Пантелеймона Романова есть рассказ, как мужик-фронтовик поклялся, что, если останется в живых, прекратит материться. Он вернулся в родную деревню после империалистической бойни 1914-1917 гг. и вскоре повесился, так как не мог ни с кем в деревне разговаривать. [...]

(377) Вот именно так и сказал, с восклицательным знаком.

(378) ЕТА И ЕСЬ, ТОВАРISTSCHI, ПOСТМАДЕРНИЗИМ. МАДЕ ин Раша.

(379) [...]

(380) "По кочану и тьфу!" - отвечал на этот вопрос один трехлетний ребенок, которого зовут Вася.

(381) [...]

(382) Можно, конечно же, сказать, что - пьяными слезами, но вообще-то это, пожалуй, хорошо, когда люди плачут вместо того, чтобы резать и убивать друг друга. Хотя, с другой стороны, поплачут-поплачут, а потом опять за свое.

(383) Скрытая, а может, и открытая цитата из "Тараса Бульбы" Н. В. Гоголя (замечание для неграмотных), которая заканчивается "я тебя и убью". Зверский, надо сказать, старик, этот самый Тарас, но и братья Гримм тоже хороши: взять хотя бы сказку про "Мальчика-с-пальчика". Родители специально заводят детей в лес, очень жалуются, что нечем их кормить, оставляют их в злобном, холодном, мрачном лесу, а потом отправляются ужинать! Кошмар!

(384) Одобрить как руководство к действию. Действительно, хочешь пить пей, хочешь петь - пой. Свобода?

(385) [...]

(386) Еще о русских ругательствах (см. комментарий 376). Бытовой мат как-то пропускается мимо ушей, но вот при мне, в винной очереди, устроенной Горбачевым, какой-то мужик назвал другого всего лишь "козлом", и завязалась обильная драка.

(387) "Широким жестом" как-то неправильно, но, скорее всего, точно. Это, очевидно, из тех уроков, которые преподал русским литераторам А. Платонов, подражать которому так же невозможно, как бежать за железнодорожным составом этого бывшего машиниста: прыгнуть в вагон не удастся - или поездом зарежет, или останешься на рельсах среди шпал с разбитыми коленками, тоскливо вглядываясь в удаляющиеся красные огни.

(388) А здесь радиоактивное влияние Ф. М. Достоевского, приведшее огромное количество "попугасовых" к импотенции. Научили нас классики на свою и нашу голову. О, если бы они знали, как в России может быть, когда пускались на дебют.

(389) Ну, заладил. Да разумеется - просто. Нравится, вот и пьет Попугасов. Вкусно - вот и пьет.

(390, 391) [...]

(392) Эгоцентрик-литератор был убежден, что все только и делают, что думают о нем, о его сочинениях, поведении. Мне всегда очень нравились советские радиопостановки про каких-нибудь деятелей науки или культуры вроде Мусоргского или моего дальнего родственника, изобретателя радио Попова. Там буквально все были в курсе их текущей жизни. Злобные дворяне брезгливо кривились: "Фи! Эта музыка, как вы его назвали, - МусоРСкого - глупая, пошлая и мужицкая музыка!" А простой народ на рынке говорил ему прямо в лицо: "Ну и здорово ж ты, барин, сочинил "Хованщину", прямо под дых нашим супостатам дал, вот они и злобятся. Когда же придет настоящий день?"

(393) Этимология слова "БИЧ", которое сами эти бродяги, в большом количестве рассеянные по России, особенно по северным и восточным регионам ее, расшифровывают как Бывший Интеллигентный Человек, весьма спорна, и заслуживают внимания лишь две ее версии, каждая из которых имеет в своей подоснове англосаксонский корень. Одни утверждают, что слово происходит от английского "To beach" (оказаться на мели), другие - что в основе его лежит ругательство "Son of bitch" (сукин сын). Возможно, что верны обе версии, так как первоначально бичами назывались на Дальнем Востоке загулявшие моряки-полиглоты, отставшие от своего судна и "бичующие" на берегу в ожидании судна следующего. Спекуляции на тему "Бич Божий" нам представляются малоубедительными, ибо бичи жизнерадостны, образованны, дружелюбны, любят портвейн и другие алкогольные напитки. [...]

