Пожилая дама в Голландии

Когда я вышла из ресторана, день клонился к вечеру.

На улицах начали загораться фонари. В торговых рядах светились уже десятки гирлянд электрических лампочек и полукругов, вызывающих ассоциации с ярмаркой или цирком. Но только это и вызывало такие ассоциации. А великолепные витрины магазинов подчеркивали, и даже слишком, принадлежность Амстердама к большим городам.

На тротуарах было многолюдно и пестро. Лица прохожих – разного цвета, от эбенового дерева и бронзы до пожелтевшего пергамента и молочной белизны.

В мою программу входило еще посещение музея Ван Гога и знаменитого квартала любви. Быть в Амстердаме и не увидеть витрины с девушками на продажу – да как же я смогу потом смотреть в глаза моим варшавским приятельницам!

В музее Ван Гога уже не было такой ужасной толкотни, как в городском музее, а может, и время дня имело значение. Чуть ли не первый, с кем я столкнулась в гардеробе, был Ганс. На этот раз один, его приятельница, видимо, была сыта культурными мероприятиями.

Мы стояли слишком близко друг от друга, чтобы не поздороваться. Вместе мы поднялись по лестнице на галерею. Я свернула вправо, а он поколебался и, должно быть, решил, что ему не следует идти в противоположном направлении, так что оставшуюся часть мы осматривали вместе.

Когда мы вернулись в гардероб, он предложил пойти выпить кофе. Я посмотрела на часы. Шел седьмой час, а последний поезд, на котором я могла бы поехать в N., чтобы потом добраться до местного Урсынова, отходил в девять с минутами. Но ведь мне еще хотелось увидеть девушек в витринах. Однако сильнее всего хотелось выпить большую чашку кофе.

– Хорошо, – согласилась я на предложение Ганса, – но у меня мало времени.

– Вы спешите домой? Я кивнула.

У Ганса была машина, но это оказалось для меня очень некстати, так как он предложил потом отвезти меня на станцию. Это нарушало мои планы. Но не могла же я ему признаться, что хочу еще посмотреть квартал разврата. Пожилая женщина, посещающая музеи, дискутирующая о живописи и спешащая в запретный район, – нет, я не могла так шокировать Ганса! Однако ни одна разумная отговорка не приходила мне в голову, и я сдалась. Только бы он не захотел посадить меня на поезд!

Я поблагодарила Ганса за его предложение, добавив:

– Если, конечно, это не доставит вам слишком много хлопот… Правда, я хотела бы еще встретиться со знакомыми, но уже не выдержу. Позвоню им с вокзала и извинюсь.

Я решила, что после такой информации он не будет навязываться с провожанием. Однако перед вокзалом предусмотрительно не позволила ему выйти из машины, и мы сердечно распрощались.

Я пробыла в зале ожидания пять минут. Выходя из вокзала, внимательно осмотрелась, чтобы убедиться, не застряла ли машина Ганса в какой-нибудь пробке перед красным сигналом светофора.

На автобусной остановке я осмотрела ожидающих и спросила пожилого мужчину, по виду местного, о районе утех.

Он внимательно посмотрел на меня и с отвратительной усмешкой ответил:

– Секс-магазины, наверное, уже закрыты…

Меня чуть удар не хватил! Однако я взяла себя в руки и, глядя ему прямо в глаза, спросила:

– Как туда проехать?

– Ни трамваи, ни автобусы по тем улицам не ходят. Можно доехать до Пли-Дам на автобусе… – он назвал номер, – это пять остановок, дальше спросите. – Отвратительная усмешка не сходила с его губ.

Не поблагодарив, я повернулась на каблуках. Другой возможности побывать там у меня не было.

Оказалось, он сел в тот же автобус, что и я, и все время ко мне присматривался. Я думала – взорвусь. Выходя, я увидела, что он тоже вышел. Это было уже слишком! Я бросилась на другую сторону улицы, даже не обратив внимание на то, что в этот момент зеленый свет светофора погас. К счастью, я оказалась быстрее, чем двинувшиеся машины.

Откровенно говоря, такое неприятное начало вечерней прогулки охладило мое желание идти в квартал утех, но я не люблю отступать. Да и чем я потом смогу ошарашить моих варшавских приятельниц? Однако у меня уже не хватило отваги спрашивать у кого-либо направление. Из схематического плана города я знала, что вблизи этого квартала есть канал, но в этом городе, куда ни пойди, везде каналы.

Я шла наугад и минут через десять или больше выбралась на улицу, идущую вдоль канала. Народу здесь было уже мало. Я перебралась через какой-то мостик, прошла по какой-то улице, а потом наугад свернула налево.

У меня уже создалось впечатление, что я очутилась совершенно в другом городе. Изредка попадались прохожие, в основном мужчины. В один прекрасный момент я увидела стоящего под стеной парня. В слабом свете уличного фонаря он казался похожим на черта. У него было худое зеленоватое лицо с полузакрытыми глазами. Мне показалось, что ему плохо и требуется помощь. Но, подойдя ближе, я поняла, что парень пребывает в наркотическом трансе. Я огляделась. Недалеко от меня на другой стороне улицы стояла пара, сжимающая друг друга в объятиях. Быстрыми шагами я прошла мимо молодого наркомана. В глубине следующей улицы увидела на высоте первого этажа светящиеся красные шары. Как во французской песенке, которую пела когда-то моя тетка: «Красный фонарь, скромно обозначающий вход…» Знаменитые красные фонари, символ запретных храмов! И вот я попала сюда!

Взглянула на часы – ровно половина восьмого. Я не задержалась у секс-магазина, витрины которого освещались с краев мощными светильниками. Но перед домом с красным фонарем замедлила шаг и почувствовала себя страшно глупо. Я ведь не остановлюсь перед витриной, на которой девушка выставляется как товар, – ясно, что я не буду покупателем, а осматривать ее как экзотического зверя в зоопарке по крайней мере оскорбительно, и у меня нет никакого права ее оскорблять. Но совсем не посмотреть?! Тогда зачем я здесь толкусь?

Чувствуя себя крайне неловко, я прошла мимо витрины, искоса поглядывая на молодую девушку за стеклом. Она не походила на законченную представительницу этой профессии. Это была очень эффектная блондинка, ярко накрашенная. В изящном нижнем белье она сидела в стильном кресле на фоне бронзовой портьеры и выглядела прелестно.

Следующая витринная девушка была потрясающе красивой, но обильный макияж больше сочетался с ее профессией. Еще одна, такая же молодая и хорошо сложенная.

Недалеко от конца улицы, на другой стороне, за изгибом стены осветилась витрина еще одного секс-магазина. Мне захотелось посмотреть и ее. Однако у меня не хватило бы смелости осматривать витрину при людях, и я осторожно огляделась вокруг. Улица была пуста. Я перешла на другую сторону и только завернула за угол, как из-за ворот впереди раздался гул многочисленных шагов. Я быстро спряталась за угол. Судя по голосам, из ворот выходила группа мужчин, к тому же не было слышно стука женских каблуков, раздавалось лишь шарканье подошв об асфальт. Через минуту я осторожно выглянула из-за угла. Двое мужчин тащили между собой женщину, поддерживая ее под руки. Третий шел за ними, почти вплотную. Когда они проходили мимо витрины секс-магазина, один из мужчин повернулся и что-то сказал идущему сзади. В свете витрины я узнала его сразу, это был тот самый сыщик, который орудовал в доме Войтека и которого я еще раньше видела на вокзале в Утрехте.

Судя по манере их поведения, а особенно по тому, как они тащили женщину, я решила, что они «накрыли» тут какой-то притон и сейчас волокут пойманную птичку в клетку.

Осмотр секс-магазина совершенно вылетел у меня из головы. Только сейчас я полностью отдала себе отчет в серьезности ситуации, в которую попала: я действительно нахожусь в «запретном» районе, уже вечер, и до сих пор я имела больше везения, чем ума. Мне следовало удовлетвориться зрелищем, какое представлял собой пребывающий в почти бессознательном состоянии наркоман, и тут же убраться отсюда, а не лезть так глупо в пекло.

Но, раз уж я наткнулась на полицейских, то надо воспользоваться случаем и держаться ближе к ним. Задержанную женщину они, конечно, отвезут в полицейский комиссариат. Впрочем, наверное, где-то поблизости их ждет полицейская машина. Я подойду к ним и попрошу подвезти меня до ближайшего квартала с нормальным движением и связью.

Полицейские с женщиной дошли уже до конца улицы и исчезли из виду. Я шла за ними. Как оказалось, улица выходила к каналу. Я остановилась, озираясь. Бегущая вдоль канала узкая полоса тротуара почти тонула в темноте. Освещал ее только слабый свет стоящих вдоль канала фонарей. Через минуту мне удалось разглядеть тех мужчин, их от меня отделяло расстояние в несколько десятков метров. Они остановились у парапета. Тот, который до этого шел сзади, отодвинулся, и тут я увидела силуэт женщины. Сердце мое забилось сильнее.

Было слишком далеко и темно, чтобы я могла утверждать это с полной уверенностью, но на голове у женщины было что-то очень напоминающее мою пропавшую шляпку от дождя. Неужели они задержали Янину Голень?

Едва я успела об этом подумать, как тот, который отодвинулся, размахнулся и ударил женщину сзади по голове, сбив шляпку. Женщина опустилась на землю. Двое других бросились к ней, закутали ее в какое-то покрывало, подняли и наклонились со своим грузом над парапетом канала. Все это время я стояла как парализованная, но тут непроизвольно вскрикнула и одновременно услышала всплеск воды. Тот, который нанес жертве удар, повернулся и, наверное, увидел меня, так как быстро двинулся в мою сторону.

Я успела еще подумать, что все правильно, что такие дуры, как я, не могут умереть своей смертью, что все так и должно было кончиться. Именно я не могла не поддаться желанию увидеть продажных девиц в витринах, как будто в Варшаве я не видела ни одной б…

Больше я уже ни о чем не думала. Все мое сознание сконцентрировалось в ногах, и я бросилась бежать. Никогда не предполагала, что могу развить такую скорость. Я мчалась как заяц. Я боялась бежать вдоль канала, но и не хотела слишком удаляться от него, поскольку знала, что где-то дальше он проходит вблизи нормальных улиц, полных людей и света.

Я плутала по каким-то темным пустым улицам, лишь очень смутно представляя себе направление бега и сколько он длится. В какой-то момент заметила, что улица упирается в глухую стену, перед которой маячат две человеческие фигуры. Я свернула и, совершенно теряя ориентацию, повернула в какую-то поперечную улицу и тут же увидела вдали фонари и услышала гул машин. Только тогда я почувствовала, что сердце мое бьется буквально в горле, в ушах шумит и я с хрипом хватаю ртом воздух. Последние несколько десятков метров стоили мне больше всего.

В тот момент, когда я очутилась на нормальной улице среди людей, силы, обнаружившиеся у меня во время спринта, которого не постыдился бы и двадцатилетний, улетучились, как воздух из проколотой автомобильной шины.

Я боролась с собой, чтобы не сесть посреди улицы, и не мечтала ни о чем другом, кроме чьей-нибудь опеки и помощи. Я не знала ни где я нахожусь, ни что мне делать. Сердце мое все еще колотилось в горле, а ноги были ватными.

На другой стороне улицы я заметила бистро. С усилием перешла проезжую часть и плюхнулась на первый же свободный стул в баре. Подошел официант, а я с ужасом осознала, что не знаю, хватит ли мне хоть на что-нибудь денег. Обратный билет у меня уже был куплен, но я ведь тратила на обед, кафе, билеты в музеи, проезд. Я нервно открыла сумочку и начала считать деньги. У меня оставалось пятнадцать гульденов и какая-то мелочь. Официант выжидающе стоял рядом. Я осмотрелась. Все вокруг меня потягивали пиво из огромных стеклянных кружек.

– Сколько стоит пиво? – спросила я.

– Смотря какое. «Туборг» – пять гульденов.

Я перевела дух и попросила «Туборг». Это была вторая чудовищная глупость, которую я совершила в Амстердаме. Я никогда не пью пива, потому что не люблю его и чувствую от него тяжесть. После нескольких глотков этой горькой жидкости ноги из ватных превратились в многокилограммовые колодки и у меня разболелась голова.

Но самое ужасное было в том, что я не могла сообразить, что мне делать дальше. Все нормально, успокаивала я себя, мне нужно сейчас же позвонить в полицию и сказать, что я была свидетелем убийства, что я видела, как оглушили женщину и бросили ее в канал. Однако какой из этого толк, если я не знаю даже, где это было. В такой ситуации важна каждая минута. Сколько минут я бежала? Не знаю. В таких обстоятельствах, даже если будет организован немедленный розыск, быстрых результатов ждать не приходится. Шансов, что Янину Голень, если это была она, выловят живой, нет. К тому же удар по голове, который она получила, был, вероятнее всего, смертельным, убийца не стал бы рисковать, оглушая ее голой рукой. И у них имелось покрывало, чтобы завернуть тело перед тем, как бросить в воду. Это было запланированное убийство, выполненное расчетливо…

В голове у меня гудело. Я с трудом поднялась со стула. Телефонная кабина находилась в коридоре у туалетов. В телефонной книге я нашла номер полиции и набрала его. После нескольких сигналов голос в трубке забормотал что-то по-голландски. Я посмотрела на часы, было без пяти девять. В 9.25 уходил мой поезд в N. Я крикнула в трубку, что могу говорить только по-английски. Тот же голос ответил:

– Да…

Запинаясь и повторяясь от волнения, я нескладно рассказала, что видела у канала.

– Весь город покрыт каналами. Улицы у каналов имеют названия, – флегматично объяснил голос. – Где это было?

– Не знаю, как эта улица называется. На нее выходит переулок, где секс-магазины с девушками в витринах.

– Таких улиц много. Это портовый район?

– Не знаю!

– Откуда вы звоните?

– Из бистро.

– Из бистро на какой улице?

– Не знаю! – выкрикнула я, расстроенная до последней степени.

– Советую меньше пить, – еще флегматичнее произнес голос, после чего в трубке раздался щелчок. Было 9.05.

