Полицейский

Часть вторая. ПЕТРОГРАД — МОСКВА. 1916-1917 годы

Часы неумолимо отсчитывали последние шаги ночи. И хотя до рассвета было еще далеко, Бахтину показалось, что фонари за окном начали постепенно тускнеть. Чертовски длинные осенние ночи в Петрограде. Темнота рано наползает на город. Наверное, приносят ее черно-грязные тучи, висящие над Финским заливом. Внезапно время остановилось, часы смолкли на несколько секунд, потом натужно пробили пять раз.

В кабинете полицмейстера протяжно зазвонил телефон.

Господи, да кто же телефонирует в такую рань столь высокому чину, как полицмейстер 3-й части. Полковник Арутюнов еще спит спокойно.

Бахтин закурил папиросу и спустился в дежурку. Из-за стола вскочил заспанный околоточный, с грохотом поднялись городовые.

— Видно, зря вы ночь потеряли, господин надворный советник, — вздохнул дежурный. — Такова наша служба.

— Ничего, ваше высокоблагородие, вы его все равно заловите, — сказал один из городовых. — Думаешь?

— А что, я вас не знаю. — Городовой громыхнул тяжелой шашкой. — Значит, веришь мне? — усмехнулся Бахтин. — Так точно, верю. — Твои бы, братец, слова, да к Богу в уши. — Ваше высокоблагородие…

Городовой не успел договорить, как дверь распахнулась и в дежурную комнату вошел Литвин, за ним два сыщика и помощник пристава Евдокимов ввели человека, одетого в черное пальто, белый шелковый шарф и сбитый на затылок цилиндр.

— Вот он, Александр Петрович, еле взяли, здоров бегать оказался.

— А зачем вы за ним бегали, Орест, прострелили бы ему ногу и весь разговор. — Да пожалели подлеца.

— Значит, так, — Бахтин подошел к задержанному, — вот ты, Конкин, опять с нами.

— Ошибаетесь, господин, — с явным иностранным акцентом ответил задержанный, — я бразильский подданный граф Альбано.

— Любопытно, — удивился Бахтин и взял протянутый Литвиным паспорт.

— Действительно бразильский подданный, граф. Все сходится. Молодцы, ребята, крупную рыбу поймали. Вы арестованы, граф Альбано. — На каком основании…

— А вам известно, граф, что Российская империя вместе с Англией, Францией, Италией и Румынией воюет с Германией и ее союзниками. Задержанный важно кивнул.

— А вам известно, что Бразилия союзница Германии и что войска Германии на Западном фронте, прорвав нашу оборону, подходят к Варшаве.

Все присутствующие с изумлением смотрели на Бахтина.

— Стало быть, граф, вы шпион, мы передадим вас в контрразведку и вас расстреляют. Военно-полевой суд — дело короткое. Сегодня привезем, завтра приговор. Везите его в Главный штаб, в отделение контрразведки, — скомандовал Бахтин. «Граф» дернулся испуганно и заговорил без акцента. — Господин Бахтин, так что и пошутить нельзя?

— Можно, если ты, братец, признаешь себя не бразильским подданным, а касимовским мещанином Егором сыном Даниловым Конкиным. — Признаю. — Конкин истово перекрестился.

— Вот это уже лучше, — подошел к нему Бахтин. — А скажи-ка мне, Егор Данилович, где вещи? — Какие веши? — Значит, это не ты, на Фуршадской штопорнул? — Истинный крест, не я.

Бахтин ударил его коротко, без замаха. Конкин отлетел к стене, гулко стукнувшись головой. Городовые одобрительно крякнули. — Поднимите его. — Бахтин достал папиросу.

— Сам, сам встану. — Конкин оперся о лавку и поднялся с трудом.

— Вы, господин Бахтин, ручку-то попридержите. Чуть не убили. — Вещи? — Так разве я против. Они у Верки Лошади. — Все? — Как одна. — А ты знаешь, дурак, кого ты штопорнул? Конкин промычал нечто невнятное.

— Начальника департамента Министерства финансов. — А нечего ему по малинам шляться.

— Моралист. Но правда в твоих словах есть. Но об этом не наша печаль, а господина полицмейстера. А пока, господа, поезжайте к Верке Лошади, благо ее стойло недалеко, и привезите вещи. Бахтин надел пальто и котелок.

— Да, — повернулся он к Евдокимову, — вы телефонируйте потерпевшему, пусть получит вещи. — А «графа» куда? — спросил Литвин.

— Его, Орест, отвезите к нам, мне с ним по душам поговорить нужно.

На улице было сыро и знобко. Бахтин поднял воротник и зашагал к Николаевскому вокзалу.

Невский был безлюден. Даже проститутки попрятались по домам. Только городовые на перекрестках, узнавая его, становились во фрунт.

Господи, вот же добился чести, небывалого почтения низших полицейских чинов. Стоило прожить почти всю жизнь ради этого.

Пустынная улица успокаивала его, но все-таки не сравнить Невский с Тверской. Та роднее, теплее, уютнее.

Внезапно на пересечении улиц загрохотал трамвай. В залитом электричеством салоне сидели и лежали солдаты, перевязанные грязноватыми бинтами. Значит, на какой-то вокзал пришел санитарный поезд. Война резко изменила жизнь столицы, больше стало военных, под госпитали заняли дорогие особняки, появилось огромное количество новых учреждений, обслуживающих армию.

В них окопалась куча молодых здоровых людей, напяливших на себя форму Земского союза, Союза городов, всевозможных ведомств великих княгинь. Они носили щегольские френчи, немыслимые серебряные погоны, шашки, браунинги, шпоры.

Они вечерами заполняли модные кафе и рестораны. Их не устраивала судьба скромных прапорщиков и вольноопределяющихся, они не хотели, как их менее ловкие коллеги, уходить в полевые санитарные отряды. Им нужны были поставки, накладные, вагоны, товар. Через их руки проходили миллионы.

Конечно, не все были жулики, но все же очень многие. Второй год войны не принес ни успеха, ни радости.

Бахтин был далек от политики. Непосредственно столкнулся с ней только три года назад в Париже, когда пожалел бывшего товарища Митю Заварзина и после этого расхлебывал кашу, заваренную Особым отделом Департамента полиции.

А тут еще дружки Рубина и Усова. Хотели его назначить помощником начальника сыскной полиции, не вышло, чином обошли и орденом. Даже премиальные к праздникам регулярно снижали.

А как сейчас, не беря взяток, проживешь на одно жалованье при эдакой дороговизне.

Слава Богу, пристава, чтобы расположение завоевать, подкидывали продукты хорошие по смешным ценам.

У Николаевского вокзала строилась рота. Необмятые шинели, яркие шифры на погонах, новые сапоги. Суетились офицеры, перетянутые ремнями.

А в вестибюле было пустынно и гулко. Важно прохаживался между лавок жандармский унтер. Краем глаза он немедленно профессионально срисовал Бахтина и, гремя шпорами, устремился к нему.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие. — Унтер лихо рванул руку к козырьку. — Здравствуй, братец. — Случилось чего?

— Нет, я к Петру Ивановичу. На месте он? Лицо унтера расплылось в приятной улыбке. — Так точно, на месте. У него строго. — Тихо все?

Бахтин спросил это для порядка, для поддержания служебных отношений. — Пока Бог миловал, ваше высокоблагородие. — Ну, служи.

Бахтин подошел к дверям ресторана. Швейцар услужливо распахнул застекленные створки.

— Здравия желаю, — произнес с интимной таинственностью, принимая пальто так аккуратно, словно это была горностаевая императорская мантия.

В зале было накурено и шумно. Одинокие штатские пиджаки тонули в море френчей хаки.

В центре зала, составив несколько столов, гуляли прапорщики. Свежее золото их погон победно сияло в свете люстр.

На них снисходительно поглядывало фронтовое офицерство в потертых кителях с полевыми погонами.

Скоро вытрется золото на погонах этих веселых мальчиков, а кто-то так и умрет в этой новенькой форме.

А сегодня они пьют портвейн и кахетинское, чувствуют себя героями и жаждут побед, очередных звездочек на погоны, золотого оружия и орденов.

Из служебного помещения выглянул Петр Иванович, управляющий рестораном. Бахтин помнил его еще юрким официантом, услужливым и жуликоватым. Нынче Петр Иванович раздобрел, полысел, упругий животик распирал темный сюртук. Он стремительно пересек зал, подлетел к Бахтину. — Рад видеть, Александр Петрович. Посидите? — Посижу.

— Вон тогда столик у окна, я вас сам обслужу. Закусить, понятно. Горячее? — Что-нибудь мясное и чайничек.

— Сделаю, чай нынче шустовский, весьма приятный. Подполковник Орлов пробовали, остались довольны. — Спасибо.

Бахтин сел у окна, закурил, оглядел зал. И ему внезапно стало стыдно, что сидит он, человек, учившийся в Александровском военном училище, в цивильном пиджаке, вместо того чтобы командовать батальоном на фронте. Петр Иванович сноровисто расставлял на столе тарелки, налил из заварочного чайника в стакан с подстаканником коньяк.

По военному времени продажа крепких напитков была строжайше запрещена, но их все равно давали к столу, только в чайниках, а для больших компаний в самоварах.

— Третьего дня московские Иваны гуляли, — тихо сказал Петр Иванович. — Сабан и Метелица, третьего не знаю. — Широко гуляли? — Нет. Скромно. Видно, с деньгами туго. — Спасибо, Петр Иванович.

— Я вам вчера вечером домой послал шустовского пяток бутылок, да закусочек всяких. Федор отвез. Бахтин полез за бумажником.

— И думать не могите, Александр Петрович, вы денег не берете, а за сына я вам по гроб жизни благодарен. — Так я его не в департамент благочестия устроил… — Лучше уж околоточным дома, чем вольнопером в окопах, а так — как пойдет. Дослужится до пристава, вот и жизнь обеспеченная. Кушайте на здоровье. Петр Иванович отошел неслышно.

Ну вот, господин надворный советник, получили благодарность от собственного агента, коньячок и закуски. А ведь хорошие книжки читали, о судьбах отечества, бывало, спорили. Вот она служба-то ваша. Коньяк и закусочки. Ну и что, что взяток не берешь. Все равно ты ничем не лучше гоголевского судьи.

Бахтин выпил коньяку и на душе потеплело немного. И совсем другой человек заговорил внутри его, менее жесткий и требовательный.

После второго стаканчика коньяка он уже не думал о моральной стороне профессии и даже нашел некие прелести в полицейской службе.

Коварный напиток шустовский коньяк. Он делает жизнь нереально зыбкой. В нем растворяются заботы и горести. И надоевшая обыденность становится яркой и нарядной, как елочные украшения, но, к сожалению, радость живет в тебе так же недолго, как и новогодние игрушки. Но все же настроение улучшилось, и Бахтин уже совсем иначе поглядывал в окно.

А хорошо бы сесть сегодня в поезд и махнуть в Москву. С вокзала прямо к Жене Кузьмину, в его заваленную книгами квартиру в Камергерском переулке. Лечь на широченный диван, дремать и слушать, как за окном трещат трамвайные сигналы. — Прошу прощения…

Бахтин повернулся. У его столика стоял высокий полковник с золотым оружием, эмалевым офицерским Георгием. Ловко сидел на нем китель, перетянутый ремнями, и было во всем его облике нечто знакомое, наплывающее из прошлого, далекого и невозвратного. — Простите. — Бахтин встал.

Что за черт. Знаком ему этот полковник. Конечно знаком. — А я тебя, Саша, сразу узнал, — засмеялся офицер.

— Коля Калмыков, — узнавая товарища по юнкерскому училищу, обрадовался Бахтин. Они обнялись.

— Садись, Коля. Сейчас прикажу тебе прибор принести.

— Спасибо, Саша. Не один я. Вон, — Калмыков показал рукой на соседний столик. Трое офицеров внимательно разглядывали Бахтина. — Пошли к нам, Саша. — Да неудобно вроде. — Чушь. — А ты знаешь, где я служу?

— Конечно. Читал о тебе в «Русском слове». Пошли, Саша. — Ну, что ж, изволь. Сколько лет мы не виделись?

— Много. За столом поговорим, я очень рад тебя видеть. Они подошли к столу.

Трое офицеров, звякнув шпорами, поднялись навстречу Бахтину. Капитан и два подполковника. Фронтовые это были вояки, окопные. У каждого на рукаве нашивки за ранение, да и кресты на груди с мечами и бантами. Такие в Питерском интендантстве не получишь.

— Господа, — сказал Калмыков, — рок, счастливый случай, просто не знаю, как и выразить обстоятельство это. Только что мы говорили о статье литератора Кузьмина. Так вот и герой ее. Мой однокашник по Александровскому военному училищу, за неделю до выпуска отчисленный за дуэль. А ныне полицейский чиновник, Александр Петрович Бахтин. Офицеры наклонили головы, назвали себя.

Бахтин по их лицам заметил, что, должно быть, «полицейский чиновник» немного смутило офицеров. И почему-то подумал о том, что большинство чинов наружной полиции с радостью уходило из армии на эту малоуважаемую службу. Но коньяк сделал его добрее и менее восприимчивым. Когда расселись за столом, Калмыков попросил его рассказать эту историю.

Действительно случилось необыкновенное. После 26 марта имя Бахтина приобрело чудовищную популярность. Второй раз за свою жизнь он стал предметом обсуждения в модных столичных салонах. Двадцатого марта он приехал в Москву закончить разбирательство с дутым Невско-Московским банком. Несколько аферистов создали его не без помощи людей из распутинского окружения. Восемь месяцев банк принимал деньги вкладчиков, выпускал ценные бумаги, получил крупные средства от интендантства, и внезапно обе его конторы в Петрограде и Москве оказались закрытыми. Бахтин умело и четко провел разработку, его агент, одна из самых шикарных питерских проституток, вывела сыщиков на любовницу председателя банка Наталью Самсонову, весьма красивую даму полусвета. А дальше дело умения и техники. Бахтин завербовал Самсонову, и она сдала ему всю компанию. Взяли их в подмосковной Салтыковке, на даче. Вполне естественно, что Женя Кузьмин принимал самое активное участие в этом деле. Он написал прекрасную статью и пригласил Бахтина, Литвина и двух сыщиков в ресторан «Яр». Вот там-то все и случилось. В самый разгар веселья в зале появился пьяный Распутин. Выпив еще, старец увидел, что место балалаечников на сцене занял женский хор. Как было дальше, Бахтин не заметил, он специально сел спиной к столику, за которым обретался Распутин с двумя мужчинами и тремя дамами. Внезапно хор смолк и раздался женский визг и хохот зала. Бахтин повернулся и увидел, как полураздетый Распутин стягивает с себя брюки, С криком «Кто первая»? он пошел к хористкам.

Девушки в хоре битые, их мужскими прелестями удивить было трудно. Они окружили старца. — Полиция, — дружно заголосил зал.

К столу Бахтина подбежал пристав второго участка Сущевской части подполковник Семенов.

— Голубчик, Александр Петрович, что делать? Сейчас градоначальник генерал Андрианов приедет. Скандал-то какой.

— Пошлите городовых, пусть его в холодную отправят…

— Да что вы, голубь мой, двадцать три года непорочной службы коню под хвост…

— Александр Петрович, — к Бахтину подошли два актера Художественного театра, давние его знакомцы, — что же это такое?

А на сцене в окружении хористок плясал полуголый святой старец.

— Неужели на эту тварь в империи управы нет, — сказал за соседним столом человек со значком присяжного поверенного на лацкане фрака.

Бахтин ненавидяще поглядел на лохматого пьяного мужика, сделавшего Россию своим подворьем, ткнул папиросу прямо в тарелку и скомандовал: — Старший надзиратель Литвин!

Они, расталкивая пьяных зевак, поднялись на сцену. Бахтин привычно, как жулику, вывернул Распутину руку и поволок его к служебному входу. — Ты… Как смеешь… Да я… — ревел старец.

За кулисами Бахтин толкнул его на диван, угрожающе затрещавший под грузным телом. Распутин вскочил, с ревом кинулся на Бахтина.

— Убью, сука, — тихо сказал Бахтин. И пьяный старец понял, что этот убьет.

Тут появился Андрианов, несколько жандармских чинов. Они бросились успокаивать Распутина. К Бахтину подошел начальник Московского Охранного отделения полковник Мартынов.

— Мне жаль вас, господин Бахтин, — тихо сказал он, — видимо, из полиции вам придется уйти.

— Вы имеете в виду, полковник, что меня просто выгонят?

— Думаю, да. Но помните, я объективно доложу Белецкому, как все произошло. — И на том спасибо.

На сцене еще бесчинствовал хор, хохотали люди. Появление Бахтина было встречено овацией. К нему подскочил человек в серой визитке, один из компании Распутина. — Да как вы смели…

Он не успел договорить. Бахтин схватил его за отвороты и с силой оттолкнул. Полетел стол, зазвенела посуда.

— Пойдем скорее. — Кузьмин потянул его за руку. Они вышли из ресторана, сели на извозчика и уехали. По приезде в столицу, его сразу же отстранили от должности.

— Наделали вы делов, батенька, — сказал огорченно Филиппов, — теперь хорошо, в рядовые сыщики переведут, а могут совсем со службы турнуть.

— Не пропаду, — ответил Бахтин, — а вы, Владимир Гаврилович, вытерпели бы эти мужицкие выходки? — Честно говоря, и сам не знаю.

Тем же днем Филиппов тайно встретился с товарищем министра внутренних дел генералом Джунковским, пользовавшимся правом непосредственного доклада царю.

Царь принял Джунковского в библиотеке, Он только вчера приехал из Ставки и был одет в полевую офицерскую форму. В защитной гимнастерке, перетянутой ремнем, с полевыми полковничьими погонами, он больше походил на командира номерного полка, чем на российского самодержца.

— Милости прошу, Владимир Федорович, — царь встал и пошел навстречу Джунковскому, мягко пожал руку, — вы, генерал, у меня редкий гость.

— Ваше величество, пришел я к вам по делу неприятному…

— Если вы по поводу московской истории, то не трудитесь.

— Ваше величество, я не могу кривить душой, посему не буду давать оценку поведению Григория Ефимовича.

— В него вселился дьявол, так считает императрица.

— Сей объект нечто астральное, посему неподведомствен нашему министерству…

— Очень мило, — Николай улыбнулся, — действительно, это скорее в компетенции церкви.

— Но, ваше величество, я прошу за отличного полицейского чиновника, который, проявив недюжинное мужество, спас старца от позора. — Он применил к нему силу.

— Да, ваше величество, в зале ресторана было много репортеров, появились фотографы, тогда надворный советник Бахтин и начал действовать, дабы спасти от позора Григория Ефимовича.

У Николая II была великолепная память, особенно на фамилии. — Постойте… Бахтин. Мне знакома эта фамилия.

— Три года назад вы всемилостивейше разрешили принять ему орден Почетного легиона, пожалованный президентом Франции. — Помню, как же, эта история с Лувром. — Так точно.

— Насколько я помню, мы тоже отметили его усердие по службе.

— Вы пожаловали ему орден Владимира четвертой степени. Нынче этот отменный криминалист отстранен от службы и, видимо, будет уволен из полиции. — Вы говорите, что он спас нашего друга? — Именно так, ваше величество. — А как служит Бахтин?

— Превосходно, ваше величество, он в двенадцатом году арестовал банду Терлецкого, через год раскрыл дело убийства фабриканта Лыкова, сейчас арестовал аферистов из Невско-Московского банка. Чья-то злая рука тормозит его продвижение по службе, обходят наградами…

— Господи! Джунковский, вы везде видите заговоры. Подыщите ему хорошую должность, представьте к очередному чину, а за эту историю поздравьте с Владимиром третьей степени. Впрочем, не надо за эту историю. За службу. Именно за службу.

Все рассказал Бахтин за веселым офицерским столом. Все, кроме визита Джунковского к царю. Потому что он ничего не знал об этом. И об очередном ордене умолчал, постеснялся.

А напряженность за столом исчезла. И не было полицейского чиновника и офицеров. Тесно сбилась вокруг бутылок и закусок компания юнкеров, и истории вспоминались все больше из молодости. Прекрасной юнкерской молодости. Когда впереди была вся жизнь, которая непременно должна сложиться удачливо.

Хорошо Бахтину было сидеть рядом с этими отважными людьми и, глядя на их боевые ордена, он забыл о том, что сам многажды рисковал жизнью, был несколько раз ранен, нещадно бит и не знал покоя в мирное время так же, как не имеет его нынче.

А утро уже вступило в свои права и стремительно катилось к полудню. — Пора прощаться. — Ты куда, Коля? — спросил Бахтин Калмыкова. — Пойду в гостиницу. Мне ночью на поезд.

— Поехали ко мне, я холостяк. Помоешься, поспишь. Закусим, чем Бог послал, поговорим. — Поехали.

Извозчик медленно вез их сквозь проснувшийся, суетливый город. Холодный, неуютный, настороженный, словно ожидающий чего-то страшного. Вот прапорщик юный. С отрядом пехоты Пытается знамя полка отстоять…

Привязались же эти никчемные стишки. Засели в голове, словно считалка. Вот и бубнит он их пятый день подряд. Тьфу! Прямо напасть.

Григорий Львович Рубин, раскачиваясь на носках, оглядел еще раз прихожую.

Мраморные фигуры, бронзовые лампы, батальные картины якобы Гро.

Постоял немного, закурил и начал подниматься по лестнице, позванивая шпорами.

Война для всех война. Прочь фраки, визитки, английские пиджаки. Ловко сидел на нем замшевый френч с узенькими серебряными погонами, на которых, словно монограммы на портсигаре, разместились шифры, зигзагообразные просветы, звездочки и эмблема в виде перекрещенных топора и лопаты. Теперь он числился по Союзу городов, носил форму и даже браунинг на ремне. Когда председатель Государственной Думы Родзянко начал организовывать поставку сапог и обмундирования для действующей армии, Усову удалось воткнуть Григория Львовича в это крайне патриотическое и безумно прибыльное предприятие. Патриотизм Григория Львовича был отмечен орденом Станислава III степени и медалью на темно-синей ленте «За труды по отличному выполнению всеобщей мобилизации 1914 года». Коммерческая деятельность дала неплохую прибыль.

