Пожилая дама в Голландии

– Я тоже думала о том, что после смерти жены он должен был чувствовать себя здесь одиноким. Он прожил в Голландии много лет, но все же его родиной была Польша. Может быть, то решение, о котором он вам говорил, было решение вернуться в Польшу?

– Мне это не пришло в голову. Скорее, я допускала, что он надумал переселиться в дом престарелых. Хотя… Может, вы поймете меня… Полгода назад, а может быть, еще раньше он дал мне, а не Марийке письмо, чтобы я его бросила в почтовый ящик. Это было письмо в Польшу. Но я вспоминаю, как он однажды говорил, что там у него уже не осталось ни одного близкого родственника. К кому бы он там вернулся? Большую часть жизни он прожил здесь, был голландским подданным. А вы, – она посмотрела на меня, – надолго приехали к сыну?

– Нет, самое позднее, через месяц вернусь в Польшу.

– Это далеко, правда?

– Самолетом неполных два часа. Нас разделяют только два немецких государства.

– Ах, так, – сказала она смущенно, потом посмотрела на меня и искренне рассмеялась.

К сожалению, она была женой Девриеена, но, безусловно, была мила. Я с облегчением смеялась вместе с ней. До конца визита я старалась забыть о том, что она жена своего мужа. И мне это действительно удалось. Мы разговаривали о жизни, о прошлых модах, о нынешнем мире. Я взяла у нее рецепт на миндальное пирожное. Прощаясь со мной, она сказала:

– Если бы вы здесь остались, то думаю, что, несмотря на различия между нами… – В этот момент она, возможно, прочла в моих глазах немой вопрос, потому что не очень впопад пояснила: – разные народы и все, что с этим связано… несмотря на это, мы бы наверняка искренне подружились.

У меня было желание ответить, что, если бы единственным, что нас разделяет, были различия, обусловленные национальностью, я бы очень охотно предложила ей дружбу, даже на короткое время моего пребывания здесь. Но ведь она – жена человека, который МОГ быть убийцей Янины Голень. Поэтому я сказала только, что мне было очень приятно и т. п., и выразила надежду еще раз увидеться с ней до моего отъезда.

Я засиделась у госпожи Девриеен слишком долго. Крысь уже ждал у дома.

– Если бы тебя еще немного не было, я ушел бы к Бассу. Куда ты ходила?

– К соседям.

– Зачем?

– А зачем ты ходишь к Бассу или он приходит к тебе?

– Чтобы играть. Но ты не ребенок и не играешь…

– Взрослые играют, разговаривая.

– Э-э, какая же это игра. Я тоже сегодня разговаривал с Кристой, мы вместе возвращались из школы. Она сказала мне, что они на каникулы поедут на Мадейру.

– Кто это – Криста? – прервала я его.

– Не знаешь? Они живут около нас, она ходит во второй класс. Хвалилась, что полетит на самолете. А где находится Мадейра?

– Спроси папу, он покажет тебе на карте.

– А ты не можешь?

– Нет, у меня много дел с обедом. Крысь все еще не сдавался:

– Зачем они туда едут?

– Хотят провести там отпуск. Ведь тебе сказала Криста, вот и спроси у нее и не морочь мне сейчас голову этой Мадейрой…

Однако он успел уже достаточно заморочить мне голову, и я продолжала об этом думать. Такое путешествие должно прилично стоить, да еще проживание там… Войтеку с семьей не по карману провести отпуск на Мадейре, а у него оклад, пожалуй, такой же, как у Петера. В таком случае у того есть какие-то дополнительные доходы. Может, я напрасно подозреваю Девриеенов? Может, именно Петер? Его образ жизни и внешность не соответствуют моему представлению об убийце, но как раз именно это может играть существенную роль. Ведь известно, что главари банд часто камуфлируют свои делишки, официально занимаясь приличным ремеслом. Но разве по возрасту Петер может быть главарем банды? А что? Сейчас все делают ставку на молодых. Для некоторых профессий люди за сорок считаются слишком старыми. Но стал бы главарь участвовать в «мероприятии», подобном тому, которое было осуществлено у канала в Амстердаме? А может, он и не главарь, но лицо в банде достаточно ответственное для того, чтобы навлекать на себя подозрения. К тому же торговцы наркотиками – это не примитивные бандиты. Если они считают необходимым убрать кого-то, то не рискуют наймом платных убийц. Петер же достаточно холодный и циничный…

В результате этих размышлений у меня пригорела морковь. Ведение хозяйства и одновременный поиск убийцы начинали превышать мои возможности. Мучаясь с мытьем кастрюли, я поклялась себе, что на кухне больше не допущу мыслей, связанных с делом Янины Голень.

Неизвестная Мадейра не давала Крысю покоя. Как только вернулся Войтек, он повторил, что ему сказала дочка Петера, и потребовал подробной информации. Когда после осмотра карты и объяснений Войтека он пошел наконец спать, я тоже не выдержала и задала вопрос моему ребенку:

– Что, Петер зарабатывает больше тебя?

– Не думаю.

– Он, вероятно, имеет еще какие-то доходы, если у него есть средства на такие поездки?

– Видимо, да. Но почему ты этим интересуешься?

– Я не интересуюсь. Просто меня удивило: если он весь день занят так же, как и ты, то откуда у него возможность подрабатывать?

– Не знаю, и меня это никак не касается… – Мой ребенок недовольно передернул плечами. – Может, играет на бирже, может, получил наследство…

– Нормально работающие люди играют здесь на бирже?

– Ну и надоела же ты, – вздохнул он. – Каждый может играть на бирже, если есть желание. Твои вопросы напоминают мне Крыся…

После такого изречения я нахохлилась и пошла к себе наверх.

Теперь мне все казалось еще более неясным и запутанным. Прошло уже десять дней после поездки в Амстердам и неделя с момента обнаружения шляпки от дождя, а мои попытки найти убийцу оставались безрезультатными, несмотря на уверенность, что он живет на нашей улице. Единственным результатом моей «деятельности» являлось предположение, что каждый из трех соседей может быть убийцей с канала. Впрочем, и оно казалось шатким, и если бы не «железный» аргумент в виде несчастной шляпки, выброшенной в мусор в одном из здешних домов, трудно было бы даже считать его предположением. Все это ужасно раздражало, тем более что возможные убийцы производили впечатление нормальных, обычных людей, стоящих скорее на высших, чем на низших ступенях общественной лестницы. Наверное, мне следовало избавиться от мешанины представлений, в которых образ убийцы автоматически связывался с дегенеративным, примитивным типом.

Итак, Войтека не интересовали дополнительные доходы Петера, но зато меня они очень интересовали! До сих пор я очень мало знала о Петере – лишь его официальное занятие. До поздней ночи я размышляла о возможностях контакта с его семьей. Поведение его жены во время визита к Лизе и Йохану не оставляло надежды, что мне удастся наладить с ней отношения, хотя бы такие, как с Марийке Хение, не говоря уже о дружеском расположении, возникшем между мною и госпожой Девриеен. Единственным шансом узнать что-либо, и то при посредничестве Крыся, была Криста. Дети иногда неожиданно говорят такое, что дает сведения о семейных отношениях или событиях в доме, о которых не должны знать посторонние.

К сожалению, из моих неэтичных замыслов ничего не вышло по причине решительного сопротивления Крыся. На мои хитрые просьбы пригласить к себе дочь соседей он заартачился:

– Не хочу! Не люблю играть с девчонками.

К моим уговорам типа того, что играть с девочками можно даже очень хорошо, он остался глух.

– Я люблю играть с Бассом, – твердо заявил он. Тогда я снова подумала о Лизе. Она, вероятно, близка к Петеру и его семье, раз пригласила их тогда, чтобы познакомить меня с соседями.

Если я позову Лизу к себе, она наверняка прибежит. Но в таком случае я должна буду с ней долго беседовать, чтобы получить ответы на интересующие меня вопросы. Эта мысль отбила у меня желание приглашать ее. Ну о чем я могла бы говорить с глупой Лизой? К тому же я не могла не сказать о ее посещении Эльжбете, а ведь это ее дом, а не мой. Наверняка Эльжбету не обрадует тот факт, что с моей помощью усиливаются контакты с Лизой. Я временно отложила идею пригласить Лизу, надеясь, что мне придет в голову что-нибудь получше.

В пятницу я решила поехать на рынок в N. Правда, я могла съездить на рынок в соседний район, тем более что до него лишь две остановки. Но туда в свое время возил меня высокий голландец, и сейчас, не знаю почему, меня удерживало неясное опасение, что если я там появлюсь, то встречу его.

Подозрения, которые возникли, когда я увидела его на матче, привели меня в смятение. То я готова была поверить, что он опасный преступник, как считает Войтек, то, вспоминая встречи с ним, приходила к выводу, что это невозможно. Я прекрасно сознавала: если бы можно было судить только по внешности, то такими же бессмысленными, как и в отношении «моего» голландца, показались бы и подозрения в отношении троих соседей с нашей улицы, тогда как именно относительно соседей подозрения были все-таки слишком мотивированными. Следовательно, в равной степени я не должна поддаваться впечатлению от внешности высокого голландца. Чтобы избежать встречи с ним, я ходила в магазин рано утром, сразу после ухода Крыся в школу. С этой же целью я выбрала рынок в N., хотя такая поездка доставит много хлопот.

Прежде всего нужно было обеспечить пребывание Крыся у Басса в течение двухчасового перерыва в школе, что должна была устроить Эльжбета. Она не очень понимала, почему я хочу ехать именно в N. и тащить оттуда нагруженные сумки.

– На рынке в ближайшем районе ты купишь то же самое, – уверяла она.

Только когда я сказала, что ужасно давно не пила настоящего кофе, она приняла этот аргумент безоговорочно и поговорила с матерью Басса.

В действительности я не думала ни о каком кофе.

Но когда вышла на знакомую уже Плац-1944, не удержалась от соблазна выпить кофе на обогреваемой террасе.

День был прелестным. Облака плыли высоко на фоне пронзительной синевы. Ветер не рвал волосы, а ласкал, и эта ласка была приятной. В вымытых окнах домов отражалось солнце. Несмотря на множество машин вокруг, запах выхлопных газов не ощущался. Я вздохнула от зависти. Уж сколько лет весна в Варшаве связана для меня с этим удушливым запахом.

Кофе я выпила быстро – он даже показался мне более горьким, чем в первый раз, – и побежала на рынок, спрашивая у встречных дорогу. Я хотела как можно скорее сделать покупки, чтобы еще осталось свободное время. Я рассчитывала, если удастся, сходить к Войтеку в университет и оставить у него большую часть купленных продуктов, чтобы он отвез их вечером домой на машине.

Наконец я добрела до рынка. В этот раз – может быть, потому, что день стоял солнечный, – меня поразило не обилие выставленных товаров, а их разноцветие. В глаза била кирпичная краснота моркови, отдающая воском желтизна лимонов, глубокая фиолетовость баклажанов, пурпур клубники – все гаммы красок и оттенков фруктов и овощей, привозимых сюда со всех концов света.

Вопреки первоначальным намерениям сделать покупки быстро, я зачарованно смотрела на этот живой натюрморт. Когда я наконец купила все, что мне было нужно, а также то, перед чем не смогла устоять, было около полудня. В обеих руках я тащила две нагруженные, дьявольски тяжелые сумки.

Пройдя две улицы, я пришла к выводу, что модные рюкзаки наверняка лучшее средство переноски тяжестей, чем сумки, отрывающие руки. И как только я увидела на витрине кафе заманчивую надпись «У Анзельма», без колебаний переступила порог.

Это было не очень большое кафе. Покрытые темными панелями стены делали его довольно мрачным, несмотря на длинную застекленную витрину. Я заняла первый свободный столик, который попался мне на глаза, и с облегчением поставила свои сумки на соседний стул. Только когда официантка принесла мне заказанные кофе и пирожное, я осмотрелась. Заняты были не все столики, как мне сначала показалось. Мой столик располагался у стены со стороны буфета, загораживающего остальную часть кафе, довольно далеко от окна.

Я также отметила, что большую часть посетителей составляет молодежь в возрасте приблизительно от шестнадцати до двадцати лет. Из этого я сделала вывод, что поблизости находится какая-то школа или другое учебное заведение. К счастью, подрастающее поколение вело себя не шумно. Я не терплю в кафе музыкальных автоматов, громких разговоров и хохота. Обаяние кафе заключается для меня в том, что, несмотря даже на большой наплыв посетителей, каждый столик сохраняет свою интимность. Когда я в молодости бегала в кафе на свидания, еще не было рыкающих музыкальных автоматов, лишь тапер тихонько играл на пианино или на рояле. Тихая музыка, теплый свет ламп, люди, шепчущиеся за другими столиками, – все это создавало необходимый фон таких свиданий.

Я как раз задумалась – приятны ли свидания у нынешних молодых под оглушительный грохот музыкальных автоматов, когда для того, чтобы партнер тебя услышал, и самому нужно орать? Как вдруг передо мной вырос высокий голландец. Он стоял, разглядывая зал, и заметил меня не скоро. В течение всего этого времени я не шевелилась, словно приросла к стулу, хотя моя душа рвалась как раз под него.

Он поклонился издалека, и уже казалось, что не подойдет ко мне, но он подошел. Первое, что он заметил, были мои сумки на соседнем стуле.

– Однако вы выбрались на рынок. – Он улыбнулся, бесцеремонно поставил сумки на пол и занял их место. – Впервые у нас есть возможность выпить вместе кофе. Надеюсь, вы ничего не имеете против? – Как всегда, он смотрел на меня внимательно.

У меня было желание крикнуть, что против имею много чего, но я не отважилась. Сумела только выдавить из себя, что свой кофе я, собственно, уже выпила. Зря я сказала это, потому что он тут же заказал официантке кофе для меня, что я поняла не сразу, так как разговаривал он с ней по-голландски. Если бы я промолчала, то могла бы, допив свой кофе, попрощаться и уйти. А теперь, когда передо мной уже стояла полная чашка, это выглядело бы глупо.