(394) [...]

(395) Вот вам пример, как наглеет литературная молодежь при небрежном попустительстве старших. Мы как-то беседовали об этом с колдуном Ерофеем, которого какая-то малолетняя свинья облаяла в "Независимой газете", и я ему напомнил притчу Л. Толстого о том, как небрежные супруги плохо кормили старика-отца и поставили ему для еды деревянную тарелку вместо фарфоровой, а внучек увидел это и стал строгать деревянную тарелку уже для своих родителей, которые, обнаружив это, залились слезами и стали хорошо ухаживать за стариком. Колдун Ерофей упрека не принял и сказал, что всегда всех "критиковал" по делу, а не просто так.

(396) Хорошо, что еще не раздражился. Подобная публика была очень раздражительной. [...]

(397) Однажды в Московском зоопарке у какой-то кошки родилось сразу восемьдесят котят. Я прочитал об этом в заметке, посвященной очередному Коммунистическому субботнику, когда советских граждан в честь Ленина заставляли выходить с метлами на улицу и все там подметать. Московские писатели в этот день обычно занимались уборочно-коммунистическими работами в зоопарке, к которому они были "прикреплены", так как писательская и животносодержащая ячейки КПСС находились в одном районе. И горе тому пишущему коммуняке, который пренебрегал этой своей ежегодной святой обязанностью! Несчастного "обсуждали на парткоме", "ставили ему на вид", что учитывалось, например, при распределении заграничных туристических поездок или при движении очереди "на квартиру". В прелестной стране мы жили рядом с мирными зверюшками! [...]

(398) [...]

(399) Грустная, но энергичная сцена, свидетельствующая о том, что Народ-Богоносец так просто коммунистическими доктринами не возьмешь.

(400) Русские вообще очень доверчивы (см. "Историю государства Российского" Н. М. Карамзина).

(401) У циников-совписов была поговорка: "Если делать, так по-большому".

(402) Раньше в Енисей, может, и приятно было броситься - река моего детства была чистой, быстрой, студеной и веселой. Нынче же, после строительства Красноярской ГЭС и обезображивания с помощью этой ГЭС огромного сибирского региона, бросаться туда не посоветую даже злейшему врагу. Река стала грязной, злой, ледяной и злобной. Интересующимся же предлагаю другой способ ухода из жизни, а именно: дожить до отпущенного Господом Богом срока и лишь потом спокойно помереть. Куда, спрашивается, спешить?

(403) "Претворять вывод" - звучит дико, но вполне по-советски.

(404) Поэтому неудивительно, что именно он, в отличие от многих других героев этого сочинения и жизни, с которой оно списано, и стал "новым русским", девизом каковых является "Во всем мне хочется дойти до самой сути", озвученное на рояле джазовым пианистом и доктором физико-математических наук В. Виттихом (г.Самара).

(405) Это коммунистические козлы придумали такой закон, что если человек где-нибудь не числится на работе, то его нужно тут же карать тюрягой или ссылкой. Под этот закон "чистили" Москву во время всех главных коммунистических мероприятий, включая Олимпиаду-80. По этому закону засадили Иосифа Бродского и массу других, более безвестных личностей. Для простого человека этот закон был прямой путевкой в бичи.

(406) Это, кстати, был неплохой путь и выбор. Такой выбор пути в андерграунд можно было бы только приветствовать, однако не все знали, что коммунизм рано или поздно накроется медным тазом, и от этого пребывали в сомнениях, прислуживая властям.

Тем не менее истинному художнику всегда присуща изначальная чуткость, поэтому Саша Соколов служил егерем, Михаил Берг - истопником в сауне, Дмитрий Бобышев измерял воду в Неве раз в день, чтоб она не залила коммунистов, Сергей Каледин и Борис Павлов были сменными вахтерами в развратном общежитии МГУ, Юрий Кублановский охранял церкви, Александр Величанский числился одно время сторожем в Олимпийской деревне, Владимир Кормер именовался помощником скульптора (своей жены). Список открыт...