Подумать только, всего три года назад он приехал сюда из Одессы с твердой уверенностью, что покорит северную столицу. Мечтал стать кем-то вроде героя своего любимого романа «Граф Монте-Кристо». Прав был Усов, ох как прав. Размах у него действительно местечковый.

Сделал дом, как декорацию к плохой фильме. Мечтал об аристократах, о приемах, о которых молва по всему Петербургу пойдет. Действительно на дармовую выпивку да жратву приезжали к нему актеры всякие, журналисты, жуликоватые дельцы, чиновники средней руки, князь Андронников и, конечно, Иван Федорович Манасевич-Мануйлов, а с ним вся лукавая охранная гопа.

Однажды в январе четырнадцатого ему удалось затащить к себе любимца судьбы гуляку миллионера Леона Манташева. Тот хорошо выпил и закусил, а уходя, сказал:

— Гриша, ты, видно, парень неплохой, и стол у тебя отменный, только умоляю, смени квартиру. Ты, конечно, фильмы снимаешь в Москве, так ты лучше здесь снимай. У тебя же не дом, а декорация сплошная, так, братец, приличные люди в Питере не живут. Ты перстень-то с натуральным камнем носишь, а дом твой фукс, подделка. Это сразу видать. Несолидно, брат.

После этого разговора Григорий Львович напрочь прекратил приемы да обеды. — Все, — сказал он Зоммеру, — лавочка закрыта.

В Москве, на Остоженке, купил двухэтажный славный особнячок. Позвал человека знающего, обставил дом легкой и удобной шведской мебелью. Ковры в тон, картинки не дорогие, но подлинные, на стену и практически совсем в Москву перебрался.

Перед самой войной, не без выгоды, продал все свои кафешантаны и кинематографы, кроме «Стуриа», что на Невском, 67, и жизнь начал вести размеренную и деловую. Поигрывал на бирже не без успеха, были еще кое-какие делишки, но…

То главное, ради чего Григорий Львович покинул милую его сердцу Одессу, продолжал делать. Уже в тринадцатом году он полностью контролировал подпольные игорные притоны, через его руки проходили практически все краденые драгоценности в Петербурге, Москве, Варшаве. И люди были, которых он на дело посылал. Перед самой войной вездесущий Усов свел его с Ароном Симоновичем Симановичем, купцом первой гильдии, а ныне секретарем Распутина. Побывал Григорий Львович на Гороховой, 64, на квартире старца. Побывал и испугался. Хотя Ванька Мануйлов несколько раз передавал, что отец Григорий о нем спрашивал.

— Ты, Гриша, от счастья своего бежишь, — сказал ему тогда Усов. Рубин выпил рюмку, закусил. По позднему времени разговор шел в «Славянском базаре». И он ответил:

— Ты, Петя, конечно, человек ученый, слов нет. А простых вещей не понимаешь. Там же политика. Кухня, в которой чины империи варятся. Там каждый второй агент охранного, а еще хуже, контрразведки. А я человек простой, одной полиции по мере сил остерегаюсь. При нашем деле подальше от политики жить надо, ох, как подальше.

Но с Симановичем Рубин продолжал встречаться. Была у этого человека в определенных кругах кличка Бриллиантщик. Потому как много лет секретарь старца скупал краденые камни, промышлял ростовщичеством и нечестной игрой в «макао». Именно от Симановича узнавал Рубин, у кого какие камушки где лежат.

Ну, а дальше дело техники. Камни в банковский сейф, в Стокгольм. Золото на переплавку шло. Из него умелые ювелиры, благо мастерская при киноателье числилась, делали кольца и браслеты хорошей работы.

Да мало ли чего из золотишка можно сделать?! Урок двенадцатого года, с бандой Терлецкого, Рубин хорошо запомнил.

Тогда убрать Бахтина не удалось. Хитер сыскарь оказался, но палец Григорий Львович загнул, помнил, ох как помнил все.

Козлов по его распоряжению задержал Бахтину чин, наградами его обошли, а в марте этого года история с Распутиным в «Яре». Казалось, все, конец сыщику, ан нет, выхлопотал ему генерал Джунковский и прощение у императора, и даже Владимира III степени пожаловали. Одно слово везунчик.

Григорий Львович оглядел малахитовую гостиную и еще раз подивился прошлой глупости своей. А ведь когда-то этот нелепый зал ему нравился, и птицы эти безумные нравились, и стол-саркофаг, и кресла каменные.

Позванивая шпорами, он пришел в столовую, подошел к окну, рывком раздвинул портьеры. Что за чертовщина, никого нет. Где Зоммер? Где слуги, лодыри! Зоммер появился в дверях и тихо кашлянул. — Где все люди? — зло спросил Рубин.

— В доме, как вы распорядились, остался швейцар и двое слуг. — Так где они? — Чего изволите, Григорий Львович? — Закусить изволю и выпить.

— Что именно? Запеканки, наливки, ликера или портвейна. — А наливка какая? — На любой вкус, у нас с этим строго. — Тогда малиновой прикажи. — Закусывать здесь изволите?

Рубин оглядел столовую, величиной с палубу миноносца. Представил на секунду, как будет сидеть один в этой огромной комнате, за мертвым столом, и ему стало неуютно.

— Нет, накрой в той половине. А эту квартиру до лучших времен закроем. Зоммер наклонил безукоризненный пробор.

Рубин подошел к окну. Октябрь выдался на редкость солнечный, и Фонтанка выглядела весьма нарядной. У дверей дома стоял большой зеленый военный автомобиль. Это тоже была дань времени. Хватит изящных моторов, клаксонов серебряных, сафьяновых сидений. Новое время, новые песни. Он уходил из дворца Монте-Кристо с чувством печали. Так и не сбылись те чудные сны, которые он видел в милой Одессе. Не получилось сверкающей, как бенгальский огонь, жизни. Не получилось.

И на второй половине ничего не изменилось. Жорж Терлецкий убит, ребят нет — упрятали их в арестантские роты. А для дела нового очень бы сгодился Терлецкий.

— Ну что Козлов? — спросил Рубин, усаживаясь за стол.

— Только что телефонировал, едет. — Зоммер поставил еще один прибор. — Есть чем гостя встретить?

— А как же, его превосходительство довольны будут.

Его превосходительство! Звучит. Гордо. Почтительно. Еще бы, в словосочетании этом незыблемый имперский порядок. А десять лет назад помощник станового пристава титулярный советник Козлов, в дым проигравший казенные деньги, взял от Рубина свои первые пять тысяч.

Взял и подводку сделал на почтовое отделение, куда везли большие деньги. Именно с этих-то денег и начал Рубин свое дело. В Одессу перебрался и, конечно, Козлова перетянул, умные люди сделали его приставом, благо, Козлов отличился в пятом году. А там уже стал он помощником Одесского полицмейстера. А потом в столицу. Рубин и Усов не жалели денег, дотащили Козлова до генеральского чина, а в четырнадцатом, через всесильного Симановича, сделали еще вице-директором Департамента полиции.

Козлов служил Рубину верно. Многих неприятностей избежал Григорий Львович с его помощью.

Рубин первую рюмку выпил, закусывать начал, а тут и Козлов появился в полном сиянии генеральского мундира.

Рубин с удовольствием оглядел его. Две звезды на мундире, Владимир на шее. Генерал! Сановник. Григорий Львович разглядывал его, словно скульптор, гордящийся удачной работой. Он встал, пошел навстречу действительному статскому советнику Козлову, крепко пожал руку.

— Миша, когда я на тебя смотрю, то понимаю, что империя незыблема. Козлов засмеялся.

— А я, Гриша, тебя в форме-то впервой вижу. Хорош земгусар, хорош. Мундир, он мужика украшает. И смотри, Станислав и медаль. Скоро меня перегонишь.

— Садись, Михаил Иванович, дорогое мое превосходительство. Вот видишь, твои любимые настойки на столе.

— Ну, что ж… — Козлов налил себе большую рюмку зеленоватой настойки, намазал корочку хлеба икрой, выпил, зажмурился от удовольствия, поводил пальцами в воздухе.

— Хорошо, — выдохнул он. — Вот теперь и поесть можно. Господи, Гриша, как ты эту гадость пьешь. Налей листовочки или смородиновой, нет у тебя подлинного вкуса к жизни.

— Миша, вот телеграмма, а вот циркуляр по военному министерству. Сын твой Коля направлен в распоряжение московского воинского начальника. Хватит ему в окопах гнить. Орденки мы ему и здесь повесим. — Спасибо, Гриша…

— Рано благодарить. Олега, младшего твоего, Усов берет к себе, в Союз городов, так что передай Ангелине Федоровне, чтобы она душой за детей не болела.

— Спасибо, ох спасибо, Гриша, — Козлов налил вторую, — за такое и выпить не грех. Выпили, помолчали, занялись закусками.

— Миша. — Рубин снял пояс с пистолетом, расстегнул китель. — Вот тебе десять тысяч, это Коле на квартиру, мебель, на всякое устройство.

Козлов взял деньги спокойно, без восторга и благодарности, как должное.

Рубин встал из-за стола, подошел к буфету, вынул из ящика сверток.

— А это тебе и супруге твоей. Впрочем, можешь подарить и мадам Власовой.

— Все ты, Гриша, знаешь. — Козлов развернул плотную бумагу и залюбовался, на столе лежал золотой портсигар с его монограммой и прекрасной работы браслет.

— Да, Гриша, — сказал он, помолчав, — тебя мне действительно Бог послал.

— Миша, то же самое, не далее как вчера, я в Москве Усову говорил, — засмеялся Рубин.

— Спасибо тебе, ох, какое спасибо. Люблю я эти цацки.

«Зажрался ты, Миша, — зло подумал Рубин, — в одном портсигаре десять золотников, а ему цацки». И весело предложил: — Давай еще по одной.

— Погоди. — Козлов щелкнул замком портфеля, достал бумаги. — Сначала делами нашими скорбными займемся. — Как скажешь.

— Значит, слушай, наводчик твой прав. Этот Немировский из Варшавы действительно вывез весь свой магазин. Пока дело не открыл, драгоценности держит дома, но, по нашим данным, уже арендует на Невском помещение под ювелирный салон. Градоначальник разрешение дал. Начал ремонт. — Миша, голубчик, я это знаю.

— Ценности у него спрятаны надежно, квартира в старом доме на Мойке, рядом с обществом Охранения народного здравия, там нынче санитарнй-полевыми поездами занимаются, посему народу много и днем, и вечером.

— Знаю, Миша, потому у меня план есть. Твое дело городового убрать и дознаться, где лабазы его каменные…

— Городового убрать не вопрос, а где лабазы… Правда, есть ход. У Немировского родственник проживает в Свечном переулке, в доме 10, телефон его квартиры 26-36. Родственник этот Леонид Петрович Немировский капитан Добровольного флота. — Постой, постой, — Рубин вскочил из-за стола, — он же игрок, в Купеческом клубе в прошлом году круп но проигрался, я его в опере видел, весь в каких-то звездах.

— Он не только в прошлом году проигрался, его три дня назад разнесли в пух. Играл на запись. Через день старшина клуба его в книгу занесет, а плюс к этому вот. — Козлов положил на стол пачку векселей.

— Хорош капитан, — Рубин засмеялся, потер руки. — На сколько здесь?

— На восемнадцать тысяч триста рублей и пять тысяч проигрыш. — Широко живет. Что о нем известно?

— Родился в Москве. Отец инженер-путеец. Проиграл казенные деньги и застрелился.

— Наследственность к игре, — зло сказал Рубин. Сам он никогда не брал в руки карты, кроме тех случаев, когда надо было проиграть нужному человеку.

— Окончил реальное училище, — продолжал Козлов, — поступил в Мореходные классы в Феодосии, закончил по первому разряду. Отплавал два года матросом на загрансудах. Уехал в четвертом году штурманом в Порт-Артур. Там мимо японцев вывез важные документы, знамена, ценности во Владивосток, получил Станислава с мечами. После этого стал жить весьма широко и исчез из России. По агентурным источникам Особого отдела известно, что служил капитаном на некоем корабле «Надежда»: возил оружие в Марокко, опий, контрабанду, оказал какие-то услуги персидскому двору. Кажется, что-то связано с похищением женщин для гаремов. Потом вернулся в Либаву, работал в Северо-Западном пароходстве у Мясоедова и Альтшулера. В контрразведке у Батюшева на него целое дело. — Шпион, что ли?

— Как сказать. Шпион на страну работает. А этот на любого, кто платит. Одним словом, ландскнехт. — Такты считаешь, Миша?.. — Именно. Надо к нему Зоммера послать.

— Ладно. «Вот прапорщик юный, с отрядом пехоты…» — Ты это чего, Гриша? — Да стишки привязались. — А ты журналы не читай, не забивай голову. — Что-нибудь еще на этого Немировского есть?

— Конечно, если покопаться, найдем, но думаю, и этого хватит. Мой агент сообщил, что сей мореплаватель за деньги маму родную продаст.

— Значит, быть посему. — Рубин налил наливки в рюмку.

До чего же сегодня поганое утро. Леонид Немировский брился перед высоким трюмо. Бритва шла с раздражающим скрипом. Надо подточить, да вот оселок куда-то подевался.

Квартира у него была небольшая, две комнаты. Спальня и гостиная. Обстановка хозяйская, неплохая. Впрочем, капитан Немировский никого у себя не принимал, а женщинам говорил, что привык жить в строгом порядке каюты и на суше не обращает внимания на такие мелочи, как обстановка. Слуг он не держал. Приходила к нему убирать жена дворника, так что утренний чай готовил себе сам. Да и куда завтракать пойдешь, если в кармане последняя десятка, как раз на трубочный табак. Дернула его нелегкая сесть играть с теми двумя. Явные шулера, но как докажешь.

Ну, впрочем, карточный долг он отдаст. Жаль, конечо, вынимать камни из орденской звезды, пожалованной марокканским беем, но что делать. Дошел до края. У него была точная копия этой звезды, так что орден сей, полученный за доставку шхуны с оружием каким-то неведомым племенам, он продаст нынче своему родственничку.

А может, лучше заложить? Да черт с ним, как получится.

Больше продавать нечего. Работы не было, да и не особенно тянуло на море. Правда, можно было подать прошение в Адмиралтейство, получить чин и болтаться на тральщике в Ирбенском проливе. Но это он берег на крайний случай. Немировский пил чай, жевал несвежую булку со старым сыром. Впрочем, это его не угнетало, за свою жизнь он и не в таких переделках бывал.

В дверь позвонили. Аккуратно так, вкрадчиво. Явно не кредиторы, те жали на звонок со злостью, длинно и нагло. Немировский открыл. На пороге стоял прекрасно одетый господин. — Могу я видеть капитана Немировского?

— Можете, — усмехнулся Леонид, — вам повезло, это я. Что вам угодно? — Может быть, вы позволите мне войти?

— Конечно. Прошу. Заходите. Я сейчас. — Когда Немировский вернулся в гостиную, он увидел на столе рюмки, бутылку «Наполеона», аккуратно нарезанный лимон на тарелочке. — Да вы волшебник, — засмеялся он.

— Вы зря себя утруждали, — вкрадчиво сказал Зоммер, — халат вам весьма к лицу. — Морской закон, гостей принимаем в форме. Немировский не удивился ни коньяку, ни лимону. Тертый он был, битый. Это сразу же заметил Зоммер. Перед ним сидел человек лет тридцати с небольшим, в морском кителе с нашивками нарукаве. Курил трубку и молчал. После первой выпитой рюмки Немировский спросил: — А как мне вас величать, милейший?

— Имя мое вам ничего не скажет, зовите Павлом Ивановичем. — А фамилия ваша не Чичиков, случайно?

— А зачем вам моя фамилия, она к нашим делам отношения иметь не будет. — Тогда начинайте. Зоммер расстегнул саквояж, вынул пачку векселей. — Ваши? — Мои. Зоммер достал деньги.

— Здесь шесть тысяч. Пять — долг в Купеческом клубе, тысяча ваша.

— Вы хотите сказать, дорогой Чичиков, что векселя мои вы оплатите. — Уже. — Но у меня нет мертвых душ. — Что вы изволили сказать? — Вы Гоголя читали? — Не приходилось. — Тогда к делу.

— Вы получаете деньги и векселя, плюс капитанскую вакансию…

— Последнее не к спеху. Я могу в любое время наняться на пароход, но пока мне милее суша. — Хорошо… — Поэтому вместо вакансии добавьте мне денег. — Но вы не знаете, что я попрошу. — Какая мне разница, вы же даете деньги. — Ну, капитан…

— Да, милейший Чичиков, такова жестокая проза. Так что вам надо?

— Я хочу знать, где ваш родственник прячет драгоценности. Вы пойдете к нему… — Не надо. — Вы отказываетесь? — Нет, я просто знаю. Вам нужен план квартиры? — Да. — Кладите еще десять тысяч. — Нет. К концу бутылки они столковались на пяти.

Зоммер достал деньги, а Немировский вышел и через десять минут вернулся с планом. Зоммер хотел положить его в карман, но капитан придавил листок бумаги рукой.

— Нет, господин Чичиков, перерисуйте, я не хочу оставлять вам сей документ.

Зоммер посмотрел на него с уважением. Совсем не фраер был этот капитан. Прощаясь, Немировский сказал:

— Милый, Павел Иванович, — он словно клещами сдавил плечо Зоммера, — я в ваши жиганские дела не лезу, но учтите, скрывать вас не собираюсь, ну а если вы что-нибудь скажете, то я вас найду и застрелю. — А как вы меня разыщете?

— Вы, конечно, о Боре Корейце слышали?

Конечно Зоммер слышал о нем, да и кто в уголов ном мире империи не знал одного из крупнейших бандитов, чья шайка кроваво и удачливо грабила золотоискателей.

— Можете не отвечать. По вашим глазам я понял, что человек этот вам знаком. Когда-то я оказал ему некую услугу. Думаю, что и он не откажет мне в пустячной просьбе. Честь имею.

Колька Сафронов по кличке Сабан был больше похож на провинциального трагика, чем на налетчика, и одет был соответственно, с деловым театральным шиком. Он сидел против Рубина, пил ликер. Рюмку держал аккуратно, оттопырив мизинец правой руки, на котором поблескивало кольцо с дешевым камешком.

— Гриша, — Сабан отхлебнул ликера, — я тебе верю. Как отцу родному, верю. Но ты мне скажи, в чем мой навар.

— А вот в чем, Коля. Давай по порядку. Дело мое. Так? — Так. — Подвод мой. Так? — Так. — Обеспечение и разработка моя. Так? — Ну, так. Что ты заладил, честное слово…

— А я к тому говорю, Коля, что всего страха у вас полчаса. Потому драгоценности все мои, валюта тоже, деньги твои. — А много денег-то? — Больше полумиллиона. — Ассигнации… — И ассигнации, и империалы. Они твои. — Щедро, Гриша. — Мое дело. Сколько у тебя людей? — А сколько надо?

— Ты и еще двое, но чтобы морды были не уголовные. Работать будете в форме прапорщиков.

— Прапорщик! — Сабан захохотал. — Ты, Гриш, песню слышал? — Какую? — Да ее нынче вся Москва поет:

— Так эти «Володи», в окопах сидят. А вы из контрразведки. — Вот как, — присвистнул Сабан, — и ксива? — Самая натуральная.

— Так. — Сабан налил себе еще ликера из витой бутылки. — Понимаешь, Гриша, разгон обычный залепить дело плевое. Но тут, понимаешь, контрразведка, туда-сюда. Знать надо.

— Пусть тебя это не волнует. Есть человек, который с вами пойдет. — Наш? — Нет. Офицер натуральный. — Да ты что? — Сабан вскочил.

— Сиди, Коля, этому офицеру в Полковое собрание больше пути нет. На нем такое висит. — Рубин покрутил рукой. — А где он? Рубин встал, подошел к двери: — Евгений Алексеевич, прошу.

В комнату вошел офицер. Был он высок, ладно перетянут ремнями.

Сабан посмотрел на его мрачноватое лицо со шрамом на щеке и ему стало неуютно.

— Знакомьтесь, — сказал Рубин. — Евгений Александрович Копытин, бывший поручик.

Днем Копытин с Сабаном осмотрели двор. Место было удачным. Проходняк. Если что, вполне дворами можно уйти.

Позже Копытин подогнал военную форму на Сабане и его ребятах. Вроде нормально, прапорщики, как прапорщики.

— У проходного двора поставьте вторую машину, — коротко сказал он Рубину, — механик пусть мотор не выключает. Если что… — Хорошо.

В девять часов уже стемнело. Фонари на Мойке светили тускло, на город туман с моря надвигался, по вечернему времени улица была пустоватой. Одинокие прохожие, кутаясь в воротники, спешили по домам.

К дому восемьдесят семь подъехало зеленое военное авто. За рулем прапорщик в коже. Все как надо.

Борис Сергеевич Немировский пил чай, когда раздался звонок в дверь. Горничная пошла открывать. В коридоре послышались мужские голоса и звон шпор. В гостиную вошел высокий поручик. — Господин Немировский?

— Да, это я. — Ювелир встал, запахивая на груди домашнюю бархатную куртку.

— Поручик Семин из отделения контрразведки штаба округа.

Офицер достал удостоверение протянул Немировскому. — Чем могу? — спросил хозяин.

— Со мной прапорщики Алексеев и Галкин, мы имеем предписание на изъятие документов и ценностей, а также денежных сумм, вывезенных вами из Варшавы.

— Позвольте, господин поручик, здесь явное недоразумение. Я…

— Борис Сергеевич, неужели вы думаете, что мне, офицеру, в военное время приятно беспокоить почтенного человека, у которого в Варшаве я покупал кольца для свадьбы. — Вы?..

— Представьте, Борис Сергеевич, покупал у вас. На Маршалковской, 12. — Так в чем же дело? — Вы позволите присесть? — Сделайте милость.

— Вот предписание, ознакомьтесь. Но, ради Бога, между нами, к нам пришло письмо. Время военное. Шпионство стало вещью обыденной… Так что не обессудьте.