Он посмотрел на меня краем глаза, размешивая сахар, и спросил ни к селу ни к городу:

– Вы верите в случайности? Я решилась ответить:

– Раньше, пожалуй, верила. Сейчас, скорее, нет…

– Я тоже не верю, – ответил он как бы с удовлетворением. – Это значит, я считаю: случайности происходят крайне редко, а в основном вообще не происходят. – После чего, посмотрев на мои сумки на полу, заметил: – Много же вы купили! Но думаю, что «тойота» выдержит этот груз.

Ну вот, он был абсолютно уверен, что я поеду вместе с ним!

Я решила тут же поставить его на место.

– Прямо отсюда я иду к сыну.

– Зачем? – быстро спросил он, одновременно остро сверля меня глазами. Я чувствовала себя как лягушка под взглядом ужа. – Зачем вы идете к сыну и к тому же с этими тяжелыми сумками? Разве вы не увидитесь с ним дома вечером? – повторил он вопрос.

Возможно ли, что это он раньше вел себя так деликатно? Сейчас он явно ждал моего ответа, считая, очевидно, что имеет право меня допрашивать. Кто же, в конце концов, этот человек? Опасный тип, в отношении которого мои возникшие подозрения могут быть обоснованными, или… обычный человек, которому, возможно, доставляет удовольствие помогать иностранке?..

Кем бы он ни был, я решила, что лучше всего ответить ему сейчас правдиво.

– Я хочу идти к сыну, собственно, затем, чтобы оставить ему тяжелые сумки, он их привезет вечером на машине. Я так запланировала, ведь трудно было рассчитывать на вероятность встречи с вами. К тому же, как мы уже выяснили, мы не верим в случайности. А я, как обычно, стараюсь выполнить то, что запланировала.

Последняя фраза была неискренней, и уж не знаю, каким чудом он это понял.

– Если бы мне требовалось нанять на работу плановика, то я никогда бы не нанял на эту должность вас, и, пожалуй, вы бы не удивились, правда?

Он сказал это так забавно, что я невольно усмехнулась. Просто невероятно, как он умеет посредством интонаций манипулировать человеком.

– Ваш сын, как мне кажется, не работает в здешнем гастрономе?

Мое удивление этим вопросом было неподдельным. Я вытаращила на него глаза:

– Для того, чтобы работать в этой области, не нужно выезжать на несколько лет из своей страны, – сказала я наконец.

– Вы ошибаетесь, много иностранцев приезжает сюда как раз для этого.

Мне тут же вспомнился югослав из кафе с террасой, но я промолчала.

За соседним столиком послышались возбужденные голоса. Высокий голландец сразу будто бы забыл обо мне – казалось, он внимательно вслушивается в разговор, который вели сидящие там две девушки и парень. Разговор, пожалуй, беспорядочный, потому что никто из них не говорил нормально, все трое бросали лишь отдельные фразы и производили впечатление чем-то обеспокоенных. Наконец парень встал из-за стола и исчез в глубине зала за буфетом.

Высокий голландец, как бы опомнившись, вспомнил обо мне:

– Извините, но случайно до меня долетел обрывок разговора, который неожиданно оказался крайне интересным.

Я решила отомстить:

– И благодаря этому вы обрели давно утраченную веру в существование случайностей, а я стала свидетелем этого.

Он кивнул с деланной серьезностью и снова на момент напомнил мне того симпатичного голландца. Затем он внимательно осмотрел зал, изучая каждый столик, и снова обратился ко мне:

– Итак, в соответствии с вашей привычкой не выполнять планы моя жалкая «тойота» отвезет ваши прилично набитые сумки.

– Но я хотела бы оставить их у сына, чтобы иметь возможность свободно погулять по городу, – сказала я довольно жалобно.

– В этом смысле я ручаюсь, что багажник или сиденье «тойоты» полностью заменят вам сына.

К столику почти бегом вернулся парень, который отошел три минуты назад, и приглушенным голосом что-то сказал девушкам. Они сорвались с места. Одна, уже стоя, нервно рылась в сумочке, наконец достала какие-то мятые деньги, положила их на столик, и все трое быстро улетучились.

Их поведение не прошло мимо внимания высокого голландца. Он наклонился ко мне:

– Извините, я на минутку. – Он поднялся и тут же исчез, тем более что буфет заслонял от меня зал.

Немного смущенная, я заколебалась, не воспользоваться ли этой возможностью и не убежать ли из кафе, как это сделали те, с соседнего столика. Однако я не заплатила по счету и не знала, сколько нужно платить, а ножницы цен в этой стране бывают большими. Я с нетерпением стала высматривать официантку, размышляя, смогу ли я уйти до его возвращения или нет; я ведь хотела сама заплатить за свои два кофе и пирожное. Не хватало еще, чтобы он ссужал меня…

Как назло, официантка все не появлялась. Прошло десять или пятнадцать минут. Я заметила, что некоторые посетители тоже ждут ее с нетерпением, вглядываясь в глубь невидимого для меня зала. Наконец, судя по внезапному оживлению за столиками, ее, кажется, заметили – значит, официантка сейчас появится. Я погасила сигарету. Но она все не появлялась.

Разозленная, думая о том, что высокий голландец сейчас вернется, я вынула очередную сигарету, но напрасно пыталась зажечь мою разовую зажигалку. Как на грех, именно сейчас в ней кончился газ. Я снова оглядела зал, высматривая, у кого можно прикурить, и тут заметила, что все сидящие смотрят в одну сторону, на что именно – я не могла видеть из моего угла. Неужели в этом довольно скромном кафе появилась какая-нибудь знаменитость? Вход в кафе мне также не был виден.

Я встала и, обогнув столики у стены, подошла к следующему столику, извинилась и попросила огонька. Какая-то девушка без слов щелкнула зажигалкой и дала мне прикурить. Поблагодарив, я спросила:

– Что-нибудь случилось? Пришел кто-то знаменитый? Девушка пожала плечами и буркнула:

– Посмотрите сами…

Я повернулась в направлении зала. У входных дверей стояли двое полицейских в мундирах. У буфета толстяк в гражданском разговаривал с сидящим за кассой худым серым человеком, похожим на владельца кафе. Две официантки и бармен образовали тесную группу неподалеку.

– Кого-то обокрали? – Я снова повернулась к девушке.

Она пожала плечами, теперь уже молча. Я вернулась к своему столику.

«Хорошенькое дело, – подумала я, – в ближайший час наверняка никого не выпустят». Посмотрела на часы – половина третьего. А около четырех мне нужно быть дома.

Теперь все останутся сидеть на своих местах, так всегда бывает в случае обнаружения кражи. А тем, кто находился в туалете, нельзя вернуться в зал. Я улыбнулась про себя: высокий голландец наверняка стоит у дверей туалета, злой… Я с удовлетворением констатировала, что нахожусь в лучшем положении – сижу вполне удобно. Если бы мне захотелось есть, в сумке у меня фрукты. Жаль только, подвела зажигалка. Хорошо, что толстый полицейский в штатском, занятый разговором, не заметил, как я подходила к тому столику. Если бы заметил, сразу приказал бы мне вернуться на место и добавил бы еще что-нибудь неприятное. Больше прикуривать не буду, выдержу без сигарет. Это лучше, чем торчать у дверей туалета.

Я ждала развития событий с большим интересом. Мне было любопытно, станут ли осматривать мои сумки и найдут ли вора. Через некоторое время с улицы донесся пронзительный звук машины, едущей с включенной сиреной. Этот звук все приближался и оборвался у витрины кафе. Сразу же все головы повернулись к входу, а потом снова в глубь зала. Наступила мертвая тишина. Слышны были лишь тяжелые шаги нескольких человек. Сильно хлопнула входная дверь. Зал ожил, зашумел, как будто все сразу начали говорить. Но вот через этот шум пробился чей-то громкий бас, он становился тем громче, чем быстрее стихали другие голоса. Наконец продолжал звучать только он один. Я не выдержала, встала и сделала несколько шагов, чтобы увидеть владельца этого баса и понять, что происходит.

Басом говорил толстяк в штатском, который раньше разговаривал с худым хозяином кафе. Все его слова были для меня абракадаброй, так как произносились они по-голландски. Зал реагировал по-разному. Одни смотрели на говорящего с удивлением, другие слушали с опущенными головами, обменивались взглядами с соседями. Лишь я одна стояла, как бы подчеркивая этим важность произносимых толстяком слов. Наконец, осознав смешное положение, в котором очутилась, я вернулась к своему столику. Пока шла, успела заметить, что полицейских у дверей уже нет.

Толстяк умолк, подождал минуту и еще раз кратко и словно бы с нажимом, так как отдельные слова он разделял паузами, что-то добавил, после чего замолчал надолго. За столиками зашумели, сначала робко, потом вполне нормально. Началось движение. Из глубины зала вынырнула официантка и, ловко лавируя между столиками, стала собирать причитающиеся деньги и принимать заказы.

А высокий голландец так и не вернулся.

Меня ужасно интересовало, что здесь, собственно, произошло, о чем говорил толстяк. Если бы я была в возрасте этой публики, то наверняка подошла бы к первому же столику и спросила. Но я не была в их возрасте, поэтому ждала официантку, чтобы спросить ее. Наконец дождалась.

– Что здесь произошло? Я не знаю голландского, а из своего угла ничего не могла видеть…

– Кому-то стало плохо, – ответила она коротко, собирая посуду.

Я сразу подумала о высоком голландце.

– Этот «кто-то» пожилой? Мужчина?

– Нет, молодой парень, – буркнула она и отошла. Я сорвалась за ней.

– Мне надо оплатить счет!

– Тот господин, что сидел с вами, оплатил, прежде чем уйти.

– Когда?

– О, еще до всего этого… – Она неопределенно махнула рукой в сторону «всего» и поплыла к другим столикам.

Я глупо продолжала стоять, ничего не понимая. Если кто-то в такой ситуации извиняется и говорит: «Я на минутку», то это значит, что он идет в туалет или к телефону. А голландец воспользовался ситуацией, чтобы незаметно уйти. Незаметно только для меня, потому что с официанткой он рассчитался.

Я взяла со столика сигареты и в буфете попросила спички. Спичек в продаже не было, но бармен услужливо дал мне прикурить. Неподалеку сидел толстяк в штатском в очках, поднятых на лоб, и что-то писал в большой записной книжке. Не раздумывая я подошла к нему. Не переставая писать, он поднял голову и левой рукой сделал жест, приглашающий меня сесть. Меня это удивило, потому что я и слова еще не успела произнести. Усевшись, я продекламировала: меня, мол, интересует, что он говорил присутствующим, поскольку сама я иностранка и голландского не знаю. Пальцем он сдвинул на нос очки с толстыми стеклами – наверное, был сильно близорук.

– Я просил, чтобы те, кто знал того парня или ребят, с которыми он был, подошли ко мне поговорить.

– Из этого следует, что он был без сознания и не имел при себе никаких документов?

– Вы не видели, как его выносили?

– Нет, я сидела в углу за буфетом и лишь минуту назад узнала от официантки, что кому-то стало плохо.

Через толстые стекла на меня смотрели уменьшенные выпученные глаза.

– Его вынесли накрытым. Вы, наверное, понимаете, что это значит?

– Умер?

– Ну да. Классический случай «золотого выстрела».

– Кто же его убил, здесь?

Толстяк вынул замшевый мешочек с табаком и старательно, ровненько начал свертывать сигарету. Ответил он, только когда прикурил:

– Убийца тот, кто продал ему порцию героина.

– Значит ли это, что парень был наркоман, а героин был с ядом?

– Конечно, наркоман. – Он затянулся и выпустил клуб дыма. – Не он один наркоман из тех парней и девушек, которые сюда приходят. – Толстяк подбородком показал в зал. – А героин, который он вколол себе, не должен был содержать никакого другого яда, способного вызвать смерть. Тут другое. Стойкость организма к наркотикам меняется со временем. Сначала хватает малой дозы, потом требуется все больше, чтобы достичь того же эффекта. Наркоман, который вводит себе уже, например, пять кубиков, если ему не удалось добыть денег на героин, через несколько дней начинает «голодать». За это время стойкость его организма к наркотику может снизиться. Когда же он наконец добудет деньги, купит наркотик и введет его себе в той же самой дозе – пять кубиков, то может оказаться, что эта доза, которая раньше была для него предельной, теперь стала токсичной и вызвала отравление или смерть. На языке наркоманов это называется «золотой выстрел». Поэтому нельзя делать перерыв в приеме наркотиков. После перерыва никогда неизвестно, превысит ли прежняя доза предельное значение. Если да, результат может быть печальным: поражение центральной нервной системы и смерть.

– Тот юноша сделал себе укол здесь, в кафе?

– В туалете, они обычно там это делают. Он, скорее всего, купил наркотик незадолго до этого, может быть, здесь же, в кафе. Хорошо хоть, что при нем были документы. Я всем назвал его имя, фамилию и причину смерти. Я сказал также, что доза, которую он ввел себе, могла быть больше, чем та, какую указал ему продавец, поэтому для пользы тех, кто может у того же самого продавца купить чрезмерную дозу, я попросил: если кто-то случайно заметил, с кем встречался погибший, пусть сообщит мне. Я дал номера своего служебного и домашнего телефона и сказал, что по этому вопросу мне можно звонить даже ночью. Достаточно самой информации, абонент может не называть свою фамилию. Может быть, кто-то из его приятелей или девушек отважится и позвонит, но шанс один из ста тысяч. Более того, если они знают, у кого он купил, то и сами купят у этого торговца, но впрыснут себе сначала чуточку меньше. Когда вы ко мне подошли, я сильно удивился, потому что никто из тех, кто порой дает нам какую-то информацию, не делает это публично. А оказалось, что информация нужна вам. Надеюсь, я дал исчерпывающую, не так ли?

– Да, даже слишком… Чудовищно! А я, когда поднялся шум и когда увидела, что столько людей смотрят в глубь зала, подумала: видно, пришел кто-то очень известный, какая-нибудь актриса или знаменитый спортсмен. Если бы меня не заинтриговало ваше выступление, я бы ушла отсюда, ничего не зная, а точнее, зная только со слов официантки, что какому-то парню стало плохо.