(407) Видите, как интересно - значит, нельзя сказать, что в 1974 жрать уж совсем было нечего гражданам. Слово "снабжение" помните? И первый вопрос к приезжему из любого советского города: "А как у вас со снабжением?" - "Да ничего..." - "Яйца есть?" - "Бывают..."

(408) Потому что электрических звонков в деревянных домах тогда зачастую не было. Это уж потом пошли изыски - соловьиная трель вместо тупого жужжания, мелодичное кваканье... [...]

(409) Мистический страх женитьбы гениально описал в одноименной пьесе Н. В. Гоголь, так что мне тут добавить нечего. Не забывайте, пожалуйста, Гоголя и других русских классиков, молодежь! Уверяю вас, что они были хорошие, и читать их весьма полезно для дела да и просто так, чтобы поумнеть.

(410) [...]

(411) Многие мои сверстники, в том числе и я, всю свою сознательную жизнь успешно "косили" от Советской Армии. Распространяться на эту тему я не стану по той же самой причине, по которой писатель Иван Прыжов сжег вторую часть своей "Истории кабаков на Святой Руси". Начальство не должно знать уж совсем всех секретов того, как обыватели ухитряются выживать при всяких, разной степени паскудности режимах.

(412) Довольно неуклюжее словосочетание, обладающее за счет потери красоты фактографической точностью канцелярита.

(413) Медицина в СССР была "бесплатная" и оттого делилась на "хорошую" и "плохую". Не знаю, как в Москве, но в те времена в провинции взяток врачи не брали. Их "благодарили" - в основном коньяком, отчего многие из них начисто спивались. В городе К. имелись не просто хорошие, а, прямо нужно сказать, замечательные врачи. С детства помню доктора по фамилии Рафаэль. Многие из местных светил от греха подальше уехали из Питера и Москвы во время "космополитизма", потому что почти все они, как и Рафаэль, были евреи. В местном мединституте они воспитали новую плеяду хороших врачей. [...] А вот, например, мой медицинский случай - я приехал на родину, как только раскрутилась "перестройка", потому что боялся раньше ехать: провинция, закрытый город, посадят. А на третий день пребывания порвал себе мениск, приобрел "слоновью ногу" и адскую боль. Финн Юкка Маллинен, с которым мы вместе посетили город К. и у которого в начале нашего путешествия украли в поезде штаны, потому что мы с ним напились "Клюквенной" домашнего изготовления, как белорусский партизан, снес меня на своем хрупком плече в больницу, где мне парень-врач тут же гениально оказал помощь: боль прекратилась, ногу целиком заковали в гипс, выдали костыли, и я направился в бывшую партийную гостиницу "Октябрьская" сидеть в кресле и смотреть по кабельному телевидению порнографические фильмы. Навестивший меня на следующий день Юкка Маллинен вгляделся в экран, открыл рот и сказал, что фильмы такого порнонакала у него на родине для показа по телевидению начисто запрещены. И добавил, что теперь верит в необратимость перестройки, потому что "рабочие этого не отдадут назад никогда". [...]

(414, 415, 416, 417) [...]

(418) Вот еще словцо "отношения". "Наши отношения окончательно зашли в тупик", - сказала графиня, нервно ломая пальцы. [...]

(419) и вполне мог бы их закрыть навсегда.

(420) Да мог бы и тысячу раз объяснять. Тут не объяснять надо было, а сделать кое-что, чего я назвать не могу из-за страха перед обвинением в "мужском шовинизме".

(421) Литератор Володя И. поделился со мной сценами из своего первого брака. Он нигде не служил и любил по вечерам читать и писать. Его интеллигентная жена, оттрубив день в НИИ культуры, по вечерам жаждала развлечений. Она подсаживалась к Володе И., строила ему глазки, переворачивала книжку вверх ногами. А когда он не реагировал на эти заигрывания, она суровела и говорила: "Холодно, холодно, Владимир, стало у нас в доме", после чего начинался скандал. В этих сценах и теще досталась неплохая роль. Теща работала "в торговле" и, заглянув к зятю, могла сказать: "Хорошую, хорошую работку мы нашли! И ходить никуда не надо, правда? Вы делом-то когда-нибудь займетесь, Володя? Ведь не мальчик уже".