Чуть не плача от досады, что потеряла ценные десять минут, я вылетела из бистро как из пушки. Теперь я думала только об одном – что произойдет, если я опоздаю на поезд. Денег у меня не было – значит, о том, чтобы остановиться в отеле, не могло быть и речи. И тут передо мной из бистро вышла группа молодых любителей пива. Я догнала их и спросила, как мне быстрее попасть на вокзал. К счастью, здесь в школе, очевидно, все учат английский. Моя нервозность была настолько очевидной, что они остановились и поинтересовались, во сколько у меня поезд. Когда я сказала, что через двадцать минут отходит последний, каким я могу доехать до N., откуда потом могу попасть домой, они что-то забормотали между собой на родном языке, после чего один из них, высокий детина, объяснил:

– Мы отвезем вас на вокзал. Машина стоит на соседней улице.

Оказалось, что до вокзала не так уж близко и без помощи моих молодых голландцев я бы ни за что не успела.

Когда я уже сидела в удобном кресле в светлом полном людей вагоне, а поезд с каждой минутой удалялся от Амстердама, меня охватило ощущение, что все виденное мною у канала – кошмарный сон. Не может быть, чтобы это произошло со мной на самом деле. Плохо освещенные пустые улицы, секс-магазины, витрины с продажной плотью, темные воды канала – все это было похоже на сценарий, в котором все было двусмысленно и возможно… И не исключено, что прав был полицейский, бросивший телефонную трубку.

В этом хорошо освещенном вагоне, где напротив меня сидела молодая пара с ребенком, я хотела уверить себя в том, что у амстердамского канала мне все почудилось. Но ведь я знала человека, который вел вместе с другими ту женщину! В этом не могло быть сомнений! Я запомнила его лицо еще на вокзале в Утрехте и до того момента, как его напарник ударил женщину и они бросили ее в воду, считала его полицейским, как и двух других.

Я, наверное, громко вздохнула или охнула, так как молодая мать удивленно посмотрела на меня. Смутившись, я красноречиво дотронулась руками до висков и лба. Она поняла жест, потому что через минуту протянула мне какой-то пузырек с таблетками и что-то сказала по-голландски. Не раздумывая, я вынула таблетку и всухую проглотила ее. Через несколько минут лекарство начало действовать, терзавшая меня после пива головная боль ослабла, и я почувствовала себя отупевшей и сонной.

Дома обо мне уже начали беспокоиться. Мой ребенок встретил меня упреками: мол, они ждут за чаем уже три часа, из-за меня не ложатся спать.

– Есть не буду, падаю от усталости… – объявила я и добавила, что завтра не встану до обеда.

Проснулась я, однако, рано. Стояла прекрасная, солнечная погода с ярким голубым небом, что в это время года здесь бывает редко. Открыв глаза, но еще не совсем проснувшись, я насладилась ею, затем, переборов лень, села в постели… И только тогда на меня обрушились воспоминания вчерашнего вечера. В одну минуту небо нахмурилось, погасло, и меня охватило одно желание – спать! Любой ценой – еще спать!

Я уткнула голову в подушку, натянула одеяло почти до носа, закрыла глаза. Напрасно. Под закрытыми веками повторялся один и тот же эпизод: мужчина замахивается и бьет женщину по голове, двое мужчин закутывают лежащую в покрывало и поднимают этот ужасный сверток, плеск воды…

Я стремительно выскочила из постели. В спальне Крыся и сына было еще тихо. Набросив на себя халат, я на цыпочках спустилась по лестнице и прошла на кухню, чтобы сварить себе кофе. Вопреки распространенному мнению о его бодрящем действии, мне кофе всегда помогает спокойно сосредоточиться. И сейчас, выпив большую чашку, я начала обстоятельно обдумывать ситуацию.

Прежде всего, я систематизировала по очереди все факты, которые после моей вчерашней поездки начали складываться в ряд вопросов и гипотетических ответов.

Янина Голень, как она сама назвала мне свое имя, должна была, как и я, выйти в Утрехте, но вышла, когда я спала, на первой или второй станции после пересечения голландской границы. Она взяла у меня не только шляпку от дождя, но также творог, который она якобы и сама везла с собой. В этом я была уверена, хотя Войтек не сомневался в том, что творог остался в Варшаве в холодильнике. Зачем она взяла эти вещи? И не вышла ли раньше Утрехта из-за шляпки и творога? Невероятно! Оставленная ею лисья шапка стоит в тысячу раз больше.

Предполагаемый сыщик напрасно ждал на вокзале в Утрехте кого-то, кто должен был приехать тем же поездом, что и я. Может, он ждал мужчину, с которым я его потом видела в театре, а может, как раз Янину Голень? Но если они договорились встретиться на вокзале в Утрехте, значит, Голень изменила свои первоначальные планы и отказалась от этой встречи. Если бы она не знала, что ее ждут, то, пожалуй, вышла бы вместе со мной, как и хотела вначале. Ведь если бы она собиралась с самого начала выйти там, где вышла, зачем бы она стала меня обманывать, сказав, что выходит в Утрехте? Какой была цель такого камуфляжа в отношении меня, совершенно постороннего лица, с которым ее ничто не связывало? И зачем она оставила в вагоне лисью шапку, подменив ею потрепанную шляпку от дождя? И тут вдруг в моем мозгу как будто открылся какой-то клапан, на меня словно бы нашло озарение. Чтобы изменить внешность! Чтобы ее не узнали! Лисья шапка была прекрасным опознавательным знаком. Как это мне раньше не пришло в голову? И я еще, глупая, взяла эту шапку в надежде, что потом разыщу Голень и верну мою шляпку.

Взволнованная этим открытием, я внезапно почувствовала ужасный голод и вспомнила, что с обеда в китайском ресторане ничего не брала в рот. Я вытащила из холодильника все, что было возможно, и, усевшись за кухонный стол, уплетая, продолжила свои открытия. Кража творога либо была актом неприязни, либо должна была сбить с толку. Важно было захватить шляпку!

Я вышла из поезда с лисьей шапкой, выглядывавшей из открытой сумки. Если уж ее заметил Войтек, то тем более тип, ждавший особу, которую он должен был узнать по лисьей шапке. Когда Войтек укладывал багаж в машине (а это продолжалось настолько долго, что перрон уже опустел), я целый час стояла с этой сумкой в руке. Я даже заметила неприятный взгляд, который бросил на меня тот тип. Тогда еще булка, которую я ела, застряла у меня в горле. Значило ли это, что он тогда, на перроне, счел меня своей будущей жертвой? Дальнейшие события это подтверждали. Он, вероятно, и дальше следил за мной, поскольку был вечером в театре, а потом тихонько появился в доме у Войтека. Если бы они обнаружили меня в том идиотском шкафу… Дальше я уже была не в состоянии о чем-нибудь думать, так как мысли в панике разбегались.

В кухню вошла моя невестка.

– Пушистик, ты же должна спать до обеда. А сейчас только около восьми…

– Я собиралась спать до обеда или даже больше. Но это было еще одно благое намерение в жизни, которое не осуществилось, – ответила я понуро и, увидев, что Эльжбета смотрит на меня с беспокойством, добавила беззаботно: – Это результат отказа от ужина. Меня разбудил голод…

– Я тоже надеялась сегодня выспаться, но Крысь уже проснулся и хочет, чтобы мы пошли на дальнюю прогулку. Будет только морока с вытаскиванием Войтека из постели. У тебя хватит сил после вчерашней прогулки идти с нами? Нас очень интересуют твои впечатления от Амстердама. А после обеда к нам придут Лиза с мужем, который вернулся из Штатов, и будет трудно при них говорить об этом…

– Сначала я должна умыться, – поспешно ответила я и вышла из кухни.

Уже на лестнице до меня долетели выкрики и смех Крыся, смешанные с недовольным бурчанием моего ребенка. Через открытые двери спальни я видела Крыся, безрезультатно пытавшегося стянуть с Войтека одеяло. Я закрыла на задвижку дверь ванной и, игнорируя запрет Войтека не курить наверху, как только вошла в ванную, сразу закурила. Мысль, что после обеда будут гости, утешала. На прогулку я не пойду, а вечером скажу, что у меня болит голова, и таким образом мне удастся отвертеться от рассказа о пребывании в Амстердаме. Ведь, зная моего ребенка и невестку, я имела много оснований полагать, что до понедельника их любопытство угаснет, если они вообще не забудут о моем субботнем путешествии.

После ванны я предусмотрительно улеглась в постель и через Крыся сообщила, что хочу полежать, так как мои конечности ужасно болят от вчерашней прогулки.

Через час шум внизу известил о том, что моя близкая родня выбирается из дома. Я сошла вниз спросить, когда они вернутся.

Эльжбета заканчивала упаковывать рюкзак.

– Мы берем с собой бутерброды, – объяснила она, – но к пяти вернемся, а Лиза с мужем придут к шести. Обед готов, и мы успеем его съесть перед их приходом. Жаль, что тебе придется одной есть ленч.

– Мне тоже жаль, – притворилась я и добавила лукаво: – Но немного алкоголя, может быть, ослабит сожаление.

– Войтек в пятницу привез несколько бутылок вина, они в баре, в упаковке. Возьми себе какую хочешь, – тут же предложила моя невестка.

– Я никогда не умела откупоривать бутылки, так чтобы не искрошить и не вогнать внутрь пробку. Хорошо бы Войтек открыл вино сейчас…

– Неприятно иметь мать алкоголичку, – буркнул мой ребенок, берясь за штопор.

– К сожалению, тебе это не грозит, – парировала я. – Алкоголь в Польше ужасно подорожал. Не закрывай слишком плотно, а то я не смогу открыть, – забеспокоилась я, видя, как он извлеченную уже пробку вбивает ладонью в бутылку.

– Откроешь, я вбил только наполовину. И не пей много. Когда после второй рюмки тебе покажется, что ты трезвая, это будет значить, что ты уже пьяная, помни! – поучал меня по-отцовски мой ребенок.

Через минуту их уже не было, а на столе стояла бутылка доброго красного вина.

«Это то что нужно», – оценила я точность рекламного лозунга после первой рюмки и удостоверилась в этом еще больше, выпив вторую. Мне стало легче не только на душе, все тело охватило чувство приятной слабости. У меня не было впечатления, что я абсолютно трезвая, а из этого, с учетом сказанного Войтеком, вытекало, что я не пьяная и могу выпить третью. Теперь уже я не тряслась от страха, анализируя свои предположения относительно человека, который ждал на вокзале в Утрехте, и Янины Голень.

Прежде всего я осознала, что тот тип и его приятель, которых я приняла за сыщиков, пришли в дом искать не меня, а какую-то вещь. Если бы речь шла обо мне, они не рыскали бы в шкафах, не искали бы за батареями и т. п. Что они хотели найти? Я не могла дать на этот вопрос ни одного, даже самого гипотетического ответа, кроме того, что это вещь, каким-то образом связанная с Яниной Голень, за которую меня приняли.

Я размышляла над этим вопросом долго. Может быть, они каким-то образом узнали, что она богачка и взяла с собой из Польши драгоценности черт знает какой стоимости? Но кто мог их об этом проинформировать? Ни западногерманские, ни голландские таможенники багаж не проверяли… Польско-голландская воровская шайка? Нет, наши родные воры могли бы ограбить ее еще в Польше, мало ли таких случаев? Чего ради им передавать эту работу голландским коллегам по профессии, к тому же без гарантии участия в дележе добычи? А если все же ее хотели ограбить здесь, в Амстердаме, то не должны были убивать таким способом. Могли, конечно, убить, если бы она сопротивлялась, но зачем ее тащили из тех ворот, тащили насильно?..

Меня пробрала дрожь, несмотря на выпитое вино, которое из меня быстро испарилось.

А может, это была не Янина Голень? Сходство ее головного убора с моей шляпкой от дождя показалось мне тогда поразительным. Но на свете миллионы шляпок подобных фасонов с маленькими полями. Привычка голландцев ходить без головного убора тоже ни о чем не говорит: та женщина как раз могла носить шляпку. Она могла быть любой национальности, а не только голландкой или полькой. Когда ее тащили по улице, я не видела целиком ее фигуру, которую заслонял шедший сзади мужчина. Я увидела ее сзади и лишь за секунду до того, как ее ударили по голове. Она была среднего роста и наверняка не толстая, это бы я заметила. Голень тоже не была ни высокой, ни маленькой, скорее худой. Но худых женщин в Амстердаме тысячи… Может, это была проститутка, которая перестала платить сутенеру или члену банды или выдала кого-то полиции… В преступном мире такие счеты, вероятно, обычное дело.

Я попробовала ухватиться за мысль, что та женщина мне совершенно незнакома, как будто этот факт мог в чем-либо изменить кошмарность сцены, разыгравшейся у канала. А тем временем возникла другая навязчивая мысль: если бы преступники не нашли настоящую Янину Голень, то меня бы не оставили в покое. А ведь я с момента тайного визита «сыщиков» в дом Войтека уже не видела того человека вплоть до вечера в Амстердаме.

Мне показалось, что я больше не выдержу этих мыслей. Если бы я могла кому-нибудь рассказать об этом! Но кому? Войтек, скорее всего, этому не поверил бы, как и Эльжбета, которая мою информацию о тайном посещении дома чужими людьми сочла сновидением или приступом склероза. Впрочем, если бы мне кто-нибудь рассказал всю эту историю, я бы тоже не поверила, сочла бы за бред или буйную фантазию. Чем я могла доказать, что тип, который ждал кого-то на вокзале в Утрехте, обшаривал дом? Ничем. А сцена у канала в Амстердаме? Нормальные люди видят такие сцены лишь в кино, в жизни с ними такое никогда не происходит. А вот со мной должно было произойти!

Хотя… Только сейчас до меня это дошло: если бы, увидев женщину, которую тащили мужчины, я не испугалась вдруг «запретного» квартала, в котором со мной ничего плохого еще не случилось, и не потащилась за предполагаемыми полицейскими, а спокойно осмотрела бы витрины секс-магазинов и вернулась теми же улицами, по которым пришла, то я бы ни о чем не узнала. А если бы вообще не пошла в тот квартал…

Сознавать, что я сама на себя накликала кошмар, от которого сейчас мучаюсь, было ужасно, и мне ничего не оставалось, как использовать единственное противоядие – «заливание горя». Впрочем, я выпила не всю бутылку, а, насколько помню, лишь три четверти. Во всяком случае потом я легла спать и не слышала ни возвращения сына с невесткой, ни прихода гостей.