— Погодите, господин поручик, я честный коммерсант, получил у градоначальника разрешение на открытие дела…

— Милый Борис Сергеевич, мне самому чрезвычайно неприятно беспокоить вас, но служба. — А что это за письмо, о котором вы говорили?

— Мы не имеем права раскрывать наши источники, но кое-какие выдержки я могу вам показать. — Сделайте милость.

Поручик вынул из кармана кителя сложенную бумагу. — Прошу. Немировский дрожащими руками надел очки.

— Да вы не волнуйтесь, — почти дружески сказал контрразведчик, — позволите курить? — Сделайте милость.

Буквы прыгали перед глазами Немировского, но все же он одолел текст и вернул его поручику.

— Какая мерзость. Ну конкуренция, ну дело, но донос…

И тут Немировский увидел серебряный портсигар, лежащий на столе. Именно такие, с видом Варшавы на крышке, продавались в его магазине. — А портсигар…

— Тоже куплен у вас. Вы просто меня запамятовали, любезный Борис Сергеевич, а мы долго беседовали с вами о знаменитом изумруде «Потемкин».

И Немировский начал припоминать Варшаву, магазин, яркий летний день и любезного офицера в белом кителе. И почему-то именно это воспоминание вернуло ему утраченную уверенность и даже некий покой в душу поселило.

— Господин офицер, я законопослушный гражданин империи. Безусловно, я вспомню все, но позвольте мне телефонировать вашему начальству.

— Я вас понимаю, — поручик наклонил безукоризненный пробор, — извольте. Где у вас аппарат? — В кабинете. — Проводите меня.

Они вышли в коридор, и Немировский увидел двух рослых прапорщиков, вежливо подбросивших руки к козырьку.

Кабинет у него был огромный, обставленный дорогой английской кожаной мебелью, правда, шкафы еще пустовали, книги пачками лежали на полу. — Никак не наведу порядка, — вздохнул Немировский, — все руки не дойдут. Книги моя слабость. Так какой номер вашего департамента, господин поручик? — Попросите 406-94. Немировский поднял трубку: — Барышня, 406-94, пожалуйста.

В трубке что-то щелкнуло и казенный баритон раскатисто ответил:

— Дежурный по отделению контрразведки, штабскапитан Калинин.

— Господин штабс-капитан, моя фамилия Немировский… — Минутку. А потом после паузы: Мойка, 68? — Да. — У вас наш поручик Семин? — Да. — Передайте ему трубку.

Немировский пожал плечами, протянул трубку офицеру.

— Алексей Петрович, — улыбнулся Семин, — моя половина не объявлялась? Если телефонирует, скажите, что я задержусь. Его превосходительство на месте?.. Уехал… А господин полковник?.. Да, господин Немировский хочет с ним поговорить… Можно это устроить? Передаю. — Семин вновь передал трубку Немировскому.

— Господин полковник… Да… Да… Конечно… Конечно… Но… Понимаю… Хорошо. Немировский положил трубку.

— Мы договорились, поручик, все документы вы положите в отдельный мешок. Деньги русские в другой, валюту в третий, а ценности в четвертый. Мешки я опечатаю личной печатью. Там же будет стоять и ваша. И конечно акт. У вас есть мешки? — Галкин. На пороге вытянулся прапорщик. — Четыре мешка и печать. — Слушаюсь.

Потом писали акт. Потом закладывали в мешки документы, опечатывали печатями сначала ящики с деньгами, потом с ценностями, потом клали в мешки и снова ставили сургучные оттиски. Наконец все закончилось.

— Борис Сергеевич, — Семин приложил руку к козырьку, — жду вас в девять под аркой Главного штаба. — Буду. — Честь имею.

И только когда дверь захлопнулась, Копытин снял фуражку и вытер вспотевший лоб.

— Ну ты и орел, — с почтением сказал Сабан, — а если бы не отдал сам, тогда… — Тогда застрелил бы.

Сабан посмотрел на Копытина и понял, что этот человек может все:

Они вышли из подъезда. Туман почти рассеялся, огонь фонарей стал ярче, но Мойка была такой же безлюдной. Видимо, никому особенно не хотелось шляться по улицам в это время.

Сабан с напарником, нагруженные мешками, ушли на несколько шагов вперед. Копытин закурил, оглянулся на дом и усмехнулся.

Все, теперь он уедет в Швецию, купит домик у моря и тихо дождется конца этого бардака, который Почему-то называют войной.

— В чем дело, прапорщик! — раздался у ворот властный голос.

И Копытин различил два офицерских силуэта. Вот же нанесла нелегкая. Он переложил наган из кобуры в карман шинели и зашагал к воротам.

— В чем дело, господа? Мы из… — Он не договорил. Прямо перед ним стоял его бывший командир батальона подполковник Львов. — Поручик Копытин? — Львов лапнул крышку кобуры. — Вы арестованы! Копытин выдернул из кармана наган.

— В машину! — крикнул он Сабану и дважды выстрелил в подполковника.

Но тут что-то горячее ударило его в грудь и запрокинулись фонари, дома, улица. Штабс-капитан Климов дважды выстрелил вслед убегавшим прапорщикам. Один словно споткнулся, но продолжал бежать. Второй выхватил автоматический пистолет и расстрелял всю обойму в сторону Климова. Тяжелые пули зацокали по стене, обдав лицо секущей каменной крошкой. Климов вскинул наган, но машина уже сорвалась с места, и он выпустил оставшиеся четыре пули вслед авто.

Говорить Немировский не мог, он сидел в кабинете, уставившись в одну точку и что-то мычал. Судебный врач Брыкин отпаивал его какими-то каплями из своего бездонного саквояжа.

— Никак, его удар хватил, Иван Иванович? — спросил Литвин.

— Да нет, Бог миловал, это у него нервное, взяли у него мазурики много. — Понял. — Литвин оглядел кабинет.

Ничего. Просто ничего, за что зацепиться, в комнате не было. На письменном столе две использованные сургучные палочки, окурок папиросы. Литвин взял его, достал лупу. Папиросы-то были заказные, на гильзах монограмма «КЛ» золотом нарисована. Если эти папиросы курил преступник, значит, маленькая зацепочка есть.

— Ты, Орест, иди с Богом, посмотри в других комнатах, как он в себя придет, я позову.

В гостиной сидел штабс-капитан Климов. Он курил и неохотно отвечал на вопросы Бахтина, всем своим видом показывая, как ему, фронтовому офицеру с орденом Владимира с мечами и бантом и георгиевским золотым оружием неприятен разговор с полицейским чиновником.

— Господин штабс-капитан, — Бахтин зло прищурился, — мне кажется странным, что вы вроде бы покрываете убийцу своего командира.

— Это дело военное, мы должны его решать промеж собой, а здесь целое полицейское разбирательство. — Простите, а вы какое училище кончали? — Александровское.

— Странно, что вы обо мне не слышали, — усмехнулся Бахтин.

— О вас? — С нескрываемым презрением спросил офицер. — А собственно, почему я должен был о вас слышать, милостивый государь. Александровское военное училище не готовит полицейских чинов.

— Моя фамилия Бахтин, на мне чин надворного советника, что по табели о рангах соответствует подполковнику… — Простите, как ваша фамилия? — Бахтин. Я закончил Александровское…

— Дуэль, — лицо Климова изменилось, — конечно, я слышал о вас, господин надворный советник…

— Называйте меня Александром Петровичем и помните, что нынче вы говорите с однокашником.

— Ну конечно! Мы с подполковником Львовым были в соседнем доме, я не знаю, как точно называется данное медицинское учреждение, наводили справки о его сестре, работающей в полевом санитарном поезде. Я ждал подполковника, потом он появился, веселый очень, и мы вышли на улицу У соседнего дома стоял военный автомобиль «Руссо-Балт». — Вы точно уверены?

— Абсолютно, авто моя слабость. Хочу добавить, что вожу авто, знаю двигатель, поэтому откомандирован на краткосрочные курсы при Политехническом институте и буду переведен в бронедивизион Западного фронта. — Вопрос снимаю, — улыбнулся Бахтин.

— В доме 68, у подполковника Львова проживал однокашник, и мы решили зайти, у ворот встретили двух прапорщиков, нагруженных казенными мешками, они не уступили дорогу подполковнику, и он сделал им замечание. Тут и появился поручик Копытин. — Убитый вами… — Но он…

— Мы не имеем к вам никаких претензий. Только прошу мне рассказать о нем.

— Я мало его знал. Павлон. Вышел в лейб-гвардии Литовский полк, мне говорили, что за растрату приварочных денег, был списан в Навогинский полк. Говорили, что нечестно играл. Но офицер был храбрый и дельный, правда, солдаты его не любили. Не могу сказать точно, у него дядя крупная фигура в столице, не то сенатор, не то… Впрочем, боюсь соврать. — Почему он дезертировал?

— Дело в Галиции было, мы захватили у австрийцев ящик с ценностями. И командир полка поручил Копытину и подпрапорщику Хохлову отвезти ценности в дивизию. — А что за ценности?

— Золото из музея. Старинные кубки, блюда, кресты. Я не знаю, но список наверняка есть в контрразведке. Было циркулярное письмо. Короче, через два дня нашли убитого Хохлова и взломанный ящик, а Копытин исчез. И вдруг…

— Виктор Петрович, позвольте я вас буду так называть. — Бахтин достал папиросу. — Не желаете? Расскажите об этих прапорщиках.

— Одного я не разглядел, а у второго такое неприятное крупное актерское лицо. — Почему актерское?

— Бритое и мятое какое-то. Одного я, видимо, ранил. И конечно четыре дырки ищите в машине. — Вы так уверены. — Абсолютно. — Климов засмеялся.

Звеня шпорами, вошел подполковник Тыщинский, пристав первого участка Казанской части.

— Голубчик, Александр Петрович, хорошо, что вы это дело-то взяли, значит, не зря мне ночью жареный гусь снился. Здравия желаю, штабс-капитан, терпите, влипли в полицейскую историю. Как пострадавший-то наш? — Вы садитесь, Павел Альфредович, — засмеялся Бахтин, — а то от ваших шпор да шашки грохоту, как от всего полицейского резерва.

— А мы у полковника Григорьева знатный банчок сообразили, а тут телефон. Ну кто эту гадость изобрел? — А что, и полицмейстер приехал? — Конечно. — Значит, работать спокойно не дадите.

А в прихожей густой начальственный голос разносил городовых, что-то гремело, звенело, падало.

— Александр Петрович. — В дверь гостиной заглянул Брыкин. — Прошу простить, господа. Бахтин вышел в коридор. — Можете говорить с хозяином.

Немировский лежал на диване, в углу горело маленькое бра, поэтому лицо его белело почти неразличимым пятном, на черном фоне кожаной обивки.

— Борис Сергеевич, я надворный советник Бахтин, чиновник для поручений сыскной полиции, вы могли бы ответить на мои вопросы?

— Они сказали, что из контрразведки, документы показали. — А вы проверили? — Я звонил в контрразведку… — Номер? — 406 — 94.

— Литвин, — не оборачиваясь, сказал Бахтин. — Что они взяли?

— Драгоценности, бумаги, десять тысяч франков, четыреста тысяч ассигнациями. — Вы можете описать мне прапорщиков?

— Я видел одного, неприятный такой… бритый, как актер.

— Александр Петрович, -наклонился к нему Литвин, — телефон этот летнего театра «Аквариум». — Едем.

В прихожей Бахтин подозвал надзирателя Свиридова.

— Мы уезжаем, а ты все запротоколируй вместе с помощником пристава. И выясни, где швейцар и городовой. Почему их не было. — Сделаю, Александр Петрович.

За Свиридова Бахтин был спокоен. Сыщик он неважнецкий, зато мастер писать протоколы. Умел он это делать и, главное, любил. На лестнице Бахтин спросил: — Гильзы собрали?

— Да, — Литвин вынул одну из кармана, — из кольта стрелял, жиганское отродье.

Давненько на памяти Бахтина такого не было. Правда, несколько лет назад начальник Московской сыскной полиции Кошко разоблачил группу мошенников. Они, переодевшись в форму жандармских офицеров, вымогали деньги у купцов и мелких фабрикантов. Но чтоб так нагло. Но военное время предлагало особые условия. Преступность стала более дерзкой и жестокой. Слишком много оружия ходило по рукам. Слишком много беженцев перебралось из западных губерний. Вполне естественно, что столицу наводнили уголовники из Варшавы, Вильно, Риги.

Но главное было даже не в этом. Война выплеснула на поверхность огромное количество темных дельцов. Они занимались поставками на армию, спекулировали продуктами, несмотря на строжайший приказ министра внутренних дел Маклакова о невывозе продовольствия за пределы губернии. Среди чиновников процветало фантастическое взяточничество. Брали десятки, сотни тысяч. Гигантский чиновничий аппарат империи был повязан словно уголовная малина. По стране шли слухи о финансовых махинациях окружения Распутина. Его квартира на Гороховой, 64, стала центром, где решались дела империи. Слава Богу, что общее разложение пока не коснулось сыскной полиции, во всяком случае, в Петрограде и Москве. Филиппов и Кошко твердой рукой выжигали скверну в своих департаментах. Подделка купонов, банковские аферы, столь редкие до войны, стали обычным делом. Аферисты, боявшиеся раньше одного слова «полиция», открывали туфтовые посреднические конторы. Три больших дела по банкам, которыми занимался сам Филиппов, так и не удалось довести до конца. Материалы забирались в департамент полиции, а виновных выпускали из арестантских домов. Поэтому сегодняшняя афера с использованием документов контрразведки не очень удивила Бахтина. Впрочем, его уже трудно было чем-либо удивить. Если бы не перестрелка, убийство двух человек, возможно, департамент забрал бы к себе и это дело. С тех пор как вице-директором назначили действительного статского советника Козлова, работать сыскной полиции стало весьма сложно.

— Александр Петрович, — дотронулся до его плеча Литвин, — приехали.

Действительно авто стояло на Каменноостровском проспекте. За своими невеселыми думами Бахтин и не заметил, как добрались до места.

В саду фонари не горели, и здание театра скорее угадывалось. Ворота были закрыты, и поэтому они пошли вдоль забора.

— Здесь где-то есть калитка. Черный ход для артистов, — сказал всезнающий Литвин, — я, бывало, раньше через нее проникал. — Любите дев из варьете? — А почему нет, Александр Петрович. — Вы бы женились, Орест. — А вы?..

— Справедливо, видимо, придется нам умирать холостяками. — Вот она.

Бахтин, подивился, как в такой темноте Литвин разглядел дверь в заборе. Впрочем, как выяснилось, место это было ему весьма знакомо. Литвин толкнул калитку. Она не поддалась. — Заперли черти, пойду Степанова позову.

— Неужели сами не сдюжим, — засмеялся Бахтин, — два здоровых мужика.

Они навалились плечами, и дверь начала медленно поддаваться. Еще немного. Еще. Со звоном вылетела задвижка. Дверь распахнулась.

— Ну вот, — Бахтин отряхнул пальто, — теперь куда? — Найдем, — легкомысленно ответил Литвин. — А вы взяли фонарь, Орест? — Конечно.

Слабый желтый свет вырвал из темноты какие-то камни, палки, запрыгал по лужам. Бахтин хоть и старался ступать аккуратно, но все же влез в какую-то яму с водой. Проклиная службу, Немировского, бандитов, он шел вслед за Литвиным.

Здание театра смотрело в ночь мертвыми глазами окон. Тишина. Ни огонька, ни света, только с проспекта доносился скрежет трамвая.

— Что же дальше, господин Сусанин? Не знаю, как чувствовали себя поляки в те славные дни, а у меня, по вашей милости, Орест, ноги мокрые.

— Есть мысль, Александр Петрович. — Литвин достал свисток и дал две длинные трели, так обычно городовые вызывают дворников. Они прислушались.

Внезапно совсем рядом в темноту выплеснулся теплый свет. — Кто здесь? — Сторож, — рявкнул Литвин, — спишь?

Они пошли на свет. В квадрате дверей стоял крепкий старик в накинутом на плечи нагольном тулупе. — Вы кто будете?

— Мы из сыскной, — ответил Литвин, — скажи-ка, дед, кто, кроме тебя, еще есть? — Да никого. Были два господина и ушли. — Что за господа?

— Да Бог их знает, мне помощник управляющего велел пустить их в комнату, где аппарат висит. — Телефон. — Точно. — Долго они здесь были?

— Да почитай часа два, потом ушли, а мне четвертак за беспокойство пожаловали. — Какие они из себя?

— Господа как господа, в пальто богатых, котелках, у одного тросточка с серебряной ручкой, вроде как рыба изображена. — А кто у вас помощник управляющего? — Так Илья Семенович. — Знаешь, где живет?

— Да, на третьем трамвае вторая остановка. Сенная площадь. Там дом Романова, знаете? Так они во втором этаже проживают, нумер шесть.

— Вот что, борода, завтра, как сменишься, приезжай на Офицерскую, в здание Казанской части, там сыскная полиция, спросишь господина Литвина. Понял? — Бахтин ощутил в ботинке отвратительную мокроту. — Вы, Орест, берите машину и за этим Ильей Семеновичем, а я на извозчике доберусь.

Извозчик ехал медленно, но Бахтин не торопил его. Не хотелось ему спешить в «присутствие», последнее время он стал чувствовать, что внутри его словно все выгорело. Куда-то ушел азарт, желание поймать преступника как можно быстрее. Так, наверное, бывает у стареющей охотничьей собаки, — невесело шутил он.

Последние три года он вдруг стал ощущать свою ненужность. Сыскное дело изменилось так же, как изменился контингент жулья. Все чаще преступления начали совершать вполне почтенные граждане. Ну вот хотя бы сегодня. Поручик Копытин, павлон, вышедший в лейб-гвардию, убивает подпрапорщика, крадет ценности, дезертирует, совершает разгон, а потом убийство. Ну как понимать это. Он же не Сережка Послушник и не Федька Грек.

Офицер, в обществе принимаемый господин. Господи, что это с людьми случилось? Какая же странная наступила жизнь. Вот и сегодня он с мокрыми ногами тащится на извозчике на Офицерскую. Служба. Одна лишь служба. За два дня до войны уехал в Москву работать его единственный друг, литератор Женя Кузьмин. Ныне он на фронте. Статьи его из Галиции даже «Нива» печатает, а ведь когда-то Женя Кузьмин об этом только мечтал. И Ирина уехала. А Лену Глебову он в прошлом году случайно увидел на Финляндском вокзале. Как же был далек тот предвоенный день! И вот уже скоро сорок, из них пятнадцать лет гоняется по городам и весям за всякой сволочью, подставляя себя под пули и ножи.

А что взамен? Три креста на шею, пара иностранных орденов, да четыре медали. Не ахти какое жалованье, да чин, равный подполковнику, уже шесть лет. Хотел его Филиппов сделать помощником начальника, кто-то помешал. Неужели на роду ему написано ловить до смерти воров да с лживыми агентами по гостиницам встречаться. Уехала Ирина, вышла замуж за богатого француза и упорхнула в Лион.

До войны он получал от нее письма. Ирина жаловалась на скуку, искренне переживала свой уход со сцены. Только теперь Бахтин понял, как ему не хватает суматошного Ирининого дома, всех этих веселых и легких людей, которые почти ежедневно собирались у нее. Почему же случилось, что внезапно он стал совсем одинок? Поглядишь на сослуживцев, у всех компании, обеды, ужины, пикники, винт. А у него одинокие походы в кинематограф, да беседа с хозяином ресторана «Тироль» Францем Игнатьевичем Рихтарским, благо кабачок сей совсем рядом со службой и с домом.

Они с Литвиным сидели в «Тироле», было это дней десять назад, и Орест спросил:

— Александр Петрович, а вы о Рубине совсем забыли?

Нет, не забыл Бахтин ни о Рубине, ни об Усове. Помнил он их, ох как крепко помнил, тем более памятью на боку остался у него ножевой шрам, еще немного и лежал бы он в холодной, на Фонтанке, 132, в Александровской больнице. Нет, он помнил Рубина. Правда, пока не встречался с ним, но в его сейфе-лежала папка с надписью «Лимон», такую кличку имел господин предприниматель Рубин в далекой Одессе. Но кличка кличкой, агентурные донесения в Судебную не понесешь.

Однако папка на Рубина пополнялась. Много интересного прислал Миша Рогинский, чиновник для поручений Одесской сыскной, жаль, убили его в прошлом году, в ресторане Лондонской гостиницы. Помог полковник Веденяпин, перешедший с началом войны в контрразведку. Московские коллеги тоже постарались. И, конечно, Женя Кузьмин прислал газетные вырезки и просто записи разговоров.

Филиппов, которому Бахтин показал документы, сказал, подумав:

— Александр Петрович, не как к подчиненному, а как к другу обращаюсь, пусть об этой папке заветной никто не знает. Для прокурора здесь данных считай что нет, а для газетного скандала… — Он покрутил рукой в воздухе и продолжил: — Да и фамилии, смотри, какие громкие. Большие деньги сможешь заработать, продав, к примеру, Василевскому, который He-Буква, или Дорошевичу. — Если уж отдавать, то Жене Кузьмину.

— Ты, братец, никому не отдавай, так для тебя спокойнее будет, а то видишь, у Рубина в дружках сам Козлов, его одесское превосходительство. Теперь-то мне кое-что ясно, но как докажешь. За Козлова горой сам Фредерике. Министр двора. Это не шутки. — А если пойти в Думу?

— К Родзянко? А что он сделает? Очередной запрос Маклакову? Помнишь, что статья I Свода основных законов Российской империи гласит: «Император всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный…» Вот так. А ты — Дума.

Помнишь, как в двенадцатом году они разбирались? Если бы ты смог доказать, что Семена того Рубин послал, тогда все. Упекли бы его в арестантские роты, и никто бы не помог.

Да если бы он мог доказать. А дело-то ясным было, простым, как помидор. Но… В ту далекую ночь, когда ему позвонили и сказали, чтобы он искал Шохина в Обводном канале, труп его нашли перед рассветом.

— Как у него еще голова держится, — вздохнул судебный медик Брыкин.

— Крепкий человек это сделал, к ножу привычный, — сказал Литвин, — горло разворотил до позвонков.