Именно такую женщину персонаж В. Шукшина заколотил в дощатом сортире гвоздями, за что чуть было не угодил в тюрьму, куда такие суки спровадили миллионы российских ребят, не желающих мириться и с этой разновидностью рабства. Распустили безнравственные коммуняки баб...

(422) словом и делом.

(423) И его вполне можно понять. Ведь трахаться без желания какая радость? Разве это хорошо, трахаться без желания? Да и с желанием, кстати, тоже. Скотство все это, товарищи!

А вообще-то человек существо и на самом деле героическое, правы коммунисты. Желеобразный, наполненный кровью, мочой, слизью, говном и путом, человек, тем не менее, совершает всякие поступки и создает мысли, достойные и более высокой субстанции.

(424) , отчего многие, услышав это слово, тут же хватаются за револьвер. Любовь в СССР могла быть только к СССР. Федот Федотович Сучков рассказал мне, как его посадили. Его приятель, который побывал на фронте и был ранен, шепотом поведал в компании, состоящей из Федота Федотовича и двух литинститутских девушек, что там происходит на самом деле. Одна из девушек, ныне известная старуха писательница И. С., донесла, что малый восхвалял немецкое оружие. (Федот Федотович видел этот донос в деле, когда ему дали перед судом с ним ознакомиться.) Гэбэшники тут же создали из них "антисоветскую террористическую группу" и всех их, кроме доносчицы, засадили за решетку. Я предложил Федоту Федотовичу написать рассказ "Первая любовь", одолжившись названием у Тургенева.

(425) Вот и молодец - наконец решился! У художника Володи Б. есть дядя Казя, тот самый, у которого дочь стала проституткой, а сын бандитом еще при коммунистах. Дядя Казя решил начать новую жизнь, уехал в Крым, купил там себе дом, повесил на стену ковер, а на ковре, в виде сабель, прикрепил два своих костыля. У него была баба-сожительница, которая очень хотела, чтобы инвалид на ней женился, отчего каждый день готовила ему "что-нибудь вкусненькое". Солидный дядя Казя, гордясь ею перед племянником, ставил бабе "оценочки". "Ну что же - борщ у нас сегодня на пятерочку, - солидно говорил он. - А вот котлетки на четверочку с минусом, хлебца в них ты, Валюшенька, явно перебухала". Ну и что же - "Валюшенька" добилась своего, после чего выгнала дядю Казю на улицу, и он теперь при новой власти работает нищим, отдавая половину собранного за день рэкетирам.

Как сказал мне в пивной, что была в Печатниковом переулке на Сретенке, один человек: "Вообще баб нужно бросать и заводить новых. Разницы нет, зато не так скучно". "Взгляд, конечно, очень варварский, но верный" (И. Бродский).

(426) [...]

(427) До чего же все-таки грубы отдельные русские пословицы, прямо нету в них никакого гуманизма и духовности. Вот, например, эта: "Больше плачешь меньше ссышь". Я бы на месте властей заставил каждого толстого русского грубияна в обязательном порядке изучить тонкий французский фильм "Шербурские зонтики", столь любимый интеллектуалами 60-х. С целью увеличения духовности на душу населения.

(428) Нет, ну кроме шуток, товарищи, ну что это такое? Размалюют себе хари свиным и собачьим салом, смешанным с красителями и кошачьей мочой, напомадят губы, зальют ресницы тушью, вставят в уши огромные кольца, на шею нанижут бусы, как туземцы, а потом требуют к себе серьезного, уважительного отношения!

(429) С женщиной толковать о честности? Я вас умоляю, Иван Иваныч!

(430) Правильно Пров Никитич сделал, что послал Ивана Иваныча изучать жизнь. А то он разговаривает с бабой как с равным себе существом. [...]

(431) То есть разрешение иметь дело с сильнодействующими лекарствами, ядами, наркотиками. Раньше и врачи были честные, и медперсонал не продавал лекарства налево, плодя наркоманов.