На следующий день я проснулась в состоянии ужасного похмелья.

За завтраком никто и словом не обмолвился о моем вчерашнем алкогольном увлечении. Эльжбете стоило больших усилий заставить моего ребенка проявить такую деликатность. Но надолго его не хватило.

Выходя из дома, он похлопал меня по плечу:

– Не те годы, Пушистик, не те годы…

Я не успела даже ответить ему, что если бы не его идиотские нравоучения, то я остановилась бы на двух рюмках.

Вторник – это день вывоза мусора на нашей улице. Уже с самого утра Эльжбета отрезала двухметровый кусок черного пластикового «рукава» и с одной стороны завязала его узлом.

– Не забудь потом вложить этот мешок в контейнер. И отверни края, чтобы не было щелей у стенок. А я, когда буду выходить, завяжу его сверху и выставлю контейнер перед домом, потому что ты можешь не заметить, когда они приедут.

С помощью пластиковых «рукавов», многометровые запасы которых есть в каждом доме, голландцы решили безнадежную у нас проблему мусора и осклизлых от грязи контейнеров. Я подумала, что при первом же удобном случае напомню об этом Войтеку, который маниакально ругает в этой стране все, не оставляя камня на камне.

Крысь в этот день должен был есть ленч у Басса, и у меня оказалось довольно много свободного времени. Я задумалась: а не написать ли варшавским приятельницам, которые с нетерпением ждут от меня вестей? Но могла ли я написать им правду – о том, что мой ребенок на все жалуется, а я прибираю, делаю покупки и готовлю? Кроме приветствий мне ничего не приходило в голову. А почему, кстати, я должна их приветствовать? Если бы не они, если бы не стремление оправдать их ожидания, я бы наверняка не стала в Амстердаме осматривать квартал любви. Это не было абсолютной правдой, но человеку всегда легче, когда он может свою вину переложить на кого-нибудь другого. Я без угрызений совести переложила ее на моих подруг и решила не посылать им открыток.

На рынок я выбралась, как обычно, после ленча. Выходя, вспомнила, что должна положить в контейнер приготовленный Эльжбетой пакет. Однако оказалось, что контейнер еще не опорожнен. Я воткнула пакет в сумку и пошла за покупками.

Перед рынком я осмотрела автостоянку, выискивая взглядом знакомую «тойоту», но ее не было. В магазине я уже хорошо ориентировалась, по крайней мере ни один продавец не обратил на меня внимания, хотя я немного копалась. Я тянула время, почти уверенная, что «мой» голландец сейчас явится, словно его ассистирование мне в моих закупках было уже чем-то само собой разумеющимся. И хотя у меня не имелось никаких оснований для уверенности, я почувствовала себя разочарованной, когда он не пришел. Обиделся, что ли, за мое не очень любезное поведение на рынке? Я тогда у своего дома выскочила из машины как ошпаренная и так вскользь поблагодарила его за любезность…

Меня охватило недовольство собой, одновременно я почувствовала себя несчастной и одинокой. В компании с любезным голландцем я забыла бы амстердамскую историю. Возможно, рассказала бы ему о ней, а он бы мне объяснил, что все это не стоит принимать близко к сердцу.

На обратной дороге мимо меня проехал выезжавший из поселка автомобиль-мусоровоз. Это значило, что мусор вывезли. А пластиковый пакет, который я должна была положить в контейнер, лежал сейчас на дне набитой сумки, и, чтобы его достать, надо было сумку освободить.

Я свернула, как оказалось, не на ту улицу и, сориентировавшись через некоторое время, вынуждена была вернуться. Все в этот день было против меня. Погода тоже стояла неприятная, холодная, пасмурное небо и отсутствие ветра предвещали дождь. Теперь я готова была согласиться с Войтеком, что Голландия отвратительная страна, в частности ее климат, и даже вид зеленых газонов, полных цветущих маргариток, не повлиял на мое мнение. У нас в феврале бывают солнечные дни, и холод тогда не имеет значения. Зря я возмущалась моим ребенком за критику голландцев. Для них единственный критерий ценности – деньги. Здесь все можно купить, даже проститутки выставляются как товар в витринах. У наших больше достоинства, они хотя бы сохраняют видимость приличия, сидят в кафе. В Варшаве на темной улице в худшем случае может быть совершено ограбление, а не… Я снова попыталась прогнать воспоминание об амстердамском канале, уговаривая себя тем, что я уже недалеко от дома и должна сейчас думать только о работе, которая меня там ждет. К тому же скоро вернется Крысь, и мое настроение наверняка поднимется.

Подходя к нашей улице, я увидела, что на проезжей части что-то лежит. Это оказалась куча мусора, который, видимо, выпал при погрузке в машину. Наверное, какой-то из пластмассовых пакетов был плохо завязан. Проходя мимо этой кучи, я увидела в ней такое, что заставило меня остановиться. Из-под остатков бумажной упаковки выглядывал кусок материала знакомого бронзового оттенка. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я одним прыжком подскочила к куче и разгребла мусор. Я не ошиблась! Я держала в руке свою грязную, мятую шляпку от дождя. Огляделась вокруг. Улица была пустынна.

Несколько десятков метров, отделявших меня от дома, я почти пробежала.

Бросив сумку с покупками в коридоре, я вытащила очки и начала тщательно осматривать найденную пропажу. Проверила даже строчки полей, в которых когда-то порвалась одна нитка. Не оставалось ни малейших сомнений: это была моя шляпка от дождя!

Теперь я была абсолютно уверена в том, что женщина, которую я видела у канала, Янина Голень. И значит, кто-то из убийц живет здесь, на этой улице. Шляпку бросили в контейнер для мусора в каком-то из этих домов. В каком?

Пережить это открытие было нелегко. До сих пор кошмар субботнего вечера был связан исключительно с Амстердамом, который находится от N. в нескольких десятках километров. Теперь оказалось, что от этого кошмара меня не отделяет ничего, иначе говоря, он достал меня и здесь. И хотя я прекрасно понимала, что убийцы меня не могли узнать, так как было слишком темно, а я стояла довольно далеко, – сейчас мне хватило мысли, что один из убийц живет здесь, рядом, чтобы страх дал о себе знать противным ощущением сосания под ложечкой. Это невозможно было выдержать! Но самое важное: я не смогу отсюда уехать, оставив детей в таком соседстве. Сначала я должна установить человека, который был у канала.

Приблизительно такая же складывается ситуация, когда необходимо вырвать зуб, который болит. В конце концов человек приходит к выводу, что никакие уловки не помогут и рвать все равно придется, иначе болеть не перестанет. Вот так же и я сейчас отдавала себе отчет в том, что искать убийцу мне придется. Над тем, что будет дальше, когда найду его, я пока не хотела задумываться.

Шляпку я вложила в пластиковый пакет и спрятала на дне сумки. Шляпка находилась на голове Янины Голень за мгновение до того, как по этой голове ударили. Понимания данного факта мне было достаточно, чтобы я уже не относилась к шляпке как к своей собственности и не рискнула когда-нибудь ее надеть.

На нашей застроенной по одной стороне улице стоит пять домов. Ближе всех к концу улицы дом Петера, который работает в одном институте с Войтеком и не в ладах с ним. Дальше наш дом, затем Лизин, Девриеенов и последний – госпожи Хение, владелицы «порше».

После пристрастного допроса, которому я подвергла сексуальную Лизу во время ее визита к нам, я допускала, что моя невестка не будет слишком склонна облегчить мне знакомство с другими соседями. Кроме Лизы до сих пор я познакомилась только с владелицей «порше». После смерти польского мужа тетки она жила одна, и я могла ее дом исключить как место проживания одного из убийц Янины Голень. Об обстоятельствах смерти старого солдата Лиза узнала от Девриеенов, из чего вытекало, что они поддерживают с госпожой Хение тесные отношения. Если бы я смогла познакомиться с владелицей «порше», то могла бы через нее узнать и Девриеенов.

Между прочим, у меня был прекрасный повод посетить госпожу Хение. Я могла пойти поблагодарить ее за передачу амстердамской полиции лисьей шапки Янины Голень. Но, подумав об этом, я сразу испугалась: это будет выше моих возможностей. С милой улыбкой благодарить за помощь в отыскании женщины, о которой известно, что она убита. Это смахивало на чудовищный цинизм. Я пыталась убедить себя, что нельзя быть такой бесхарактерной, и может быть, мне это удалось бы, но мешало еще одно обстоятельство. Во мне не было ни на грош актерского таланта, и даже в пятнадцать лет я не мечтала о карьере кинозвезды. Поэтому, несмотря на готовность повести себя с чудовищным цинизмом, я не имела никакой уверенности в том, что моя мина и голос смогут эту готовность поддержать. Я никогда не умела даже солгать правдоподобно, всегда это выходило у меня ужасно. В этом плане мне страшно импонирует мой бывший муж, который проделывал такие штуки без зазрения совести. А я, глупая, вместо того чтобы постигать тайны искусства, относилась к нему небрежно, несмотря на восхищение мастерством исполнителя.

Я также могла пойти к госпоже Хение выразить соболезнование по поводу смерти мужа ее тетки и сожаление, что не успела с ним познакомиться. Это вполне соответствовало истине и должно было звучать убедительно. И я сделала этот пункт первым в программе моих действий.

С остальными соседями я надеялась познакомиться с помощью Лизы. Я чувствовала, что она меня немного боится. Может, у нее есть старая мать и она испытывает ко мне глубокое уважение как к матери мужчины, который ей нравится? Во всяком случае она явно старалась исправить мое мнение о себе, поэтому и пришла рассказать мне о смерти старого солдата. Как бы то ни было, она производила впечатление настолько неинтеллигентное, что я могла не опасаться, что она разгадает мои макиавеллиевские планы.

С утра в среду я села в кухне, внимательно наблюдая через окно за улицей, чтобы не прозевать выезд в город серого «порше». До одиннадцати часов он не выехал, и я, сочтя время достаточно удобным, вышла. Но я напрасно долго звонила, даже пробовала стучать. Дом госпожи Хение оказался закрытым наглухо. Только теперь я заметила, что, в отличие от других, в этом доме был гараж. В остальных домах на нашей улице их не было, и владельцы держали машины под открытым небом. Но и «порше» я не раз видела перед домом, значит, госпожа Хение в течение дня не пользовалась гаражом, из чего вытекало, что она особа подвижная.

Убедившись в том, что мне уже никто не откроет, я решила использовать отсутствие госпожи Хение и позвонила в дверь соседнего дома. Здесь мне открыли сразу, как будто заранее ждали чьего-то прихода.

Женщине, которая открыла дверь, было где-то около пятидесяти, она была явно не голландка. Гладкие черные волосы обрамляли полное лицо цвета кофе с молоком. Яркие миндалевидные глаза свидетельствовали о минувшей красоте.

Меня удивил как ее вид, так и немедленная реакция на мой звонок, потому что не успела я что-то выдавить из себя, как женщина тут же отозвалась по-голландски. Но увидев, что я не понимаю, спросила по-английски:

– Вы к нам? По какому делу?

Я пояснила, что пришла к госпоже Хение, а поскольку ее не застала, хотела бы узнать у соседей, не известно ли, когда она вернется. Я успела добавить, что являюсь матерью ее соседа с этой улицы, и тут же услышала:

– Госпожа Хение до конца недели не вернется. И дверь захлопнулась у меня перед носом.

Итак, моя «шерлокхолмовская» деятельность потерпела фиаско. Племянница жены старого поляка, на которую я рассчитывала, уехала, а госпожа Девриеен, если это она, не похожа на особу, которая охотно пускает в свой дом и легко заводит знакомства.

Злая и уставшая, вместо того чтобы идти домой, я решила зайти в школу за Крысем. До перерыва на второй завтрак оставалось еще прилично времени. Я стала прогуливаться взад-вперед поблизости от школьного здания, когда неожиданно подошел «мой» голландец.

Минорное настроение, должно быть, как-то отражалось на моей внешности, потому что почти сразу после приветствия он спросил:

– Вы плохо себя чувствуете?

Как же приятно было услышать эти слова! Кто-то обо мне заботится! Правда, в серых глазах не отразилось беспокойство, взгляд их был очень серьезный, сосредоточенный, как у добросовестного врача, который осматривает пациента.

– Если вы врач, то могу заверить вас, что я не гожусь в пациентки, чувствую себя абсолютно нормально. – И я выдавила из себя дружескую улыбку.

– Отсюда следует, что вы плохо себя чувствуете психически. Какие-нибудь проблемы?

Этим вопросом он меня поразил, так как до сих пор был образцом деликатности – никогда не спрашивал ни о чем, что касалось моего здесь пребывания, моей семьи или личных дел. Но сейчас я сочла этот вопрос проявлением заботы, и, если бы можно было, как же охотно я поплакалась бы ему в жилетку! У меня возникло сильное желание рассказать о случае в Амстердаме и о своей шляпке от дождя, однако я отдавала себе отчет в том, что вся эта история слишком странная, чтобы ее вот так взять и рассказать чужому человеку. Он, скорее всего, выразит недоверие и будет вполне прав.

– Если бы не было беспокойств и хлопот, наша жизнь не отличалась бы от жизни в раю, и тогда умирать было бы еще печальнее.

– Вы считаете, что хлопоты неизбежны?

– Я бы считала так, если бы думала логично. Но я терпеть не могу хлопоты, особенно те, которые создаю себе сама.

Он посмотрел на меня как бы с упреком и резко изменил тему разговора.

– Я давно вас не видел. Вы куда-то выезжали?

– Это трудно назвать поездкой. В субботу я ездила на экскурсию в Амстердам.

– Наверное, не одна?

– Одна.

– И родные не побоялись вас отпустить?

Ну, теперь уж он абсолютно не был деликатным!

– Мне удалось убедить их в том, что я не ребенок и не впавшая в детство старушка. А вы тоже считаете, что мне в моем возрасте нужна опека?