– Я, к сожалению, как полицейский, не могу приукрасить правду.

Я извинилась перед толстяком из полиции за то, что отняла у него время, и вернулась к столику за сумками.

Стрелки часов приближались к трем. До Плац-1944 было приличное расстояние, и мне следовало поторопиться. Вес моих сумок не уменьшился, но теперь я его почти не чувствовала. Я была не только взволнована смертью молодого наркомана, но и перепугана тем, что вытекало из сопоставления информации толстяка и официантки. Высокий голландец вышел из кафе до прибытия полиции. Наверняка он торговец наркотиками! У меня не оставалось больше ни малейших сомнений на этот счет. Он потому и прислушивался, что хотел понять, о чем говорят за соседним столиком. Даже я заметила, что их разговор ненормален. Оказывается, они ждали дружка, который вышел в туалет и долго не возвращался, что заставило их забеспокоиться. Нервничая, они обменивались по этому поводу замечаниями, пока приятель девушек не встал и не пошел в туалет узнать, в чем дело. Вернувшись, он сказал о «золотом выстреле», и вся троица тут же улетучилась, зная, что сейчас явится полиция. Мой голландец из их разговора все понял и тоже улизнул через полминуты после них. Откуда он внезапно появился в этом молодежном кафе, куда я попала случайно, чтобы отдохнуть от тяжелых сумок? Действительно ли он пришел позже, чем я? Или в тот момент, когда я пришла, он продавал в туалете молодому наркоману «пушку», которая убила его?

До сих пор непосредственных продавцов наркотиков я представляла себе как неопрятных типов. Оказалось, что они могут выглядеть вполне респектабельно. Мне неясно было только, зачем он так усиленно искал со мной встреч. Встречи в магазине, у школы, поездки на рынок, в лес, нынешний разговор и предложение подвезти… Наверняка не для того, чтобы сделать из меня клиентку, которой он мог бы продавать героин, как утверждал мой ребенок. Ведь он знал, что я скоро уеду отсюда. Тогда зачем? А может, он не занимается непосредственно продажей? Но если он не продавец, то есть не низшее звено в цепи, то еще хуже. Значит, он один из главарей в преступной иерархии.

Его бегство из кафе перед приходом полиции (иначе это нельзя назвать) с очевидностью доказывает, что на боксерском матче в N. его соседство с ТЕМ не было случайным. Может, он надеялся уговорить меня заняться контрабандой наркотиками? После ликвидации Голень, в которой они обманулись, потребовался еще кто-то для выполнения заданий. Пребывание Войтека в Голландии должно продлиться еще больше года. Мать может навещать сына, и мои приезды не привлекут внимания полиции. Наверняка они выяснили, где работает Войтек и как долго он здесь пробудет.

Может быть, толстяку из полиции надо было сказать о внезапном уходе этой троицы? Но ведь я не смогла бы даже описать их внешность, а полицейский и без того знал, что парень был в кафе не один. Именно поэтому он и сказал всем присутствующим то, что сказал.

А не следует ли мне в полиции высказать свои подозрения о высоком голландце и вообще рассказать о событиях у канала, историю со шляпкой от дождя? Но все эти факты не могли быть никем и ничем подтверждены. Все выглядело настолько неправдоподобно, что меня легко могли принять за фантазерку, которая выдумала явный вздор и пытается им заинтересовать полицию. Они ведь часто имеют дело с ложными доносами. Если бы у меня было хоть одно неопровержимое доказательство!.. Если бы я знала хотя бы, из какого дома был вынесен тот пакет с мусором, это могло бы стать зацепкой для полиции, а может, они рискнули бы провести обыск в доме. И я, вместо того чтобы выворачиваться наизнанку в поисках убийц, занялась бы уборкой и готовкой.

До сих пор в глубине души я верила в счастливый случай, который мне поможет. Ведь именно случайно я стала свидетельницей сцены у канала. Однако случаи, если они происходят, то крайне редко, как сказал высокий голландец, и сказал правду.

Я была слишком подавлена событиями в кафе в N., чтобы вечером по возвращении Войтека и Эльжбеты не рассказать им о смерти молодого наркомана. О том, что «У Анзельма» я встретила высокого голландца, я, разумеется, не промолвила ни слова. Когда я, рассказывая о «золотом выстреле», стала объяснять его суть, Войтек не выдержал:

– От кого ты узнала все эти подробности? Не от твоего ли голландского поклонника?

– Нет у меня никакого голландского поклонника! – вспылила я.

– Ну, тот, который помогает тебе делать покупки.

– Никто мне ни в каких покупках уже не помогает!

– Этот тип уже понял, что ты не мешок с деньгами? Он не грешит сообразительностью, если не докумекал до этого сразу.

– Я очень плохо тебя воспитывала, – сказала я убежденно.

В гостиную вбежал Крысь и услышал последнюю фразу.

– Почему ты говоришь, что плохо воспитывала моего папочку?

– Потому что не била его, – объяснила я.

– Детей не бьют! – запротестовал Крысь.

– Конечно, нет! – счел необходимым вмешаться его отец, выразительно глядя на меня. – Бабушка имела в виду шлепки.

– Значит, она тебе не шлепала, когда ты был маленьким, а сам ты вчера нашлепал меня, потому что я не хотел убрать игрушки!

– Твой папа хочет тебя хорошо воспитать, у тебя умный папа, – быстро заверил его Войтек.

Я издала нечленораздельный звук, выражающий мое мнение о папочке Крыся. Крысь не обратил на это внимание, а захотел узнать, умная ли у него мама.

– Разумеется! – поспешно подтвердила я.

Он, однако, был любознательным и не удовлетворился этим ответом.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, хотя бы потому, что она вышла замуж за твоего папу, – снова избавил меня от ответа Войтек. – Если бы она была глупой, то не вышла бы. И перестань надоедать вопросами, как маленький ребенок. Можешь сейчас поиграть в «Китайчонка».[5]

Предложение было слишком заманчивым, чтобы Крысь захотел спрашивать еще что-нибудь.

Открытие, что высокий голландец является членом банды торговцев наркотиками, не давало мне покоя. Как будто мало мне было того открытия, что по соседству живет один из убийц Янины Голень! А может, мое знакомство с высоким голландцем не было случайным! Может, ему приказали не спускать с меня глаз?

Во всем случившемся было только одно утешение: высокий голландец должен сейчас хорошо понимать, что я обо всем догадалась, что своим бегством из кафе он разоблачил себя передо мной. Значит, он больше не будет пытаться встретиться со мной.

Я могла бы уже перестать морочить себе голову этим человеком, если бы не достаточно очевидный вывод: я все еще не знала, кто из соседей убийца с канала и торговец наркотиками, тогда как о высоком голландце мне уже многое было известно. Если даже парень из кафе купил героин не у него конкретно, это не меняло того факта, что, будучи членом банды, он точно такой же убийца, даже если никого не убил собственными руками.

И что же мне делать? Заявить в полицию, хотя я не могу сообщить о нем никаких подробностей, кроме описания внешности? Но может, все же мои сведения будут иметь хоть какое-то значение для полиции? А если я не пойду в полицию, это будет значить, что я сама как бы прикладываю руку к убийствам, жертвами которых становится впечатлительная, не умеющая приспосабливаться к реальной жизни молодежь.

Все эти «правильные» мысли, однако, не мешали укоренившемуся у меня в глубине души убеждению, что донос – отвратительная вещь, а без веских оснований для обвинения мое сообщение представляло бы из себя только донос.

Я была совершенно выбита из колеи и всю субботу и воскресенье не могла найти себе места. К удивлению Эльжбеты, я отказалась воспользоваться моими «выходными». Немного помогла прибраться по дому, поиграла с Крысем, а остальное время ходила из угла в угол, недовольная собой и всем на свете.

В понедельник после ленча я решила выбраться в супермаркет, уверенная, что встреча там с высоким голландцем мне не грозит. Едва я свернула на другую улицу, как меня обогнал серый «порше» и остановился у тротуара в нескольких метрах передо мной. Госпожа Хение, открывая дверцу, крикнула:

– Если вы в супермаркет, садитесь!

Я кивнула и быстро влезла в ее машину.

– Сегодня я с утра не выходила из дома, но у меня кончились сигареты, – сообщила госпожа Хение. – Я взялась наконец за приведение в порядок вещей покойного, и так слишком долго откладывала. Ужасная работа!

– И печальная, – вставила я. – Человек в таких случаях не может избавиться от мысли, что вещи живут дольше нас.

– Мне пришло в голову кое-что другое: сколько же ненужных вещей есть у людей! Если бы вы видели те шкафы, полные старой одежды, ящики с никуда не годной рухлядью, какие-то бумажки, письма, которым уже полвека…

Я сама имею привычку хранить старые письма и реликвии, поэтому мне захотелось защитить старого солдата.

– Он жил не на своей родине и, конечно, хранил все, что как-то связывало его с ней, а также то, что напоминало ему о прошлом здесь, укореняло его. Прошлое – это очень важно. Как мне горько, что во время войны сгорел мой родной дом! С какой охотой я взяла бы в руки, например, мои детские игрушки – они бы о стольком мне напомнили!..

– У меня не было счастливого детства, и я не люблю мысленно возвращаться к нему. – Марийке произнесла это сухим и резким тоном.

Мне стало грустно. У меня в детские годы был лучший дом в мире, и мне очень жаль людей, у которых такого дома не было. Мое счастливое детство дало мне капитал, из которого я черпаю всю жизнь. А как жила и живет Марийке Хение? До сих пор я даже не задумывалась о ее семейном положении – разведенная, старая дева, вдова? Если она стала жить под одной крышей с мужем умершей тетки, наверное, она одинока. Жизнь ее, видимо, не баловала.

Мы вошли в магазин. Мне нужно было купить хлеб и масло, но когда я увидела банки с орешками, то соблазнилась и положила одну в корзину.

– У меня категорическое предложение, – сказала я, когда мы снова сели в машину. – Поедемте сейчас ко мне. Организуем небольшую попойку и закусим орешками…

Марийке Хение, которая уже собиралась включить зажигание, отдернула руку и повернулась в мою сторону. Я впервые увидела близко ее глаза. Они были редко встречающегося светло-коричневого цвета.

– Очень заманчивое предложение, – сказала она серьезно, – но я еще не управилась с моей ужасной работой в доме.

– Я вас не задержу. А небольшой перерыв на выпивку при наведении порядка всегда помогает в дальнейшей работе.

Она кивнула и снова взялась за ключ зажигания:

– Вы меня уговорили.

Дома я без зазрения совести вытащила у Войтека остатки джина, который, смешанный с апельсиновым соком, лимоном и куском льда, за пять минут преобразился в коктейль. Опасаясь, что открывание банки затянется, я только пробила в ней дырку и высыпала орешки в тарелку. Госпожа Хение даже не успела выкурить сигарету, как на столике у кресел уже стояло все, что нужно.

– Бармен, пожалуй, не приготовил бы коктейль так быстро, – заметила она с уважением.

– Я не хочу, чтобы вы даром тратили время на ожидание, – ответила я.

Она сделала приличный глоток из бокала, при этом кусочек льда зазвенел о стекло.

– Я люблю пить не спеша… Если бы не та работа, которая ждет меня дома… Охотнее всего я сожгла бы все те вещи.

– Пожалуй, было бы жаль. Я не знаю, есть ли у вас учреждения, опекающие самых бедных. Если есть, им можно отдать одежду. А письма лучше всего отослать его родным.

– У него не было родных.

– Очень сожалею, что мне не удалось с ним познакомиться. Госпожа Девриеен говорила, что он интересно рассказывал о своих военных годах. После высадки союзников он участвовал в освобождении Голландии. Вам не попались в его вещах никакие военные реликвии?

– Я еще не добралась до них. Но мне кажется, у него были какие-то знаки отличия, он говорил об этом. Хотя, скорее, не он, а тетка. В шкафу висят два или три мундира, тронутые молью. Вот их нужно действительно сжечь, иначе я не избавлюсь от моли.

– А что вы хотите сделать со знаками отличия? Марийке Хение в этот момент пригубила коктейль и молча пожала плечами.

– Они уже вряд ли кому пригодятся, – сказала она, проглотив коктейль, и потянулась за орешками.

– Такие вещи не выбрасывают, – запротестовала я. – Если у него нет родственников, которые хотели бы их принять, я могла бы их, а также ордена и другие воинские награды, имеющие историческую ценность, передать в Варшаве в Музей Войска Польского.

– Почему бы и нет? Я охотно отдам их вам, раз от них еще можно получить какую-то пользу. – Марийке Хение удобнее уселась в кресле. – Я гораздо лучше чувствую себя после этого коктейля. – Она снова достала сигарету и закурила.

– Вы так же много курите, как и я. Но теперь я буду меньше курить. У меня кончился запас сигарет, привезенных из дома, а сын имеет привычку покупать табак и папиросную бумагу и сам делает из них сигареты. Мне же обычно это не удается, – сказала я, склонившись над табачным цилиндриком, который безуспешно пыталась воткнуть в тоненькую гильзу из папиросной бумаги.

Она протянула мне свою пачку.

– Не мучайтесь так.

Я отрицательно покачала головой.

– Этот табак очень хороший. Если удастся свернуть какое-то подобие сигареты, я испытаю двойное удовольствие – от ее вкуса и от преодоления своей неуклюжести. А вы не любите иногда бороться с трудностями?

Марийке Хение отпила глоток, кубики льда снова зазвенели, и бокал вернулся на столик.

– Вы угадали, люблю. Люблю поднимать планку, проверяя свои силы. В свое время я несколько лет жила в Штатах и, между прочим, ездила верхом; это было на ферме, где разводили лошадей. Справиться с молодой, необъезженной лошадью, со страхом, который одновременно был и стимулом… Или она сбросит меня, или я ее укрощу…

– И не сбрасывала?

– Ну конечно, иногда сбрасывала. До сих пор удивляюсь, что ничего тогда себе не сломала. Но в конце концов я оказалась «на коне».

Мне все же удалось сделать нечто такое, что я смогла прикурить. Я глубоко затянулась и взялась за коктейль, наверстывая упущенное.