Так мне, по крайней мере, кажется. Или я просто-напросто постарел и уже ничего не помню. Суровые люди были коммунисты, вроде фашистов. За все, что им было невыгодно, карали строжайшим образом.

(432) Знакомый врач сказал мне, что чаще всего основой женского суицида "от несчастной любви" является грубый шантаж, и, наглотавшись, к примеру, таблеток, несчастная тут же сама звонит в "скорую", которая, если успевает вовремя приехать, промывает самоубийцу сверху и снизу. Хуже, если травятся уксусной эссенцией. Тут уж как кому повезет. Но люди ведь и вообще смертны поголовно. [...]

(433) Советские кабацкие музыканты - это отдельная и очень интересная категория граждан бывшей страны СССР. Вне зависимости от талантливости эти люди обычно хорошо знают жизнь, потому что каждый день общаются с пьяными. [...]

Вспомнил, как я однажды сидел в маленьком ресторанчике сибирского города Минусинска, том самом одноэтажном, что напротив церкви, где венчался Ленин, которого скорей всего тоже кой-кто заставил жениться, и отнюдь не полиция. Раздались шум и брань. Это швейцар не пускал в ресторан мужика в майке и полушубке да к тому же почему-то именовал его японцем, хотя тот был совершенно русского вида: багроволицый, толстомясый. "Куда прешь в таком виде, японец!" - взвыл швейцар. "Но я же только что из бани", - возражал мужик. "А-а, из бани, тогда проходи, что ж ты сразу не сказал", - подобрел швейцар.

(434) [...]

(435) Иван Алексеевич Бунин, ау! Это ведь вы сочинили: "Но у женщины прошлого нет, разлюбила, и стал ей чужой".

(436) Неплохая попытка воссоздания кабацкого мира имеется в фильмах Э. Рязанова "Вокзал для двоих" и Н. Михалкова "Родня". Вообще ресторан в России никогда не воспринимался как место, где только питаются. Ресторан это где "гуляют", пропивают зарплату, честь, совесть, казенные деньги, Родину (с большой буквы). Когда осудили шпиона Пеньковского, который, как сейчас выяснилось, продал на Запад наши ядерные секреты, то не забыли упомянуть, что он был частым посетителем ресторанов. [...]

(437) [...]

(438) Полагаю, что читателя надо уважать, и, чтобы он ни в чем не путался, фразы, подобные этой, просто необходимы для художественной прозы. Действительно, "шли дни". Шли, шли, прошли, идут дни новые. Если не заумничать, то текст любой степени сложности будет читаться весело и приятно. А иначе зачем литература, если скучно? Тогда надо идти в университет и там учиться.

(439) Конечно, лучше бы "копил", чем "накапливал", но тогда может сложиться впечатление, что Иван Иваныч складировал краденые продукты, яблоки, например, чтобы... ну что?.. ну чтобы гнать из них, к примеру, самогонку. А он самогонку не гнал. Это я самогонку гнал, когда правительство решило нас вместо пьянства гнуть в обратную сторону.

(440) , будто сошедших с полотна, изображающего скульптуру В. Мухиной "Рабочий и колхозница", что и до сих пор украшает вид на бывшую ВСХВ - ВДНХ, ныне ВВЦ, что, в принципе, одно и то же.

(441) Личные - понятно. А вот, интересно, какие общественные дела могли быть у этой пьяни и рвани?

(442) Очевидно, его там уважали, потому что он был студент. Помните, как у Достоевского в "Бесах": "От Сибири до Ташкента с нетерпеньем ждут студента".

(443) Да какое тут может быть применение, когда все это - "мещане", полностью дезавуированные храброй советской литературой. Обыватели, со своим знаменитым "мурлом мещанина", которых следовало бы не описывать, подлецов, а с ходу бросать под колеса паровоза современности. Вот у нас такая тоже "мещанка" служила в геологосъемочной экспедиции К.-ского геологоуправления. Придет с утра на работу и нет чтобы поведать что-нибудь духовное, так наоборот - рассказывает, что им вчера "с Севера вкусную рыбу привезли", они этой рыбы всей семьей "наелися", и теперь ей все время "ичется". И с такими людьми собирались строить коммунизм! "Ичется" ей...