– Нет, но из-за незнания языка и в связи с необходимостью ехать поездом…

– В Голландии везде можно объясниться по-английски. За исключением здешнего супермаркета, в чем вы имели возможность убедиться, – засмеялась я. И тут же добавила хвастливо: – Хотя я поехала одна, все же вернулась!

– И вы довольны этой поездкой?

Все-таки попал! Я чуть не крикнула непроизвольно: «Нет!»

– Почему вы об этом спрашиваете? – увильнула я от ответа.

– Потому что прежде вы производили впечатление человека, полного радости жизни…

– А сейчас не произвожу?

Он снова долго смотрел на меня, наконец отрицательно покачал головой:

– Н-нет… Сейчас вы не производите такого впечатления.

– Видимо, пребывание в Голландии сказывается на мне плохо, – выдавила я из себя бледную шутку.

Его ответ снова разозлил меня. Самым серьезным тоном он подтвердил:

– Пожалуй, да.

– Вы считаете, что мне пора уезжать? Я ждала от него отрицательного ответа. Однако услышала:

– Это вы должны решать сами.

– Я не могу сейчас уехать, – сказала я, понурившись, но тут же испугалась, что он спросит – почему, и постаралась объяснить: – Обещала невестке помочь по хозяйству.

– В таком случае вы очень хорошая свекровь.

Тон, каким он это сказал, был умышленно ироничным. Это вызвало у меня раздражение. Раз он не знает, что я не могу оставить детей в соседстве невыявленного убийцы, почему мое объяснение показалось ему неубедительным?

– Пожалуй, это само собой разумеется, что родители помогают детям. А у вас нет детей?

– К сожалению, нет.

Его ответ несколько охладил мою агрессивность.

– Ну, раз так, я не виню вас в том, что вы усомнились в моих добрых намерениях в отношении невестки. Неужели я действительно похожа на чудовище из анекдотов о тещах и свекровях?

– Чего нет, того нет. – Сказал он это важно и так же важно добавил: – Вы вообще не похожи на свекровь.

Этим он смягчил меня окончательно. Ведь само выражение «свекровь» какое-то уничижительное…

При виде Крыся, выбежавшего из школы, мой голландец попрощался и ушел.

– Он привез тебя сюда на «тойоте»? – допытывался Крысь.

– Нет, – ответила я и задумалась: с какой стороны он пришел? Неужели с той же самой, что и я, так как, идя сюда, я не видела его машины перед рынком.

После полудня благодаря счастливому стечению обстоятельств я наткнулась на выходящую из дома сексуальную Лизу. Я тут же бросилась к ней, крича, что мне приятно ее видеть. Это было абсолютно искренне, потому что, встретившись мне, она избавляла меня от хлопот устанавливать с ней контакт. Несколько менее искренне я похвалила ее внешний вид. Выглядела она еще больше похожей на корову и даже еще глупее, чем корова. Не приходилось сомневаться, что мой комплимент настроил ее ко мне благосклонно. Довольная, важным движением она поправила растрепанную челку. Женщины больше ценят комплименты женщин, а не мужчин, считая их бескорыстными.

Остальное тоже прошло гладко. Через несколько минут я догадалась рассказать ей о моем ребенке, какой он загнанный и заработавшийся. Напомнила также, что Эльжбета в N. интенсивно занимается в библиотеке и, кроме того, изучает голландский язык, а Крысь постоянно в школе, из чего явно вытекало, что я тут целыми днями одна и ни у кого нет времени, чтобы познакомить меня с соседями.

Это было шито такими грубыми нитками, что даже Лиза сразу поняла, что она должна мне помочь завязать знакомства с соседями.

– Это наверняка можно сделать, – заверила она. Когда же я еще и выразила сожаление, что не смогла познакомиться с ее мужем во время их последнего визита, ей не оставалось ничего другого, как сказать:

– Вы должны обязательно посетить нас.

– С удовольствием! – И, чтобы исключить неопределенность предложения, я тут же добавила: – А когда я могла бы прийти?

– Когда обычно возвращаются домой Элизабет и Войтек?

– В основном около шести, Войтек иногда немного позже.

– В таком случае приглашаю вас завтра в 19.30. Прошу также передать приглашение Элизабет и Войтеку…

Я поблагодарила и заверила, что передам непременно. Когда я вечером сделала это, Эльжбета отреагировала достаточно бурно:

– Оказывается, Лиза умеет мыслить и предвидеть. Приглашая нас обоих, она гарантировала себе приход только Войтека, так как я, очевидно, должна остаться дома с Крысем, нельзя же бросать ребенка одного.

– Ошибаешься, – сказала я убежденно. – У Лизы нет детей, поэтому ей и в голову не пришло, что кто-то должен остаться с Крысем. К тому же в моем присутствии она даже побоится посмотреть на Войтека, могу ручаться за это. Не морочь себе голову.

Однако мое объяснение не переубедило Эльжбету. Судя по выражению лица, она расценила приглашение сексуальной Лизы как покушение на ее супружеское спокойствие. Однако я не могла признаться ей, что сама спровоцировала это приглашение.

Мой ребенок также не выразил особого восторга в связи с предстоящим визитом.

– Черт возьми, придется второй раз бриться! – застонал он на следующий день, вернувшись домой. – Не понимаю, что им взбрело в голову, тем более что они у нас были. Ко всему прочему они занудны до тошноты…

– Оба? И Лиза тоже? – удивилась моя невестка. В ее голосе ощущалась сладость сахарина.

Войтек, не удостоив ее ответом, пошел бриться.

Откровенно говоря, я бы тоже охотно от этого визита отказалась. Потому что хотя муж Лизы всего лишь добродушный зануда, по мнению Войтека, однако с момента обнаружения моей шляпки каждый дом на нашей улице для меня представлял собой потенциальную «пещеру льва». И я не могла исключить вероятность, что муж Лизы – один из убийц Янины Голень. Всю жизнь я боялась даже обыкновенных пьяниц, а что же говорить об убийцах! Но об отказе от визита не могло быть и речи. Я обязана узнать всех жителей нашей улицы!

Йохан ван де Аальст, или муж Лизы, оказался слегка лысеющим мужчиной в возрасте около сорока лет, массивного телосложения – его фигура напоминала боксера. Несмотря на просторный свитер, при каждом движении рук обрисовывались мощные бицепсы. Когда он длинной широкой рукой пододвинул мне рюмку коньяка, я тут же представила себе эту руку, сжатую в кулак для нанесения удара. Образ оказался настолько ярким, что я поспешно схватила рюмку и выпила коньяк одним глотком.

Сразу же в меня вперился удивленный взгляд Лизы и беспокойный взгляд моего ребенка.

– Браво, вот это я понимаю! – Муж Лизы снова пододвинул мне полную рюмку.

С бешеной страстью я повторила бы тоже самое, но мне удалось сдержаться.

– Я – пас. Только первая рюмка действует немедленно, – объяснила я.

На лице моего ребенка отразилось облегчение. Немного погодя я уже колебалась, не проглотить ли и вторую рюмку, но в конце концов про себя махнула на это рукой.

– Какие впечатления у вас от Соединенных Штатов? – обратилась я к Йохану.

Мой ребенок сделал недовольную мину.

– Сильная страна, – последовал немедленный ответ.

– Сильная в каком смысле? – продолжала я допрос. Я была уверена, что Войтек мысленно уже стонет.

– Это страна, в которой считаются только с сильными людьми. Там не признают слабаков и аффектированных прекраснодушных. Даже художник ценится только тогда, когда он на своем искусстве умеет хорошо заработать.

– Это ужасно, – сказала я.

– Почему? – удивился муж Лизы.

– То, что некоторым художникам удается хорошо продавать свои картины, еще не значит, что они такие хорошие. И наоборот, много крупных художников жили в нужде.

– В Штатах все держится на профессионалах. Никто не покупает там картин, не будучи уверенным в том, что в них стоит вложить деньги.

Я не успела второй раз заявить, что это ужасно, так как раздался звонок и возникла суматоха в связи с появлением новых гостей.

Это была пара в возрасте, близком к возрасту моих детей. При их виде Войтек чуть не подскочил в кресле, а потом нахмурился. Молодой человек, увидев Войтека, также заметно помрачнел, но быстро взял себя в руки. Лиза же с улыбкой представила мне вновь прибывших:

– Это, кроме нас, самые ближние ваши соседи. Петр работает в университете в N. вместе с Войтеком…

Я незаметно покосилась на моего ребенка. Видимо, до Лизы не дошли никакие слухи о научном скандале между Войтеком и Петером, и она учтиво постаралась помочь мне познакомиться с соседями. Я жалела только, что она не пригласила меня одну, без Войтека. В оживлении, с которым Петер тут же начал говорить с Йоханом по-голландски, чувствовалась искусственность ситуации. Тем более что жена Петера, которую Лиза посадила рядом со мной, молчала как завороженная. Тогда Войтек демонстративно занялся Лизой. Тихим голосом он что-то вещал ей, и это, судя по ее лицу, ей очень нравилось, а меня дополнительно обеспокоило.

Воспользовавшись ситуацией, я опорожнила так долго стоявшую передо мной рюмку, потихоньку, краем глаза наблюдая за Петером. Это был достаточно симпатичный малый, типа «нордический блондин», что неодолимо вызывало у меня воспоминания о немецких солдатах, которых я видела во время оккупации в Варшаве.

В какой-то момент он отвернулся от Йохана и заметил, что я наблюдаю за ним. Он нахмурился и долго не отводил от меня взгляда, словно я тоже с чем-то ассоциировалась в его памяти и он пытался вспомнить – с чем. Я в замешательстве быстро повернулась в сторону его жены, пытаясь завязать с ней какую-нибудь беседу, но результат был такой, будто я пытаюсь делать это с мумией. Ее однозначные ответы ограничивались только «yes» и «no» – видимо, неприязнь к Войтеку распространялась также на меня. Хотя, возможно, это была естественная реакция на мои речи, так как я плела все что в голову взбредет.

В один момент на какое-то замечание Войтека Лиза рассмеялась заливисто и громко, что привлекло внимание ее мужа. Он прервал разговор с Петером. Лиза сразу вскочила и исчезла на кухне. Через некоторое время она вышла оттуда с большим подносом, на котором испускали пар тарелки с креветками и с какими-то приправами. Йохан составил в сторону коньячные рюмки и из пузатой большой бутылки разлил в другие рюмки традиционную голландскую можжевеловую настойку.

Вскоре я с удовлетворением отметила: бытующее у нас мнение о том, что западные европейцы не пьют так, как поляки, – миф. И Петер, и муж Лизы лакали их национальную настойку за милую душу. Возможно, только с той разницей, что лакали ее малыми глотками, но это в конечном счете не означало меньшего количества выпитого. И, должна признаться, это наблюдение немного подняло мое настроение, правда лишь в патриотическом смысле, но в том состоянии психологического стресса, в каком я пребывала, и это было хорошо.

Когда Йохан опять начал хвалить рационализм американцев, мой ребенок, который был в Штатах только один раз и то лишь каких-то три недели, не удержался и тоже высказал мнение об этой стране, ограничившись по привычке исключительно критикой.

– А как вам нравится Голландия? – неожиданно спросил меня Петер.

– Очень богатая страна, это сразу бросается в глаза. Но я еще мало видела Голландию…

– Мама пока побывала только в Амстердаме, – добавил Войтек.

Я одеревенела. И нужно же было ему это сказать! Но тут же подумала: в сущности, хорошо, что он сказал об этом, так как у меня самой не хватило бы смелости. Я превозмогла себя и посмотрела на Петера, затем сразу же перевела взгляд на мужа Лизы. Мне показалось, они оба смотрят на меня с заметным интересом.

– В Амстердаме есть хорошо сохранившиеся старые здания и великолепные музеи, – сказала я после минутного размышления. – Поражает также обилие иностранцев, особенно цветных.

– Те цветные не иностранцы, – выпалил мой ребенок.

– У нас с этим проблемы, – поспешил с объяснениями муж Лизы. – Большинство цветных из Индонезии, они обслуживают наше голландское население.

– Неприятно нести ответственность за последствия колониального грабежа? – Не только смысл, но и тон вопроса моего ребенка был откровенно язвительным.

– Замолчи! – прикрикнула я на него по-польски.

– И не подумаю! – заупрямился он, как будто не был моим ребенком, которого я имею право отчитать. – Так чванятся своей работоспособностью, порядком и богатством, а в сущности, моральные ничтожества.

Никто из этого диалога наверняка ничего не понял, но, судя по тону Войтека, каждый мог домыслить, что он сказал нечто оскорбительное. Во всяком случае Петер посмотрел на моего ребенка с ненавистью.

– В Амстердаме я наткнулась на парня, который пребывал в глубоком наркотическом трансе… – выпалила я, чтобы разрядить обстановку. – Он выглядел как живой труп. Таких наркоманов необходимо лечить принудительно.

– А собственно, зачем? – удивился Петер. – Если кто-то хочет употреблять морфий или героин, это его дело. Принудительное лечение – это ограничение свободы человека, каждый имеет право распоряжаться собой…

– Но употребление наркотиков можно сравнить с добровольным самоубийством, – быстро вставил реплику в эти разглагольствования Войтек. – Если бы вы увидели, что кто-то хочет совершить самоубийство, разве вы не попытались бы воспрепятствовать?

– Я не имел бы на это никакого права.

– Возможно, ваши правовые нормы не требуют такого вмешательства, но поведение человека не может опираться исключительно на параграфы, – возмутилась я. – Кроме них, и это самое важное, есть еще моральные нормы, в соответствии с которыми следует поступать.

– Правовые нормы – результат длительного опыта, накопленного человеческим обществом, их соблюдение необходимо для того, чтобы общество нормально функционировало.

– И общество с легким сердцем должно списывать наркоманов со счетов?

– Есть целые регионы в мире, – вступил в разговор муж Лизы, – где испокон веков употребляют наркотики. И что? Люди там не вымерли. В древней литературе сохранился образ китайца, курящего опиум. А сейчас каждый пятый в мире – китаец, – засмеялся он.