– Очень хотелось бы бросить курить, – призналась я. – Курящий человек не хозяин сам себе. Но я не верю, что мне это удастся. Я курю даже в постели перед сном, мои приятельницы пророчат, что я когда-нибудь сгорю. Мне нравятся люди, которым удалось порвать с дурной привычкой. Курить обычно начинают в ранней молодости, по глупости, чтобы придать себе этакую видимость взрослости. И хотя первые сигареты всегда неприятны, через некоторое время уже поздно, у человека нет сил, чтобы отказаться от привычки затягиваться дымом. Утешает только то, что из всех дурных привычек эта наименее вредная, ее нельзя сравнивать с привычкой к алкоголю, не говоря уже о наркотиках. Кстати, в кафе в N. я недавно была свидетелем ужасного происшествия… – Я допила остатки коктейля.

– Кто-то напился? Прямо в кафе?

– Нет, гораздо хуже. Умер молодой парень, наркоман.

– Вы это видели?

– К счастью, нет. Парень сделал себе укол в туалете, и доза оказалась чрезмерной. Началась паника, приехала полиция.

– Где это случилось?

– «У Анзельма». Это большое кафе с молодежной клиентурой. Я зашла туда случайно, возвращаясь с рынка. Вы знаете, где это находится?

– Нет, никогда там не была. Я вообще не хожу в кафе. Предпочитаю рестораны.

– Кафе удобное место для встреч.

– В ресторане тоже можно увидеться, обговорить все дела и при этом съесть ленч или обед, не тратя зря времени.

– Госпожа Девриеен с восхищением назвала вас современной женщиной, которая понимает в бизнесе, между тем как она всю жизнь занимается только домом.

– Аннеке Девриеен принадлежит к старому поколению.

– Я тоже, но, к сожалению, вынуждена работать. Правда, моя профессия не связана с бизнесом. – Я потянулась за табаком и гильзой.

– Оставьте удовлетворение от преодоления трудностей на потом, когда я уйду, а пока закурите нормальную сигарету. Я не могу смотреть, как вы мучаетесь с этой папиросной бумагой. – Она протянула мне пачку сигарет того же сорта, какой курит высокий голландец. Это я заметила, еще когда она была у меня первый раз.

Я соблазнилась. Одновременно мне пришло в голову, что ей я могла бы сказать… Разумеется, не о смерти Янины Голень и находке шляпки от дождя, а о высоком голландце. Судя по ее высказываниям, она смотрит на жизнь весьма трезво и рассудочно. Именно такой человек мне нужен.

Марийке Хение взглянула на часы. И тут же я решилась.

– Я бы хотела попросить у вас совета…

– У меня? – Она удивилась, но тотчас же вежливо добавила: – Если это в моих силах…

– Я тут познакомилась с одним человеком, который оказывал мне разные услуги, помогал делать покупки, подвозил на машине…

– Молодой? – прервала она. Я рассмеялась.

– Он не из тех, кто охотится за пожилыми женщинами. Мужчина моего возраста. Меня это сначала несколько насторожило, но потом я подумала, что помощь иностранцу – это в порядке вещей. У нас в Польше иностранцам уделяют много внимания, чтобы они увезли с собой наилучшее воспоминание о нашей стране. В кафе «У Анзельма» я снова встретила того мужчину, хотя мы предварительно не договаривались.

Я подробно рассказала об обстоятельствах встречи.

– И теперь мне кажется, что он распространитель наркотиков.

– Почему вам пришло в голову, что он имеет к этому какое-то отношение?

– Потому что он явно подслушивал, о чем разговаривали те трое за соседним столиком, и исчез сразу после их ухода. Некоторые вещи я вижу сейчас в другом свете, хотя бы наши первые внешне случайные встречи. Наверное, он хотел как-то использовать меня…

– Потрясающая история! И что вы теперь намереваетесь делать?

– Сама не знаю. Но это не дает мне покоя. Я уже подумывала, не сходить ли мне в полицию. Но я ведь не смогу рассказать об этом человеке ничего конкретного.

– Мне трудно вам что-либо посоветовать. Если бы речь шла, например, о краже или другом обычном преступлении… А так… Вы хотя бы знаете, как его зовут?

– Нет, откуда… Ничего я о нем не знаю.

– Тогда могу сказать, что я бы сделала на вашем месте. Но это, Боже упаси, ни в коем случае не совет.

– И что вы сделали бы на моем месте?

– Ничего. Пальцем бы не шевельнула. И знаете почему? Потому что испугалась бы. Подозрения могут оказаться необоснованными, но… если бы они оказались обоснованными, то я бы умерла от страха. Известно, что эти люди не действуют в одиночку. Их деятельность организована, и достаточно хорошо, для того чтобы можно было ею заниматься вопреки запрету. Каждый об этом знает. Если бы ваш знакомый действительно был замешан в этих делах и на основании ваших показаний в полиции его каким-то образом нашли и задержали, то я бы, еще раз повторяю, умерла от страха перед местью других членов банды. Может быть, эти откровения не в мою пользу, – она усмехнулась и потянулась за орешками, – но мне действительно была бы дороже собственная шкура. Я бы на вашем месте сказала себе: ведь я уезжаю из этой страны, какого черта мне нужно подвергать себя опасности и рисковать жизнью.

Я даже подскочила в кресле.

– Вы думаете, они могут так далеко пойти, чтобы… чтобы меня убить?

– Не знаю, поклясться в этом не могу. Но известно, что с теми, кто становится им поперек дороги, они не церемонятся. Я видела много детективных фильмов и знаю, что не все сценарии высосаны из пальца, авторы часто опираются на реальные факты. У моей знакомой двоюродный брат служил в полиции. Даже она не знала, в каком отделе он работал. Он никогда не ходил в форме. Ну и что? В один прекрасный день его нашли на улице мертвым. Семье сказали только, что он погиб при выполнении служебного задания. Но ведь он работал в полиции, сам выбрал эту работу и связанный с нею риск. А зачем бы стала рисковать я? И потом сутками дрожать от страха… Вы можете подумать, что я трусиха. Но вы задали вопрос, а я ответила вполне искренне. Хотя это совсем не значит, что я даю вам совет…

– Ах, понимаю! И благодарна вам за искренность. Конечно, я все обдумаю еще раз, но, по-моему, вы правы.

– А ваш сын, что он вам советует?

– Сын? Я никогда бы ему этого не рассказала. И вообще это не тема для рассказа. Я ни с кем об этом не говорила, кроме вас. Я иностранка, следовательно, лицо постороннее и ничего не понимаю в ваших «проблемах». А поскольку вы уже были так любезны и помогли мне в хлопотах с лисьей шапкой, я позволила себе еще раз воспользоваться вашей любезностью и посоветоваться относительно этого неприятного дела.

– Еще раз предупреждаю: все сказанное мною не следует расценивать как совет.

– По пословице: советы дают для того, чтобы их не слушать, – улыбнулась я (Марийке Хение ответила улыбкой). – Очень благодарна вам за искренность…

– Которая обнаруживает у меня отсутствие смелости. Такое определение звучит лучше, чем трусость. Я все же трусиха, несмотря на лестное мнение обо мне Аннеке Девриеен.

Марийке Хение спрятала сигареты в сумочку, встала с кресла и протянула мне руку.

– Постараюсь как можно быстрее привести в порядок вещи мужа моей тетки и передать вам оставшиеся после него военные награды.

Крысь прибежал из школы с плачем и разбитой губой. Это был результат наблюдения с близкого расстояния игры старших ребят в футбол. Мяч вместо ворот попал в него. После умывания, утирания слез и осмотра зубов оказалось, что один зуб треснул и внука нужно отвести к зубному врачу.

Итак, Крысь на следующее утро поехал с родителями в N. Они должны были вернуться только к позднему обеду, так как Крысю в обмен на мужественное поведение у зубного врача обещали множество развлечений, в том числе кино. Мне следовало ехать с ними, но я плохо спала, у меня болела голова, и я не смогла заставить себя рано встать. Поэтому договорилась с Эльжбетой, что приеду позже и встречусь с ними на ленче в бистро недалеко от Плац-1944. Однако я предупредила, чтобы они меня не ждали, если я не приеду в четверть второго.

Как только они вышли, я вернулась в постель и тут же уснула. Проснулась с чувством свежести, без головной боли, но, пока возилась с приготовлением какой-либо еды на вечер, потеряла много времени, так что в N. попала лишь в половине второго.

Расталкивая пешеходов, почти бегом я добралась до нужного бистро. Их там уже не было. Я вышла на улицу, оглядываясь вокруг в надежде, что они вышли минуту назад и мне еще удастся их увидеть. Все напрасно. На Плац-1944 я осмотрела остановки автобусов и трамваев. Тоже безрезультатно. Меня начали одолевать сомнения: хорошо ли я поняла объяснения Эльжбеты? От Плац-1944 расходятся пять улиц, и на каждой есть какое-нибудь бистро или кафе.

Следующие полчаса я, как челнок, сновала из одного бистро в другое. Но Эльжбеты с Крысем нигде не было. Отчаявшись и задыхаясь от беготни, я наконец задумалась: что же делать дальше? Пойти поесть самой? Вид людей, сидящих в бистро на высоких табуретах, не привлекал меня. Мне нравятся высокие табуреты вечером в коктейль-баре, но есть я люблю за столом, удобно сидя на стуле. Наконец я решила выпить кофе с пирожным. И, хотя мой ребенок снабдил меня табаком и папиросной бумагой, зашла еще в табачный магазин и разорилась на сигареты.

Лошадь привыкает к своей конюшне. Так и я, думая о кофе, почти бессознательно направилась к кафе с застекленной террасой. Лишь перед входом во мне сработал предупредительный сигнал. Ведь именно здесь я впервые увидела высокого голландца. Я продефилировала вдоль террасы, поглядывая на сидящих внутри людей, чтобы удостовериться, что его там нет. Только после этого вошла. Предусмотрительно, чтобы меня не было видно с улицы, я выбрала столик не на террасе, а в середине зала. От столика недавно кто-то отошел, так как на нем еще стояла чашка с недопитым кофе. Я положила сигареты на столик и направилась к буфету заказать кофе и выбрать пирожное.

Возвращаясь к столику, я увидела, что за ним спиной ко мне сидит какой-то тип, который, наверное, не обратил внимания на мои сигареты, сигнализирующие о том, что столик занят.

– Этот столик занят, – сказала я, подходя сзади к непрошеному гостю.

Тот обернулся. Слава Богу, что это не было кафе с самообслуживанием и я не несла кофе, потому что наверняка уронила бы его, а так я всего лишь потеряла голос.

Высокий голландец, увидев меня, поднялся и сказал:

– Меня даже заинтересовало, кто ко мне подсел. По оставленным сигаретам трудно было допустить, что это вы, ведь вы курите другие.

– Я никогда бы к вам не подсела, – непроизвольно призналась я, обретя наконец голос.

– Конечно, я тогда ушел не попрощавшись, вы могли обо мне плохо подумать. Но…

– Я подумала, – прервала я его и посмотрела ему прямо в глаза, – что вам было очень нужно, – я сделала сильное ударение на этом слове, – выйти.

Подошел официант с заказанными мною кофе и пирожным, быстро поставил все на столик и ушел.

– Не будете же вы пить этот кофе стоя, – нахально заметил он.

Я непроизвольно взглянула на его недопитую чашку, которая так глупо подвела меня. Ведь я подумала, что это предыдущий посетитель не допил остатки.

– Я была уверена, что столик свободен, вас здесь не было.

– Я оставил недопитый кофе, как вы сигареты, и пошел позвонить. Сядьте же наконец, я тоже хочу допить кофе, выкурить сигарету, а через пятнадцать минут мне нужно быть в другом месте.

Продолжая стоять, я осмотрелась, ища свободный столик. Как назло все столики в поле моего зрения были заняты.

– Ваше поведение может быть превратно истолковано, вы должны это учитывать.

Что это чудовище имело в виду? Я испугалась.

– Не имею привычки подсаживаться к чужим столикам, – сказала я, глядя на него в упор.

– Вы хотите привлечь всеобщее внимание? На вас уже начинают посматривать. Вы могли бы сказать официанту, когда он подошел, чтобы ваш кофе и пирожные отнесли на другое место. Раз уж вы этого не сделали, то прошу сейчас же сесть.

Тон был такой, что я поневоле села. Он тоже сел и закурил.

– Вы не хотели со мной встречаться, не так ли? – Он наклонился в мою сторону и смотрел на меня со сведенными бровями.

Чтобы избежать его взгляда, я опустила голову, копаясь в пачке с сигаретами, и только кивнула в знак согласия.

– Не буду спрашивать – почему, нетрудно догадаться. Но, увы… – он допил наконец остатки своего кофе и несколько раз затянулся сигаретой, – советую свыкнуться с мыслью, что мы еще встретимся.

Боже мой! Он играл со мной, как кот с мышью. При мысли о том, каков будет конец этой комедии, у меня мурашки поползли по спине. Для чего я, идиотка, дала ему понять, что знаю, зачем ему нужно было выйти из того кафе?.. Я всегда делаю то, что как раз не следует делать. С таким же успехом я могла сказать ему, что знаю, чем он занимается. Я сама сдалась на его милость. Конечно, такому гангстеру необходимо заткнуть мне рот, это условие его безопасности. Мысль о Польше – о нашей бедности, о магазинных очередях – быстро пронеслась в моем мозгу как воспоминание об утраченном рае, из которого я добровольно уехала и в который у меня есть перспектива никогда не вернуться. Или по крайней мере вернуться без моей телесной оболочки – уж она-то с помощью этого голландского гангстера и его дружков имеет все шансы остаться здесь. О способе, каким моя душа может освободиться от тела, мне думать не хотелось.