Метрах в трехстах обнаружили следы авто. Ясно, что Шохина увезли сюда и убили у канала. Кто же знал о том, что он дал показания? Бахтин, Литвин, Филиппов, Иников и следователь Акулов.

За служащих сыскной полиции Бахтин был спокоен. Никто из них никогда бы не назвал свидетеля. А вот этот идиот Акулов!

Болтливый, истинно «светский человек». Наверное, ляпнул где-то, ну и…

Сильные люди стояли за этим делом. И присяжный Усов не зря приходил. Предупреждал он. Предостерегал. Тогда и Бахтина самого чуть не убили, спасибо, надежный агент успел предупредить.

Ночью кто-то осторожно позвонил в дверь. Коротко и тревожно. Бахтин проснулся сразу. Накинул халат, наган на всякий случай сунул в карман и пошел в прихожую. На площадке стоял извозчик Ферапонтов. — Ты чего, Егор? Не знаешь, куда приходить?

— Так знаю, ваше высокоблагородие, Александр Петрович, только дело уж больно паршивое. — Ну заходи.

Они прошли на кухню, Бахтин достал из поставца бутылку водки, налил в стакан. — Закусишь?

— Зачем добро переводить да вкус портить. — Ферапонтов одним глотком выпил стакан и не поморщился даже. — Дело вот какое, подвозил я двоих в трактир «Золотой бережок», не в тот, что на Фонтанке, а на Калашниковскую набережную. Так они говорили тихо, а я ухо навострил. Про вас разговор был. — Что за разговор? — Бахтин закурил. — Обыкновенный. Замочить вас хотят. — Что за люди? Где сели?

— Взял я их на Фонтанке. Одного, здорового, Семеном называли, так я его признал: он у Рубина из Одессы швейцаром служит.

— Почему ты, Егор, решил, что они меня мочить решили? — Так слышал. В трактире их чистодел дожидался. — Как узнал?

— У полового Степки спросил, он мне и сказал, что человек тот Мишка Бык из Москвы, убивец. — А где его найти?

Ферапонтов сделал долгую паузу, достал папиросы, закурил. На кухне запахло дегтем. Егор Ферапонтов сам набивал папиросы, из нескольких сортов самосада. Даже городовые, охочие на чужбинку, не могли курить его папирос, задыхались.

— Так вот, — многозначительно изрек Ферапонтов, — мне в зале крутиться не с руки было, так я Степку попросил за ними приглядеть. Степка мне стакашку вынес и шепнул, что тот Семен Быку деньги передал, пачку. А вскоре Бык сам вышел. Одет богато: поддевка синяя, рубашка шелковая голубая, сапоги лак! Нанял меня до номеров, на Колокольной, 12… — Во «Владимирскую», что ли? — Как есть, туда.

— Спасибо тебе, Егор, подожди меня, если хочешь, выпей. — Бахтин встал.

— Да нет, я норму взял ночную, — серьезно ответил Ферапонтов.

Бахтин вышел в кабинет, достал из ящика стола сто рублей. Информация касалась лично его, и он считал себя не вправе рассчитываться агентурными деньгами. С сотенной бумажкой в руке он вошел на кухню. Ферапонтов зыркнул глазами, словно облизал сотню, раздавил в пепельнице свою чудовищную папиросу, и, тяжело вздохнув, сказал:

— «Катю» энту я от тебя, ваше высокоблагородие Александр Петрович, не возьму, не по службе я к тебе пришел, а по душе, как православный пришел, чтоб остеречь тебя. За это денег не уберут.

— Спасибо. — Бахтин крепко пожал руку извозчику.

Ферапонтов ушел, а Бахтин оделся быстро и отправился на службу.

В сыскном все было тихо. Дремал дежурный надзиратель, агенты из летучего отряда ожидали вызова. Бахтин приказал вызвать Литвина, прошел в свою комнату. На столе лежали размноженные на стеклографе сообщения о розыске, присланные из сыскных отделений разных городов империи.

Он отобрал несколько сводок Московской сыскной полиции, подписанных статским советником Кошко. Бахтин обычно внимательно читал каждое сообщение, считая это одной из неотъемлемых задач подлинного криминалиста. Когда Ферапонтов, он же агент Селезнев, назвал ему имя Мишки Быка, Бахтин тогда еще вспомнил, что оно ему знакомо.

Вот она. Циркулярный номер 348 от 1 марта 1914 г. «Настоящим сообщаем вам, что из арестантского дома Тверской части бежал задержанный за убийство артельщика Сретенского ломбарда мещанина Прохорова Ивана Степановича опасный уголовник Михаил Кочетков, отечество не известно, кличка Мишка Бык…»

Далее следовали приметы и список грабежей, в которых принимал участие данный персонаж. Уголовная биография Быка была почтенной. Не сявку мелкую нанял господин Рубин, зверя. Циркуляр развязывал Бахтину руки. Теперь он должен арестовать Быка по ориентировке московских коллег, а не за «сговор, направленный против должностного лица полиции…». Так именовалось сие деяние в Уголовном уложении. Дело уже к утру шло, а Литвина не было. Зазвонил телефон. — Сыскная полиция, надворный советник Бахтин.

— Александр Петрович, — телефонировал Литвин, — что стряслось?

— Срочно езжай на Колокольную, 12, жди меня у входа во «Владимирскую».

Бахтин положил трубку. Проверил наган и спустился к дежурному.

— Я на Колокольную, брать Мишку Быка, телефонируй в участок, пусть пришлют трех городовых, со мной два агента из летучего отряда. Авто на месте? — Авто-то на месте, да механика нет. — А где он? — Зуб рвать час назад ушел. — Вот черт. Хорошо, я сам поведу.

— Как прикажете, — вздохнул надзиратель, — только вы, господин надворный советник, в журнал сами запишите.

Не доезжая квартала до гостиницы, Бахтин остановил авто. — Пошли. У дверей стоял Литвин. — В чем дело, Александр Петрович?

— Рубин нанял Мишку Быка, чтобы меня кончить. — Бахтин достал портсигар. — Где городовые? — Не видел.

— Ладно, сами справимся. Пошли, господа.

Дверь им открыл сонный швейцар. Бывший городовой, он сразу все понял.

— В каком номере у вас остановился человек в синей суконной поддевке, лакированных сапогах и голубой шелковой рубашке?

— Так это купец из Сызрани Павлов Авериан Силыч, в двадцать шестом он. Я к нему ночью Люську послал и, конечно, закуску с выпивкой они брали. — Где запасной ключ? — Сейчас сделаем, ваше высокоблагородие. Минут через пять швейцар принес ключ с биркой «двадцать шесть». — Окна номера куда выходят?

— Во двор, ваше высокоблагородие, из окна спокойно можно на крышу попасть, а там по лестнице…

— Литвин на крышу, мы — пошли. Ты, братец, тоже с нами, — сказал он швейцару.

А номера просыпались. Плескалась где-то вода, бежал по коридору заспанный половой с дымящимся самоваром, скрипели двери, шаги слышались.

Коридор на втором этаже, длинный, словно кишка, по обе стороны белые двери с номерами. У двадцать шестого остановились. Швейцар осторожно вставил ключ и сразу вынул.

— Изнутри заперся, ключ в замке, — прошептал он. — Ломать надо, — приказал Бахтин, — лом неси.

— Да зачем лом-то, ваше высокоблагородие я и так выбью. Двери-то на соплях держатся…

Швейцар отошел к стене, чтобы разбег взять, но за дверью ахнул выстрел, зазвенело выбитое окно, страшно закричала женщина. — Давай.

Швейцар плечом ударил в дверь, и она без натуги распахнулась. Бахтин ворвался в номер и увидел Литвина с наганом в руке и сидящего в углу здорового полуголого парня с поднятыми руками, на полу валялся «смит-и-вессон» полицейского образца, на кровати, закрывши голову одеялом, лежала голая баба.

Надзиратели проворно нацепили на Мишку наручники. Захлопали двери, народ в коридор начал выскакивать. Зашумели, особенно любопытные норовили прямо в номер влезть. Но тут и городовые подошли. Они ловко оттеснили постояльцев. Швейцар двери налаживал. Сыщики из летучего отряда обыскивали номер.

— Этот хитрован, — сказал, закуривая, Литвин, — прямо у окна лестницу приспособил. Я, как на крышу поднялся, смотрю, у него лампа горит. Я к окну. Видно, он шаги за дверью услышал и сидел в одном белье со «Смитом» в руках. Тут я и выстрелил.

Мишку Быка допрашивал Филиппов в арестантском доме Казанской части.

Бык раскололся быстро, не понадобилось даже приглашать околоточного.

— Ну-с, любезный Александр Петрович, — сказал Филиппов, войдя в сыскную. — Бык-то денежки эти должен был передать некоему студенту из эсеров Конюхову, а тот в бомбовой мастерской заряд приготовит и рванут они вашу квартиру вместе с Марией Сергеевной и кошкой вашей. Так что у нас дело-то разваливается. Бык деньги не передал, следовательно, сговора нет. А бомбисты дело не наше, мы их полковнику Глобачеву передадим.

А вот про швейцара-то Семена Бык мне на ушко нашептал.

Он из Нерчинска, подорвал четыре года назад, отдыхал там за грабеж вооруженный и покалеченного городового. Сейчас Кунцевич на него все принесет.

Николай Иванович Кунцевич, заведующий столом приводов, появился действительно через полчаса. Он положил на стол несколько листков и фотографию.

— Вот, Владимир Гаврилович, извольте поглядеть. Опасный тип этот Семен. Кличка Кувалда, зовут Максим Егорович Семенов. Бывший матрос. Судился за зверское избиение товарища по службе, потом за грабеж, ну и за разбой с членовредительством. — Значит, надо ехать, брать его.

Поехали вчетвером: Бахтин, Литвин и два крепких сыщика. Авто оставили, не доезжая до шестьдесят второго номера. Бахтин позвонил. Затейливая дверь, сработанная из редкого дерева, отворилась неохотно.

На пороге, закрывая вход, стоял плотный высокий мужик в швейцарской ливрее. — Ты Семен? — спросил Бахтин.

— Никак нет. Я Андрей. А вам чего угодно, господин?

— Мы из сыскной полиции, — Бахтин достал значок. — Ты давно здесь работаешь? — Пятый день, ваше высокоблагородие. — А где Семен? — Не могу знать. — Хозяин дома? — Никак нет. Сейчас управляющего позову. Бахтин с сыщиками вошли в прихожую. Аляповата она была, цветаста весьма. Словно кричала о роскоши и богатстве.

Прихожая напомнила Бахтину браслет из «американского золота» со стразами вместо подлинных камней. Через несколько минут по лестнице спустился элегантный господин с безукоризненным пробором.

— Зоммер, Анатолий Арнольдович. Я управляющий господина Рубина. С кем имею честь?

— Надворный советник Бахтин, чиновник для поручений сыскной полиции.

На лице Зоммера не дрогнул ни один мускул. Словно фамилию эту он впервые слышал. Голову наклонил почтительно:

— Весьма рад знакомству, господин Бахтин, чем могу?

— У вас служил швейцаром Семенов Максим, Егоров сын. — Не припомню. — До Андрея кто у вас служил?

— Семен Николаев. Отвратительный тип. Мы его неделю, как рассчитали. Грубый и на руку нечист. — Где он нынче?

— Откуда же мне знать, господин Бахтин, помилуйте. Он свой мешок собрал и подался куда-то. Еще грозился дом поджечь. Так я об этом околоточному Звонареву сообщил.

— Ну что ж. Простите за беспокойство. Пошли, — скомандовал Бахтин. На улице он сказал Литвину: — За домом наблюдать круглосуточно. — Сделаем, Александр Петрович.

И не знал Бахтин, что Зоммер перешел через потайную дверь в соседний дом, купленный, кстати, на фамилию потомственного почетного гражданина Аникина, где в одной из комнат лежал на диване Кувалда.

— Вот что, голубь, — зло сказал Анатолий Арнольдович, — ты эту кашу заварил, тебе ее и доедать. Чтоб нынче Бахтин этот…

— Сделаю. Сам сделаю. — Кувалда встал, потянулся. — Я его, Анатолий Арнольдович, нынче ночью достану.

— Он по вечерам или дома, или на Екатерининском, у своей мадам.

— А я его дома дождусь. Вернется. Погуляет и вернется.

Когда ночью Бахтин возвращался на Офицерскую из ресторана театра «Буфф», он не знал, что наружка уже повела Кувалду. Что старший группы наблюдения, сыщик Стариков, сообщил, что громила затаился в подъезде дома Бахтина.

Александр Петрович не знал, что дом его уже был оцеплен, а Литвин с тремя надзирателями из летучего отряда через крышу и чердак проникли на пятый этаж, перекрыв Кувалде путь к отступлению. Но бывает, что даже в четкой, продуманной операции невозможно всего учесть.

Сыщик Фраков сидел в доме напротив. Он должен был потайным фонарем дать сигнал, когда Бахтин подъедет. Все бы хорошо, но горящий табак папиросы упал на его второй раз надеванное пальто. Запахло паленым, и пока Фраков снимал пальто, пока искал прожженную дырку…

Когда он выглянул в окно, то увидел отъезжающего извозчика и тут же дал сигнал.

Бахтин открыл дверь, пропуская Ирину, и она внезапно закричала сдавленно и страшно.

Он оттолкнул женщину и в темноте подъезда скорее угадал, чем увидел фигуру человека. Метнулся вправо, бок обожгло и он резко ударил в белеющее в полумраке лицо. Человек отшатнулся, давясь матерщиной, Бахтин успел достать его ногой…

Вспыхнули фонари, и сверху налетел Литвин с ямщиками.

Месяц казенный врач лечил рану. Каждый раз приговаривая: — Чуть правее, дорогой мой, и…

Что было бы после этого «и», Бахтин догадывался. Когда суд вынес приговор, Кувалда, обернувшись, крикнул: — Жди, сыскарь, я тебя замочу…

Бахтин не боялся угроз. Он их наслышался за службу предостаточно. Тогда он не знал еще, как странно повернется жизнь. Бахтин потер лицо руками, словно смывая воспоминания. Извозчик ехал уже по Офицерской. Мокрые ноги застыли, его немного познабливало и впервые он решил не ехать на службу, а остаться дома. Под причитания Марии Сергеевны, он выпил две большие рюмки водки, закусил с удовольствием и пошел спать. Да, именно спать. Как обычный человек, поздно вечером вернувшийся домой. Хватит. Он устал.

Проснулся Бахтин рано. Здоровый и свежий. Открыл окно, взял гантели. Тридцать минут он делал гимнастику. Тело стало жарким и потным, он чувствовал, как бодрость и сила заново появляются в нем. За завтраком Мария Сергеевна сказал:

— Ты бы, батюшка Александр Петрович, в приставы попросился. Не дело такому господину по ночам разбойников ловить. А у пристава жизнь тихая. Потом купцы к нему всегда с благодарностью… — Попрошусь, Сергеевна, чуть позже попрошусь. — Вот и хорошо. Тогда хоть заживем. Противно и длинно зазвонил телефон. — Меня уже нет. Бахтин натянул пальто, надел галоши и вышел.

— Вас господин начальник разыскивает, — сказал дежурный надзиратель. — Скажите, сейчас буду.

Бахтин разделся и пошел к Филиппову. Начальник сидел за столом в полном сиянии полугенеральской формы.

К трехсотлетию дома Романовых в тринадцатом году его произвели в статские советники. Чин промежуточный. Уже не полковник, но еще не генерал. У стены на стульях два офицера, капитан и поручик.

— Знакомьтесь, господа, — сказал Филиппов, — это наш лучший криминалист Бахтин Александр Петрович. Офицеры вскочили, звякнув шпорами.

— А это, Александр Петрович, скажем так, наши коллеги из контрразведки, капитан Устимович и поручик Грачев.

— Господин Бахтин, — капитан взял бумаги на столе, — кажется, вы занимаетесь этим неприятным делом? — К сожалению.

— Мы принесли вам все документы, касаемые бывшего поручика Копытина. Между нами, бежал он с позиций не просто так. Дело в том, что кто-то дал ему сигнал. В 1913 году в Варшаве Копытина завербовала германская контрразведка. Он проигрался, был весь в долгах, этим воспользовались. Бежал он с позиций, узнав, что мы должны его арестовать. Отец его погиб в Порт-Артуре, мать умерла. Его воспитывал дядя. Сенатор Лодкин, брат матери.

— Постойте, это какой Лодкин? Не тот, что упоминался в связи с аферой в Дворянском земельном банке.

— Да, но, скажем так, Сенатская комиссия решила не выносить сор из избы. Сейчас он член правления Волжско-Камского банка и имеет акции нескольких железных дорог. В общем, господин весьма богатый и с разветвленными связями. — У вас есть список похищенного?

— Мы принесли. Дело Копытина в связи со смертью нами прекращено. Факт кражи, юрисдикция ваша. Так что, позвольте, господин статский советник, откланяться.

— Спасибо, господа, что вы так любезно откликнулись на нашу просьбу. Истинный пример сотрудничества военных и гражданских властей. Но так вас отпустить не могу. Потому прошу в соседнюю комнату, откушать, чем Бог послал. — Филиппов гостеприимно указал офицерам на дверь. — А вы, Александр Петрович, к должности немедля приступайте, а то вас, батенька, свидетели заждались.

Бахтин усмехнулся. Любил их начальник всевозможные застолья и устраивал их по любой причине, словно собирался перед отставкой наесться за казенный счет. В Департаменте полиции уже поговаривали, что на место Филиппова метят коллежского советника Кирпичникова. У дверей своего кабинета Бахтин увидел давешнего сторожа. Он сидел на стуле, положив руки на колени, опасливо поглядывая на проходящих людей. — Тебя господин Литвин вызывал? — Так точно, ваше высокоблагородие. — Чего же ты сидишь? — Не могу знать.

Бахтин приоткрыл дверь, в кабинете Литвин допрашивал солидного господина в дорогом пальто с шалевым меховым воротником. — Орест, вам нужен сторож? — Нет, Александр Петрович. — Иди, братец, спасибо тебе.

Старик радостно вскочил и зашагал к выходу. Бахтин вошел в кабинет. Литвин встал. — Так вы и есть Илья Семенович?

— Да, — ответил господин в пальто, — я Илья Семенович Малкин. — Моя фамилия Бахтин…

— Как же. — Малкин вскочил, улыбнулся не без приятности. — Читал о вас в газетах. Я, господин Бахтин, весьма люблю криминальные сюжеты. Я видите ли, драматург.

— Ах вот как, — Бахтин достал портсигар, — угощайтесь. Они закурили. — Каких пьес автором изволите быть?

— Я пишу-с под псевдонимом Илья Осенин, все больше сценки из народного быта, да уголовные драмы.

И Бахтин вспомнил Тверь, театр и спектакль «Ожерелье графини», чудовищную белиберду, написанную в духе плохого французского романа, но театр работал на аншлаге. — Я видел вашу пьесу в театре в Твери. — «Ожерелье графини»?

— Именно. Нам очень приятно сделать с вами знакомство, господин драматург, но суровая реальность полицейской службы предписывает допросить вас по всей строгости.

— Так сделайте одолжение, позвольте, я только пальто сниму.

— Располагайтесь, как вам удобно. Я сейчас чаю прикажу. Распорядитесь, Орест. Литвин вышел.

Илья Семенович снял пальто, оказался в английском пиджаке, дорогом галстуке «павлиний глаз» и пестром жилете. — Слушаю вас. — Видимо, суть дела вам мой помощник разъяснил.

— Да, так мне скрывать нечего. — Пальцы Малкина нервно пробежали по брелокам цепочки часов. — Вот и хорошо. Что за люди были в театре?

— Так вот какое дело, господин Бахтин, я, видите ли, игрок… — Карты, бега, рулетка?

— Избави Бог, на бегах никогда не был, карты дома, с гостями, по маленькой, а рулетку лишь в синематографе видел. Я люблю бильярд. Играю в гостинице «Стрелка»… — Каменноостровский, 2?

— Именно. Играю там давно, уж больно столы хорошие, да публика все больше наша, театральная. Но, конечно, бывают и чиновники, и иные господа. Давеча играл с одним гостем. Он часто там бывает с приятелем… — Кто такие?

— Фамилии не знаю. Зовут одного Николай Ильич, а друга его Василий Карпович. Оба они игроки хорошие. Но у нас закон. Больших ставок не делать. А тут, как назло, начал играть с Николаем Ильичом и просадил «катю». Жаль. Я за бумажником полез, а он и говорит, выручи, мол, Илья Семенович, дело торговое срывается, телефон нужен. Пусти на пару часов в театр и мы в расчете. Мне не жалко, я их пустил.

— Илья Семенович, а эти господа часто бывают в бильярдной?

— Да каждый день, считай, после обеда. Они, как я понял, «зайцы» биржевые. С утра накрутятся, потом обедают и шары покатать идут.

— Илья Семенович, скажу вам откровенно, — Бахтин улыбнулся, — влипли вы в историю поганую. Невольно стали соучастником двойного убийства и крупного ограбления…

— Господин Бахтин. — Малкин вскочил. — Бога побойтесь…

— Да вы садитесь, садитесь. Из положения сего трудного есть выход.

— Так уж не темните, господин Бахтин. — Малкин достал платок и вытер сразу вспотевшее лицо. — Выход-то какой?

— Все просто, вы немедленно с господином Литвиным едете в «Стрелку» и начинаете шарики катать, а как появятся ваши знакомцы, дадите знак. Ну как?

— С моим удовольствием. Не вижу здесь ничего, что могло бы запятнать мое звание интеллигентного человека. — Тем более.

— Александр Петрович, — в кабинет заглянул Кунцевич, — вас Свиридов ищет. — Иду.

— Так вы ко мне поднимитесь, — попросил Кунцевич.

В столе приводов было, как всегда, тихо. Только писцы, заполняя формуляры, перекидывались отдельными фразами.

Надзиратель Свиридов поднялся навстречу Бахтину. — Что у тебя? — Да есть кое-что, господин надворный советник. — Выкладывай.

— У Немировского родственник имеется, Леонид Петрович Немировский, капитан Добровольного флота. — Ну и что?