– В мире всегда существовал закон естественного отбора. – Голос Петера звучал холодно и бесстрастно. – Гибли слабые особи, выживали более сильные, потомство которых гарантировало продолжение рода. Сегодня прогресс медицины сохраняет жизнь даже самым слабым или дефективным младенцам. И наркоманами становятся люди, хуже всех приспособленные к жизни. В этом смысле закон естественного отбора еще, к счастью, действует.

Услышав это, я помимо желания испуганно посмотрела на Войтека. Он только пожал плечами, как бы давая мне понять, что не стоит принимать близко к сердцу речи таких типов, как Петер.

– Если бы наркомания грозила нам здесь гибелью, – обратился ко мне Йохан, – мы бы ее наверняка ликвидировали. Но, как вы заметили, мы процветающая страна, – добавил он, снова разливая настойку. – Ваше здоровье. – Он поднял рюмку. – Если бы сейчас кто-нибудь отобрал у меня эту рюмку, я счел бы это несправедливостью, не говоря уже о том, что не оставил бы это безнаказанным. Хотя я знаю, что алкоголь вредит желудку. – Он широко улыбнулся. – А вы хотите лишить наркоманов их удовольствия…

– Однако ваша страна член Интерпола, и ваши таможенники просматривают в аэропортах багаж, используя даже специально тренированных собак для обнаружения контрабандных наркотиков, – заметил Войтек.

– И хорошо! Легко доступный товар теряет цену и привлекательность. – Йохан, сочтя свое замечание остроумным, снова засмеялся.

– После героина, кажется, возникают очень приятные ощущения, – включилась в дискуссию Лиза. – У меня была коллега, которая еще в школе любила выпить, но когда начала употреблять героин, то потом не хотела даже смотреть на алкоголь. У меня тоже было желание попробовать, но героин очень дорогой, а мама давала мне слишком мало на карманные расходы, на кино едва хватало.

– Одноклассница имела больше карманных денег?

– О да. Ее родители были очень богатыми.

– Вы с ней до сих пор дружите? – спросила я.

– Ах, нет. Она заболела каким-то заразным гриппом, никакие антибиотики не помогали, врачи ничего не могли поделать, и бедняжка умерла. Я очень переживала, умереть такой молодой – это ужасно…

По выражению лица Войтека я поняла: он сейчас что-то выскажет без обиняков. Я быстро сорвалась с места с возгласом: «Ну и засиделись же мы!» Поблагодарив за мило проведенное время, мы быстро ушли.

Но Войтеку нужно было разрядиться. К счастью, это произошло уже дома.

– Ты думаешь, глупая Лиза не пробовала героин, потому что он дорогой? Как бы не так! Она испугалась его последствий, которые хорошо видела на примере той одноклассницы, в ее поведении и внешности. Знаешь, почему тот наркоман, которого ты встретила, выглядел живым трупом? Потому что пищевод наркомана не работает нормально, организм разрушается и в конечном счете теряет способность сопротивляться инфекциям. Даже ничтожная инфекция может оказаться смертельной. Та ее одноклассница наверняка подхватила самый обычный грипп, который повторяется через год или два и длится три дня. Но она от этого гриппа должна была умереть, так как сопротивляемость ее организма была уже нулевой.

– Почему ты не объяснил все это Лизе?

– За каким чертом я должен был трепать языком! Она не такая дура, чтобы пробовать наркотики. И наверняка в глубине души она связывает смерть той девушки с ее дурной привычкой. А взгляды Петера и Йохана на проблему наркомании? Если их послушать, это крайняя грань общественной жизни, которая их не касается. Для них молодежь, тянущаяся к наркотикам, – это отбросы, мыслями о которых не стоит забивать себе голову…

– А что, это так просто – купить здесь, в Голландии, наркотики? – поинтересовалась я.

– Достаточно пройтись по некоторым улицам в Амстердаме.

– Каким?

– В районе борделей и секс-магазинов.

Мой премудрый ребенок так много знал о наркотиках, что я рискнула спросить:

– Действительно после их принятия наступают приятные ощущения?

– Есть наркотики, после которых реальный мир исчезает, вместо него возникают великолепные цветные иллюзии; после других возникает состояние блаженства и счастья.

– И человек забывает обо всех своих заботах? Очень бы мне пригодилось такое состояние, – добавила я неосторожно.

Войтек встал с кресла и наклонился надо мной с неслыханно важным видом.

– С тобой нельзя ни о чем нормально разговаривать. У тебя сейчас такое выражение, словно ты услышала о существовании великолепной игрушки. Насколько я тебя знаю, ты готова хоть сейчас испробовать на себе какой-либо наркотик. Пушистик, неужели ты когда-нибудь отважишься на это? Я запрещаю тебе, понимаешь!

Сторонний наблюдатель, если бы он сейчас видел нас и слышал, не усомнился бы в том, что это Войтек родил меня, а не я его.

– Какой ты хороший, добрый! Как я могу попробовать наркотики, если бы даже и захотела, ведь это стоит больших денег. И что тебе приходит в голову! – защищалась я.

– Заводишь тут неведомо какие знакомства. Что ты знаешь о том типе, который ухаживает за тобой?

Я нахохлилась.

– А что я должна знать, ведь это магазинное знакомство. Такие знакомства – в магазинах, в залах ожидания, в поезде – заканчиваются рукопожатием. Ты думаешь, я знаю что-нибудь о своих подобных знакомых из варшавских магазинных очередей? Ни я о них, ни они обо мне ничего не знают. Что не мешает нам, если мы встретимся на улице, обмениваться поклонами. Бывает, кто-нибудь из нас поделится ценной информацией о том, что он купил в таком-то магазине…

– Ты как ребенок. Ну как можно сравнивать Польшу и Голландию? В Варшаве не орудуют банды торговцев наркотиками. Там подростки, копируя западную моду, травятся отваром из маковой соломы, которую добывают в деревне и обрабатывают кустарным способом, что, кстати, еще хуже, так как плохо очищенный наркотик еще более токсичен. Здесь же есть банды, «зарабатывающие» на наркотиках миллионные состояния. Но ты наверняка не знаешь, как становятся наркоманами. Каждый из них в первый раз попробовал наркотик из любопытства, вбей это себе в голову. Те, кто обогащаются на этом промысле, хорошо знают, как заполучить клиентов. Достаточно какому-нибудь дурню подсунуть наркотик один раз, вроде бы для пробы, для интереса, для удовлетворения любопытства, накопления опыта. Ни с кого из этих пробующих вначале денег не берут. Откуда ты можешь быть уверена в том, что твой знакомый из магазина не является, например, членом банды торговцев наркотиками? В Польше наркомания распространяется исключительно среди молодежи, на Западе клиентурой торговцев наркотиками также является молодежь, но не только она. Зачем этот тип, который, как ты сказала, производит впечатление солидного человека, крутится возле тебя? Мужчина, если он вьется вокруг женщины, всегда делает это с какой-то целью, в основном с одной. Я не хочу обижать тебя, ты хорошо выглядишь, но обычно пожилые солидные мужчины не увиваются возле женщин твоего возраста. Ему достаточно пошевелить пальцем, чтобы около него оказалась куча девушек значительно моложе и привлекательнее тебя. Здесь, на Западе, ценятся в основном деньги. Кстати, если речь идет о деньгах и девушках, у нас тоже десятки тысяч таких…

Это уже было слишком для меня, я сорвалась с кресла.

– Ты осел! Не желаю больше слушать твои бредни! – выпалила я разъяренно. – И наверху буду курить! – бросила я уже с лестницы.

Мой любимый ребенок вывел меня из равновесия так, что и речи не было о том, чтобы заснуть. И как ему могло прийти в голову такое! Его подозрения в отношении высокого голландца были настолько вздорными, что отодвинули в моей голове мысли о Йохане и Петере, а ведь поиск убийцы у канала для меня сейчас самое важное дело. Наконец, повторив мысленно в сотый раз «глупый сопляк», я занялась обдумыванием выводов, которые вытекали из визита к Лизе.

Уже сама фигура Йохана подходила для роли одного из мужчин, тащивших Янину Голень к каналу. Из его высказываний можно было сделать вывод, что это примитивный тип, которому импонирует беспощадность; его интересы ограничиваются зарабатыванием денег, к тому же он любит хорошо поесть и выпить. То, что он взял в жены глупую Лизу, тоже кое о чем говорит: каждый имеет такую жену, какой он достоин, значит, интеллигентная ему не нужна.

И почему Войтек завел с ним товарищеские отношения? Может быть, потому, что здесь существует обычай поддерживать контакт с ближайшими соседями? Трудно представить себе, о чем могут разговаривать Войтек с Йоханом, а Эльжбета с Лизой. Но в том, что Войтек мог с интересом болтать с Лизой, я убедилась воочию, однако обычно такая болтовня имеет целью не обмен взглядами, а нечто другое.

Думая об этом, я почувствовала себя неловко по отношению к Эльжбете – ведь это я была организатором встречи. Однако утешилась тем, что, с учетом интеллектуального уровня моего ребенка, в худшем случае Лиза могла быть для него хорошей закуской, хотя я не хотела бы, чтобы он ел ее вне дома.

Я снова вернулась мыслями к Йохану. Может ли он быть жестоким? Учитывая его физическую силу – предмет восхищения многих людей, может. Именно Йохан, а не Петер мог быть одним из убийц. Хотя… По сравнению с Петером Йохан производил впечатление более добродушного. Петер – холодный, неприятный тип. Аргументы, которые он выдвигал в разговоре о наркомании, не оставляли сомнений в том, что этого человека нельзя разжалобить чьей-то слабостью. А вообще-то, разве там, у канала, убийце нужна была большая физическая сила? Их ведь было трое на нее одну. А Петер наверняка достаточно сильный и крепкий, нормально тренированный молодой человек. Однако он научный работник… Хоть и очень посредственный, как утверждает Войтек, но все же научный работник, физик. Что общего может быть у него с людьми, занимающимися «мокрыми» делами? Но факт остается фактом: Янина Голень была убита, а шляпка от дождя, упавшая с ее головы при ударе, выброшена в мусор в одном из здешних домов. Это бесспорно. И почему Петер спросил меня о впечатлениях об Амстердаме? Возможно, он узнал меня?

Я раздумывала надо всем этим долго и безрезультатно. Несмотря на теплое одеяло, мне стало холодно. Я попробовала избавиться от чувства страха с помощью логических аргументов. Дорога у канала была слабо освещена, я остановилась в конце улицы. Сколько метров могло отделять меня от них? Тридцать, а может, пятьдесят. Во всяком случае видны были только их силуэты. И если я не смогла никого из них хорошо рассмотреть с этого расстояния, то и они видели меня не лучше. Самое большее, что они могли разглядеть, – это мой силуэт, дамы достаточно высокой, худой, в пальто и брюках. Правда, сочетание пальто и брюк нехорошее, так как здесь оно очень редко встречается. Надо будет занять у Эльжбеты какую-нибудь куртку, а мой осенний макинтош спрятать и не доставать до самого отъезда. А в принципе у меня не было ни одного доказательства того, что именно Петер или Йохан входят в число убийц. Этим человеком мог быть и живущий через два дома Девриеен.

Уснула я уже под утро, и Эльжбета, уходя, с трудом меня разбудила.

Я не успела еще снять бигуди, на которые вечером накрутила волосы, и стереть крем с лица, как в дверь энергично позвонили. Уверенная, что это вернулся за чем-то из школы Крысь, я поспешно побежала открывать, но это была Лиза с пустым пакетом для мусора в руке. Она с любопытством обозрела мой внешний вид, чем-то напоминающий «сотэ в натуральном виде», что не способствовало улучшению моего самочувствия.

– Извините, что я так рано, но есть повод познакомить вас с Девриеенами…

– Сейчас, немедленно? – удивилась я.

– Ах, нет.

Лиза поспешно рассказала, что в воскресенье в N. состоится матч по боксу, на который едут они с мужем и Девриеены. Йохан должен для всех купить билеты и мог бы также купить мне и Войтеку.

– А поскольку Йохан еще не выехал из дома, я и пришла, – закончила она.

Я взглянула на ее пакет для мусора. Лиза слегка смутилась.

– Это пришло мне в голову как раз в тот момент, когда я выбрасывала мусор…

Несмотря на бигуди в волосах и блестящую от крема физиономию, я почувствовала себя в седле. Ведь она могла сказать мне об этом по телефону, но Йохан дома и услышал бы разговор, а она хотела, чтобы он не знал, что у нее есть желание затащить на матч Войтека…

– Очень вам благодарна, но мой сын вообще не интересуется боксом.

Теперь я с любопытством рассматривала Лизу. Она не сумела скрыть разочарования.

– Я не знала, жаль… Вы хотели познакомиться с соседями, и я таким способом представила бы вас Девриеенам…

– Но мне этот способ очень нравится, – радостно заверила я. – Весьма охотно поеду с вами на матч. Скажите мужу, что я буду признательна, если он купит для меня билет и мне найдется место в вашей машине. Я часто смотрю такие матчи по телевидению, – соврала я с удивительной легкостью, – и охотно посмотрю собственными глазами борьбу на ринге. В котором часу матч?

– В одиннадцать, но мы должны выехать до десяти, так как Йохан всегда заранее заключает с коллегами пари.

– В таком случае буду у вас не позднее 9.45.

Закрыв за разочарованной Лизой дверь, я почувствовала, что мое настроение решительно улучшилось. У меня было приятное ощущение, что я загладила свою вину перед Эльжбетой. А глупой Лизе казалось, что она так хитро все задумала! Естественно, у меня не было намерения информировать Войтека об отвергнутом от его имени предложении. Он не является страстным болельщиком какой-то одной спортивной дисциплины, но интересуется всеми, и вообще я не была уверена, что он не поехал бы с охотой на этот матч…

– На воскресенье я пригласила Ганса, – объявила вечером Эльжбета.

– За каким чертом? – тут же выпалил Войтек.

– Если бы ты жил здесь один, тебе тоже было бы приятно получить чье-то приглашение на воскресенье, – парировала она. – У него здесь нет никого из близких.

– Не знаю, было бы мне приятно или нет, но в воскресенье я хочу отдохнуть от чужих людей. На работе ко мне прикрепили сейчас молодого растяпу, которого нужно всему учить. Он ни на шаг не отходит от меня и обо всем спрашивает, даже во время обеда вертится рядом.