Я уже перестала слышать, о чем он говорит, потому что меня просто тошнило от страха. К счастью, мы еще сидели в кафе, вокруг были люди. А что потом? Через час, два, завтра, послезавтра? Нет, я не выдержу этого страха, нужно что-то делать, не могу же я позволить зарезать себя как овцу… Если бы можно было обратиться куда-нибудь за помощью… Марийке Хение отпадает. Если бы она узнала, о чем я прежде болтала с этим голландцем, то она вряд ли бы стала со мной разговаривать, убежала бы как от зачумленной и была бы права. Признаться во всем моему взрослому мудрому сыну? Исключено, он ничего не должен знать о моих злоключениях, и не только потому, что сочтет это склеротическим бредом. Пока он в этом деле не замешан, ему ничто не угрожает. Скорее меня зарежут, чем ему будет что-либо угрожать. Но если бы я повторила ему дословно все, что мне сказал минуту назад этот торговец наркотиками, он бы тут же помчался в полицию, разразился бы скандал, и гангстеры ему не простили бы, как говорит госпожа Хение. При мысли об этом мое сердце замерло, я содрогнулась.

Мой визави, должно быть, заметил какие-то перемены в выражении моего лица, потому что цинично спросил:

– Что с вами?

– Ничего… – выдавила я из себя и глотнула кофе.

Таким образом, мне ничего не оставалось, как полагаться исключительно на собственные силы. Но мысль о полиции с чем-то у меня ассоциировалась… Передо мной на секунду блеснул луч надежды. В конце концов, теперь мне уже действительно нечего терять. У меня еще есть какие-то шансы. А нападать нужно первой.

Я подняла голову и второй раз посмотрела ему прямо в глаза:

– Хотя… Вам могу сказать. – Я сделала эффектную паузу, небрежно вынула из пакетика второй кусок сахара, положила его в чашку и размешала. – Оказывается, наш дом и я попали в поле зрения полиции. – Я снова взглянула на него в упор. – И это немного раздражает. Никто не любит, когда за ним следят или роются в его вещах.

Маневр удался: я заметила, что он смутился. Внешне он сохранял полное спокойствие, но по его глазам я видела, что эта новость для него – неприятное открытие.

– Какие у вас есть основания так думать?

Теперь он смотрел на меня более чем внимательно, взгляд его серых глаз пронизывал насквозь. У меня пронеслось в голове, что под таким взглядом соврать непросто. Пожалуй, он имеет авторитет в банде, если даже он не главарь, то кто-то важный.

– Основания? Среди всех прочих такое: в отсутствие хозяев тайная полиция перевернула в доме все вверх дном.

– Откуда вы это знаете, если в доме никого не было?

– Я случайно была рядом, о чем они не знали. Решили, что я уехала вместе с детьми и внуком.

– А может, это были воры?

– Нет. – Я твердо выдержала его взгляд. – В доме не пропала даже шпилька.

Так-то, дорогой! Теперь уже вам не удастся убрать меня с такой легкостью, как вам это казалось еще минуту назад, завести или увезти куда-нибудь, где проще всего прикончить меня. Полиция – это полиция, а при ее голландской добросовестности вам еще придется поломать голову, чтобы не сделать ошибку…

Итак, я почувствовала уверенность в том, что сейчас они не смогут действовать против меня слишком поспешно. Тошнота, вызванная страхом, стала исчезать.

– А за вами следят?

От этого вопроса у меня опять засосало под ложечкой, однако я взяла себя в руки.

– Разумеется. – Допивая остатки кофе из чашечки, я на этот раз старательно избегала его взгляда. – Я ведь сказала вам, что за мною следят.

– Кто?

Я сделала над собой усилие, чтобы посмотреть на него.

– Почему вас это интересует? Очевидно, ваша полиция проверяет вновь прибывших иностранцев. В каждой стране свои порядки. Кажется, Амстердам (а может, Роттердам) – один из центров торговли наркотиками. А наркотики привозят иностранцы. У вас ведь, мне кажется, плантаций мака или гашиша нет? А может быть, полиции представляется, что Польша находится на Дальнем Востоке? – Я рискнула улыбнуться. – Мне эта забота полиции, собственно, не мешает, хотя иногда нервирует. Она излишняя. Я ведь ни в чем не ограничена, хожу и езжу куда хочу…

Я посмотрела на часы.

– Мне кажется, вы куда-то спешили? Он тут же посмотрел на свои часы.

– Да, мне уже пора. Хотелось бы закончить этот разговор, но не сегодня. Завтра я тоже занят. Послезавтра я мог бы заехать за вами. Ну, скажем, в половине десятого?

Теперь у меня не только засосало под ложечкой, но и колени подогнулись.

– Это лишнее. И…послезавтра я не еду ни за какими покупками. – Я лихорадочно искала какое-нибудь подходящее объяснение. – Невестка хотела, чтобы послезавтра я поехала с ней сюда… и… помогла ей… купить кое-что из одежды, какие-то платья…

Он не спускал с меня глаз, и я говорила все более нескладно.

– В таком случае не послезавтра, а через три дня.

Боже мой, разве я могла допустить, чтобы он приехал за мной утром, когда я одна в доме!

– Нет! В этом нет смысла… Если я буду послезавтра в N., то, может быть, лучше здесь… Только немного позже, после того как я закончу все свои дела с невесткой. Можно в два часа.

– Но ведь в это время ваш внук возвращается в школу после ленча.

Он и это помнил. Во мне возникло непреодолимое желание заплакать, что случается со мной крайне редко. Но я сдержалась.

– Как-нибудь устрою это. Попрошу невестку подменить меня.

Он с минуту смотрел на меня, как бы что-то обдумывая.

– Ну хорошо, послезавтра в 14.00 здесь. Он поднялся.

– Надеюсь, вы меня не подведете, это в ваших же интересах, – добавил он и быстро ушел.

Его последние слова пригвоздили меня к стулу. Что он имел в виду? Что может сохранить мне жизнь? Взамен чего?

Я мысленно воспроизвела все подробности нашей встречи. К счастью, мне пришла в голову та выдумка с полицией, которая его обеспокоила. Сознание того, что я тоже нагнала на него страху, улучшило мое настроение. Только теперь я заметила, что не прикоснулась к заказанным пирожным. По мере их поедания я все быстрее успокаивалась. Думаю, я задала ему задачку: если я под наблюдением полиции, она наверняка знает о наших встречах. В любом случае два дня мне ничего не грозит…

Я попросила у официанта счет. Оказалось, что высокий голландец забыл заплатить за свой кофе. Значит, я действительно его напугала! Я настолько обрела душевное равновесие, что решила проигнорировать его приказ встретиться послезавтра. Когда он потом прихватит меня в супермаркете, я ему скажу, что за мной все время следили, поэтому я сочла, что лучше не подвергать его риску.

Вскоре после моего возвращения домой вернулись и мои дети с внуком.

– Жаль, что ты не приехала в N. и мы не встретились, – заметила Эльжбета.

Я уже открыла рот, чтобы выразить сожаление по поводу своего опоздания, но, посмотрев на Войтека, тут же закрыла его. Конечно, он бы не преминул вслух удивиться, как это Эльжбета могла подумать, что я встречусь с ними в назначенное время. Поэтому я сказала, что у меня болела голова.

Крысь был в восторге от фильма о животных, который он смотрел в кинотеатре. Визит к зубному врачу оказался не таким уж страшным, удаление зуба прошло гладко. Мы долго сидели за столом, был приятный семейный вечер.

Среди ночи я проснулась, и тотчас же где-то в глубине подсознания у меня опять возникла кошмарная мысль: высокий голландец наверняка в одной банде с убийцами Янины Голень. Ведь на матче он сидел вместе с ТЕМ, а на конкретной территории всегда действует одна банда. И он знает, кто после моего приезда обыскивал наш дом. Мои разглагольствования о полиции могли его только позабавить. Он, и глазом не моргнув, играл обеспокоенного, чтобы усыпить мою бдительность. А со мной договорился на послезавтра, чтобы иметь возможность все обдумать и подготовить способ ликвидации моей особы. Сначала хотел встретиться утром, это было бы для него, несомненно, проще, а потом согласился встретиться в кафе днем. А когда я вышла бы из кафе, уж они сумели бы это организовать…

Я сидела на кровати, а сердце мое стучало, как пресловутый молот на наковальне. Как я могла так сглупить? Как я могла допустить, что перехитрю гангстера? Те, кто обстряпывают такие дела, избавлены от каких бы то ни было угрызений совести. Это стреляные воробьи. Какая я идиотка!

Внезапно я очнулась: мне нисколько не поможет оханье и аханье над собственной глупостью. Достаточно того, что высокий голландец приговорил меня. Причины, по которым он это сделал, уже не имеют значения.

В темноте я вытащила из сумочки пачку с остатками сигарет. Закурила, хотя знала, что через неплотно закрытые двери дым попадет в другие спальни и утром Войтек сделает мне выговор. Но это сейчас не имело значения. Даже в тюрьме осужденным на смерть перед казнью предлагают сигареты.

Я встала и отдернула шторы. Месяц уже исчез, передо мной лежала спящая улица. Свет от фонаря очерчивал силуэты стоящих у домов автомобилей. Услужливое воображение подсунуло мне вид каких-то пустырей, где отыщут мое тело… Войтеку придется хлопотать с перевозкой его на родину. Наверняка придется занять деньги…

Не знаю, то ли мысль о чрезмерных расходах Войтека, то ли ощущение бессмысленности такой смерти – но что-то вызывало во мне содрогание. К черту, нужно что-то делать! Рядом идет нормальная жизнь, работает полиция. Я не могу допустить, чтобы меня убили!

Я закурила еще одну сигарету, но теперь уже предусмотрительно приоткрыла окно. Пойду в полицию! Госпожа Хение, конечно, права, что нужно сидеть тихо, но не в той ситуации, в какой я оказалась. Очень может быть, что дружки высокого голландца зарежут меня потом из мести, но, если я буду молчать, меня убьет он, и уже послезавтра. В худшем случае их месть настигнет меня уже дома. А может, полиция сумеет защитить меня и спасет мне жизнь. Расчет, таким образом, был простой.

Я нетерпеливо ждала утра. Еще до того, как проснулась Эльжбета, я тихонько пробралась в ванную и приняла душ, стараясь шуметь как можно меньше. Потом оделась, подкрасилась и, услышав, что они просыпаются, сошла на кухню приготовить завтрак.

Мой ранний подъем и вполне боевой внешний вид в столь раннее время суток вызвали явное удивление.

– Что случилось, Пушистик? – спросила Эльжбета.

– Виной всему моя вчерашняя головная боль. Я забыла сказать тебе вечером, что у меня к тебе просьба: останься, пожалуйста, сегодня дома. Вчера мне позвонила моя варшавская знакомая – в свое время я дала ей ваш телефон, – она собиралась выехать в Бельгию и должна была заехать в Голландию. Она звонила из Амстердама и сказала, что на обратной дороге в Утрехт может остановиться в N. Я договорилась с ней встретиться. Хочу отдать ей письма для моих подруг и попросить ее сделать кое-какие дела для меня, о которых я перед отъездом в спешке забыла.

Я лгала так резво, что это даже мне самой понравилось. Но не понравилось Эльжбете.

– Жаль, что ты ничего не сказала мне раньше. Теперь довольно трудно… Конечно, я останусь дома, если тебе это так нужно…

– В порядке компенсации я отказываюсь от следующего выходного, – заверила я ее.

Известие о том, что я еду в N. вместе с ним, Войтек воспринял удивительно спокойно и сделал только одно замечание:

– Только прошу тебя: не выкрикивай по дороге, что кто-то переходит шоссе не там, где надо, или что нас обгоняет машина.

Перед уходом моя невестка захотела узнать, что я планировала на сегодняшний обед. Я ничего не планировала, но автоматически ответила:

– Сделай ризотто, осталось еще немного мяса.

Когда мы въезжали в N., я сказала Войтеку:

– У меня есть еще немного времени до назначенной встречи. Ты не мог бы подвезти меня до местного полицейского участка? Одна из наших соседок оказала любезность и отнесла туда лисью шапку, о чем тебя я не могла допроситься. Хочу узнать, нашли ли они владелицу.

Он пожал плечами:

– Нет смысла, но это твое дело.

Через несколько минут машина остановилась перед довольно большим современным зданием. Быстро, чтобы он не успел запротестовать, я поцеловала моего ребенка в щеку и вышла из машины.

В просторном холле я подошла к молодому полицейскому, сидящему за каким-то подобием стойки, и обратилась к нему:

– Я хотела бы увидеть вашего сотрудника, который в прошлую пятницу был в кафе «У Анзельма» в связи со смертью молодого наркомана. Я не знаю его фамилию, он средних лет, толстый, в сильных очках, какие носят близорукие.

Я вынуждена была повторить это еще раз, прежде чем он смог уразуметь мой английский. Впрочем, не исключено, что количество информации было для него чрезмерно. В раздумье он почесал за ухом, набрал номер и что-то забормотал. Он проделал это несколько раз, прежде чем наконец сказал:

– Прошу подождать.

В холле стояли стулья, но, нервничая, я не могла ждать сидя и начала ходить туда-сюда. Никто не появлялся. Я уже было вытащила коробку с табаком и присела, чтобы сделать сигарету. Мне это неплохо удалось, когда тот, за стойкой, флегматично заметил:

– Здесь не курят.

Наконец из двери вынырнул какой-то человек и подошел ко мне:

– Вы хотели видеть инспектора Хардеека?

– Я не знаю, как его зовут. Я хочу видеть вашего сотрудника, с которым разговаривала в день несчастного случая в кафе «У Анзельма».

– По какому вопросу вы хотите его видеть?

– По вопросу информации, – ответила я довольно глупо.

Мы прошли по какому-то коридору, по лестнице, снова по коридору и наконец добрались до комнаты, где сидел знакомый мне толстяк в очках. Мужчина, который меня привел, исчез.

Толстяк показал мне на стул напротив себя. В руке он держал зажженную сигарету, и я поскорее вытащила свою удачную самокрутку. Он вежливо дал мне прикурить, потом с минуту молча разглядывал меня.

– Насколько я помню, мы разговаривали с вами в кафе «У Анзельма», и я дал вам информацию. Хорошо, что вы хотите взять реванш.

Я посмотрела ему прямо в очки.

– Я пришла просить о помощи!

Он не отреагировал ни словом, только слегка наклонился вперед. Уменьшенные очками глаза смотрели на меня заинтересованно.