— Так вот, перед самым ограблением он проиграл в Купеческом клубе пять тысяч рублей, а вчера деньги отдал. — Так, вот это уже интересно.

— Да более того, Александр Петрович, он за квартиру долг заплатил. В магазине рассчитался и, как я выяснил, погасил вексель. Но не сам, а оплатил его какой-то господин, назвавшийся его сослуживцем. — Сумма? — Две тысячи двести. — Молодец Свиридов.

Бахтин подивился непомерному усердию надзирателя. Свиридов долго служил писцом в столе приводов, потом стал надзирателем. Он прекрасно писал протоколы и обладал феноменальной памятью. Целыми днями он ездил в трамвае, в пригородных поездах, крутился на рынках, точно срисовывая беглых и разыскиваемых. А тут внезапно сыскную инициативу проявил.

— Это не все. При обыске убитого Копытина мы обнаружили вот этот план. — Что за план?

— Квартиры ювелира с пометками. Я господина Немировского спросил, что за знаки такие. Так он чуть в обморок не упал. — Вот за это, Свиридов, тебе большое спасибо. Наводка, причем навели люди близкие. Знающие, где лежат алмазы пламенные.

Бахтин закурил. В общем-то, все складывается достаточно ясно.

— Дай мне, Свиридов, протокол допроса Немировского. Так. Так. Пока ничего. Стоп. Вот, что он говорит о человеке, которого Копытин называл прапорщиком Галкиным. Вот оно.

«…Было еще два человека. Одного я не запомнил. Лицо у прапорщика Галкина неприятное, мясистое, актерское лицо…»

Актерское лицо. И тут Бахтин вспомнил Петра Ивановича, его информацию о московских Иванах. Сабан и Метелица.

Сабан. Ну конечно. Он же везде выдает себя за актера. Вжился в образ, сволочь. — Дай мне, Свиридов, карточку Сабана. — Сафонова Николая Михайловича? — Память у тебя… — На том стоим.

Через час Бахтин звонил в дверь к Немировскому. Ему открыла горничная. Видимо, испуг на ее лице теперь уж не пройдет никогда. — Я могу видеть Бориса Сергеевича? — А вы кто будете, как доложить? — Вы меня не помните? — Ой, конечно из сыскного вы, барин.

— Правильно. Так и доложи, барин из сыскного.

Горничная помогла Бахтину снять пальто, проводила в гостиную.

Бахтин сел в кресло, огляделся. В этой дорого, со вкусом обставленной комнате ничего не напоминало о недавнем несчастье. Бахтин даже закурить не успел, как появился хозяин.

Немировский был в визитке, полосатых брюках, красивом галстуке. — Господин Бахтин, слушаю вас.

— Борис Сергеевич, вы запомнили лицо прапорщика Галкина? -Да. Бахтин достал из кармана фотографию Сабана. — Он, — уверенно сказал ювелир. — Он. — Ну вот, полдела мы и сделали. — А мои ценности?

— Это вторая половина дела. Борис Сергеевич, у убитого бандита нами найден план квартиры с непонятными отметками. Поглядите еще раз.

Немировский взял в руки листок, и Бахтин увидел, как побледнело его лицо.

— Откуда это… Впрочем, вы сказали, найдено у убитого. — Я могу узнать, что это за пометки? — А это важно? — Очень.

Ювелир поднялся, нервно зашагал по гостиной. Английские часы на темно-красной, дорогого дерева колонне словно отсчитывали его шаги. Так. Так. Так.

— Как же мы дальше-то будем, Борис Сергеевич? — прервал молчание Бахтин.

— Я в замешательстве, в неком испуге даже. Видите ли, крестиками отмечены места, где находятся скрытые сейфы с основными драгоценностями. — Поясните, пожалуйста.

— Понимаете, господин Бахтин, наше ювелирное дело само по себе опасное. Ежедневно можно ожидать разбоя, кражи. Поэтому еще дед учил отца, а он меня, прятать самое ценное в надежных местах. — Значит, вы не все отдали грабителям?

— Конечно. Я отдал им только те наличные деньги, которые снял со счета в банке, чтобы завтра передать их строительному подрядчику. — А валюта?

— К сожалению, была приготовлена для расчета со стокгольмским поставщиком. — А ценности?

— Я отдал золотые изделия с белыми сапфирами, гранатами и полудрагоценными камнями. Алмазы, бриллианты, цветные сапфиры, рубины, изумруды, то есть главное мое богатство, остались. Слава Богу, что эти господа ничего не понимали в камнях. — Ну и выдержка у вас, — изумился Бахтин.

— Учтите, Александр Петрович, что я был твердо уверен, что это происшествие — ошибка, которая дня через два прояснится. — Борис Сергеевич, у вас есть племянник? — Да. Морской капитан Леонид Немировский. — Он мог знать о ваших секретах?

— Нет. Стенные сейфы делал мой мастер, проработавший много лет в моей фирме. — А где он сейчас?

— К великому сожалению, умер. Но за него, если бы Станислав был жив, я готов поручиться всем своим состоянием. — Может быть, прислуга? — Исключено.

— Но кто-то видел ваши лабазы. — Бахтин закурил. Немировский молчал. — Борис Сергеевич, — улыбнулся Бахтин, — ну не вы же начертили этот план?

— Александр Петрович, возьмите его и попробуйте найти хоть один сейф.

Бахтин встал, взял бумажку. Что за черт, почему-то дверь в гостиной была расположена в другой стороне. — Подождите, Борис Сергеевич…

— Александр Петрович, это план моей варшавской квартиры, она очень похожа на нынешнюю. Впрочем, я и искал такую. — Значит?.. — Именно.

— Но вы испугались, когда я вам показал план. Почему?

— Потому что его знал всего один человек. Но я не хочу об этом говорить. — Увы, придется, Борис Сергеевич. — Это женщина. — Я понимаю, но мы должны знать. — Людмила Павловна Белоусова. — Она бывала в этой квартире?

— Нет. Мы расстались с ней перед войной. Подождите, Леонид помогал мне складывать ценности. — Значит, все-таки ваш племянник?

— Знаете, Александр Петрович, о Лёне говорят много плохого. Но он, как бы вам сказать, человек, начитавшийся Жюль Верна. У него необыкновенная страсть к приключениям. Ну сами подумайте: дрался с морскими пиратами, помогал марокканскому бею воевать с французами, оказывал услуги персидскому двору и бухарскому эмиру. А то, что он мимо японцев тайно вывез из Порт-Артура деньги, знамена и документы. Весьма отважный человек. Правда, игрок. Но не болезненно азартный. — Вы ему помогаете деньгами? — Никогда. Я сейчас принесу вам его фотографию. Немировский вышел, а Бахтин вдруг почувствовал неосознанную тревогу, он пока не мог никак понять, в чем дело. Внезапно раздался звонок в дверь.

Бахтин выскочил в прихожую, схватил за руку горничную. — Откроете по моему сигналу.

Он спрятался за портьеру и достал наган. Горничная открыла дверь, на пороге стоял человек с точильным станком. — Ножи точим, барышня, ножницы, мясорубки. — Да нам не надо, иди себе.

— Что ж ты, такая молодая и в гости меня не позовешь. Хозяев боишься? — Спит хозяин, иди себе с Богом. — Эх, барышня, не дала заработать. — Иди себе, иди.

Дверь захлопнулась. Бахтин прислушался. Точильщик уходил вниз. Бахтин подбежал к окну. Точильщик вышел на улицу и, видимо, попросил прикурить у человека в студенческой шинели. Что-то сказал ему и ушел.

— Скажите, — спросил Бахтин у горничной, — кто еще приходил сегодня. — Рассыльный из магазина… — Зачем?

— А он квартирой ошибся. Ему надо было ниже этажом спуститься. — Кто там живет? — Какой-то господин.

Бахтин спустился ниже этажом, позвонил в дверь. Она приоткрылась осторожно, на ширину цепочки. — Вам кого надо? — Хозяин дома? — Нет. — А хозяйка? — Барыня уехала в портнихе. — А вы горничная? — Да.

— Скажите, милая, ваши хозяева нынче ждали посыльного из магазина? — Нет. — Спасибо. Дверь захлопнулась.

Вот тебе и Сабан. Ну орел. Знает точно, что никто не ждет его здесь. Как рассчитал точно-то. Полиция все отработала и ушла ловить налетчиков, а они снова в гости к ювелиру. Молодец. Значит, или Сабан, или тот, кто навел, знают о дорогих камнях, спрятанных в стенных сейфах. Сабан — налетчик опытный. Человек рисковый. В прошлый раз он взял деньги, валюту, золото. Ему этого вполне бы хватило. Но он идет снова, значит, кто-то заставляет его. И этого человека Сабан боится. Бахтин поднялся в квартиру Немировского.

— Что случилось, Александр Петрович? — взволнованно спросил ювелир.

— Борис Сергеевич, мне кажется, что вас вновь собираются посетить ваши друзья.

— Не может быть!.. — Немировский вскочил, нервно забегал по комнате. — Не может быть.

— Может, — жестко сказал Бахтин, — мне нужно телефонировать на службу. — Пойдемте в кабинет.

— Скажите вашей горничной, чтобы дверь не открывала никому. — Хорошо.

В кабинете все было так же, как вчера. Впрочем, нет, один книжный шкаф уже заполнили книги. Бахтин поднял трубку.

— Барышня, 43 — 880. Владимир Гаврилович, это Бахтин.

— Узнал тебя, Александр Петрович, что скажешь хорошего? — Голос Филиппова был благодушно домашний. Видимо, неплохо посидел он с офицерами из контрразведки.

— Да что сказать-то, кажется мне, что вчерашние гости не допили. — Как это понимать? — Хозяин их не тем вином угощал.

Филиппов был сыскарь догадливый, он сразу сообразил, в чем дело.

— Ты хочешь сказать, что у хозяина очень дорогие вина припрятаны. — Точно. — Значит, ребята их допить решили.

— А почему не допить, если это делу не помеха. Надо гостей встретить как следует, хорошо бы пяток официантов прислать. — Так… так… — Только не хотелось бы, чтобы люди знали… — Любопытные есть? — Именно.

— Ну ничего, официанты к Сергею Макаровичу зайдут. — Нуда, дело военное. — Понял тебя. Они к тебе через соседей доберутся. — Вот и славно. — Литвин нужен? — Пусть шары катать едет.

— Для тебя сообщение. Телефонировал твой друг с Вяземского подворья, сказал, что в четыре пополудни в знакомом месте будет. Просил передать, что дело срочное.

— Тогда попрошу быстрее прислать официантов, а то гости могут в любой момент пожаловать.

Филиппов повесил трубку на рычаг, подошел к столу, тряхнул колокольчик. В кабинет вошел писец. — Звали, ваше высокородие? — Ко мне заведующего летучим отрядом. Начальник сыскной полиции решил сам тряхнуть стариной.

Как время тянется. Кажется, что часы в гостиной тикают слишком медленно. Шмыгает по коридору испуганная горничная, затих в кабинете хозяин.

А вдруг Сабан сейчас заявится. Значит, стрелять придется. До чего же не хочется. Да потом придет-то он не один, а у налетчиков наверняка оружие есть.

Бахтин поймал себя на этой трусливой мысли. Раньше такого с ним никогда не было. Начиная любое дело, он думал только о его конечном результате — аресте громил. А теперь?

Вчера ему не захотелось ехать на службу, сегодня… Одиночество его стало особенно ощутимым на людях. Дома было легче, хлопотливая Мария Сергеевна, ласковая кошка Луша, любимые книги, тишина кабинета казались Бахтину сегодня недоступным счастьем. Видимо, он начал стареть, что вполне естественно, и, конечно, усталость. Но было и нечто такое, чего сам Бахтин объяснить не мог. Если сформулировать его внутреннее состояние одним словом, то звучало бы оно как неудовлетворенность. Последнее время у него появилась странная привычка, он постоянно вспоминал прожитую жизнь, оценивал ее, стараясь уловить затаенный смысл в прошедших днях, но не мог никак найти его. И еще его угнетал Петербург. От парадного ранжира проспектов и набережных веяло на него чопорным холодом.

Он скучал по Москве. По Патриаршим прудам, подернутым зеленой ряской, по горбатому деревянному Замоскворечью, весной утопающему в зелени, по утреннему перезвону церквей, несущемуся над просыпающимся городом. Как-то, перед самой войной, Бахтин решил записать одну уголовную историю. Как ни странно, писалось легко и быстро. Сочинение свое он показал Жене Кузьмину. Тот прочел, похвалил и отправил в московский журнал «Луч». А через месяц Кузьмин принес двести рублей и письмо, полное комплиментов. Бахтин отнесся к этому как к приятной случайности и больше сочинительством не баловался. Но иногда доставал с полки журнал и с чувством некоего тщеславия проглядывал свой рассказ.

В марте, в Москве, он, уставший, охрипший от ругани на допросах сказал московскому полицмейстеру генералу Золотареву:

— Возьмите меня преподавателем криминалистики в школу полицейского резерва.

Как ни странно, Золотарев отнесся к этому серьезно и ответил:

— Вас, милый мой, усталость настигла. Это бывает. Что ж, могу похлопотать. Передохните немного.

И, сидя в гостиной Немировского, весь отдавшийся своим невеселым мыслям, Бахтин понимал, что воспоминания могут засосать его, как болото. А тогда остается одно, медленно спиваться, чем и занимается большинство его коллег.

Кстати, о пьянстве. На столе стояла бутылка дорогого шустовского коньяка.

Бахтин налил себе полфужера и в два глотка выпил. Не успел он почувствовать, как золотистая влага ломает горькую запруду в груди. Не успел. Звонок в дверь помешал. Вкрадчивый. Тревожный. Ну, сыщик, твой выход. И сразу отлетело прошлое, как и не было его вовсе. Остался дом этот, холодок опасности и рубчатая рукоятка нагана. Тихо выскочил он в прихожую, стал за портьеру. — Открывай, — прошептал.

И горничная, перекрестившись, повернула головку замка.

— Позвольте, — прожурчал знакомый голос.

Мелькнули красные отвороты шинели, заискрилось золото погон.

Ах, Филиппов, Филиппов. Слаб человек. Облачился начальник в генеральскую форму, а за ним четверо переодетых офицерами сыщиков.

— А ты в нас, никак, палить собрался, Александр Петрович, — засмеялся Филиппов, — смотри, хват какой, да спрячь ты револьвер, а то, не дай Бог, стрельнешь.

— Решили стариной тряхнуть, Владимир Гаврилович? — засмеялся Бахтин. — Один генеральский наряд в костюмерной и тот ваш.

— А ты как думал. Хочу разбойников повязать сам. Ну давай, знакомь с хозяином.

К гостинице «Виктория» на Казанской Бахтин подъехал минут за десять до назначенного срока. Ключ от номера у него был свой. Сколько всяких людей прошло через эту комнату. Шулера, так называемые светские молодые люди, громилы, скупщики краденого, артисты, проститутки, роскошные дамы, банковские служащие. Ох и сложная это штука, работа с агентом. Расположить его к себе надо, стать ему необходимым, а главное, разбудить в нем азарт. Чтобы стал он как охотничья собака. Чтобы предательство не угнетало его, а становилось сущностью.

Ровно в четыре в дверь постучали. Бахтин повернул ключ, и в комнате появился сам Петр Емельянович Фролов, в разбойном мире Петербурга известный как Каин, агентурный псевдоним «Макаров».

— Что-то на вас лица нет, Александр Петрович, — сказал Фролов вместо приветствия, — видать, служба-то не мед?

— Ваша правда, Петр Емельянович, служба наша точно не мед.

— Ну коль я к такому видному сыщику в подручные попал, выручу вас. Был у меня Сабан. Они налет слепили на Мойке. — С кем?

— С ним был Метелица, вечная ему память, и Витька Прохор, воры все авторитетные — Иваны.

— Ну про налет мне, Петр Емельянович, известно, а вот что далее произошло.

— Знаю одно. Дело ставил человек местный, он же и нанял Сабана с товарищами. У Немировского того весьма редкие камни водились, но он им деньги да мелочевку всякую всучил. А наниматель, господин весьма серьезный, он на мелочи не работает. Поэтому Сабан завтра опять к ювелиру пойдет. — Значит, Сабан боится этого человека? — Еще как! — Может, коньячка, Петр Емельянович? — Не по моему вкусу, Александр Петрович.

— А если вашей любимой клюквенной фабрики Митина.

— Ох, Александр Петрович, все вы про нас, грешных, знаете.

Бахтин достал бокалы, налил клюковки и себе коньяку. Они чокнулись, выпили. — А где Метелица?

— Схоронили его вместе с погибшими солдатиками. — Кто еще пойдет с Сабаном?

— Прохор, да из Москвы сегодня прибыл Евстафьев Степка по кличке Сека. Пойдут «с добрым утром». — Петр Емельянович, а на кого же они работают?

— Александр Петрович, загвоздочка у меня одна образовалась. Солидная публика сговорилась у меня поиграть, да винца покушать… — С девками?

— Бога побойтесь, Александр Петрович, я же этим дерьмом не балуюсь. Защити, будь отцом родным. — Так кто же навел?

— Я о чем и говорю, Александр Петрович, народ очень солидный будет и прибыль моя не малая.

По выражению лица Фролова, по глазкам его, щелочкам хитрым, Бахтин понимал, что знает Каин, все знает, но торгуется крепко, насмерть.

— Для старого друга все сделаю. — Бахтин налил еще по рюмке. Выпили, помолчали.

— Спасибо, Александр Петрович, — усмехнулся Каин, — я за тобой, как за стеной каменной, пора тебе долю с дела выделять.

Сказал и замер. А вдруг согласится, тогда не он будет в этот номер бегать, а Бахтин к нему. На секунду искорка надежды мелькнула.

— Да нет уж, милый Петр Емельянович, не быть мне твоим компаньоном. А имя скажи.

— Лимон ему кличка. Да ты его знаешь. Голыми руками не возьмешь.

Значит, опять Рубин. Господин респектабельный. Общественный деятель из Союза городов. Конечно не возьмешь, но попробовать можно. Ой можно, если, конечно, начальство не забоится.

— Спасибо тебе, Петр Емельянович. За ценную информацию. Ты мне все это на бумажке нарисуй, а внизу расписочку на пятьсот рэ.

— Не люблю я этого писательского дела, — вздохнул Фролов, — да, видно, судьба моя такая, а за «петрушу» благодарствуем.

Если бы петербуржец, утомленный войной, оглушенный страшными газетными сенсациями, замученный дороговизной, напуганный налетчиками, расплодившимися в городе, знал, что есть такое славное место, как гостиница «Стрелка», с ее биллиардной, вкусным ресторанчиком, приветливым буфетчиком Николаем Ильичом, он наверняка бы прибежал сюда.

Чудный, веселый мир открылся Оресту Литвину, когда они с Ильей Семеновичем вошли в невзрачные, застекленные двери гостиницы.

— А вас, Илья Семенович, Александр Иванович искал, — сказал швейцар на входе. Потом полез в карман и передал ему два четвертных. — Давно он ушел, Тихон? — Да минут десять тому. — Жаль, что разминулись. — Он тоже очень печалился.

— Кто это Александр Иванович? — спросил, раздеваясь, Литвин. — Саша Куприн — беллетрист, читали, наверное? — Не только читал, но и люблю очень. — Тогда действительно жаль, — Илья Семенович аккуратно причесался перед зеркалом, — могли бы интересное знакомство составить. До чего же здесь было весело. Весело и спокойно.

В бильярдной были все равны и артист, у которого на визитной карточке в углу вытиснена корона и надпись солидная «Артист императорских театров», и бедолага «простак» или «благородный отец», который, топая из «Вологды в Керчь», заглянул в северную столицу. Здесь играли на бильярде два талантливейших комика. Старики Варламов и Давыдов, негласные председатели этого актерско-литературного кружка. Нового человека здесь встречали с добром, но равнодушно. Много случайного народа прошло через этот своеобразный актерский клуб.

Так же и к Литвину отнеслись. Пришел человек с Илюхой сгонять пирамидку — играй себе на здоровье. И никто из этого веселого народа не заметил, что засели в буфете два сыщика побаловаться добрым пивком, а у дверей почему-то пролетка казенная остановилась.

Веселый здесь был народ, доверчивый, не социалисты какие-то.

Литвин разбивал первым. Любил он бильярд страстно. Поигрывал на денежки и никогда внакладе не был.

Мягко пустил он первый шар. Тот ударился об угол пирамиды и медленно покатил к лузе. Застыл на секунду и упал в сеточку.

— Неплохо, — закрутил головой Илья Семенович, — совсем неплохо.

А Литвин уже, держа кий на весу, сильно ударил по шару, и вошел он в лузу с победным треском. Хорошо партия начиналась, только доиграть ее не пришлось.

Два господина появились веселых и модных. Видно, часто они сюда ходили, потому что приняли их как своих. С кем-то Василий Карпович облобызался троекратно, кому-то крепко руку пожал, с кем-то обнялся дружески.

А Николай Ильич у входа тискал за плечи провинциального трагика, обещал ему нынче хороший обед.

— Вот они, — осипшим голосом проговорил Малкин. — Спокойно, Илья Семенович, — засмеялся Литвин, — естественным будьте, не бледнейте. А веселая парочка шла к ним. — Господину драматургу! Шутливо кланялись они, подходя.

— Рад, душевно рад, — Илья Семенович даже руки распахнул, словно обнять обоих собирался, — знакомьтесь, мой друг, репортер, знаток кулис. — Рады знакомство сделать.

— Господа, — Илья Семенович окончательно пришел в себя, сказался многолетний опыт лицедейства, — Орест Дмитриевич проиграл мне пару бутылок шампанского, посему прошу в буфет составить компанию, а потом к столам.

— Роскошно, — обрадовался Николай Ильич, — только я вместо шампанского пару рюмок английской горькой. Не возражаете?

— Что делать, — вздохнул Литвин, — пусть проигравший платит.

— Ну уж, если вспомнили Пушкина, — засмеялся Василий Карпович, — вперед и горе репортеру.

Шутя и пересмеиваясь, они вышли из бильярдной. Сыщики уже были в коридоре и о чем-то индифферентно разговаривали.