(444) Этот изящный оборот расшифровывается очень просто: хрен бы кто тогда такое опубликовал. Я, кстати, даже немножко удивляюсь - а чего бы им было не печатать всякую мелкую похабщину для развлечения простого народа, как это делали, например, в ГДР. Нет, очень строгое у нас к литературе было отношение до самого последнего времени. Вот как русские классики ХIХ века запугали простых людей, правивших советской страной, что те сдуру принимали литературу со "звериной серьезностью" (термин, которым часто пользуется В. П. Аксенов).

(445) Я с ним вместе лежал в желтушечном отделении инфекционной больницы, и он стал героем многих моих сочинений. Галибутаев, имевший крайне мерзкий внешний вид, рассказывал, что с ним охотно проживала пожилая и богатая "работница питания", у ней была дочь-студентка, к которой приходили подруги, и все они смеялись над любовными отношениями Галибутаева и старухи. А также, чтобы Галибутаева подразнить, раздевались до пояса и танцевали друг с другом, целуясь. Пользуясь тем, что его пассия имела доступ к дефицитным продуктам, Галибутаев однажды предложил ей, чтобы в их "любовных утехах" участвовала также отдельная штука сырокопченой колбасы. И после этого говорят, что в СССР не было секса. Секса в СССР очень даже было!

(446) "Сочувствующий редактор" "для большей проходимости", когда я это однажды пытался напечатать, вписал мне в рукопись вместо "половой акт" хорошее русское слово "утехи". И чего все же большевики так конкретики боялись?

(447) См. мой рассказ "Ворюга".

(448) См. мой рассказ "Жду любви не вероломной".

(449) См. мой рассказ "Зеркало".

(450) См. мой рассказ "Влечение к родным деревьям", а также пьесу "Плешивый мальчик", хотя она до сих пор не опубликована.

(451) А вот это фраза - преподлейшая, с извиняющимися, лакейскими подмигиваниями в сторону власти и ее цензуры: дескать, извините, мы ничего... мы, знаете ли... мы это... мы "иронически сглаживаем" все эти "высосанные из пальца буржуазной пропагандой, навязанные нам западными средствами информации" темы: массовая эмиграция, развернувшаяся в 70-х, и "злоупотребление психиатрией в СССР". Не карайте нас за это, товарищи, а дайте нам существовать с нашей индивидуальностью в рамках вашего "развитого социализма".

Да если бы Шенопин действительно вывесил такое объявление, он на следующий день уже сидел бы в дурдоме без всяких советов Ивана Иваныча.

(452) Как сказала одна, ныне очень прогрессивная поэтесса на букву К, прочитав при "перестройке" какое-то, ранее существовавшее лишь в андерграунде произведение: "Подумаешь? Ничего особенного, я бы тоже могла так написать, еще и похлеще". - "А что ж не написала?" - "Страшно было", призналась простодушная дама.

"СТРАХ СЪЕДАЕТ ДУШУ". Эдуард Русаков за пазухой привез в город К. "Архипелаг ГУЛАГ", так как и на внутренних рейсах "Аэрофлота" "служивые" могли заставить пассажира "с целью безопасности" раскрыть сумку и предъявить ее содержимое, как это делают таможенники на "внешних" (за границу) рейсах. Так вот, он дал "ГУЛАГ" замечательному художнику А. П., и тот мне потом рассказывал, что читал книгу мало того что ночью, при зашторенных окнах, но еще и в перчатках, "чтоб не делать отпечатков" (В. Высоцкий).

Ненависть к советской власти вновь поднялась с глубин моей души при этом рассказе запуганного опытом жизни в собственной стране старика. Вот тем и дурны коммунисты, что заставляют людей НЕНАВИДЕТЬ, не давая им возможности самосовершенствоваться в сторону доброты и гармонии, изживая то изначально дурное и темное, что заложено в ЛЮБОМ человеке. [...]

(453) Имеется в виду русская поговорка "бред сивой кобылы".

(454) ТРИ ПУТИ-ДОРОЖЕНЬКИ... (См. комментарий 328.)