– Может, мне нужно было прийти к вам раньше. Две недели назад я была свидетелем ужасного происшествия… убийства, но не смогла бы показать место, где это произошло. Какой-то полицейский в Амстердаме, когда я сообщила об этом по телефону, подумал, что я пьяница, и бросил трубку. А потом оказалось, что один из убийц живет где-то рядом со мной. У меня были основания думать, что убийца – один из соседей, но я не знала, кто… Все было настолько невероятным, что я подумала: если я сообщу об этом полиции, меня примут за сумасшедшую. Я решила среди троих соседей самостоятельно выявить убийцу, то есть найти такой реальный довод, который стал бы для вас настолько достоверным, что вы могли бы заняться этим делом. К сожалению, вчера я сделала невероятную глупость, которая может стоить мне жизни…

Толстяк снял очки, протер стекла платком, потом выдвинул ящик стола и порылся в нем.

– Прошу вас рассказать мне все подробно.

Я потянулась к табаку, чтобы свернуть следующую сигарету. Но моя взвинченность никак не позволяла мне это сделать. Толстый очкарик молча смотрела на мои манипуляции, пока наконец не пришел к выводу, что это тянется слишком долго. Он встал, подошел к вешалке, вытащил из кармана висящего там плаща мятую пачку сигарет и положил ее передо мной.

Я сильно затянулась несколько раз, прежде чем взяла себя в руки настолько, чтобы могла более или менее складно рассказать всю историю с момента встречи Янины Голень в вагоне поезда. Больше всего хлопот возникло у меня с датами, которых домогался толстяк. В конце концов он согласился с тем, что потом я их уточню.

Еще прежде, чем я дошла до описания высокого голландца, он попросил меня прерваться. Позвонил по телефону, кого-то вызвал, дал какие-то поручения. Это продолжалось с полчаса. Все это время я старалась как можно подробнее вспомнить вехи моего знакомства с высоким голландцем, чтобы ничего не упустить.

Дальнейший мой рассказ оказался насыщенным ненужными подробностями. Я даже цитировала фрагменты разговоров, но ведь все могло оказаться важным. Завершающие события я прокомментировала не без выразительных для слушателя эмоций.

– Значит, вы хотите, чтобы мы выделили вам охрану? – спросил толстяк, когда я наконец закончила.

– Это, наверное, можно понять. Разве вы не просили бы о том же на моем месте?

Не ответив, очкарик с минуту задумчиво барабанил пальцами по столу, потом взял какую-то папку, вытащил пачку бумаги и положил ее передо мной.

– Прежде всего прошу заполнить этот формуляр… Я надела очки и увидела, что формуляр включает в себя анкетные данные. Я вздохнула:

– Дайте мне сразу еще один, я всегда ошибаюсь при заполнении таких бумаг.

Вынув паспорт и записную книжку с подробным адресом Войтека, я с трудом начала вписывать в каждую графу то, что требовалось. Толстяк снова занялся телефоном.

Я подала ему заполненную анкету и паспорт, откуда он что-то быстро выписал для себя.

– Раз вы просите личную охрану, я должен договориться с шефом, только он может дать на это разрешение. Вам придется подождать, это займет немного времени.

Толстяк шире выдвинул ящик стола и вынул из него магнитофон. Он записал все, что я говорила!

В кабинет вошел сотрудник, который привел меня сюда.

– Проводите госпожу в приемную, – попросил очкарик.

Однако сотрудник провел меня не в холл, где я ждала в первый раз, а в комнату, напоминавшую маленькую гостиную, со столиками, на которых лежали какие-то журналы, и удобными креслами. В прилегающем коридорчике я заметила две двери с соответствующими опознавательными знаками.

Кроме меня в приемной никого не было. Я сидела и раздумывала, чем закончится мой визит сюда. Не разговаривала ли я слишком эмоционально? Наверное, лучше было бы изложить факты сухо… Но как я могла это сделать в отношении высокого голландца? Перечислить только обстоятельства, при которых я с ним встречалась? Но я должна была обратить их внимание на серьезные вещи, сами они могли не соединить их воедино. Сочтут ли они сказанное мною достаточным для того, чтобы заняться этим человеком? А если уж придут к выводу, что мне нужна охрана, как такая охрана может выглядеть? Среднему человеку кажется, что полиция всесильна, но так ли это?

Я почувствовала на себе последствия бессонной ночи. Если бы можно было выпить кофе! Раз уж они так обо мне заботятся, имеют такие элегантные приемные, могли бы установить и автомат с кофе…

Время близилось к двенадцати, когда за мной пришел тот же самый сопровождающий и повел меня обратно в кабинет, где правил очкарик.

– Вас хочет видеть шеф, – заявил толстяк.

Кабинет шефа находился на том же этаже. Толстый очкарик открыл дверь, чтобы пропустить меня.

Я вошла и… почувствовала, что проваливаюсь сквозь землю.

За столом сидел высокий голландец! Очкарик, вошедший в кабинет следом за мной, объявил:

– Господин комиссар желает сам выслушать ваше сообщение, – и застыл в выжидательной позе.

Голландец повернул голову в сторону окна, потом его взгляд быстро пробежал по мне и остановился на толстяке.

– Благодарю, больше не буду задерживать, знаю, что у тебя много текущей работы.

Очкарик вышел. Мы остались одни. На столе стоял магнитофон. Я почувствовала, как теплая волна охватывает мое лицо и движется к шее.

– Садитесь.

Я села. Еще раз посмотрела на несчастный магнитофон.

– Это тот, с моей записью? – спросила я, глядя в сторону.

– Да.

– И… вы уже слушали?

– Разумеется.

– Надеюсь, мне больше ничего не нужно говорить. А ту часть, которая касается вас, можно стереть, – выдавила я из себя.

– Мы не можем стирать показания. Все останется записанным, а потом вы подтвердите это своей подписью.

– О Боже… – простонала я. – Зачем вам так меня компрометировать?

– Здесь нет компрометации.

– Как нет? Принять комиссара полиции за торговца наркотиками и прибежать в полицию с просьбой защитить от него, потому что я боюсь с его стороны покушения на свою жизнь? Ни с чем подобным вы наверняка никогда не встречались…

– В ситуации, в какой вы оказались, вы имели право предполагать все.

– Можете не утешать меня. Но все то, во что я впуталась из-за шапки Янины Голень, порождало самые худшие мысли…

– Чтобы убедить вас в правильности вашего поведения, могу сказать, что и я подозревал вас…

Я наконец подняла глаза и посмотрела на него.

– Меня?! В чем?

– В контрабанде наркотиками.

Он произнес это настолько бесстрастно, что я чуть не подскочила.

– Как вам могло прийти в голову что-либо подобное?! – выкрикнула я.

– Так же, как и вам пришло в голову, что я член банды. – Он слегка усмехнулся. – Но я не считаю свою ошибку компрометацией и, еще хуже, профессиональной ошибкой.

– Что могло вызвать у вас подозрения на мой счет? – Я захотела в конце концов выяснить суть.

– Это, собственно, не касается того дела, по которому вы пришли. А пришли вы в управление полиции и дали показания, в частности и о моей личности. – Мне почудилось, что в этот момент он сдержал улыбку. – Вы были свидетелем того, как женщину оглушили и бросили в амстердамский канал. Кроме того, вы сказали, что один из трех убийц той женщины ваш сосед, не так ли?

– Так, вы же слушали пленку.

– Прошу не забывать, что в данный момент вы даете показания в полиции.

– Мне нужно еще раз все повторить? – поразилась я.

– К сожалению. С той только разницей, что я буду прерывать вас вопросами.

– О Боже! Я не спала всю ночь… – В последний момент я еле сдержалась, чтобы не добавить: из-за него. – И нахожусь здесь с девяти утра.

Он взглянул на часы.

– Мне тоже следовало бы пойти перекусить, но на нашей работе нет четко распределенных интервалов. Если ко мне попадает дело, как, например, сейчас, я не могу себе позволить прервать его расследование.

– Понимаю. – Я понурилась.

Он начал с момента, когда я впервые увидела Янину Голень. Я старалась рассказывать как можно более толково и «официально», но это продолжалось недолго. Он прервал меня:

– Прошу вас говорить так, как вы воспринимали события тогда, то есть в соответствии с вашими впечатлениями и реакциями, а я уж сам постараюсь извлечь из этого факты.

Он спросил, встречалась ли я потом с кем-либо из моих попутчиков в поезде. Я сообщила о случайной встрече с благородной дамой на рынке и о разговоре с ней в кафе, содержание которого вспомнила с трудом.

Через час он сжалился надо мной и куда-то позвонил, после чего появилась девушка с двумя чашками крепкого чая.

– При сильной нервной встряске и после беспокойной ночи кофе противопоказан, – объяснил он, когда девушка ушла. И это было единственное человеческое проявление с его стороны, единственное отступление от канцелярски-официального тона, какого он придерживался с начала допроса.

Когда зашла речь о тайном посещении дома Войтека типом с перрона и его дружком, он захотел выяснить, почему я не отреагировала нормально, хотя бы криком, когда услышала, что кто-то входит в дом. Я изложила ему мою раннюю гипотезу о тайной полиции, проверяющей дом иностранца. Однако мне не хотелось признаваться в своем идиотском поступке – прятании в шкафу. Я сказала только, что мне удалось так замаскироваться, что они меня не нашли.

Он все-таки вынудил сказать правду, заметив:

– Это значит, вы где-то спрятались?

– Ужасно глупо… Собственно, у меня не было намерения там прятаться. Я только ступила туда, когда те начали подниматься по лестнице, и вынуждена была там остаться…

– Где?

– В детском шкафу под одеждой моего внука.

Я заметила веселый блеск в его глазах и уже с жаром добавила:

– В жизни не чувствовала себя так по-идиотски, а сейчас, когда вынуждена об этом рассказывать, – особенно.

Пусть знает, что доставил мне неприятность.

– Но я предусмотрительно оставила дверцу шкафа открытой, чтобы было видно всю внутреннюю часть без меня, – добавила я, чтобы он не подумал, что я круглая дура.

Еще раз он повел себя как человек и ни о чем не спрашивал, когда я рассказывала о своем пребывании в Амстердаме. Выложив все свои мысли, я протянула руку и попросила:

– Вы не могли бы угостить меня сигаретой? У меня есть табак и бумага, но я не в состоянии сейчас с ними справиться.

Я несколько удивила его этим, но он тут же вытащил пачку и подал мне. Я взяла всю пачку без колебаний.

Когда я рассказала об обстоятельствах находки моей шляпки от дождя, он спросил:

– Вы предполагаете, что найденная в мусоре шляпка именно та, которую вы потеряли?

– Нет, не предполагаю. Это МОЯ шляпка.

Он поерзал на стуле, словно ему неудобно. Наверное, тоже захотел закурить, но второй пачки у него не было. Я даже не пошевелилась, чтобы угостить его сигаретой из той пачки, которую от него же и получила.

– Видите ли… – начал он, как бы ища слова, – с этими шляпками такие странные дела творятся. Каждый вроде бы знает свой головной убор. И все-таки чаще всего из одежды заменяется как раз шляпа, шапка или берет…

– Я знаю, что подобное часто случается с мужчинами. Но нет такой женщины, которая не узнает свою шляпку! Вы когда-нибудь слышали о замене женского головного убора?

Он нахмурил брови и задумался.

– Н-нет… – признался он.

– Если я говорю, что это МОЯ шляпка от дождя, прошу считать это абсолютной истиной. Нет никаких сомнений в том, что она принадлежит мне.

Минуту он выглядел немного смущенным.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Однако вы должны передать нам эту шляпку на экспертизу.

– А сначала вы возьмете пробу с моей головы, чтобы удостовериться, да?

– Нет… Несколько дней назад в амстердамском канале был выловлен труп женщины, он еще не идентифицирован.

– Его нашли только теперь?

– Прошу не задавать вопросов. Я понимаю, что какое-то время вы пытались вести следствие, но сейчас его ведем мы. И только мы можем задавать вопросы.

Он задел меня за живое. В первый момент я хотела швырнуть ему его пачку сигарет, но сдержалась. Я почувствовала себя такой усталой, что мне захотелось прямо у его стола улечься на полу, только бы он больше не принуждал меня говорить.

У меня, наверное, был соответствующий вид, потому что он посмотрел на часы и сказал:

– На сегодня достаточно. Мы известим вас о способе передачи найденной вами шляпки. А сейчас вас может отвезти домой наш водитель.

Я лишь кивнула. Я не представляла, как сейчас смогла бы дойти до автобуса на Плац-1944. Перед уходом я положила на его стол то, что осталось от его пачки сигарет. Водитель остановился на углу нашей улицы.

– Господин инспектор Хардеек приказал не подъезжать к дому.

Я поблагодарила его и вышла. Хотя я неохотно тащилась эти несколько десятков метров, но поняла, что толстый очкарик прав. Лучше, если никто из соседей не увидит меня выходящей из машины с полицейскими обозначениями.

Эльжбета немного удивилась, когда я, появившись, тут же легла в постель. Я объяснила, что моя варшавская знакомая все время таскала меня по магазинам.

Оказалось, во время моего отсутствия владелица «порше» оставила для меня небольшой пакет. Я смертельно устала, а пакет был так старательно завернут, что я не стала его немедленно вскрывать, сразу догадавшись о его содержимом, что еще больше заинтриговало Эльжбету. Пришлось признаться ей, что два дня назад я предложила госпоже Хение, которая ликвидировала вещи, оставшиеся после смерти мужа ее тетки, передать его военные награды в варшавский музей Войска Польского, поскольку у него уже не осталось никого из родственников, которые могли сохранить память о нем.

– Мне кажется, Пушистик, что за несколько недель пребывания здесь ты заимела больше знакомых, чем я за целый год, – заметила моя невестка. Я не поняла, было ли это с ее стороны одобрением или осуждением.

Утром позвонил толстый инспектор Хардеек и сообщил, что скоро ко мне приедет кто-то, кому я должна передать, как он сказал, мой «найденный головной убор». Я достала со дна чемодана мою шляпку от дождя и, не осматривая, быстро сунула ее в большую пластмассовую сумку. Сотрудник, приехавший за ней, оказался моим вчерашним сопровождающим в полицейском участке. После его ухода я посмотрела в окно кухни. И на этот раз их машина не стояла на нашей улице.