– Однако ты охотно пошел к чужим людям, как только тебя пригласили…

Разговор приобретал нехороший оттенок, и я сочла уместным вмешаться.

– Не будь старым брюзгой. Ганс интеллигентный парень, с которым можно обо всем говорить. Я была вместе с ним в музее Ван Гога в Амстердаме.

– Он ничего мне об этом не сказал, – удивилась Эльжбета.

– Время, проведенное со мной, не было для него событием, о котором стоит рассказывать, – объяснила я. – А в воскресенье можете взять его с собой на какую-нибудь прогулку, как раз будет свободное место в машине, так как я еду в N. и вернусь только к обеду. – И я попросила Эльжбету дать мне какую-нибудь старую ветровку, поскольку для этого климата мое пальто оказалось слишком жарким.

В воскресенье без двадцати десять я уже была перед домом Лизы. Она, должно быть, увидела меня через кухонное окно, потому что сразу выбежала. Оказалось, Йохану еще нужно что-то дома сделать, и, чтобы не мешать ему, мы решили подождать его за углом в конце улицы.

На Лизе был огромный стеганый жилет цвета хаки и цветастая блузка с оборками, а к ним желтые брюки и туфли на очень высоких каблуках. По моему убеждению, все части туалета должны быть выдержаны в одном стиле. Брюки – это спортивная одежда. Носить с ними иную обувь, чем на низком каблуке, это уголовное преступление против хорошего вкуса. К тому же разнородность стиля отдельных элементов одежды свидетельствует не только о плохом вкусе, но и об абсолютном отсутствии понятия об элегантности. Мне чертовски трудно привыкать к здешней моде. Прежде каждая девушка чуть ли не на уши становилась, добиваясь того, чтобы ее одежда имела четко выраженную индивидуальность, а сейчас пунктом амбиций является стремление всех выглядеть одинаково.

Убедив себя в душе, что Лиза одета ужасно, я сказала ей нечто утешительное:

– Вы очень модно выглядите, я много таких оборок видела в Амстердаме.

Когда подъехал Йохан, я уселась за ним на заднем сиденье. Мне хотелось убедиться, что вид сзади его головы и плеч не напоминает кого-нибудь из людей у канала. Никого он мне не напоминал. Кстати, у тех силуэтов я не запомнила никаких деталей, кроме того, что это были мужские силуэты.

Лиза начала щебетать о прекрасной погоде. Но разговор не получился, так как Йохан производил впечатление чем-то озабоченного и молчал. Потом он начал говорить с Лизой по-голландски, она слушала, задавая время от времени, судя по интонации, какие-то вопросы. Она была настолько поглощена его речью, что, кажется, забыла о моем присутствии. Только уже выходя из машины в N., она обратилась ко мне:

– Муж должен был мне кое-что сказать… – И, видимо, хотела еще что-то добавить, но запнулась.

– Прекрасно понимаю, – заверила я ее.

– Вы понимаете по-голландски? – вскрикнула она, испуганно глядя на меня.

– Нет-нет, я ни слова не понимаю на вашем языке, но мне понятно, что бывают вещи, требующие безотлагательного обсуждения.

Мой ответ, похоже, успокоил ее, поскольку она улыбнулась с явным облегчением. Ясно, они говорили о чем-то таком, что не было предназначено для чужих ушей, по крайней мере моих.

Мы с трудом выбрались с переполненной стоянки. Йохан явно спешил, Лиза старалась успеть за ним, стуча высокими каблуками, как автоматная очередь.

В холле здания, куда мы вошли, толпилось множество людей, а гул голосов напоминал жужжание улья. Я старалась не потерять Лизу из виду и поэтому чуть не наступала ей на пятки. Йохан прокладывал дорогу, взмахами руки приветствуя знакомых.

Мы вошли в длинное помещение. Оно было также заполнено людьми, стоящими малыми и большими группами и оживленно разговаривающими. У одной из стен перед буфетом вилась большая очередь. Лиза потащила меня в этом направлении, а ее муж куда-то пропал.

С картонными коробками апельсинового сока и пачками орешков в руках мы стояли посреди зала, ожидая Йохана. К моему удивлению, Лиза, которая всегда охотно болтает, молча тянула сок через соломинку. Я довольно неумело справилась с отрыванием приклеенной соломинки и проделыванием отверстия в нужном месте коробки и теперь, потягивая сок, глазела на людей. В огромном большинстве преобладали мужчины, а сопровождавшие некоторых из них женщины были не старше тридцати. Никто долго не стоял на одном месте. Люди останавливались, приветствовали знакомых, разговаривали минуту и шли дальше, подобно тому как это бывает на рауте.

Несколько мужчин, стоявших поблизости и оживленно разговаривавших, разошлись, открыв мне вид в глубину зала. И тут я поперхнулась и закашляла. Я увидела типа с перрона! Одетый в синюю куртку с красным поясом, он стоял недалеко от входа в обществе другого мужчины, повернутого ко мне спиной. Несмотря на сильный кашель, я смотрела на него как загипнотизированная. Только когда Лиза стукнула меня по спине, я пришла в себя и повернулась к ней. Как раз в это время прибежал Йохан с сообщением, что он еще не закончил свои дела и, как только придут Девриеены, пусть подождут его вместе с нами в холле у входа.

Я шла за Лизой с душой в пятках, украдкой оглядываясь, но, к счастью, тот тип уже исчез.

Мы остановились, как просил Йохан, неподалеку от входа, и через минуту Лиза с криком «Эй!» бросилась к вошедшей паре и подвела ее ко мне. Женщину я узнала сразу. Это была та полная стареющая индонезийская красавица из дома по соседству с домом владелицы «порше». Девриеен оказался мужчиной среднего роста с сильной проседью в волосах, лет шестидесяти на вид. Госпожа Девриеен была не выше мужа, но из-за своей полноты казалась значительно массивнее его.

Когда Лиза представила им меня, она сказала:

– Кажется, мы уже встречались. Я подтвердила:

– Да. Я спрашивала у вас о госпоже Хение.

– Я не поняла тогда, что вы мать нашего соседа, извините. – Она улыбнулась, показав прекрасные белые зубы, каким могла бы позавидовать не одна молодая девушка. – Я тогда что-то буркнула и закрыла дверь, – объяснила она Лизе.

Она действительно производила приятное впечатление.

Девриеен посмотрел на часы и сказал, что уже без десяти одиннадцать, а он договорился с Йоханом на 10.45. Лиза уверила, что муж сейчас придет, и почти в ту же минуту он появился.

– Я думал, тебя нет потому, что ты выгодно продал наши билеты, – зашумел Девриеен.

То, что он обратился к Йохану по-английски, я тут же засчитала в его актив, ведь он сделал это ради меня.

– Тебя искал Йоахим, ты вроде бы собирался заключить с ним пари. Он ставит на того негра из полутяжелой категории. У него есть еще какие-то дела к тебе.

– Мне не удалось с ним вчера увидеться, и я рассчитывал встретить его здесь.

– Может, тебе еще удастся встретить его в этой толпе. Он в синей куртке с красным поясом. Ну, пойдемте же, последний шанс занять места.

У меня душа ушла в пятки, а ноги стали ватными. Ведь ТОТ был в синей куртке с красным поясом! Я должна была превозмочь себя, чтобы не броситься к выходу. Йохан и Лиза уже быстро шли в глубь холла, за ними Девриеены. Едва живая от страха, я заставила себя идти за ними. Мы свернули в какой-то коридор, по которому катилась волна болельщиков. Я ускорила шаги и схватила Лизу за руку.

– Боюсь потеряться, – ответила я на ее удивленный взгляд.

– О! Кажется, Йоахим! – закричала госпожа Девриеен. Впереди недалеко от нас шел человек в синей куртке с красным поясом.

Девриеен догнал этого человека и схватил за руку. Человек остановился, повернулся, и я увидела его – это был не ТОТ. Как оказалось, этот человек не был и разыскиваемым Йоханом. Девриеен извинился и вернулся к нам.

У входа в зал, где находился ринг, толчея была еще больше. Билетеры внимательно проверяли билеты. А я продолжала жаться к Лизе.

Построенный в виде амфитеатра зал показался мне огромным по сравнению с небольшим прямоугольным рингом. Мы заняли места достаточно высоко, в средней части зала.

– Отсюда будет лучше всего видно, – заверил Йохан.

Амфитеатр заполнялся быстро. Я робко начала осматриваться, выискивая знакомую куртку. Верхней одежды синего цвета было, пожалуй, не меньше, чем красного, хаки, желтого или бежевого. Вся толпа производила очень пестрое впечатление.

– На кого поставил? – спросил Йохана Девриеен. Йохан быстро назвал несколько фамилий.

– Я разыщу Йоахима в перерыве, – утешал себя Девриеен. – Он ставил на Клвека, а я уверен, что уже в первом раунде Клвек припухнет. У вас есть программа матча? – обратился он ко мне.

– К сожалению, нет. Я узнала о сегодняшней встрече в последний момент.

Девриеен вынул из кармана смятую бумажную трубку и подал мне. Я надела очки и сделала вид, что читаю, после чего отдала ему программу со словами:

– Обозначьте, пожалуйста, ваших фаворитов, я не очень хорошо знаю ваших боксеров.

Он размашисто подчеркнул несколько фамилий, которые я не сумела бы прочитать, столько в них было двойных «а» и «е».

Вдруг зал зашумел сильнее, а потом стало тихо. На ринг вышли несколько человек, одетых в белое, и два боксера небольшого роста, которые заплясали в противоположных углах ринга. Тренеры окружили их, вложили каждому что-то в рот, надели им перчатки и исчезли. В середине ринга остался только судья, который был по крайней мере в два раза толще и выше участников матча. Раздался гонг. Боксеры, перебирая ногами, начали выдвигаться из своих углов.

Охотнее всего я закрыла бы глаза, потому что терпеть не могу бокса, но ведь я не могла этого сделать. К счастью, дрались боксеры в весе «мухи» или «пера», они больше топтались, чем наносили удары, и я кое-как это терпела.

В следующей встрече противники были крупнее и дрались с большим натиском. При каждом удачном ударе зал взрывался аплодисментами и свистом. Сидящий справа от меня Девриеен наклонялся и кричал, ободряя своего любимца. Кто из них им был – я, разумеется, не имела понятия. По мне, боксеры лупили друг друга совершенно одинаково.

Слева от меня сидел муж Лизы. Он пребывал в полном молчании. Мне сначала, судя по его спокойствию, показалось, что, в отличие от Девриеена, он не принимает близко к сердцу происходящее на ринге. Однако, когда я посмотрела на его лицо, меня "словно током ударило. Мышцы лица дергались, а глаза как будто приклеились к двум парам перчаток, радужные оболочки двигались в такт с движениями рук боксеров. Йохан не наблюдал за матчем – он участвовал в нем.

Я же достаточно насмотрелась на эту драку кулаками, вооруженными жесткими перчатками, и уже допускала, что, даже если я перестану смотреть на ринг, ни Йохан, ни Девриеен этого не заметят. Теперь я решила высматривать сине-красную куртку более методично, начав осмотр болельщиков с нижних рядов. Однако я периодически поглядывала на Йохана и Девриеена – убедиться, что они по-прежнему заняты происходящим на ринге. Я также предусмотрительно время от времени бросала взгляды на дерущихся внизу парней, чтобы моя незаинтересованность не казалась явной и не привлекла ничьего внимания. Я автоматически фиксировала свистки судьи и удары гонга. Если после них раздавался рев толпы, я тут же прерывала свой осмотр, наклонялась к рингу, как эмоциональный болельщик, и даже несколько раз аплодировала вслед за Девриееном.

Таким образом я осмотрела уже порядочную часть расположенных ниже трибун, останавливая взгляд на каждой сине-красной куртке. У меня уже начали болеть и слезиться глаза от этого высматривания, как вдруг тремя рядами ниже нас, левее, я увидела еще одну синюю куртку с красным поясом, и мое сердце снова застучало в ускоренном ритме. Это был ТОТ. Он сидел, наклонившись вперед, а когда двигал головой, то был четко виден не только его профиль, но и три четверти лица. В испуге я отвернулась к рингу, не видя, впрочем, что на нем происходит. Мои мысли прыгали как кролики. Заметил ли он меня раньше? Не его ли ищет Девриеен? Если так, что делать, когда он подойдет к нам и увидит меня в обществе своих дружков? А если это все-таки не Йоахим?

Я еще раз посмотрела в том направлении и похолодела. Только сейчас я заметила, что рядом с ТЕМ человеком сидит мой высокий голландец! Как я не увидела его сразу? Вероятно, так сконцентрировала внимание на синей куртке с красным поясом, что не замечала ничего другого. Они сидят рядом. Значит ли это, что они заодно?

Внезапно я пришла в себя, так как поднялся страшный шум. Зал выл, кричал в восторге, свистел и топал ногами от недовольства. Я посмотрела на ринг. Один из боксеров лежал на полу, над ним наклонился судья и считал. Нокаут, похоже, оказался тяжелым, так как боксер не поднимался. Девриеен чуть не прыгал на скамейке и бил ладонями по коленям. Лицо Йохана исказила какая-то дьявольская гримаса. Я почувствовала себя плохо.

Через две минуты рев, топот и свист прекратились, зал наполнился однообразным шумом, люди начали вставать и проталкиваться к выходу. Йохан и Девриеен также поднялись.

– Двадцатиминутный перерыв. Если вам никуда не нужно, лучше сидеть на месте, – обратился Йохан к Лизе и госпоже Девриеен. – На билетах указан только участок сектора, места не нумерованы, поэтому позже у вас могут возникнуть хлопоты, когда начнете нас искать.

– Мы никуда не пойдем, – заверили обе женщины. Я посмотрела влево, на третий ряд под нами. Оба места уже были пусты.

– Ну, вы и болельщица! У вас на лице красные пятна! – воскликнула госпожа Девриеен.

Я коснулась лица ладонями. Оно явно горело.