— Ну вот и пришли, — спокойно сказал Литвин, — вы, господа, арестованы. Сыщики немедленно оказались рядом. — Как… — начал было Василий Карпович.

— Спокойно, мы из сыскной полиции, поедете с нами.

Николай Ильич попытался оттолкнуть сыщика, но тот стремительно завернул ему руку за спину.

— Не делайте скандал, господа, — тихо, но твердо сказал Литвин, — не пугайте господ актеров и вины своей не усугубляйте сопротивлением чинам полиции.

Они прошли в вестибюль, оделись, даже на чай швейцару оставили и вышли к пролетке.

Нет, не два веселых, гулявых господина сидели перед Бахтиным. Трусили, сильно трусили и Василий Карпович, и Николай Ильич.

— Согласно паспортам, ваши фамилии Снесарев и Коломин? — лениво спросил Бахтин.

— Да, — начал Василий Карпович, по паспорту Снесарев, мещанин из города Санкт-Петербурга, — но мы не понимаем…

— Отлично, господа мазурики, сейчас поймете. Орест, пригласите сторожа.

— Здравию желаю, — нейтрально, ни к кому не обращаясь, кашлянул старик. — Скажите, любезный, вам знакомы эти господа? — Так точно, они мне четвертную пожаловали. — За что?

— Чтобы я им дверь комнаты открыл, где аппарат стоит. — Свободны. Старик ушел.

— Это ничего не значит, господин полицейский, — усмехнулся Николай Ильич, — мало ли кому мы телефонировали. — Он, безусловно, был покрепче, поупорнее своего приятеля.

— Господин Коломин, вы думаете, что попали в участок. Ошибаетесь, здесь сыскная полиция. Неужели вы думаете, что мы не уточнили время звонка из квартиры ювелира Немировского…

— Постойте, — Василий Карпович вскочил, — это какого Немировского, это того, о ком в «Биржевых ведомостях»…

— И не только в них. Того не зная сами, вы стали соучастниками ограбления и тройного убийства.

— Можете мне поверить, господин Бахтин, — твердо сказал Коломин, — человек, попросивший нас это сделать, сказал, что это розыгрыш.

— Охотно верю, господа, но кто этот человек, и почему вы согласились участвовать в столь неприглядном деле.

— Да уж говори все, как было, Коля, — уныло сказал Снесарев. — Мы игроки, — сказал Коломин.

— Понимаю, но почему вы не в армии. Кажется, идет война.

— Имею освобождение по здоровью, можете проверить. — Где вы служите? — Мы владельцы биржевой конторы. — Ясно. Что же дальше? — Несколько дней назад мы сильно проигрались. — Кому? — Зоммеру Анатолию. — Это тот, что управляющим у Рубина служит? — Да. — Значит, он и попросил вас? — Сказал: сделаете, спишу долг. — А проигрыш велик, если не секрет? — Полторы тысячи. Бахтин присвистнул.

— Солидно. Теперь давайте для порядка все это запишем. И, как ни прискорбно, господа, вам придется поскучать у нас пару деньков.

Ну вот, господин Рубин, деятель наш общественный, украшение Союза городов, вышли мы все-таки на тебя. Сначала Терлецкий, потом швейцар твой Кувалда, а теперь и красавчик Зоммер.

Если бы удалось потянуть нитку и соединить все последние дела по бриллиантам, да тебе Лимона предъявить. Надо попробовать.

А в это время другой Бахтин, уставший скептик, иронически ответил ему: «Давай пробуй, вылетишь в уездную полицию и будешь дожидаться пенсии где-нибудь в Урюпинске или Клину».

Но он не хотел слушать себя другого, который уже стал раздражать его своей усталостью, скептицизмом, неверием. Поэтому поднял телефонную трубку и назвал номер Немировского.

— У аппарата, — услышал он испуганный голос ювелира. — Это Бахтин, Борис Сергеевич.

— Где вы, голубчик Александр Петрович, мне без вас неспокойно очень.

— Скоро появлюсь, а пока не попросите ли вы к аппарату генерала? — Конечно, конечно.

— Ну, что тебе, Бахтин? — через минуту раздался в трубке сочный баритон Филиппова.

— Такое дело, Владимир Гаврилович, мы людей из «Стрелки» привезли, они на Зоммера показывают. — Интересно. А что тебе твой друг поведал? — Придут завтра в гости, завтра утром.

— Вот что, Саша, я здесь сам управлюсь. Как гостей встретим, я тебе телефонирую, ты сразу к красавцу поезжай, а то, не дай Бог, спугнем. — Я понял вас.

— Вот и хорошо, а пока за домом Рубина посмотрим.

Усов и Рубин обедали в «Эрмитаже». В знаменитом Лотошном кабинете, прислуживали два официанта, отец и сын, одетые на старомосковский манер: белоснежные рубашки и такие же штаны, подпоясанные кушаком.

— А все-таки Москва не Питер. Лучше здесь, уютнее, спокойней. А как кормят, — Рубин мелкими глотками выпил рюмку наливки. — Разве можно «Эрмитаж», «Славянский базар», «Тестова» сравнить со всякими там «Сиу» да «Медведем»?

— Не скажи, Гриша, — Усов орлино окинул стол, выбирая закуску, — здесь, конечно, и сытно, и вкусно, но там веселее.

— Хочешь веселья, поезжай в «Яр» или «Метрополь». — Рубин встал, подошел к зеркалу в дорогой раме, на амальгаме виднелись написанные алмазом автографы великих людей, гулявших в Лотошном.

— Вот станешь, Гриша, большим общественным деятелем, — усмехнулся Усов, — и распишешься на зеркале рядом с Родзянко и Шаляпиным. — А ты думаешь, Петя, не стану? — Думаю, нет. — Почему? — Да потому, что ты опять за старое взялся.

— Не взялся, Петя, а не бросал. Хорошие камни — мировая валюта. Доллар упадет, франк лопнет, а бриллиант и изумруд вечны. Ты, Петя, человек ученый, социализмом по молодости баловавшийся, неужели ты не видишь, что все к концу идет. Фронт трещит, мы на поставках гнилья миллионы наживаем. Только кому эти миллионы нужны? — В дело вкладывай.

— В дело! Недвижимость, ценные бумаги. Умные вы все больно! Когда все лопнет — бумаги в сортир, дело станет, а недвижимость сожгут. — Так уж и сожгут.

— Поверь. Мне ребята мои рассказывают, о чем солдатня да мастеровые говорят. Они пока затаились, ждут. Война же, сколько оружия на руках. — Гриша, тебе не подходит роль оракула.

— Правильно, говорильня — это ваша работа, только я не из купцов и университетских дипломов не получал. Я сам с самого дна… — Ты хочешь сказать, что ты народный герой.

— Да куда нам-то в герои. Просто вырос я среди нищеты, а образование на улицах получил.

— Вот и губит тебя твое образование. Почему ты деньги в «Лионский кредит» не кладешь?

— Да кладу, кладу и с потерей в Стокгольмский банк перевожу. — А камни свои? — И камни.

— Гриша, неужели при своих барышах ты эти вещи купить не можешь? — Не все, что мне нужно, продают. Поэтому беру. — Я боюсь, Гриша.

— Чего? Ты мой поверенный, занимаешься делом вполне легальным, кинофабрика, дома, дела в Союзе городов, так что сиди, Петя, и будь спокоен. Меня в этой стране никто не тронет.

— Слушай, Гриша, — Усов вскочил, взволнованно зашагал по ковру кабинета, — ты правда думаешь, что потрясения будут?

— Я, Петя, из Стокгольма ехал, так в Гельсингфорсе в соседнее купе сел некий господин. Между прочим, генерал. Умница, доложу тебе, необычайная.

— Умный генерал — это все равно что тифлисец трезвенник.

— А ты не смейся, генерал этот был некогда начальником охраны самого царя… — Спиридович? — Он самый. — Толковый мужик.

— Так он мне всю ночь рассказывал о господине Ульянове и его жизненном направлении и книжонку свою дал почитать о большевистской опасности…

— Его за эту книжонку, — усмехнулся Усов, — в ялтинские градоначальники перевели. — Значит, прав он был, — топнул ногой Рубин.

— Ну, какое тебе, Гриша, дело до этой книжки, до генерала Спиридовича и народного бунта? — Петя, я пятый год в Одессе хорошо помню.

— Конечно, — Усов положил себе в тарелку лососину, налил рюмку, — режим нынешний гнилой, он рухнет скоро и будет у нас конституционная монархия либо демократическая республика. А в том и другом случае собственность свята.

— Посмотрим, — Рубин сел к столу, — я больше на камни надеюсь, которые в Стокгольмском банке в сейфе лежат.

— Гриша, — тихо спросил Усов, — с Немировским твоя работа? — А какая тебе разница, Петя? — Большая, Гриша. Страшно мне.

— Опять ты об этом. Что случись, до тебя не доберутся. — Но имя! Имя, Гриша!

— С твоими деньгами с любым именем прожить можно.

Усов достал золотой, весь усыпанный мелкими алмазами портсигар, вынул папиросу, закурил.

— Гриша, а ты не боишься, что с тобой солидные люди перестанут дело иметь.

— А кого ты, Петя, солидными людьми называешь? Митьку Рубинштейна или Мануса? Да они такие же, как я. — По жадности, возможно, но по размаху…

— Да положил я на их размах, — перебил его Рубин. — Ты что думаешь, я здесь всю жизнь сидеть буду? Нет, брат. Кончится война, и мы с тобой в Америку… — Почему в Америку, а не в Париж?

— В Париже твоем размах не тот. Америка, там не спрашивают, откуда у тебя деньги. Нажил — значит прав. Да что мы все о грустном да о грустном, смотри, стол какой. Давай пообедаем в охотку. Ночью Бахтин пришел в Казанскую часть.

Помощник дежурного околоточный Мордвинов, спросонья вскочив, опрокинул на пол здоровенную медную чернильницу.

— Ты что это, братец, — засмеялся Бахтин, — во сне нечистого увидел? — Вроде того, господин надворный советник.

— Значит, съел ты, Мордвинов, что-то нехорошее.

— Да нет, господин надворный советник, — серьезно ответил околоточный, — я дома ужинаю. Война эта проклятая, везде гнильем торгуют.

— Тяжело, братец, но мирись с тяготами тыловой службы. — Вы все смеетесь. — Какой тут смех. В какой камере Снесарев? — Этот тип, что за вами числится? — Именно. — В шестой. — Я к нему пройду. — Сейчас городового позову.

Заспанный городовой, гремя ключами, открыл замок шестой камеры. В лицо ударил смрадный дух параши, пота, кислятины.

— Может, наверх его поднять, ваше благородие, — деликатно осведомился городовой.

— Не надо. — Бахтин шагнул в камеру.

Снесарев сидел на нарах. Это был уже не тот щеголеватый господин, любивший застолье и бильярд. За день на помятом лице появилась черная тень намечающейся щетины, куда-то исчез безукоризненный английский пробор, платье измято, рубашка несвежа. — Я вас не разбудил? — осведомился Бахтин. — Какой тут сон, господин Бахтин. — Тогда перейдем к делу. — А который час? — Два ночи. — Какое же у вас ко мне дело?

— Как говорят наши чиновники — казенная надобность. Пока вы привыкаете к вашей будущей судьбе, я и мои люди собрали о вас справки. Неутешительно, доложу вам, неутешительно. — На что вы намекаете?

— Да какие здесь намеки, сударь мой. Извольте по порядку. Освобождение ваше от службы воинской липа, контора биржевая тоже, у вас даже счета в банке нет, в клубе вас знают как нечистых игроков, а пристав вашей части нашептал мне кое-что о туфтовых векселях, которые вы учли. Вот видите, сколько мы интересного узнали о ваших делах всего за несколько часов. А за неделю, другую мы полностью составим ваше жизнеописание фармазона и мазурика. — Что вы хотите, господин Бахтин?

— Правды, неужели вы думаете, что я поверил в вашу сказку о проигрыше? Чем вы связаны с Зоммером?

— Он сделал нам освобождение от армии, ну и взял на крючок. — Что вы для него делали? — Мелочь, сбывали кое-какие вещи. — Какие?

— Иногда золотые изделия, иногда кокаин. Сведения о разных людях собирали. — О ком? — Дайте закурить.

— Извольте, — Бахтин протянул портсигар, — берите с запасом, оставьте мне парочку. — Благодарю. — Так о ком же сведения?

— В основном, о людях, имеющих редкие драгоценности. — Значит, вы в свете вращались?

— Да куда нам. Кое-что есть у актрис, кокоток, скупщиков краденого, у разных людей. — Что еще? — Да все, пожалуй.

— А каким боком, кроме телефона, вы к этому делу причастны?

— Он приказал нам обыграть племянника Немировского, морского капитана. — Вы обыграли? — Конечно. — Он рассчитался сразу? — Нет, мы ему дали срок. — Он принес деньги? — Все до копейки. — Сколько? — Пять тысяч. — Зачем ему это было нужно? — Не знаю. — Вы не все мне говорите. Что вы еще знаете? — Мы свели его с бежавшим с фронта поручиком. — Копытиным. — Да. — При нем были ценности?

— Я их не видел. Но слышал, что их приобрел Зоммер. — Откуда вы знаете Копытина?

— Он друг Коломина, когда-то на две руки они играли в карты. — Проще — были шулерами? — Да. — Где прятался Копытин? — У Коломина.

— Ну вот видите, как много интересного вы мне рассказали. Вы, видимо, вообще много знаете? Снесарев молчал.

— У вас есть три пути. Первый — суд. Второй — фронт. Третий — стать моим агентом. — А вы будете платить мне? — Конечно, за стоящую информацию. — А воинский начальник?

— С ним я договорюсь. Только помните, никаких исчезновений и иных штучек. Найду из-под земли и по плечи в нее вобью, — жестко сказал Бахтин. — Да куда мне.

— Утром вас выпустят. Завтра в гостинице «Виктория» на Казанской, номер семь в два пополудни.

Ну вот и сладилось дело. Не рассказал Бахтин Снесареву, что его дружок Коломин просто отказался говорить с ним. Курил, молчал, зло поглядывал на Бахтина, а в конце разговора сказал:

— Вы меня не пугайте. Я вас не боюсь. К суду меня привлечь вам же дороже, адвокат в две минуты развалит ваши доказательства, а фронт… Ну, что ж, попаду в школу прапорщиков, а там посмотрим.

Бахтин шел домой и думал о том, как завтра утром они будут брать Зоммера.

И впервые за многолетнюю службу в сыске у него проявилось злорадное чувство некой непонятной радости. У подъезда дома его дожидался сыщик из летучего отряда. — Что тебе, Фирин?

— Старший просил передать вам, что объект приехал домой. — Вы хорошо там все обложили?

— Так точно, Александр Петрович, не беспокойтесь. Господин Литвин с дворником поговорил, и тот раскололся. Оказывается, у них два дома, потайной дверью соединенных. Там мы все ходы закупорили. — Передай Литвину, без меня не начинать. — Передам.

Бахтин открыл дверь и услышал осуждающее мяуканье. На пороге сидела Луша и недовольно смотрела на него глазами-пуговицами. В коридор вышла заспанная Мария Сергеевна.

— Полдня бедная кошка у дверей просидела, а хозяина нет, как нет. Если меня не жалеете, так хоть тварь несмышленую…

— Сергеевна, надоело, — весело сказал Бахтин, — сообрази поужинать.

— Хорошие люди скоро завтракать начнут. Сейчас подам.

Мария Сергеевна накрывала на стол, бубня о том, как спокойно служить приставом. Бахтин выпил рюмку коньяка, закусил немного. — Теперь спать.

— Письмо вам принесли, — вдруг вспомнила Мария Сергеевна и вынула из кармана фартука продолговатый, изящный конверт. — Кто принес? — Посыльный.

Бахтин вилкой вскрыл конверт. И остановилось на секунду дыхание, горячо и сильно забилось сердце. Он узнал почерк Лены Глебовой.

А буквы прыгали перед глазами, никак не могли построиться в шеренгу.

Он положил письмо, выпил еще рюмку, закурил. Потом взял голубоватый листок.

«Саша, милый! Тебе грозит опасность. Телефонируй мне по номеру 86-24. Лена».

Последний раз он видел ее в Москве. Случайно. Он зашел со своим московским коллегой в кафе «Сиу» на Кузнецком. В самое людное и элегантное место. Вошел и застрял в дверях. В углу за столиком сидела Лена с отцом.

Бахтин сдержанно поклонился и сел спиной к ним. Но встреча с коллегой была испорчена. Он никак не мог сосредоточиться, отвечал невпопад, ел и пил, не ощущая вкуса. И сделал все возможное, чтобы поскорее уйти. Как-то Кузьмин сказал ему: «В незаконченности — вечность».

Видимо, прав был его единственный друг. Возможно, женись он на Лене, и все пошло бы своим чередом. Сначала бы ушла страсть, потом любовь сменилась бы нежностью и уважением. А может быть, и не сменилась?

«Саша, милый…» — перечитал он еще раз начало письма. Эта строчка была ему значительно важнее, чем предупреждение о какой-то опасности.

Эти два слова говорили ему о главном. Лена помнит его и, может быть, еще любит.

Бахтин закурил, постоял у темного окна, разглядывая одинокий фонарь, бессмысленно пытавшийся справиться с темнотой, и пошел в спальню.

Слово «милый», написанное знакомой рукой, вернуло ему утраченное спокойствие. Завтра он протелефонирует Лене, услышит ее голос, а может быть, даже увидит ее. Все может быть.

Он разделся и лег. Луша устроилась рядом с подушкой и заурчала тихо. И он заснул сразу же, как в детстве после счастливого дня.

Осень в Петрограде — пора паршивая. Тучи наползают на город и клочковатая мгла, как вата, закрывает улицы. А еще дождь. Он начинает моросить занудно и долго. Мелкий, холодный, бесконечный.

Филиппов сидел на кухне и пил чай. Горничная с опаской подавала ветчину и буженину строгому генералу.

Если бы она знала, что форма сия взята из костюмерной сыскной полиции и получена в свое время по личному распоряжению начальника, подогнанная точно по его размеру. Любил Владимир Гаврилович генеральский мундир. И конечно, думал о том, что, как и покойный Путилин, станет «превосходительством», но время шло, днями ему в отставку, а носил он чин статского советника.

Если переводить на военный язык, то соответствовал сей чин давно упраздненному воинскому званию бригадира.

То есть был он между полковником и генералом. Особа пятого класса по табели о рангах. Но кому же не хочется стать «превосходительством», поэтому и надевал иногда Филиппов генеральский мундир, радуясь солдатам и юнкерам, застывшим «во фрунт». Те, кто хорошо знали Владимира Гавриловича, прощали ему эту маленькую слабость. Хорошим и добрым человеком был статский советник Филиппов.

— Господин начальник, — в кухню вошел надзиратель Попов, — Кац сигналит.

В подъезде напротив сидели сыщики, один из них должен был дать сигнал фонарем, если появится Сабан. Филиппов встал, достал из кармана револьвер.

— Двоим стать у дверей, одного за портьеру. Если что — стрелять. Ну, барышня, иди к двери, как откроешь, сразу уходи в гостиную.

Полумертвая от страха горничная пошла к дверям. Через несколько минут вкрадчиво звякнул дверной колоколец. — Кто? — спросила горничная. — Телеграмма господину Немировскому.

— Сейчас отворю. — Горничная бросилась в гостиную.

Филиппов распахнул дверь, и в квартиру ворвались трое.

— Давай, — крикнул начальник и с маху врезал Сабану в ухо. Тот отлетел к стене, сыщики бросились на остальных. Валили на пол, закручивали руки. По лестнице бежали надзиратели в штатском и городовые.

— Не балуй, Сафронов, — повел Филиппов стволом револьвера, — не дай на душу грех взять.

— Ручка у вас, ваше превосходительство… На городовых научились?

— Отгуляли, голубки, теперь долго в клетке сидеть придется, — отдуваясь, сказал Филиппов. Такая жизнь, — Сабан бросил на ковер маузер — мы воруем, вы ловите. А мы потом бежим.

— Это уж как Бог даст. — Филиппов сам замкнул на его запястьях наручники.

Бахтин ждал звонка Филиппова во втором участке Невской части. Наконец начальник объявился. — У нас все сладилось. Займись своим.

Бахтин последний раз проинструктировал сыщиков и городовых. На улице его остановил пристав.

— Александр Петрович, вот дело какое, вице-директор Департамента полиции Козлов приказал мне немедленно сообщить, если кто из наших собирается побеспокоить квартиру господина Рубина…

— Петр Павлович, вы же знаете, для чего мы идем туда.

— Знаю, голубчик, но и вы в мое положение войдите. — Хорошо, телефонируйте ему через сорок минут. — Спасибо, Александр Петрович. — Только не раньше. Договорились? — Будет сделано. Ну, с Богом!

Бахтин глубоко засунул руки в карманы шинели. Форму он одел специально. Уж больно дело складывалось необычно.

У дома 62 все было спокойно. Никаких внешних признаков оцепления.

Ну, что ж. Пора начинать. А то, не дай Бог, действительный статский советник Козлов пожалует.

Предупреждение пристава не удивило его. Он, Бахтин, прекрасно знал о связях Козлова. Рубин был одним из многих, кому вице-директор оказывал свое покровительство.

Но за Козловым стояло окружение Распутина. Все эти Симановичи, Андронниковы, Манасевичи-Мануйловы. С этим можно было бы потягаться, но Козлова почему-то поддерживал всесильный жандармский генерал Курлов. Вот с этим-то не поспоришь. Литвин, тоже в форме, появился из ниоткуда.

— Вы, Орест, возникаете, словно Мефистофель на оперной сцене. — Стараемся. — Как дела? — Все в порядке. Зоммер из дома не выходил. — Тогда начинаем. Где околоточный?

— Я здесь, господин Бахтин, — подошел солидный полицейский чин.

Бахтин оглядел его: живот, распирающий шинель, отвислые щеки, в прожилках нос.

— Ты, братец, похудел бы. Война все-таки. А то в тылу рас кормился, как боров.

— Виноват, господин надворный советник, конституция у меня такая.