По причине сумбурных мыслей и впечатлений, связанных с вчерашним днем, я совершенно забыла о пакете, оставленном для меня Марийке Хение. Вспомнила о нем лишь через два дня. Он был заклеен лентой, и я вынуждена была разорвать упаковку, чтобы осмотреть содержимое. В картонной коробочке лежали награды «Крест за храбрость», английский орден «За безупречную службу», медаль «Виртути Милитари», несколько орденских планок, металлическая кокарда и нарукавные нашивки с надписью «POLAND».

Я невольно вздохнула меланхолически: это все, что осталось от старого солдата, как я всегда его мысленно называла? И тут я подумала, что даже не знаю его имени. Я осмотрела коробочку со всех сторон, на ней не было никаких надписей. Марийке Хение, должно быть, не сомневалась в том, что его имя мне известно.

Пойти к ней и спросить? Не знаю почему, но это показалось мне неудобным. Раз я сама предложила передать его награды в музей, значит, что-то знала о нем. После некоторых размышлений я пришла к выводу, что лучше всего будет узнать его имя от госпожи Девриеен, а потом я пойду и поблагодарю Марийке.

Я побежала к дому Девриеенов.

И на этот раз меня поразила подвижность полной Аннеке, которая открыла дверь сразу после моего звонка. Она обрадовалась моему приходу и воскликнула:

– Как хорошо, что вы пришли! Я одна, и мы можем спокойно поболтать.

Я сказала, что, к сожалению, у меня нет времени на беседы, и объяснила цель своего прихода.

– Это ужасно! – огорчилась госпожа Девриеен. – Мы столько лет знали друг друга и дружили, но я никогда не могла выговорить его фамилию, она невероятно трудна для произношения. Говоря о нем, мы называли его имя, хотя оно тоже странное – Роман, но имя я могла запомнить, потому что оно напоминает столицу Италии.

Я почувствовала разочарование.

– В таком случае ничего не поделаешь, придется идти к госпоже Хение.

– Вы ее не застанете. Когда я ее видела в последний раз, она сказала, что в связи со смертью мужа тетки запустила свой бизнес и теперь должна наверстывать упущенное. Она куда-то уехала, и ее нет уже довольно долго. Кажется, она посредничает в каких-то продажах. Она очень энергичная и хорошо держится. Не представляю себя в такой ситуации, – закончила госпожа Девриеен.

– Вот тебе на! – растерялась я. – Что же мне теперь делать? Через две недели я возвращаюсь на родину.

– Это действительно проблема. Как бы вам помочь? – Госпожа Девриеен огорчилась. – Знаю! – вдруг воскликнула она. – Как хорошо, что я храню письма! У меня должны быть от них открытки, которые они прислали мне несколько лет назад с летнего отдыха в Остенде. Садитесь же, я поищу их.

Она вернулась с пачкой писем. Я с напряжением следила за тем, как быстро она их перебирает.

– Есть… – Госпожа Девриеен подала мне извлеченную из пачки писем почтовую открытку.

Открытка была на английском языке, но в рубрике «Адрес отправителя» я смогла прочесть: «Остенде, ул… Р. С. Кострейко».

Такую же фамилию назвала мне при прощании благородная дама из поезда! Она сказала также, что приехала в Голландию зря, что по приезде узнала о смерти своего двоюродного дяди. А ведь тогда старый солдат был еще жив. О его внезапной смерти мне сразу сообщила Лиза, и случилось это, пожалуй, через неделю после моей встречи с благородной дамой.

Я не удержалась:

– Эта фамилия мне знакома. Я знаю, что в то же самое время, когда я приехала в Голландию, из Польши приехала дочь двоюродного брата господина Кострейко. Госпожа Хение сказала ей, что он умер. Сказала также, что не может принять ее у себя в доме, потому что уезжает, и дала ей деньги на гостиницу и знакомство с Голландией. Но ведь господин Кострейко тогда еще был жив! Как она могла пойти на подобное? Никогда бы не подумала, что она способна на такое свинство!

Аннеке Девриеен подошла ко мне и дотронулась до моего плеча.

– Конечно, это нехороший поступок, но… Думаю, что здесь причина в наследстве. Старик всю жизнь не общался с теми родственниками, никто к нему не приезжал. Марийке после смерти тетки сама заботилась о нем. И вдруг является некто, кто потом может предъявить какие-то права на наследство. Почему раньше эта его племянница им не интересовалась? Вы не должны осуждать Марийке…

– Но я случайно познакомилась с его племянницей, ехала с ней в одном поезде, а потом встретила ее в N. Она говорила, что он ей писал и просил приехать. Может, это было как раз то письмо, которое он передал вам? Наверняка она приехала не за тем, чтобы охотиться за наследством, так как не была его близкой родственницей по прямой линии и, конечно, не имела на наследство никаких прав.

– Если речь идет о деньгах, то никогда нельзя знать, на что могут оказаться способны люди. Он здесь очень неплохо устроился, и трудно допустить, чтобы эта племянница, установив с ним отношения, отказалась после его смерти от доли в наследстве.

И это говорила симпатичная госпожа Девриеен! Что я могла ответить? Я сочла, что лучше всего ничего не отвечать. Поблагодарив ее за помощь, я попрощалась.

В конце недели Эльжбета объявила, что заканчивает свой ускоренный курс голландского языка и снова берет на себя хозяйство, а мне в оставшуюся часть пребывания надлежит отдыхать и развлекаться. Я заверила мою милую невестку, что не устала и никаких развлечений мне не требуется. Если бы она знала, сколько у меня их было в последнее время!

Я постоянно ждала вызова в полицию, чтобы подписать свои несчастные показания. Бросалась в комнату при каждом телефонном звонке, чтобы опередить Эльжбету. Но, когда в субботу раздался телефонный звонок, я была уверена, что это звонят Эльжбете или Войтеку, ведь наступили «выходные». Я не торопилась взять трубку. И только когда Эльжбета крикнула мне из ванны, я подошла к телефону.

Я впервые услышала его голос по телефону, но узнала сразу.

– Это комиссар… – Он выговорил длинную фамилию, начинающуюся на «Б». Если бы я не узнала его голос, эта фамилия ничего бы мне не сказала. – Я не испорчу вам планы на выходные, если приглашу вас сегодня подписать показания в удобное для вас время?

– Дайте подумать, – ответила я.

Мне действительно надо было все обдумать. После ленча Войтек с семьей собирался ехать к знакомым, которые организовали праздник для детей, и я должна была ехать вместе с ними. Вообще-то я могла отказаться от этой поездки…

– Хорошо. – Я заслонила ладонью трубку, чтобы кто-либо из моих не услышал. – Но не раньше трех.

– В таком случае около трех наша машина будет ждать вас на стоянке перед супермаркетом. Водителя вы узнаете, это тот, который отвозил вас домой. Улаживание формальностей займет не больше часа.

– Так много? – удивилась я.

– Если вы что-то подписываете, то должны сначала прочитать.

– Прочту, – заверила я неохотно.

– Если у вас потом будет немного свободного времени, не согласитесь ли вы выпить кофе в кафе на Плац-1944?

В комнату вошла неодетая Эльжбета с полотенцем в руках.

– Меня?

Я отрицательно помахала рукой.

– Конечно. Благодарю, до свидания, – быстро сказала я в трубку и положила ее на аппарат.

– Звонила владелица «порше». Хотела удостовериться, что ты передала мне коробку, – проинформировала я Эльжбету, все больше убеждаясь в том, что, если так пойдет и дальше, вранье станет моей второй натурой.

Во время ленча я объявила, что передумала ехать на детский праздник, поскольку мой интерес к детям ограничен Крысем, и что с удовольствием посижу дома. А если мне уж очень надоест, то схожу прогуляться.

На стоянке у супермаркета было только две машины, и я без труда узнала нужную, поскольку во второй не было водителя.

Инспектор Хардеек подсунул мне пачку машинописных страниц, которые я пыталась кое-как прочитать. Переписанные слово в слово мои показания не были, к сожалению, образцом ни хорошего английского, ни точно сформулированных мыслей. Особенно раздражали при чтении междометия типа «э-э-э» и «м-м-м», которые были скрупулезно записаны. Когда я преодолела все это и подписала, толстый инспектор, пряча листы в портфель, сказал:

– Вы должны как можно скорее уладить формальности с пропиской. Разве вам не сообщили в Варшаве, в посольстве Королевства Голландии, об обязанности прописаться?

– Сообщили, и я даже напоминала об этом своему сыну, но он так занят…

– Прошу позаботиться об этом, в противном случае сын должен будет заплатить штраф.

В кафе на Плац-1944 я входила, чувствуя себя довольно глупо. Я не приняла бы с таким энтузиазмом приглашение выпить кофе, если бы в тот момент в комнату не вошла Эльжбета. Я бы, конечно, согласилась на встречу, но с большей сдержанностью.

То, что он услышал в свой адрес в моих показаниях, я бы как-нибудь исправила. Пока я не начала его подозревать, он казался мне порой очень милым. Кроме того, меня прямо-таки съедало любопытство: какие же были результаты моих заявлений, касающихся Янины Голень и ее убийц? Может, он что-нибудь скажет об этом? Однако я не была уверена в том, что он не будет таким же официальным, как у себя за столом, а это было бы ужасно.

В пустом кафе я увидела его сразу. Он сидел за тем же столиком, к которому я подошла тогда. Конечно, он выбрал это место умышленно, из злорадства.

– Вы заняли тот же самый столик, – сказала я, поздоровавшись. – Я столько пережила за ним, что не забуду до конца жизни. Но, представляете, если бы сегодня по телефону я не узнала ваш голос, то не поняла бы, с кем говорю…

– Но я ведь сразу назвал фамилию.

– Впервые с тех пор, как мы познакомились, – заметила я.

Он на секунду задумался, после чего подтвердил:

– В самом деле…

– Сначала, когда вы в первый и во второй раз отвезли меня из магазина домой и при прощании не назвались, я немного удивилась, но потом подумала, что в каждой стране свои обычаи. Сын же, узнав, что я познакомилась в магазине с таким предупредительным голландцем, забеспокоился.

– Не слишком любезный молодой человек…

– Самый прекрасный парень в мире! – заверила я. – Ужасно его люблю. Когда он узнал, что кто-то помогает мне делать покупки, он сначала подумал, что это молодой повеса, охотящийся за пожилыми женщинами. Но и потом, когда он уже узнал, что вы не молодой человек, у него еще оставались подозрения… – Я не хотела цитировать, что говорил Войтек. – Он подозревал, что, выказывая мне любезность, вы имели какие-то скрытые намерения.

– Ему трудно отказать в проницательности.

Это замечание меня сконфузило. Мог бы быть немного поделикатнее и не подтверждать так прямо, что интерес к моей особе объяснялся только исключительными обстоятельствами.

– Позже у меня возникло больше поводов для удивления. Открытие, что один из троих соседей убийца, было для меня изрядным шоком. На каждом шагу постоянно что-то неприятно удивляло. И даже одна дама, которая сначала так меня к себе расположила, оказалась до тошноты жадной к деньгам.

– И кто же это такая?

– Соседка с улицы, которая жила под одной крышей с мужем своей умершей тетки, по происхождению поляком. Так вот, она не поколебалась сказать приехавшей к нему двоюродной племяннице из Польши, что он умер, – это чтобы потом не было других претендентов на наследство. Он действительно умер вскоре после того, от несчастного случая: неудачно упал с лестницы. Но в тот момент, когда приехала его племянница, ничто не говорило о вероятности его скорой смерти. Случайно оказалось, что эта самая двоюродная племянница была моей попутчицей в поезде. Именно о ней я говорила в своих показаниях, что встретила ее в N. Но это не все. Жена одного из соседей, тоже с виду очень симпатичная, растолковала мне, что я не должна плохо думать о госпоже Хение, потому что она одинока и сама заботится о себе. О вас я тоже сначала думала, что вы вежливый человек, который хочет мне бескорыстно помочь. А вы помогали мне делать покупки, возили на рынок, в лес только из профессионального интереса, потому что считали, что я переправляю в Голландию наркотики…

– Если говорить о подозрениях, то вы перебрали через край. Я по крайней мере не подозревал, что вы покушаетесь на мою жизнь.

– В моих подозрениях ваша вина. Не я организовывала эти якобы случайные встречи. Однако с меня хватит и того, что вы обо мне подумали как о контрабандистке. И при этом отказываете мне даже в праве спросить – почему? – обиделась я.

– Обещаю вам все разъяснить, как только закончится следствие.

– Неужели мои показания посодействовали его началу? – спросила я лукаво.

Он усмехнулся, но не ответил.

– Думаю, что ваши обещания все разъяснить будут мне нужны как собаке пятая нога. Прежде чем закончится следствие, меня здесь уже не будет.

– Когда вы уезжаете?

– Примерно через две недели. И приятные же воспоминания я увожу из вашей страны, нечего сказать!..

– Вы не могли бы еще задержаться в Голландии?

– В надежде, что последующие впечатления окажутся лучше? – рассмеялась я. – Возможно, и могла бы. Но, во-первых, зачем? Я отвела душу с детьми, может быть, немного помогла невестке. Но у них своя семья, и слишком долгое пребывание даже очень любимой и любящей матери может в конце концов стать в тягость. Во-вторых, у меня на родине свой дом, своя профессия, которая дает мне средства на жизнь.

Судя по выражению его лица, у него, наверное, было желание еще о чем-то спросить – может быть, о моей профессии, но он ответил на мои откровения чем-то вроде согласия.

В беседе возникла пауза. Я сосредоточенно пыталась свернуть сигарету. Этого он не выдержал.

– У вас не очень хорошо получается, возьмите мои. – Он пододвинул мне пачку.

– Спасибо, не надо, – отказалась я. – Мне с лихвой хватило ваших сигарет, выкуренных в вашем учреждении.

– И вы не можете взять у меня сигарету, когда мы встречаемся неофициально?