– Ваш муж тоже переживал…

– А мне от всего этого ни холодно ни жарко, – охотно заговорила госпожа Девриеен. – Я хожу на матчи только затем, чтобы составить мужу компанию: он считает, что я приношу ему удачу. Если я не еду, он проигрывает большую часть пари. Я служу ему своего рода талисманом, хотя для талисмана слишком толстая. – Она засмеялась, демонстрируя свои прекрасные зубы. – Но похудеть не могу – слишком люблю поесть.

Она все больше мне нравилась, в ней не было ничего искусственного, ни тени позы, которая часто характерна для стареющих красавиц, постоянно озабоченных тем, чтобы другие не забывали об их ушедшей красоте.

– Сейчас я тоже охотно съела бы чего-нибудь, – добавила она со вздохом. – У них тут в буфете вполне приличные сэндвичи и печенье.

Я вытащила пакет с орешками и отсыпала горсть в пухлую ладонь госпожи Девриеен.

– А я хожу с Йоханом на матчи, потому что люблю бокс. Такие бои, как этот, очень приятны, – говорила Лиза, пока госпожа Девриеен с аппетитом грызла орешки. – Нокаут что надо. Удар был таким молниеносным, что тому не удалось даже сделать ответного движения, как он уже лежал. Я думала, его унесут с ринга, ведь он оставался лежать даже после того, как судья прекратил считать.

– Не знаю, рискнула бы я так схлопотать даже за огромные деньги, – сказала госпожа Девриеен, которая уже удосужилась съесть орешки.

Глядя на нее, я непроизвольно подумала: нет, невозможно, чтобы муж такой милой женщины был убийцей… И как бы для контраста посмотрела на Лизу. Глупая щебетунья, когда рассуждала о нокауте, имела вид мурлыкающей от удовольствия кошки.

Зал снова начал заполняться. Вскоре вернулись Йохан и Девриеен.

– Ты встретил Йоахима? – спросила госпожа Девриеен мужа.

– Да. Я заключил с ним три пари. Бои начались снова.

Я порой смотрела на ринг, стараясь не видеть, что на нем происходит, но больше поглядывала вниз, почти не поворачиваясь влево. Достаточно того, что я их видела – убийцу Янины Голень и сидящего рядом с ним высокого голландца. Я чувствовала себя как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Думала я только об одном – чтобы матч наконец кончился. О том, что будет после его окончания, мне уже не думалось.

Я пришла в себя, только когда мы оказались на улице. Погода стояла великолепная, светило солнце, и было очень тепло. Девриеен радовался: боксеры, на которых он ставил в пари с Йоахимом, победили.

– Будем теперь ждать Йоахима? – спросила госпожа Девриеен.

– Нет, мы с ним договорились на завтра. Я голоден, ведь в это время мы всегда второй раз завтракаем.

Я посмотрела на часы. Было около двух.

– Может быть, съедим что-нибудь здесь? – Девриеен вопросительно взглянул на жену.

– Я тоже ужасно голодна, – забеспокоилась она, – но дома есть филе из ягненка, которое ты так любишь…

– В таком случае возвращаемся домой, – решительно заявил муж.

– А мы пообедаем в ресторане. Я не приготовила ни филе, ни чего-либо другого, – радостно пояснила Лиза. – Йохан уже договорился со знакомыми…

– В таком случае, – обратилась я к госпоже Девриеен, – не могли бы вы подвезти меня домой?

– Но почему вы хотите уехать? – Лиза казалась огорченной. – Пойдемте поедим с нами.

– Меня ждут дома. – Я с облегчением подумала: как хорошо, что взяла с собой ключи.

Я заплатила мужу Лизы за билет, мысленно упрекая себя в том, что транжирю деньги, заработанные тяжким трудом моего ребенка.

Девриеен усадил меня рядом с собой и всю обратную дорогу расхваливал достоинства отдельных участников матча. Я не понимала большинства профессиональных терминов, но, стараясь показать заинтересованность, поддакивала, а потом вообще перестала принуждать себя слушать.

В какой-то момент Девриеен почти затормозил и выкрикнул:

– Вы не согласны со мной, что Броок плохо работает ногами?!

Я мгновенно очнулась:

– Нет-нет! Я тоже считаю, что его работа ногами ужасна.

– Вы так молчали, что мне показалось, будто вы другого мнения. А что вы скажете о Дерееке?

Я еле сдержалась, чтобы не крикнуть: «Ничего!»

– Перестаньте уж болтать об этом матче, – неожиданно вмешалась госпожа Девриеен. – Она так же хорошо разбирается в боксе, как и ты, у нее даже пятна были на лице от эмоций. Езжай быстрее, а то я начинаю жалеть, что мы не остались поесть в N., по крайней мере я бы уже ела…

Когда машина остановилась перед моим домом, она, прощаясь, сказала:

– Вы обязательно должны зайти ко мне на чашечку кофе, но когда не будет мужа, потому что наверняка вы с ним снова заведете разговор о боксе. – Она улыбнулась, блеснув своими тридцатью двумя зубами. – Со мной он не может вести такие разговоры – знает, что меня это совершенно не интересует. Я вам позвоню. – Она еще раз сверкнула зубами.

Дома, как я и ожидала, никого не было. Я сделала себе какие-то бутерброды, съела их и вытянулась на диване. Настроение мое испортилось надолго. Я старалась себе внушить, что это только результат пережитых в N. эмоций. Но сама знала, что это неправда. В глубине души я сразу поняла, что все испортила и именно это причина плохого настроения. Я почувствовала себя как проколотый воздушный шарик сразу после того, как Девриеен сказал, что в перерыве виделся с Йоахимом. А я в это время трусливо отсиживалась в обществе Лизы и госпожи Девриеен, согласившись на просьбу Йохана присматривать за местами. Ведь ничто не мешало мне выйти за мужчинами и тайно понаблюдать за Девриееном. В сущности, я не хотела знать наверняка, что Йоахим – это ТОТ тип с канала, потому что, если бы это оказалось правдой, значит, и мой голландец мог быть в его обществе.

Но если бы я, как страус, не спрятала голову в песок, возможно, вопрос о втором убийце с канала уже прояснился бы. Я пропустила шанс, который наверняка не повторится. В конечном счете я сейчас знала то же самое, что и раньше, то есть что один из убийц живет на нашей улице.

Охотнее всего я бы сейчас выпила чего-нибудь, но не могла же я второй раз наклюкаться. Эльжбета наверняка подумала бы, что вышла замуж за сына алкоголички и что от нее это до сих пор скрывали. Что же сделать, чтобы избавиться от мыслей об этом грязном деле, хотя бы несколько часов не думать о нем? Мне вспомнилась «лекция» Войтека о наркотиках: после них благодушное настроение, чувство блаженства… Черт с ним, с чувством блаженства, но я бы сейчас все отдала хотя бы за час просто хорошего настроения.

И тут мне неожиданно пришла в голову мысль: а не прав ли был Войтек, когда беспокоился из-за моего знакомства с высоким голландцем? Может, все это дело связано с контрабандой наркотиков? Может быть, Голень привезла их сюда по чьему-то поручению? Стержнем всей этой истории могут быть наркотики!

Я читала в нашей прессе о случаях захвата такой контрабанды на судах, возвращающихся из дальних рейсов. Польские моряки занимались контрабандой наверняка по чьему-то заданию. Товар не мог предназначаться для польских наркоманов, потому что в игре были заняты немалые суммы долларов. Мой всезнающий ребенок рассказывал о способе приготовления морфия и героина, который применяют польские наркоманы. Польша могла быть для такой контрабанды только транзитной страной. Наркотики везут в нее для того, чтобы переправить их по материку куда-то в другое место, туда, где покупатели платят долларами. Писали также о нескольких цейлонцах, пролетавших транзитом через Польшу, у которых в аэропорту Окенче таможенники обнаружили скрытые в каблуках пакетики с героином. Газеты информируют о контрабанде, которую удается раскрыть. А сколько раз это не удается?

Такая контрабанда предполагает наличие организованной преступной сети. Янина Голень могла иметь задание перевезти доставленные водным путем наркотики из Польши в Голландию и передать их конкретному получателю. Может быть, местная банда торговцев наркотиками решила ее убить и отобрать товар, чтобы получить его даром? Но таким образом они перекрывали бы этот источник. На этот счет мне не требовалось даже объяснение Войтека, я ведь знала, что мировая торговля наркотиками представляет собой великолепно организованную сеть, все нити которой связаны между собой. Может быть, Голень хотела сама продать наркотики? А для того, чтобы замести следы, сошла не в Утрехте, где ее ждали, а гораздо раньше? Однако ее обнаружили и предательство покарали смертью.

А если бы ее не нашли? А если бы с кем-то спутали? По спине у меня снова пополз холодок. Ведь это у меня на вокзале в Утрехте была ее шапка – опознавательный знак женщины, которую ждали. Возможно, у них даже была ее фотография. А может быть, она везла наркотики уже не в первый раз и имела знакомых в низших звеньях сети… Может быть, она предложила им наркотики для продажи, а они сообщили боссам, и ей поставили ловушку.

Эти мысли так захватили меня, что я удивилась, когда вернулись мои в обществе Ганса и оказалось, что наступило время позднего обеда.

Ганс сидел до вечера. Эльжбета была в превосходном настроении, чего нельзя было сказать о Войтеке.

– Ты должен согласиться, – сказала Эльжбета, когда Ганс ушел и мы остались одни, – что Ганс интеллигентный.

– Да, – неохотно согласился мой ребенок. – Ну и что из этого?

– Ничего. Но он также очень интересный, не заметил?

– Мне это безразлично, – буркнул он.

– О! – удивилась Эльжбета. – А кто недавно, стоя перед зеркалом, уверял, что у меня интересный муж?

– Ну ладно, он ужасно красивый и страшно интеллигентный! – взорвался Войтек. – Это, впрочем, отнюдь не означает, что я должен терпеть его общество. И в следующие выходные я не хочу, чтобы он у нас околачивался.

– А если бы с нами была Лиза, ты тоже имел бы что-нибудь против его общества?

– Вот еще! И оставь меня в покое с этой Лизой! Я одобрительно кивнула Эльжбете. Она правильно коснулась вопроса о Лизе. Но особа Ганса явно обеспокоила моего ребенка. Вот олух. Не знает, что, если жена говорит о каком-то мужчине с демонстративной симпатией, мужу можно не беспокоиться.

Крысь, видимо уставший от прогулки, капризничал.

Не хотел убирать с пола игрушки, которые успел разбросать после возвращения, и Эльжбета довольно долго мучилась, пока уговорила его это сделать. Когда я пришла поцеловать его на ночь, у него была улыбающаяся и порозовевшая после купания мордочка. Я позволила ему несколько минут покувыркаться в постели, что привело ее в некоторый беспорядок. Хорошо быть бабушкой! Снова есть любимый ребенок, но зато избавлена от хлопот по воспитанию.

Когда вечером мы с Эльжбетой убирали кухню, она сказала:

– У Ганса в Германии есть невеста, он постоянно рассказывает о ней. Время от времени она к нему приезжает. Но не нужно говорить об этом Войтеку.

– Не беспокойся! – заверила я.

Я отправилась в супермаркет рано утром, чтобы избежать встречи с высоким голландцем. Войтек мог оказаться олухом в отношении Ганса, но что касается высокого голландца, то теперь я готова была согласиться с моим ребенком в том, что его интерес ко мне выглядит более чем подозрительным. Мое самолюбие получило по носу, и ощущение не было приятным.

Опять стояла хорошая погода, было солнечно и, несмотря на ветер, тепло. Похоже, что зима здесь уже кончилась. Днем, закрыв дверь за Крысем, который отправился после обеденного перерыва в школу, я долго стояла на пороге, глядя на быстро бегущие по небу весенние облака. Я даже не заметила, как с конца улицы подъехал серый «порше», и увидела его только тогда, когда он остановился у нашего дома и из него вышла госпожа Хение.

– Я слышала, вы спрашивали обо мне. Вероятно, вас беспокоит, как я выполнила ваше поручение, но так сложились обстоятельства, что мне нужно было сразу же уехать, и я не могла с вами связаться. Вернулась только вчера вечером.

Я пригласила ее в дом. К счастью, газ под кофейником не был выключен, и я смогла быстро сделать кофе. Госпожа Хение удобно уселась в кресле.

– Можно закурить? – вежливо спросила она, вынимая из сумочки сигареты.

Я непроизвольно отметила, что такие же покупал высокий голландец, и, вспомнив этого человека, почувствовала неприятную тяжесть в области сердца.

В первый раз я присмотрелась к ней внимательно. Ей, похоже, около сорока, она не интересная, но зато выглядит очень элегантно, и волосы у нее хорошие.

– Я передала меховую шапку, как вы и просили, амстердамской полиции. Сообщила также ваш адрес. – Она сделала глоток и затянулась сигаретой. – Владелица шапки еще не нашлась?

Мне стало не по себе, но я изобразила нечто вроде смущенной улыбки:

– К сожалению, нет…

– Нет? – удивилась госпожа Хение. – А я уж думала, что мне удалось помочь вам в этом деле.

– Наверное, полиция не смогла ее найти, а кроме того, у них наверняка есть дела поважнее, чем посредничество в поиске перепутанных головных уборов. – Я старалась говорить это беззаботным тоном, чтобы создать впечатление, будто это дело не имеет для меня большого значения. Про себя я молилась, чтобы она переменила тему.

– Наша полиция очень тщательно работает, все-таки есть надежда, что она отыщет эту женщину.

Госпожа Хение внимательно осмотрела гостиную.

– Ваш сын арендовал дом меблированным? – поинтересовалась она.

Я удивилась, что это ее интересует, но подтвердила.

– Мой сын стипендиат, покупать тут мебель было бы ему слишком дорого. Конечно, стоит это дороже, чем аренда немеблированного дома, но зато у него потом не будет хлопот с продажей вещей.

– Ах, так! – удивилась она. Вероятно, думала, что мой ребенок останется в Голландии навечно.

– Я хотела бы пояснить, что заходила к вам не в связи с той меховой шапкой. Я узнала о смерти мужа вашей родственницы, моего земляка… и хотела выразить соболезнование. Я слышала об обстоятельствах смерти. Это, вероятно, было для вас тяжелым ударом… Смерть в семье всегда удар…

– Он не был моим родственником, до смерти тетки я мало его знала, но больше года мы жили с ним под одной крышей, – сказала она, допивая остатки кофе.