— Меньше жрать на шермака надо. Знаешь, что делать? — Так точно. Позвонить в дверь и войти в дом. — Еще что? — Не дать швейцару дверь затворить.

— Вот и хорошо. Начинай, благословясь.

Околоточный приподнял фуражку, перекрестился и опасливо зашагал к подъезду рубинского дома. Его походка, неуверенная и робкая, словно говорила: «Ну зачем вы меня посылаете в этот богатый и прибыльный дом. Прощайте наградные к праздникам, прощай ежедневная стопка водки. Прощай, спокойная жизнь».

Околоточный подошел к дверям, и сразу исчезли с улицы разносчики и трое рабочих, ковырявшихся в канализационном коллекторе, а из соседних подъездов, по стене дома, подтягивались сыщики из летучего отряда. Околоточный позвонил. Швейцар открыл.

Бахтин с Литвиным вошли в открытую дверь. Околоточный что-то втолковывал Зоммеру. Тот смотрел на него с изумлением… И вдруг он увидел Бахтина и сыщиков, отскочил в сторону и выдернул из кармана браунинг. Околоточный в тяжелой шинели, с ненужной шашкой, попытался схватить его.

Зоммер выстрелил, и толстяк-полицейский, застыв на секунду, рухнул на ковер.

Зоммер отодвинул портьеру и исчез, как злодей в романах Дюма. Литвин сорвал портьеру и увидел дверь. — Где лом?! — крикнул он.

Бахтин достал наган и несколько раз выстрелил в замок.

Полетели щепки, что-то зазвенело. Один из сыщиков ударил ногой по двери, она чуть поддалась, тогда двое полицейских, переодетые рабочими, вставили в щель лом и нажали. Дверь распахнулась.

Бахтин первым вошел в темный коридор, открыл еще одну дверь. Где-то на улице раздался выстрел и крики. Бахтин с сыщиками миновали прихожую.

— Осмотреть комнаты, — приказал он и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж.

Зоммер увидел Бахтина и дважды выстрелил в него. Но рука от волнения была нетвердой и пули ушли в стену.

Тогда он вбежал в гостиную, где любил сиживать покойный Жорж Терлецкий, подскочил к окну и увидел сыщиков и городовых.

Бахтин вошел в комнату. Зоммер стоял у стены, в опущенной руке матово поблескивал браунинг. — Брось оружие. Слышишь?

Зоммер попытался сказать что-то, но не смог и начал медленно поднимать руку с оружием.

— Не балуй, сволочь, — зло крикнул Бахтин, — брось браунинг.

Зоммер выдавил из себя непонятные слова, быстро вскинул руку и выстрелил себе в висок.

— Ушел, — мрачно за спиной Бахтина сказал Литвин. — Где врач?

— Здесь. — В комнату вошел вездесущий Брыкин.

Он наклонился к сидевшему у стены Зоммеру и покачал головой. — Готов. Пустил в себя последний патрон.

Бахтин поднял с пола браунинг с взведенным затвором-кожухом, вынул обойму, и затвор со звоном стал на место.

— Не налетчик, а гвардейский ротмистр. Впервые за мою практику мазурики стреляются.

— Видать, было с чего, — глубокомысленно изрек Брыкин.

— Начинайте обыск. — Бахтин расстегнул шинель, уселся за стол и закурил.

Видимо, крепко верили хозяева этого дома, что сюда полиции вход навсегда заказан. Только этой наглой уверенностью можно было оправдать то безумное легкомыслие, с которым они относились к вещам, представляющим интерес для сыщиков.

Стопка бланков паспортов, целая куча всевозможных документов, начиная от удостоверений об освобождении от воинской повинности, кончая грамотами о присуждении звания почетных граждан всевозможных городов.

В подвале нашли ювелирную мастерскую и несколько пуансонов для изготовления золотых империалов. В одном из шкафов лежали письма и документы покойного Жоржа Терлецкого.

— Александр Петрович, — крикнул Литвин, — попрошу вас зайти.

В комнате, в которой почти не было мебели, за обоями нашли сейф. — Что делать будем? — Зовите специалистов.

Многовато всякого добра собралось в этом доме. Даже крапленые карточные колоды нашли. Но, главное, было оружие, в ящике, блестя смазкой, стояли в креплениях новенькие браунинги.

Бахтин рассматривал цинки с патронами, когда за его спиной раздался сановный баритон.

— Что здесь происходит, надворный советник Бахтин?

Бахтин обернулся, в дверях стоял в полной форме Козлов. — Обыск, ваше превосходительство. — Кто разрешил? — Начальник сыскной полиции. — Основание?

— Показание задержанных по делу об ограблении ювелира Немировского. — Откуда оружие?

— Найдено здесь, изъято из тайника в присутствии понятых. — Кто хозяин дома?

— По документам владелец потомственный гражданин города Орла Аникин Фрол Арсентьевич. О лице этом полиции и городским властям ничего не известно. По агентурным данным фактическим хозяином является Григорий Львович Рубин.

— Ты своими агентурными данными можешь задницу подтереть…

— Я бы попросил вас, господин действительный статский советник, разговаривать со мной подобающим образом.

— Ишь ты, нежные какие, — рявкнул Козлов, — в отсутствие хозяина дома врываетесь, обыскиваете…

— Господин вице-директор департамента, — холодно ответил Бахтин, — я вторично напоминаю вам, что не позволю со мной так разговаривать. В доме скрылся преступник, тяжело ранивший чина полиции и несколько раз стрелявший в меня, кроме того, швейцар показал, что покойный Зоммер проживал именно на этой половине. Здесь нами обнаружено оружие и предметы преступного промысла… — Хватит, заканчивайте и уводите людей. — Попрошу письменное распоряжение. — Вам надоело носить чин седьмого класса?

— Признаюсь вам, нет. И хочу напомнить, что чином данным меня пожаловал государь император, а не вы. — Он пожаловал, а я сниму.

— Думаю, вы на себя слишком много берете, господин вице-директор.

Бахтин специально больше не именовал Козлова «превосходительством». Не хотел. Уж больно презирал он этого человека.

Козлов за всю свою службу в полиции впервые столкнулся со столь явным неповиновением. Бахтин не боялся его. Более того, сыщик был уверен, что скандал этот обернется в его пользу. Следовательно, у него есть поддержка. Но кто? История в Москве пошла ему только на пользу. Джунковский, хлопотавший за него, вылетел из министерства на фронт, а этот… Но уступить!..

— Я вам приказываю, надворный советник, немедленно прекратить…

Козлов не успел договорить, как в комнату вошел Литвин, за ним два сыщика несли золотые кубки, тарелки, бляхи, браслеты.

— Ваше превосходительство, надо в контрразведку сообщить. — Куда? — растерянно спросил Козлов.

— В контрразведку, — продолжал Литвин, — вещи эти похищены убитым поручиком Копытиным и являются армейским имуществом. — Откуда вам известно?

— Контрразведывательное отделение передало нам список, я сверил, все сходится.

Козлов замолчал, разглядывая золотые предметы, которые расставляли на столе сыщики.

Да, дружок Гриша, решил один проглотить. Ан подавился. Денежки-то громадные мимо проехали. А все жидовская жадность. Гребет к себе, что под руку попадется. Начальник контрразведки генерал Батюшев — человек не простой. Его офицеры из любого выбьют, что нужно, тем более время военное.

И коли он, Козлов, здесь очутился, так надо этому делу придать окраску соответствующую.

— Александр Петрович, — повернулся вице-директор к Бахтину, — погорячился я. Пристав, подлец, неправильно осведомил. Теперь я вижу, что мы попали в воровское гнездо. Действуйте, как служба велит. Я лично возглавлю данный розыск. Ни один мазурик не должен избежать наказания, — продекламировал Козлов и пошел в комнату, где был спрятан сейф.

Потом вице-директор спустился к аппарату и куда-то телефонировал.

Минут через двадцать приехал Филиппов. В штатском сюртуке он выглядел менее внушительно, чем в генеральской форме. — Ну как? — спросил Владимир Гаврилович.

— Если не будут мешать, мы Рубина крепко прихватим, — сказал Бахтин. — То-то и оно, если не будут мешать, а то… Он не успел договорить, в комнату вошел Козлов.

— Рад видеть, Владимир Гаврилович, и хочу похвалить вас и ваших чиновников за проявленное рвение. И надо же, до чего эта сволочь додумалась, присоседиться к дому крупного коммерсанта и общественного деятеля. Хорошая защита. — Вы имеете в виду Рубина? — усмехнулся Бахтин. — Именно, Александр Петрович.

— Но мы располагаем агентурными данными, что именно Рубин является фактическим владельцем квартиры.

— Фактически или является? — Козлов со вкусом закурил. -. Является, — твердо сказал Филиппов.

— Владимир Гаврилович, вы, голубчик, даже не понимаете, какое осиное гнездо мы накрыли. Отсюда действовала банда Терлецкого, сюда свозились краденые ценности, отсюда Копытин пошел грабить Немировского. Это подлинный успех. Я уже не говорю о пуансонах и документах липовых. Запомните, это наша большая удача. — Но… — начал Бахтин.

— Никаких «но». Зоммер организовал эту преступную шайку. Господа, я еду в департамент докладывать. Вас, Владимир Гаврилович, прошу следовать за мной, а Бахтин все до ума доведет.

Директор Департамента полиции, действительный статский советник Васильев, находился в Ревеле, поэтому докладывать надо было товарищу министра Белецкому, которого Козлов побаивался. Степан Петрович, еще будучи директором Департамента полиции, не очень жаловал Козлова и всячески препятствовал его назначению на должность вице-директора.

Белецкий их принял сразу. С Филипповым он был необычайно приветлив, что весьма смутило начальника сыскной полиции. Такое внимание — первый признак отставки.

С Козловым товарищ министра был холоден и официален. — Что у вас? — небрежно спросил он.

— Силами сыскной службы нашего департамента обнаружено место, где преступники, совершившие в столице ряд дерзких налетов, скрывались от правосудия. — И где же оно?

— В двух шагах от нашего департамента на Фонтанке, 62.

— Забавно. Чей дом? — Белецкий что-то черкнул в блокноте.

— По документам дом принадлежит потомственному почетному гражданину города Орла Аникину Фролу Арсентьевичу, но ни полиция, ни градоначальство никакими сведениями о таком человеке не располагают. — Запросите Орел. — Я уже распорядился. — Так кто же атаман у этой шайки?

— Некто Зоммер Анатолий Арнольдович, при задержании он тяжело ранил околоточного, пытался убить надворного советника Бахтина и сам учинил самострел. — Застрелился? — удивился Белецкий. — Так точно, ваше превосходительство.

— Ну прямо не жиган, а влюбленный лицеист. Что обнаружено при обыске? Козлов достал из кармана листок бумаги.

— Первое неопровержимое доказательство, что именно там пряталась банда Терлецкого.

— Терлецкий, Терлецкий… Помню, его застрелил Бахтин не то в двенадцатом, не то…

— В двенадцатом, ваше превосходительство, — вмешался Филиппов.

— Дальше, -уже заинтересованно спросил Белецкий.

— Нам стало известно, что некто поручик Копытин организовал шайку налетчиков…

— Владимир Гаврилович, что касается дела Немировского, мне доложили, но как-то не ясно. Я вижу, дело имеет продолжение, так что расскажите мне подробно.

Филиппов коротко, но не упуская деталей, доложил Белецкому о том, что произошло, не забыв отметить роль Бахтина.

— Вот видите, — усмехнулся Белецкий, — вы, Михаил Иванович, совсем недавно аттестовали Бахтина совсем с другой стороны. — Но…

— Никаких «но». Я немедленно иду докладывать министру. Кстати, кто этот Зоммер?

— Управляющий известного коммерсанта и общественного деятеля господина Рубина, — сказал Козлов.

— Рубин. Общественный деятель. Надо же, — Белецкий поднялся из-за стола, — придется и с него строго спросить, как это получается! В соседнем доме бандиты, швейцар пытается убить полицейского чиновника, управляющий — главарь банды, а Рубин…

— Он проживает в Москве, ваше превосходительство, вполне естественно…

— Бросьте, — резко бросил Белецкий, — слишком уж много совпадений, как вы считаете, Владимир Гаврилович?

— Полностью с вами согласен, ваше превосходительство. — Свободны, господа.

В приемной Козлова дожидался чиновник с полицейского телеграфа.

— Ответ из Орла, ваше превосходительство, — протянул он Козлову бумагу. Козлов прочел, досадливо крякнул:

— Нет такого Аникина в Орле. И звание почетное его липа. — Это и следовало ожидать, — сказал Филиппов.

— Давайте-ка, Владимир Гаврилович, делами нашими займемся, — резко оборвал его Козлов. — Вы поезжайте в должность, ну, а я распоряжусь о назначении тщательного следствия.

Но Козлов не пошел в департамент. Он вызвал автомобиль и поехал на Большую Морскую, 22, где помещалась станция телефонного сообщения Петербург — Тверь — Москва — Нарва. На станции техником работал его агент Шмель.

Козлов с его помощью получил на станции отдельную комнату для прямых переговоров с Москвой. Он прошел в служебную часть станции, поднялся на второй этаж и открыл своим ключом дверь. В маленькой комнате стоял крохотный столик, на котором лежал справочник «Вся Mocквa» и стоял аппарат. Козлов поднял трубку, попросил Москву и назвал номер Усова.

Тайный советник Белецкий не пошел к министру. Он точно знал, что Протопопову, погруженному в самый омут дворцовых интриг, нет никакого дела до уголовной преступности.

Конечно. Белецкий понимал, что Рубин сволочь, тем более имелся в архивах департамента некий материал на коммерсанта и общественного деятеля. Но, благодаря мощной поддержке секретаря Распутина Арона Симановича, Рубину удалось найти нужных людей и организовать мощное прикрытие.

Белецкий точно знал, что борьба с окружением Распутина сегодня практически невозможна. Тем более что парижская истории Бахтина всплыла самым неожиданным образом.

Несколько дней назад к нему пришел начальник особого отдела полковник Васильев, которого Белецкий протащил на это место, сожрав Еремина.

— Дело одно каверзное есть, ваше превосходительство.

— Садитесь, Иван Петрович, — радушно пригласил Белецкий, — давайте за чайком его обговорим. — Дело-то вас касается, — вздохнул Васильев. — Меня? — искренне удивился Белецкий. — Вас, Степан Петрович. — В чем же провинился я, — засмеялся Белецкий.

— Начальник Московского Охранного отделения полковник Мартынов завербовал некоего Заварзина Дмитрия Степановича, партийные клички «Гоголь» и «Петр Петрович» — в наблюдении «Дунайский».

— Постойте, постойте, — Белецкий задумался на секунду, — как же, помню, донесение Алексеева из Парижа, что-то связанное с Бахтиным.

— Именно. Заварзин, агентурная кличка Сибиряк, в ознакомительном донесении написал, что в 1912 году, в Париже, в кафе на улице Венеции, Бахтин предупредил его об операции, которую готовит загранагентура против социалистов в библиотеке на улице Брона. При этом присутствовал один из партийных функционеров — Литвинов Борис Николаевич, в настоящее время отбывающий ссылку под Омском.

Для проверки донесения, так как дело касалось чина полиции, полковник Мартынов направил в Омск агента Блондинку, который как сотрудник газеты «Русское слово» имел доступ в общественные и революционные крути. Блондинке удалось войти в доверие к Литвинову и установить дружеские отношения, а после публикации в «Русском слове» статьи Литвинова, под псевдонимом Наблюдатель, Литвинов стал особенно откровенным.

Когда Блондинка завел разговор о случае в Париже, сообщив, что об этом ему якобы рассказал Заварзин, Литвинов расхохотался и сказал, что Заварзину нужно меньше пить. — А что, он пьет? — поинтересовался Белецкий. — На этом и завербован.

— Ну, каким боком, Иван Петрович, эта история касается меня? — хитро прищурился Белецкий.

— В деле есть рапорт полковника Еремина на имя командира Отдельного корпуса жандармов о том, что вы воспрепятствовали должному расследованию против Бахтина.

«Вот же скотина», — подумал Белецкий. Вовремя он убрал Еремина, а то бы копал он и копал под него.

— Да, история неприятная, а ваше какое мнение, Иван Петрович?

— Ваше превосходительство, вы же наши порядки знаете. Подобную историю как угодно повернуть можно. Тем более Мартынов планирует начать разработку Бахтина через агента Сибиряка.

Когда полковник ушел, Белецкий приказал секретарю ни с кем его не соединять и никого не принимать. Из сейфа он достал папку, на обложке которой было написано: «Бахтин».

Он читал документы, донесения, записи разговоров. И внезапно вспомнил недавний разговор с присяжным поверенным Глебовым.

Петр Петрович выпил чуть больше нормы, размяк и пожаловался Белецкому, что у его дочери Лены не сложилась жизнь.

— Она же замужем за тайным советником Кручининым? — удивился Белецкий.

— Вы не поняли, Степан Петрович, — вздохнул Глебов, — мой зять человек, состоящий исключительно из достоинств. — Так в чем же дело?

— Романтическая история, сродни Маргарите Готье. — Не понял.

— Она влюблена. И любит этого человека много лет. Только не подумайте ничего плохого, чувства сии исключительно платонические.

— А нельзя ли узнать предмет? — поинтересовался Белецкий. — Ваш подчиненный Бахтин.

— Что я могу сказать, Петр Петрович, — Белецкий посмотрел на расстроенного Глебова даже с неким сожаление, — умен, красив, честен. Но…

— Вот именно «но», Степан Петрович. Не нашего круга человек.

— Скажу вам более, Петр Петрович, к сожалению, Бахтин никогда не сможет войти в этот круг. — Почему?

— Его потолок — начальник сыскной полиции. И дай Бог, чтобы он получил должность в столице или Москве. Но боюсь, этого не случится. Слишком он не гибок. Врагов много.

Потом дома жена поведала Белецкому о тайных перипетиях романа Лены и Бахтина.

И Степан Петрович пожалел сыщика. По-человечески. Тем более что испытывал некую слабость к таким людям, как он. С молодости приучив себя к компромиссам, угодничеству, интригам, то есть живя в постоянной тревоге и ожидании непрятностей, он уважал людей типа Бахтина. Правда, он ненамного старше сыщика, а уже товарищ министра, сенатор и тайный советник.

Прекрасное раскрытие дела об убийстве не радовало Белецкого. У Рубина слишком сильные связи. Возможно, он и победит эту одесскую выскочку, но победа станет пирровой.

Протопопов явно разваливал министерство и уже поговаривали, что его могут скоро заменить. И две кандидатуры выплывали, его, сенатора Белецкого, и генерала Курлова.

Но, как он слышал, в Царском Селе и Ставке к нему относились значительно серьезнее, чем к Курлову, запятнавшему себя интригами.

Но вместе с тем, если начнется борьба, то выплывет многое, и история с Бахтиным станет решающей. Тем более, что Мартынов начинает агентурную разработку сыщика.

Правда, этого уже Белецкий не опасался, три дня назад, на обеде у Кручинина, Степан Петрович рассказал Лене о неприятностях, ожидающих ее ами. Он видел, как побледнела она, и понял, что завтра же Бахтин будет об этом знать.

Но все же надо историю с Рубиным прикрывать хитро. Белецкий вызвал столоначальника Никонова.

— Скажите, Виктор Георгиевич, что сделано по распоряжению генерала Джунковского. Как я помню, государь пожаловал надворному советнику Бахтину следующий чин?

— Именно так, ваше превосходительство. Чин пожалован, но необходимо подобрать должность.

— А что у Маршалка в Москве, уже есть помощник? — Пока нет.

— Вот и подготовьте приказ о переводе надворного советника Бахтина…

— Прошу прощения, ваше превосходительство, коллежского советника.

— Именно, так подготовьте приказ о переводе в Москву. Что с Филипповым?

— Указ подписан, он выходит в отставку с чином и пенсией действительно статского советника.

— Прекрасно. Бахтина завтра к шести вечера ко мне. — Слушаюсь.

Бахтин ушел с работы и дома закурил, не раздеваясь поднял трубку «Эриксона», услышал голос телефонистки и сказал: — Барышня, пожалуйста 86-24.

— Повторите, — пропел мелодичный голос в трубке.

— 86-24, — уже спокойным, служебным даже тоном произнес он. — Соединяю.

Сколько длилась эта операция на телефонной станции? Секунду, две, десять?

Да нет, пять лет с хвостиком соединялись упругие провода и медные клеммы. Бесконечное количество дней и ночей тоски и одиночества. — Слушаю вас.

Ленин голос не изменился, он был таким же, как в день их последнего свидания. — Слушаю вас. — Это я, Лена, — выдавил Бахтин. — Саша, милый, ты где? — Дома. — Я сейчас приеду.

Все. Сначала время остановилось. Потом помчалось вспять через несчастливо прожитые годы, через неудачи и разочарования, обратно к зыбкому его счастью.

И звонил телефон, и скреблась в дверь комнаты кошка Луша, и ушла, аккуратно прикрыв дверь, Мария Сергеевна.

Все. Не было сегодня. Было только далекое вчера. И они любили друг друга. Ненасытно и жадно. Так как точно знали, что у них не будет завтра.

Бахтин курил, сидя на кровати, и глядел, как Лена, не стесняясь своей наготы, причесывалась перед большим зеркалом. Его когда-то Бахтин купил специально для нее.

Обнаженное тело женщины было необыкновенно прекрасным, и Бахтину казалось, что от него исходит и наполняет комнату теплый и яркий свет.

— Саша, милый. — Лена опустила руку с гребнем. — Я уезжаю. — Куда?

— В Москву. Мужа переводят начальником Московского удельного округа. — Чем же он провинился?

— Не знаю. Но мы уезжаем завтра. Саша, два дня назад у нас был Белецкий… — Вот как.

— Саша, как я понимаю, он к тебе очень хорошо относится. — Почему ты решила? — Саша, он мне сказал, что у тебя неприятности. — У меня?

— Да. В двенадцатом году ты был в Париже и там в кабачке предупредил социалистов о каком-то полицейском деле. Так один из них донес на тебя в московскую охранку, он стал, как это у вас называется… — Агентом.