– Нет. Я должна научиться сама сворачивать сигареты, это будет единственная польза, которую я вывезу из Голландии.

Я не стала говорить, что у нас уже давно нет ни рассыпного табака, ни папиросной бумаги.

– Сейчас мне пора возвращаться домой. Как вам известно из моих показаний, мои дети ничего не знают о деле Янины Голень. Я также ничего не говорила им о сегодняшней встрече. Мне хотелось бы уже быть дома до их возвращения.

Когда мы выходили из кафе, он спросил:

– Могу я вас подвезти?

– И как можно скорее, – попросила я. Преимущество «тойоты» перед автобусом как средством передвижения было очевидным.

В дороге он почти ничего не говорил. Я тоже. Не знаю почему, но мне было немного грустно. Наверное, в результате разговора об отъезде и расставании с детьми.

Следующая неделя пролетела совершенно незаметно. Из дома я не выходила, занималась с Крысем, разговаривала с Эльжбетой и ждала позднего возвращения моего ребенка. Я категорически потребовала от него уладить наконец формальности с моей пропиской, в противном случае, сказала я, он заплатит штраф, о чем якобы сообщила мне одна из моих соседок.

Однажды утром на полу в коридоре среди газет, которые ежедневно почтальон бросал через специальную щель в дверях, игравшую вместе с полом роль домашнего почтового ящика, я обнаружила адресованное мне письмо. Содержание было кратким – предложение встретиться завтра по поводу интересующего меня вопроса. Затем следовали дата, номер телефона и подпись, из которой кроме первой буквы «Б» мне удалось расшифровать только две следующие – «а» и «е».

Я была пунктуальна, что случается со мной нечасто. Встретились мы буквально у входа в кафе.

– Умираю от любопытства, – сказала я, как только мы сели.

– Вы хотели знать, почему я вас подозревал, хотя в отношении именно вас это может показаться странным… Речь идет не только о том, что вы не похожи на особу, занимающуюся контрабандой наркотиками. Из опыта нам известно, что этим могут заниматься и люди, которые выглядят весьма пристойно. К тому же ваше поведение не совсем обычное…

– Что это значит? – прервала я его, нахохлившись. – Если я не свищу и не плюю на улицах, не ковыряю пальцем в носу… Когда мне было лет шесть, у меня была подружка, которая мне очень нравилась тем, что все это проделывала; как-то я захотела последовать ее примеру, и кончилось это плохо, больше я не пробовала. Что же, черт возьми, необычного в моем поведении? И необычного для кого? Для нормальных людей или для торговцев наркотиками?

– Ваша реакция на события спонтанная, к тому же вы не колеблетесь, высказывая суждения… ну, скажем… нешаблонные…

Я не дала ему продолжать.

– Вы утвердились в этом мнении на основе моих откровений о том, что я не терплю готовить. Ведь это абсолютно не совпадает со сложившимся у всех мужчин убеждением, что сущность женщины – в заботе о семейном очаге, выстаивании у газовой плиты и помешивании в кастрюлях.

– Я не хотел вас обидеть и совершенно не это хотел сказать.

– А что же тогда?

– Что ни один разумный и предусмотрительный организатор контрабанды не доверил бы такого задания вам.

– На моем месте вы, пожалуй, тоже не сочли бы такое утверждение комплиментом?

– Вы считаете, что способности, необходимые для контрабанды наркотиками, заслуживают похвалы?

– По-моему, в таком деле нужен прежде всего ум, а его, – я вздохнула, – вы у меня, видимо, не обнаружили.

– Ух… – Теперь была его очередь вздыхать. – Мне кажется, что разговор с закоренелым преступником шел бы легче. Хотите вы или не хотите узнать, почему я вас подозревал?

– Как вы можете меня об этом спрашивать?! – возмутилась я. – Столько времени считать человека преступником и не сказать почему!

– Вы позволите мне теперь говорить спокойно? Я позволила.

– Несмотря на то что у вас нет соответствующих склонностей, которые, по моему мнению, обусловлены главным образом отсутствием угрызений совести, наличием сметливости и железных нервов, я пришел к выводу, что они пошли на риск и послали вас потому, что у них не было в тот момент более подходящей кандидатуры. Их поджимали сроки, а вашим козырем была официальная цель поездки – посещение сына, это должно было отвлечь от вас внимание. Однако о том, что из Польши переправлялась партия этого товара, мы знали. Не думайте, что мы у себя не знаем тех, кто греет руки на этом деле. Но проблема состоит в том, что мы не можем предъявить обвинение, не имея в руках достаточных, то есть обоснованных, доказательств. Мы довольно часто задерживаем и осуждаем непосредственных торговцев так называемыми «пушками» или, иначе говоря, приготовленными для разовых инъекций дозами. Но ведь они – плотвички в сети. Не они организуют контрабанду. Главные ее вдохновители и организаторы им неизвестны и недостижимы. Наши информаторы есть в разных контрабандистских центрах. Мы часто закрываем глаза на их мелкие грешки, если они могут быть нам полезными. Это – единственная уступка в борьбе с преступностью, и так поступает полиция всего мира. Мы принимаем во внимание вид и серьезность правонарушения, но важнее выявить настоящее крупное преступление, чем наказывать людей за мелкие проступки…

Итак, мы получили копию разговора, подслушанного два месяца назад в амстердамском кабаке. Могу сказать только, что один из участников переговоров был польским моряком. О технических подробностях нашей работы я не буду вас информировать. Во всяком случае у нас были идеальные основания ожидать, что в те дни, когда вы появились в Голландии, должна поступить партия товара, переправляемого через Польшу. Разумеется, мы позаботились о получении списка всех, кто должен был прибыть из Польши в это время, а также тех, кто уже прибыл…

– Наверное, это было нелегко? – не удержалась я от вопроса.

– Заявления о выдаче виз рассматриваются и в странах, куда выдаются визы. Вы также заполняли свое заявление в двух экземплярах, приложив к каждому свою фотографию.

– Меня это не только удивило, но и вызвало у меня раздражение, – буркнула я.

– Кроме регистрации выданных виз существует еще такая процедура, как таможенный контроль при пересечении границы, достаточно лишь предварительного извещения пограничной службы. Примерно через неделю после вашего приезда я обратил на вас внимание, так как вы не прописались, хотя такая обязанность существует. Я подумал, что это была ошибка с вашей стороны, что вас подвели нервы, а для нас это предупреждающий знак.

– Я ведь просила ребенка прописать меня! – простонала я.

– Вы просили ребенка? – удивился он.

– Моего ребенка, то есть сына.

Он попытался сдержать ухмылку, но это ему не вполне удалось.

– Не понимаю, что здесь смешного, – насупилась я. – То, что он взрослый, отнюдь не меняет того факта, что он мой ребенок.

– Ни в коем случае, – виновато подтвердил он.

– И тогда вы начали за мной следить? Теперь он как бы слегка занервничал.

– Ну, не я, а мои люди из соответствующей службы… Он хотел сказать, что комиссар не выполняет функций обычного сыщика. – В первый раз я присмотрелся к вам на террасе того кафе.

– Я тоже заметила вас потому, что вы были единственным, кто читал газету. Я заметила также, что вы прислушивались, когда я обратилась к официанту. Я подумала тогда, что вы англичанин, которого заинтересовал мой язык, слегка напоминающий английский.

– У меня не было трудностей в понимании вашего английского.

– Это потому, что вы не англичанин. Однако я никогда не замечала, что кто-то за мной следит. В тот раз, когда я не смогла договориться с продавцом в супермаркете, откуда вы узнали, что я там появлюсь?

– В наше время вести наблюдение довольно просто. В данном случае хватило поставленной вблизи вашего дома машины с радиотелефоном. Кроме того, существует много других способов, только прошу вас не расспрашивать о технических тайнах.

– Жаль. Как раз именно такие полицейские тайны самые интересные.

– Один раз вы ускользнули от наших людей в Амстердаме, перебежав проезжую часть улицы на красный свет. Мы также предусмотрели вероятность ваших контактов через сына и невестку.

– Так вы считали, что и мои дети могли быть в банде?

– Нет. Но вы могли им сказать, например, что перед отъездом сюда вас просили передать кое-кому здесь пакет или письмо, и попросить их помочь вам выполнить это поручение.

– Значит, и у них были «ангелы-хранители»?

– Скорее, защитный зонтик.

Мне вспомнилось раздражение Войтека по отношению к новому молодому коллеге, который мучил его своим постоянным обществом.

– Ваша невестка весьма интересная женщина. Наш сотрудник был очень опечален, когда я уведомил его об окончании его работы.

– По крайней мере это был не Ганс? Он неодобрительно покачал головой.

– Вы снова задаете вопросы, на которые я не могу дать ответа. Если бы ваша страна была членом Интерпола, вероятно, это дело быстрее бы закончилось.

– Польша не член Интерпола? Почему?

– На этот вопрос вы можете получить ответ исключительно в своей стране. Из стран вашего блока только Венгрия является членом Интерпола. Иногда другие члены блока пользуются ее посредничеством, но это окольная дорога. Особенно в такой области, как борьба с торговлей наркотиками, где прямая и быстрая передача информации имеет решающее значение.

– И как долго вы меня подозревали? Он смутился.

– С этим было довольно странно… Познакомившись с вами, я в течение некоторого времени не мог избавиться от ощущения, что путь, по которому мы идем, ложный, хотя логически еще ничто не нарушало наших предпосылок. Были моменты, когда я охотно наорал бы на вас за то, что вы позволили себе впутаться в такую грязную аферу, за которую придется заплатить испорченной до конца жизнью.

– Очень любезно с вашей стороны, что, уже видя меня в наручниках, вы все-таки немного меня пожалели… – заметила я с ядовитой кротостью.

– Перед тем как вы пришли в полицию, дело приняло иной оборот. Вы тогда сказали мне здесь, в кафе, что за вами следит полиция и что у вас был обыск.

– Из страха перед вами я выдумала эту полицейскую слежку.

– Я тогда решил, что кто-то из наших сотрудников допустил какую-то ошибку, позволив вам выявить наблюдение. Но мы все-таки не обыскивали дом вашего сына. Мы следили за вами, но неофициальный обыск дома… Из этого я сделал вывод, что кто-то раньше, до нас вмешался в операцию. Кто и с какой целью? Это проливало на вас несколько иной свет. Я тогда не мог продолжить разговор с вами, так как ехал в Амстердам, где выловили труп той неопознанной женщины. Из идентификации вытекало только одно – эта женщина приехала из Польши.

– Вы нашли при ней железнодорожный билет?

– Ничего, никаких документов.

– Тогда откуда вы узнали, что она была полькой?

– У нас есть специалисты, которые могут, исследуя фирменные метки ткани и даже тип волокна, определить место происхождения одежды и белья трупа.

– А если та особа носила заграничные вещи? – резонно спросила я. На мне самой были голландская куртка Эльжбеты, американская кофта с варшавской барахолки и брюки, купленные у знакомой, получающей посылки из Англии.

– Тогда, конечно, хлопот больше. Но обычно какая-то часть одежды покупается в собственной стране.

Он угадал. На мне было кое-что из польского белья.

– Ваш приход в полицию наконец все прояснил, а некоторые показания даже добавили радости моим коллегам…

– Кажется, я слишком опрометчиво высказала мнение о вашем добром сердце, – сухо заметила я.

– Вы не дали мне закончить. Ваши показания способствовали полной идентификации утонувшей женщины. Лабораторное исследование вашей шляпы подтвердило, что утопленница носила ее. Я пожала плечами.

– Когда я говорила вам об этом, вы мне не верили.

– Итак, дело об убийстве Янины Голень в основном закончено.

– Что? – Я подпрыгнула на стуле. – Вы уже нашли убийц?

– Да.

– Почему же вы мне сразу об этом не сказали, вместо того чтобы столько времени прохаживаться на мой счет?!

– Потому что раньше вы на меня обижались за то, что я не разъяснил причины, по которым подозревал вас, и я пообещал, что разъясню, как только следствие будет закончено. Я держу слово.

Я нетерпеливо махнула рукой – мол, это неважно.

– И вы все знаете о Голень? Говорите же! Он посмотрел на часы.

– Этот разговор пока отложим. К сожалению, у меня нет времени. Я позвоню вам.

– Когда? Я же не могу все двадцать четыре часа ждать у телефона!

– Послезавтра, в десять утра. И извините, что сейчас не смогу подвезти вас.

Он оставил меня за столиком одну, к тому же злую. Я жалела, что в последний момент не успела ему сказать, что он садист.

День опять выдался чудесным. Было очень тепло, несмотря на ветер. Из высокой густой травы выглядывали желтые и фиолетовые цветы.

Когда он утром сказал по телефону, что через десять минут будет ждать меня у главной дороги, я без объяснений со своими выскочила из дома.

Мы сидели в лесу на поваленном пне, перед нами блестело на солнце водяное «окошко». Было так тихо и приятно, когда мы подъехали к лесу, что я не сразу забросала его вопросами, сначала мы оба шли в молчании. Только теперь, оторвав взгляд от зеленой воды, я спросила:

– Так кто же из трех моих соседей был тогда у канала?

– Никто. – И со строптивой усмешкой добавил: – У всех троих вы должны мысленно просить прощения.

Этого я не ожидала!

– Мою шляпку от дождя выбросил в мусор не убийца?

– Убийца, – подтвердил он. – Ваше предположение было правильным.

– Так как же это было?

– Должен начать с того, что было не одно, а два убийства…

Я резко дернулась и упала бы с пня, если бы он не поддержал меня за руку.

– Впрочем, истина о втором убийстве выяснилась случайно, но об этом чуть позже. Делом об обнаружении трупа в канале занимался амстердамский уголовный розыск. Были извещены все отделы по уголовным делам в стране. И наш отдел в N. в том числе. Вы в своих показаниях не только сообщили, что видели, как женщину бросили в канал в Амстердаме, но и назвали имя и фамилию убитой и предполагаемую причину убийства. Вечером того же дня мы телексом сообщили в Амстердам, что убитая, скорее всего, была полькой. С того момента наш отдел подключился к следствию, а позднее принял его.