Я уже поняла, что мое соболезнование выглядело несколько неестественно. Скорее всего, она отнеслась к этой смерти так же, как и Лиза, – как к нормальному явлению для старика. Можно привязаться к чужому ребенку, но не к чужому старику. Хорошо, что она не делает вид, будто он был для нее близким. Это свидетельствует об определенном внутреннем такте. Скорее всего, она жила с ним из каких-то рациональных побуждений. На карту ставился дом. Возможно, она опасалась, что если бы с вдовцом тетки стал жить кто-то чужой, то он урвал бы себе что-нибудь из наследства. Как бы там ни было, но старый солдат до самой смерти имел опеку.

Госпожа Хение тоже сочла эту тему исчерпанной и перешла к другой.

– Аннеке Девриеен сказала мне, что вы вчера вместе с ними посетили боксерский матч в N. и ее муж был в восторге от того, что потом мог с вами профессионально обсуждать бокс, ведь сама Аннеке в боксе ничего не понимает.

Я ухватилась за тему Девриеенов обеими руками.

– Госпожа Девриеен, наверное, была красавицей, она и сейчас еще очень хороша и мила. Пожалуй… – заколебалась я, но решила продолжать, – она не голландского происхождения?

– Ну, это сразу видно, – засмеялась госпожа Хение. – Неудивительно, что он в свое время потерял из-за нее голову. Ее мать, как она мне рассказывала, была яванкой, а отец голландцем. До войны Индонезия была нашей колонией, – объяснила госпожа Хение. – Девриеен уехал туда очень молодым человеком и работал в одной из голландских фирм. Он провел в Индонезии почти полжизни, потому что остался там и после войны, когда она уже перестала быть нашей колонией. Вернулся сюда с женой около пятнадцати лет назад. Но у него есть еще какие-то дела в Индонезии, так как время от времени он туда ездит.

Она встала с кресла.

– Мне очень жаль, что мое обращение к полиции пока не помогло найти вашу попутчицу. Спасибо за кофе, он был отличным.

Я смотрела, как она садится в свой «порше». Фигура у нее была великолепной. Когда я вернулась в гостиную взять пустые чашки, я невольно принюхалась. Госпожа Хение пользовалась хорошими духами. Я очень люблю хорошие духи.

Крысь вернулся из школы с известием, что его подвез на «тойоте» господин, с которым мы ходили в лес, что он и сегодня может свозить нас в лес и что сейчас он как раз ждет в машине.

– Этого еще не хватало!

– Мы не можем сейчас ехать в лес, – сказала я решительно.

– А я хочу! – тут же воспротивился мальчишка. Подкупать ребенка очень гадко, но что я могла сделать?

– А ведь я сегодня приготовила тебе сюрприз. Пойдем в магазин за подарком для тебя.

Крысь, конечно, сразу же захотел узнать, что за подарок, но я твердо придерживалась идеи сюрприза и заинтриговала его настолько, что он согласился отказаться от поездки.

Через минуту он вернулся и сообщил, что господин из «тойоты» спрашивает, не собираюсь ли я на этой неделе ехать на рынок.

Это было уже слишком! Подавляя в душе страх, я заставила себя выйти из дома. Избегая взгляда высокого голландца, я поблагодарила его за предложение поехать как в лес, так и на рынок, добавив, что уже хорошо ориентируюсь в магазинах.

Пожалуй, он понял, что я больше не хочу его видеть, потому что сказал: «В таком случае извините, до свидания». Не подавая руки, я только кивнула и бегом вернулась в дом в состоянии замешательства. Я была и напугана, и недовольна собой, тем, что вела себя так гадко. А что если он не был в компании убийцы на матче, а оказался рядом с ним случайно?

Ко всему прочему Крысь ухватился за идею подарка-сюрприза, а я понятия не имела, что бы такое для него придумать… В конечном счете мы с ним купили коробку с деталями самолета для вырезания и склеивания. Дали ему название «летающий кролик». Крысь остался доволен подарком и, что так же важно, был занят им до обеда. Я же, в процессе чистки картошки и помешивания в кастрюлях, перебирала в мыслях подробности визита госпожи Хение и особенно услышанные от нее новости.

Какие дела мог вести Девриеен, которые требовали от него поездок в Индонезию? Госпожа Хение не сказала, ездит ли он туда с женой, что можно было бы объяснить ее желанием посетить своих родственников, или его поездки обусловлены делами, которые он еще ведет.

Я никогда не была сильна в географии, к тому же с тех пор, как ее изучала, все изменилось. Я попыталась вспомнить, какие заморские территории принадлежали Голландии до войны. Что входит в состав Индонезии?

Пожалуй, Суматра, Целебес, Ява – ведь госпожа Хение вспомнила, что мать госпожи Девриеен была яванкой, – и, наверное, еще что-то. А куда отнести Цейлон? Не он ли сейчас называется Шри Ланкой? Откровенно говоря, я уверенно знала только то, что все это расположено в пределах Индийского океана. Но как далеко, например, Цейлон находится от Явы, не имела представления. В аэропорту Окенче задержали цейлонцев, перевозивших наркотики. Но могут ли они перевозиться с Явы или Целебеса? Не знаю почему, у меня в голове вертелся вопрос, не имеющий к этому делу никакого отношения: премьером какого государства была госпожа Бандаранаике и что с ней потом произошло?

Единственно возможным способом получения информации для меня было спросить у Войтека, хотя реакцию можно было предвидеть.

Я спросила его обо всем этом вечером.

– Пушистик, как можно не знать таких элементарных вещей? – возмутился мой ребенок.

– Твой вопрос вызван отсутствием интеллигентности, – парировала я. – Значит, можно, раз не знаю.

После этого я прослушала лекцию, произнесенную полным сострадания ко мне тоном, в которой мой ребенок постарался просветить меня в области географии – политической и экономической – этого района мира. Это было, конечно, слишком много для меня, но я уже не хотела прерывать его и портить ему удовольствие от ощущения, что он может стольким вещам меня научить.

Его лекция дала мне косвенное подтверждение моей гипотезы: острова Индонезии могут находиться на пути пересылки наркотиков. В сущности, ничего больше меня не интересовало.

Не помню точно, когда мне позвонила госпожа Девриеен, но скорее всего, на следующий день после визита госпожи Хение. Она пригласила меня на ленч. Я сказала, что очень благодарна за приглашение, но ленч должна съесть вместе с внуком и до его возвращения в школу буду занята. Мы договорились, что я приду к ней после этого.

Когда я позвонила, дверь открылась так же внезапно, как и в тот раз, когда я приходила узнать о владелице «порше». Для такой тучной особы, какой была Аннеке Девриеен, она двигалась очень быстро, ведь нельзя же было предположить, что она оба раза ждала моего звонка под дверью.

– Очень приятно вас видеть, – сказала она и лишь потом поздоровалась. – Мужа не будет дома весь день, и никто нам не помешает болтовней о боксе.

В гостиной все уже было приготовлено к моему приходу. На низком столике громоздились горы печенья и фруктов, а большой домашний электрический кофейник стоял на подносе, накрытый куском шерстяной ткани.

– Я люблю хороший крепкий кофе. А вы? – спросила она, разливая так знакомо пахнущий напиток в чашки.

– Я тоже, – заверила я ее вполне искренне.

– Люблю я также печь, – добавила Аннеке Девриеен, пододвигая мне плоскую вазу с пирожными. – Никакие готовые продукты не заменят домашних.

Уплетая пышное миндальное пирожное, я с готовностью поддакнула.

– Сто лет не ела настоящего миндального пирожного, которое считаю лучшим лакомством в мире!

– Печь меня научила моя бабка, мать отца, когда я была еще маленькой девочкой. Я очень любила сидеть на кухне. Знаете, старые голландские кухни были огромными, с кирпичным полом, большим массивным столом, а у камина с дымоотводом на стенах висели сковородки, котелки, латунная и медная утварь…

Очевидно, она заметила на моем лице удивление, так как пояснила:

– Я воспитывалась у бабки, матери отца, в Роттердаме. Моя мать умерла через три месяца после моего рождения…

Это было для меня неожиданностью. Из того, что мне рассказала госпожа Хение, мне показалось, что молодой Девриеен познакомился с красивой Аннеке на Суматре или Яве.

Госпожа Девриеен словно читала мои мысли. Она улыбнулась своей прекрасной улыбкой и, глядя на меня смеющимися глазами, добавила:

– На Яву я поехала в первый раз, поскольку не беру в расчет свое пребывание там в первые три месяца жизни, в семнадцать лет в связи с тяжелой болезнью отца. Он там был представителем крупной голландской фирмы. В детстве я видела его только в короткие периоды, когда он возвращался в страну.

В устах госпожи Девриеен эта «страна» звучала совершенно естественно.

– Тогда, у отца, я и познакомилась со своим будущим мужем, который был как-то связан с фирмой отца. Мы обручились, а через полгода поженились, и я уехала к нему. Бабка к тому времени уже умерла. Но всегда, когда я пеку пирожные, я тоскую по нашей роттердамской кухне…

Она сказала это со вздохом, но ее глаза оставались смеющимися. Она, вероятно, отдавала себе отчет в том, что, если бы пожаловалась на тоску по выложенной тростниковыми циновками хижине, это подошло бы ей гораздо больше. Она казалась сейчас значительно интеллигентней, чем я предположила вначале.

Я быстро переключилась на кулинарные дела.

– Я очень люблю вкусную еду, но ее приготовление отнимает много времени. На прошлой неделе я ела в Амстердаме в китайском ресторане нечто такое… даже не помню, как называется, но это было замечательно… смесь риса с побегами бамбука, с креветками, кусочками мяса разного сорта и Бог знает еще с чем. Приготовление всего этого, должно быть, очень трудоемко.

– Вы были на прошлой неделе в Амстердаме? – госпожа Девриеен больше не улыбалась. Без улыбки ее лицо казалось значительно старше.

– Я хотела наконец побывать в музее Ван Гога, не говоря уже о картинах ваших старых мастеров…

Она молча смотрела на меня, и – не знаю почему – но у меня создалось впечатление, что сказанное мною она восприняла с каким-то недоверием. Чтобы убедить ее, я добавила:

– Удивляюсь, как великолепно приспособлено старое здание городского музея к приему тысяч посетителей. В музейном кафе-баре слышны все языки мира, за исключением, пожалуй, голландского.

– В любой стране музеи посещают только туристы. Я, например, в последний раз была в музее еще в школьные годы… – Она слегка улыбнулась кончиками губ. – Конечно, вы посетили также то, что посещают и другие туристы, то есть район известных развлечений?

К счастью, она сейчас не смотрела на меня, занятая разливанием кофе в чашки, и я решилась на отрицание:

– У меня было мало времени, а кроме того, те развлечения, скорее, для мужчин… Я хотела немного поглазеть на витрины магазинов, хотя мне нужно было спешить, чтобы вернуться на поезд не слишком поздно…

– В таком случае жаль, что мой муж не познакомился с вами раньше, так как он тоже был в прошлое воскресенье в Амстердаме. Тогда вы спокойно вернулись бы вместе с ним на машине.

Она снова улыбалась, во мне же все затрепетало. Девриеен был тогда в Амстердаме! И зачем она мне об этом сказала?!

Я лихорадочно начала вынимать из пачки сигарету и долго не могла прикурить. Я избегала взгляда Аннеке Девриеен, боясь, что прочту в ее глазах иронию или насмешку. Наконец, глотнув кофе, я произнесла:

– В Амстердаме вы не были вместе?

– Нет, муж ездил по своим делам. Я нужна ему только на боксерских матчах, как талисман.

Мое сердце стучало так сильно, что мне казалось – она его слышит. Я пробормотала:

– После такого количества крепкого кофе сердце бьет, как конь копытом…

– Вам плохо? – забеспокоилась госпожа Девриеен.

– О нет, я гипотоник и только после кофе оживаю.

– Слава Богу! Марийке Хение как-то предъявила мне претензию, что после выпитого у меня кофе глаз ночью не сомкнула. Я ей говорила, что вы приходили к ней, но не застали.

– Благодарю вас, она уже была у меня. Она очень любезна и ужасно элегантна. Мне кажется, вы дружите?

Аннеке Девриеен как раз откусила пирожное и ответила только через минуту, как бы раздумывая:

– Дружим? Я бы так не сказала. Я дружила с ее теткой и теткиным мужем. А Марийке как бы получила от них в наследство. Она на десять лет моложе меня, это тоже имеет значение. Кроме того, она очень современная, предприимчивая и энергичная женщина, понимающая в бизнесе, о чем я не имею абсолютно никакого понятия, всю жизнь занимаюсь только домом. Это не значит, что мы не общаемся, у нас с Марийке очень хорошие отношения… А вот с ее теткой, несмотря на разницу в возрасте, я была действительно близка… И старик был настоящим джентльменом. Умел делать комплименты… – Воспоминания вызвали у нее улыбку. – Он проявлял интерес не так, как это бывает у мужчин, которые хотят чего-то добиться от женщины. Он также прекрасно рассказывал о военных событиях.

– Известие о его смерти было для меня неприятной неожиданностью, я ведь так хотела с ним познакомиться. Я видела его один раз в окне, он не показался мне дряхлым, я даже отметила, как он прямо держится…

– После смерти жены его здоровье пошатнулось, его начал мучать ревматизм, в эту зиму он перестал выходить из дома. Но ему еще далеко было до дряхлости. Марийке жаловалась, что у него очень испортился слух, но он как-то сам мне признался, что притворяется, будто не слышит. Это давало ему возможность избегать ненужных разговоров и иметь покой. Я думаю, Марийке была ему достаточно чужой, хотя он никогда не говорил об этом, а в таком возрасте плохо переносят общение с чужими людьми… Его смерть была совершенно неожиданна. За день до этого он звонил мне и жаловался, что остался один, так как Марийке должна была вернуться только вечером, и просил проведать его. Сообщил, что принял твердое решение… Но я в тот день была очень занята, это был день, когда я делаю большую уборку и стирку, и я пообещала ему заглянуть на следующий день. А на следующий день позвонила Марийке и сказала, что он умер…