(455) Надоело и советскому обществу, которое все же существовало, что бы по этому поводу ни говорили "кремленологи". Общество к тому времени расслоилось не только на "хозяев" и "рабов", но и по интересам - одни стали "почвенники", другие - "западники". Началось углубленное изучение русской философии начала века, трудов "реакционных", "белогвардейских" и "буржуазных" историков.

Примечательно, что некоторые важные персоны, как, например, крупный комсомольский деятель Л. К., быстро съезжали на заднице из "официалов" в "диссиденты" по общественной лестнице, намазанной большевистским мылом. Случаев обратного вознесения из грязи в коммунисты я что-то не помню, может, читатели поправят? [...]

(456) К сожалению, в тоталитарные времена самые светлые умы искали ЕДИНСТВЕННОЕ, оно же - ГЛАВНОЕ. Отсюда эти извечные распри и разногласия, продолжающиеся до сих пор. Не лучше ли на исходе века и тысячелетия объединить усилия, чтобы выжить в чуждом человеку мире?

(457) Ну и что плохого в этом бытовании гармонически развитой личности, которая в свободное от физического труда время предается философско-творческим изысканиям, работает над собой, обогащая себя печатными знаниями? Да об этом только и мечтали все русские интеллигенты, если верить классикам!

А вот одеяло нужно было постирать. Ведь телесная грязь не лучше душевной (но и не хуже). [...]

(458) [...]

(459) Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан: весь оптический спектр писательских ухищрений ни описать, ни откомментировать невозможно.

(460) [...]

(461) "Большое видится на расстояньи" (см. комментарий 25).

(462) Вот бы и мне так, а то я что-то устал комментировать все это. [...]

(463) Сказовая словесная инверсия, потому что в те времена многие "молодые писатели" увлекались "сказом".

(464) Предлагаю желающим обнаружить в этом фрагменте текста влияние "Театрального романа" М. Булгакова.

(465) См. комментарий 456.

(466) Бог знает, что кому в этом мире нужно. Вот у нас, например, в подвале живет бомж Рифатка, которого администрация терпит лишь потому, что время от времени подвал заливается помоями и говном, каковые нечистоты Рифатка кротко убирает за то, что его не трогают. Он себе оборудовал в подвале лежанку, провел электричество и повесил на стенке портрет Ленина, полагая его единственным в мире хорошим коммунистом. Вид он имеет убогий, в баню не ходит, бреется раз в неделю и тем не менее имеет жену, с которой судится и разводится вот уже который год.

(467) Ну как же так никому не нужно, Иван Иваныч? Говорю вам, имея мучительный литературный опыт, что если кто-то спятил настолько, что ему пришло в голову нечто сочинить прозой или стихами, то уж будьте любезны непременно найдется на земле по крайней мере парочка других психов, которым захочется все это прочесть, и причем добровольно.

(468) [...]

(469) Поэт Поэтович Поэтов.

(470) У богатых и благополучных всегда есть странная тоска по бедности и неустроенности. [...] Хорошо покушав, многие любят вспоминать, в какой нищете они начинали самостоятельную жизнь. Примечательно, что в нашей стране на вопрос "как дела?" редко кто ответит, подобно американцу, "fine", а скорее всего скорчит скорбную харю и начнет плести про "проблемы", хоть бы пусть долларами и тысячами рублей набиты все его карманы. Научили большевики, что быть богатым некрасиво... А большевиков - демократы. Не те, которые сейчас, а которые тогда, в ХIХ, которые без кавычек. Как говорят начальники, заканчивая совещание,- "Спасибо всем".

(471) К концу советской власти в СССР деградировали скорее даже не люди, а продукты. Вместо чая общепит предлагал бурую мутную бурду, а "кофе с молоком" являлся натуральными помоями. В меню многочисленных столовых фигурировали "Котлеты гов.", "Гуляш гов.", где "гов." означало "говядина". "Минтай", жаренный в "кулинарном жиру", пробуравил не один советский желудок. Странно, но щи всегда почему-то варили хорошо. А так, вообще-то, только зря переводили продукты, паразиты!