— Да. Саша, он хочет еще что-то у тебя выпытать. Ты правда предупредил их?

Вот оно что! Значит, или Митя, или его дружок начали дуть Мартынову. И вдруг словно холодом залило сердце. Лена и Белецкий. Лена, а может быть? Нет, невозможно. Но внутри его вновь проснулся кто-то другой. Злой и осторожный.

И тот другой сказал: «Как невозможно? Политохрана вербует самых разных людей». Неужели Лена? — Нет, милая, это ложь.

— Я так и думала. Но знай, что такой донос есть.

Они простились, и расставание их было не таким, как встреча. Бахтин не мог переломить себя. Слишком огрубел он за годы работы в полиции. Слишком осторожным стал.

И оставшись один, он думал о том, что невозможно войти дважды в одну реку. Он вспоминал Ленино платье, ее драгоценности, манеры, даже пришедшую за эти годы опытность в постели, опытность женщины, имевшей любовников; и понимал, что к нему пришла другая, совсем другая женщина.

Это не расстроило его. Воспоминания о первой любви остались в щемящем прошлом. А женщина, только что закрывшая дверь его квартиры, была похожа на Лену Глебову, но все-таки не она.

Рубин и Усов ждали Козлова на Фуршадской, в квартире Усова.

Когда-то Дмитрий Львович Рубинштейн в застолье пошутил:

— Ты, Гриша, живешь на одной улице с Департаментом полиции, а поверенный твой напротив Отдельного корпуса жандармов.

На Фонтанку Рубин не заезжал. Остерегся. Кто его знает, Бахтина этого, может, он там засаду оставил.

Лимон был всегда налетчиком удачливым. И все потому, что осторожность никогда не покидала его.

В отличие от многих своих коллег в Одессе, он после хорошего дела не начинал безумствовать по кабакам, а уезжал из города куда-нибудь в тихую Керчь или Скадовск, где и отлеживался несколько месяцев. А деньги тратил не на баб и костюмы, а вкладывал в дело.

Вот и сегодня захотелось ему уехать в тихую Керчь. Погонять шары в бильярдной, попить сладкого вина, поговорить в кафе с рыботорговцами и коммивояжерами о ценах на улов и видах на торговлю конфекцией.

Никогда еще опасность не была столь реальной и ощутимой.

Рубин в своей любимой позе — руки глубоко в карманах бриджей — бегал по пушистому ковру гостиной.

— Да не мельтеши, ты, Гриша! — Усов, отдуваясь, пил зельтерскую воду. — У меня после поезда в голове мерцание.

— Не после поезда, а после коньяка, который ты жрал с этим полковником. Похмелись. — И то дело.

Усов достал из резного шкафчика бутылку, налил в фужер и со стоном выпил.

Рубин брезгливо смотрел, как его поверенный пьет, и сказал зло:

— Вот из-за вашей пьянки и жадности у меня неприятности.

— Что-что? — Усов поставил фужер, прищурившись, посмотрел на Рубина. — Что-что? — повторил он. — Из-за моей жадности у тебя неприятности? Да ты, Григорий Львович, совсем сбрендил. Это какое же беспокойство я тебе доставил? Поставки сапог на армию? Или подряд на овчинные полушубки? А может быть, продовольствие для беженцев? Ты, Григорий Львович, говори, да не заговаривайся, Я тебя от твоих одесских штучек в солидную коммерцию тяну, а ты все к уголовщине прислоняешься. Не получится так у нас, Гриша. Не бросишь разбойничать, ищи другого поверенного.

— Ты меня, Петя, не пугай. За свои деньги я двоих, как ты, найму. — Найми, Гриша.

Он не успел закончить, как в комнату вошел Козлов. Вице-директор мрачно посмотрел на Рубина, молча сел к столу и закурил.

— Ну, что, голубок, дружок наш Гришенька, — зло сказал Козлов, — всех нас разом пожелал завалить? Только шалишь, со мной такие штучки не пройдут.

— Ты о чем, Миша? — Рубин подошел вплотную к Козлову. — О чем ты, превосходительство дерьмовое?

— А вот о чем, господин коммерсант и общественный деятель. Засыпался твой Сабан распрекрасный да Зоммер. — Он застрелился.

— Это ты своему иудейскому Богу свечку поставь, что он язык не развязал. Хочешь, я зачту, что при обыске в хитром домике нашли? — Давай.

— Пуансоны для производства фальшивых червонцев, сорок браунингов, мастерская для изготовления фальшивых документов и двести отпечатанных бланков различных ведомств, старинные золотые изделия, похищенные из Львовского музея. Список вещей читать? — Не надо. — Ну и что же, Гриша, ты делать будешь?

— Я? — Рубин рассмеялся. — Ничего. Все ты, дорогой вице-директор, будешь крутиться. Я завтра брошу все и в Одессу, а ты? Твоя карьера закончится враз. И вышибут тебя, Миша, со службы, чин снимут да еще под суд упекут.

— Дурачок ты, Гриша, — Козлов рассмеялся, — конечно, если ты на следствии язык развяжешь, то у меня неприятности возникнуть могут, но доказательств у тебя никаких. Оговор, Гриша, оговор полицейского, ведущего сыскное разбирательство.

— Погоди, Михаил Иванович, — вскочил Усов, — ты по этому делу ведешь полицейское разбирательство? — Именно — А Бахтин? — Бахтин и Филиппов от дела мною устранены. — Каким образом? — удивился Усов.

— Простым. Филиппову чин и пенсия. А Бахтин в Москву переведен с повышением.

— Ну ты и жох, Миша, — засмеялся Рубин. — Тебе цены нет.

— Только это сделано не просто. Больших денег мне это стоило, Гриша.

— Да разве в деньгах счастье? — Рубин хлопнул Козлова по спине.

— Счастье, конечно, не в деньгах, но с ними. Прикажи, друг любезный Петр Федорович, закусить и выпить. Усов сам пошел на кухню распорядиться.

А потом огни столицы скрылись в темноте, и поезд окунулся в осеннюю ночь. Осталась за спиной столица. За черным вагонным окном угадывались прозябшие осенние леса, маленькие домики дистанционных пикетов, белый дым паровоза, низко стелющийся во влажной осенней мгле. Бывало утром, глядя на прозябший под дождем Петербург, Бахтин с острой нежностью вспоминал Москву, особенно осеннюю. Начиная со Знаменки, от здания Александровского училища, октябрьский пожар уходил в Замоскворечье. Ломкая прохлада, синева висела над крышами уютных домов. А остался вдали Петербург, поезд еще до Бологого не доехал, а по сердцу хлестнула щемящая грусть разлуки.

Все получилось стремительно и суматошно как-то. Еще вчера они с Филипповым думали о том, как прихватить Рубина, а утром следующего дня в кабинете начальника собрали всех чиновников и служащих.

Директор Департамента полиции Васильев объявил о получении Филипповым чина действительного статского советника и о его уходе в отставку. Когда Васильев зачитывал царский указ, Бахтин неотрывно следил за лицом Владимира Гавриловича, и вдруг прочитал на нем выражение некоего облегчения. Немедленно был представлен сыщикам и новый начальник, статский советник Кирпичников. А потом Васильев сказал:

— Господа, для меня расставание с дорогим Владимиром Гавриловичем печаль немалая. Думаю, и все вы загрустите. Но такой уж день нынче. Как в сказке детской, печали и радости.

Позвольте сообщить вам, господа, что милостью монаршей вашему коллеге Александру Петровичу Бахтину пожалован чин коллежского советника и он назначен на должность помощника начальника Московской сыскной полиции.

Кроме того, за безупречную и беспорочную службу помощнику заведующего летучим отрядом Литвину пожалован чин титулярного советника и он назначен заведующим летучим отрядом.

Когда церемония «раздачи чинов» закончилась, Литвин подошел к Бахтину.

— Как же так, Александр Петрович, на место помощника назначен Фролов, а вас в Москву?

— А вы не поняли, Орест? Как только мы уцепили Рубина, сразу же Владимира Гавриловича с почетом на пенсион, меня с повышением в Москву, а вас на летучий отряд карманников ловить. Но без обиды, каждому чин новый. — А кто же будет делом Рубина заниматься? В коридор вышел Кирпичников.

— Обсуждаете, господа, как праздник сей отметить? — весело спросил он.

— Аркадий Аркадьевич, — спросил его Бахтин, — а как же с Рубиным?

— Дело передано в департамент, будет им заниматься лично Козлов. Мне, видите, не доверили, сюда перевели. Но я не жалею, надоело мне наше министерство. Думаю, что мы с Орестом Дмитриевичем потихоньку будем этого общественного деятеля крутить. Вы, Литвин, не печальтесь, вакансия чиновника для поручений свободна. Я уже говорил с Кошко и Белецким, ждите нового приказа.

А вечером того же дня Бахтин был приглашен в министерство к Белецкому. Степан Петрович был в красном, с темно-зеленым бархатным воротничком и обшлагами, шитом золотом, сенаторском мундире, но встретил Бахтина вполне демократично.

— Представляюсь по случаю получения новой должности, — начал Бахтин, но Белецкий прервал его.

— Бросьте, Александр Петрович, садитесь, давайте коньяка выпьем. Вы как? — Как вы, Степан Петрович. — Значит, выпьем.

Белецкий позвонил. В кабинет неслышно вошел секретарь.

— Распорядитесь, голубчик, нам коньячишку и закусить чего-нибудь. — Слушаюсь, ваше превосходительство. После первой рюмки Бахтин сказал:

— Я очень благодарен вам, Степан Петрович, за все, что вы сделали для меня.

— Александр Петрович, — Белецкий тяжело поднялся с дивана, зашагал по кабинету, — да вы сидите, закусывайте и пейте. Нынче у меня приятный вечер: с милым человеком поговорить о разностях всяких. Жаль, что за суетой да интригами я не выбрал время и не озаботился вплотную вашей карьерой. Давно, давно вам нужно было возглавить розыскное дело империи в нашем департаменте, но, думая об этом, я понимал, что опускать такого талантливого человека в пучину министерских склок просто невозможно. И есть у меня мысль. Отозвать Филиппова через полгода с пенсии, пусть при мне возглавит группу чиновников по особым поручениям. Не много, человек пять лучших криминалистов, но и дела они будут раскрывать самые сложные. — Я благодарен вам за заботу, Степан Петрович.

— Забота всегда предполагает корысть, милый мой. У меня к вам небольшая просьба. — Прикажите.

— У меня есть друг, мы вместе кончали Катковский лицей, прекрасный человек. Добрый и весьма обеспеченный. Поэтому ему, как нам грешным, не нужно было поступать в службу. Он стал общественным деятелем. Но началась война, и как истинный патриот он пошел во Всероссийский Земский союз. Там ему как человеку кристально честному поручили возглавить Заготовительный отдел. Через его руки практически идут все поставки на армию. Короче, его начали шантажировать. — Есть на чем? — спросил Бахтин.

— За его честность я ручаюсь. Но у него трагическое положение. И вы должны помочь ему разобраться. Зовут его Коншин Иван Алексеевич. Проживает он в Мерзляковском переулке, собственный дом, телефон 546-51, номер служебного аппарата 277-66. Я надеюсь на вас, Александр Петрович. Прощаясь, Белецкий сказал, усмехнувшись:

— Будьте осторожны, не верьте старым друзьям. Надеюсь, что мы еще увидимся с вами. Правда, времена наступают весьма тяжелые.

Бахтин больше никогда не видел Белецкого. Думая о нем, он никак не мог понять, чем же вызвал расположение могущественного товарища министра, руководящего всем политическим и уголовным сыском империи. До конца дней он так и не узнает, чем было оно вызвано.

И если бы он спросил об этом Белецкого, тот тоже не ответил бы. Видимо, даже у самых черных душой людей находится где-то в глубине нечто светлое, оставшееся от далекой молодости.

И сидя в вагоне поезда, несущего его в Москву, Бахтин, вспоминая последние столичные дни, думал о том, что все самое лучшее осталось в этом мокром и холодном городе.

Именно там к нему пришла любовь, там он узнал радостный вкус победы и горькие минуты поражений. В столице сложилась его карьера от губернского секретаря до коллежского советника.

Бахтин еще раз посмотрел на форменный сюртук, висевший на вешалке. В ярком вагонном свете узенькие погоны с двумя полковничьими просветами радостно отливали серебром.

Начав в сыскной полиции с должности полицейского надзирателя, он поднялся практически до конца служебной лестницы.

Ну, что осталось ему. Чин статского советника и должность начальника сыска в каком-нибудь губернском городе. Еще один шаг и он достигнет своей вершины. Дорога пройдена. Но как же он устал за эти годы. Словно Сизиф волок он свой груз, не зная о бесполезности усилий.

Москва, воспоминания о которой так щемили сердце в холодном Петербурге, становилась для него городом абсолютно новым. Там не было у него надежной агентуры, он плохо знал криминальное дно города, да и с начальством придется находить линию поведения. А с подчиненными? Трудно на пятом десятке начинать новую жизнь. Тем более, что со всесильным начальником Московского Охранного отделения полковником Мартыновым у него сложатся явно непростые отношения.

Бахтин от мыслей этих грустных решил выпить немного, достал из саквояжа бутылку коньяка, налил в стакан и выпил.

Через несколько минут стало ему хорошо и спокойно. Нет, все-таки здорово, что он едет в Москву. Родина, она и есть родина. Там живет его самый близкий друг Женя Кузьмин, а яркая московская осень просто обязана исцелить от петербургского сплина.

Разбудило Бахтина солнце, прилипшее к вагонному стеклу.

Он выглянул в окно и увидел залитый ярким утренним светом, еще не сбросивший листву лес, размытый дождями проселок, потом голое поле, несколько избушек на взгорье, и ему стало хорошо и радостно. А поезд, победно трубя, приближался к Москве, и побежали мимо окон домики с заколоченными окнами, пустые утренние платформы дачных станций, пролетели перекошенные дома уездных городков и, наконец, в солнечном мареве открылось перед ним облезлое золото церковных куполов, дома окраин, а потом пошли мрачные кирпичные пакгаузы, покрытые копотью здания депо, санитарные вагоны, отдыхающие на запасных путях.

И наконец поезд медленно вполз под стеклянный колпак Николаевского вокзала…

Бахтин вышел на балкон. Воздух был горьковат и резок. Под ним лежала Москва, залитая неярким осенним светом. Вот крыша его училища на Знаменке, вот любимый им Арбат, прямо здесь, под ногами, а дальше угадывалась Остоженка, видны были деревья бульваров.

— Ну что, любуешься? — спросил за спиной Кузьмин. — Привыкаю, Женя.

— А все-таки здорово, что тебя в Москву перевели, а то скучал я очень. — Я тоже. — Ну, пошли к гостям.

Когда с вокзала Кузьмин привез его на Малую Молчановку и экипаж остановился у дома 8, Бахтин спросил: — Неужели здесь?

— Конечно, — засмеялся Кузьмин, — ты же просил найти хорошую квартиру. — А не дорого?

— Домовладелец Иван Митрофанович Аксенов быстро сообразил, что иметь жильцом столь важного полицейского чина и выгодно, и безопасно, поэтому и сдал квартиру по цене казенного найма.

Москва встречала его сюрпризами. Дом с двумя каменными львами по бокам ступенек, пушистый ковер в подъезде, зеркальный, красного дерева лифт.

Огромная трехкомнатная квартира с казенными коврами и мебелью.

Причитающая, радостная Мария Сергеевна накрывала на стол, а соскучившаяся Луша залезла на плечо и пела нежную песню.

В гостиной его ждал коллежский асессор Косоверьев Иван Ксаверьевич, чиновник для поручений, московский сыскной, добрый его знакомец.

Потом пришли актеры Художественного театра Вася Лужский и Володя Грибунин, потом появился капитан Шумович, пристав Первого участка Арбатской части. Он пришел представиться полицейскому начальству и тут же был посажен за стол.

Началась шумная, беспорядочная московская пирушка. Выпито было много, зато повеселились от души.

Ночью он проснулся от жажды. Во рту было сухо и противно.

Бахтин осторожно встал, стараясь не разбудить свернувшуюся в ногах Лушу, накинул халат и вышел в гостиную. В свете луны комната казалась еще более огромной. Конечно, Мария Сергеевна все уже убрала и вычистила.

Бахтин прошел на кухню, добыл из ледника под подоконником бутылку кваса, повертел ее в руке и поставил на место. На столе кухни переливались в лунном свете разнообразные бутылки.

Он налил в большую кружку шампанского из початой бутылки и в два глотка выпил. Сухость во рту прошла, по телу разлилась приятная теплота, и сразу захотелось спать.

И Бахтин уснул в ожидании нового дня. Не зная еще, каким он для него будет.

А был он обычным. Сидение в парадном мундире в приемной Московского градоначальника свиты его величества генерал-майора Климовича. Короткий разговор. Обычное напутствие, непонятные намеки и опять на извозчика. Обычно вновь заступавший на должность такого ранга чиновник обязан был объехать с десяток адресов, но Бахтин приказал везти его в Гнездниковский, в Московскую сыскную полицию. Начальника Карла Петровича Маршалка Бахтин знал по Петербургу, отношения у них были прекрасные, поэтому и встретились они душевно.

В тот же день он познакомился и с сотрудниками. Московская сыскная полиция, благодаря стараниям ее бывшего начальника Александра Францевича Кошко, перед войной на конгрессе криминалистов в Швейцарии была признана лучшей.

Московские сыщики очень гордились этим, и Маршал к изо всех сил старался вести дела так же, как Кошко. Но тринадцатый год был совсем не похож на нынешний. Иная оперативная обстановка, вызванная потоком беженцев из Западных губерний, особенно из Варшавы и Риги. Эти города всегда отличались дерзкими преступлениями, и хотя Варшавская сыскная полиция нынче располагалась в Москве, Маршалку от этого легче не было.

— Знаешь, Саша, — Маршалк налил в рюмки шустовский коньяк, — я когда узнал, что тебя к нам назначили, обрадовался страшно. Думаю, возьмешься ты за кобурщиков. — А что, сильно шалят?

— Да. Банк и ссудную кассу взяли. Но давай выпьем. Они выпили, закурили, помолчали.

— А тут указание Белецкого, чтобы ты срочно занялся делом Коншина. — А что это за дело?

— Понимаешь, богатейший барин. Полжизни в рулетку играл во Франции. У него дом в Париже, особняк на Французской Ривьере, недвижимость в Крыму, несколько имений в Заволжье, роскошный дом в дачных Сокольниках. — Так чего его понесло заниматься снабжением?

— Патриотический порыв… А я так думаю — блажь. Напялил на себя форму Земского союза, погоны чуть ли не генеральские нацепил и гуляет в московских кабаках, а снабжением занимается весьма жуликоватый народ.

— Мне Белецкий поручил разобраться, но веришь мне, Карл, никакого желания влезать в это дело у меня нет.

— Конечно верю, дело паскудное, а главное, Саша, весьма грязное. Ну, вот смотри. — Маршалк встал, открыл стоявший в углу сейф, достал пачку бумаг. — Познакомься, это работа наших патриотов. Читай наименование товара. — Папахи смушковые.

— Именно, а теперь посмотри. — Маршалк достал из ящика стола и протянул Бахтину нечто, похожее на серую тряпку. — Что это? — Как ты видишь, «папаха смушковая». — Но это же не мех.

— Нет, Саша, когда-то это было мехом. Потом умелые люди скупили за копейки у скорняков это нечто, пошили из него папахи и пытались отправить солдатикам в действующую армию. Но интендантский подполковник Княжин оказался человеком честным, взятки не взял и товар не принял, более того, он обратился в отделение контрразведки округа, а они переправили это чудо нам. Ты думаешь, там только папахи? Маршалк позвонил. В дверях появился секретарь Севостьянов. — Слушаю, Карл Петрович.

— А ну-ка, Володя, принеси нам из камеры вещдоков шинель и сапоги.

Минут через пять Севостьянов принес солдатскую шинель с зелеными полевыми погонами и юфтевые сапоги. Бахтин взял шинель, сшитую из какой-то дерюги, развернул и увидел, что она, как сито, пропускает свет лампы. Он положил ее на кресло и начал мять конец сапог.

— Да ты не мни их, — засмеялся Маршалк, — подошву смотри. — Что это?

— Не видел никогда картон, пропитанный какой-то гадостью? Вот так-то, Саша.

— Скажи, Карл, эти сапоги случайно не Рубин поставляет? — Ты Григория Львовича имеешь в виду? — Его.

— Нет, он коммерсант солидный, его поверенный Усов поставляет для армии только высококачественный товар. Совсем недавно, по ходатайству «Земгора», ему пожалован орден Анны третьей степени. — Вот это да, — искренне удивился Бахтин.

— А чему здесь удивляться, Саша, я, да и многие, знают, что за сволочь Рубин, но ведь уходит, как угорь из рук. А к его коммерции претензий нет. — Карл, так что же наш господин Коншин? — Сейчас.

Маршалк позвонил и приказал пригласить чиновника для поручений Кулика.

Через несколько минут в кабинет вошел благообразный господин лет шестидесяти.

— Валентин Яковлевич, поведайте нашему новому помощнику о делах на складах господина Коншина.

— А что, собственно, говорить. Извольте посмотреть документы, везде подпись господина Коншина. Я с чиновником из градоначальства, титулярным советником Беловым, создал комиссию по ревизии склада на Пресне, все опечатали, вместо сторожа посажен городовой, так что, господин начальник, все, как нужно.

— Валентин Яковлевич, — Маршалк достал из шкафа третью рюмку, налил коньяка, — угощайтесь. — Благодарствую, Карл Петрович.

— Товарищ министра тайный советник Белецкий поручил Александру Петровичу заняться делом Коншина.

— Помочь ему, естественно. — Кулик со вкусом выпил коньяк. — Именно так, — сказал Бахтин.

— Александр Петрович. — Кулик поставил рюмку с таким расчетом, чтобы Маршалк вновь наполнил ее. — А почему вам, именитому криминалисту, в тринадцатом году пожалованному медалью международного конгресса, нужно защищать господина Коншина? Какая опасность ему грозит?

— Тайный советник Белецкий в беседе со мной сказал, что господин Коншин подвергается шантажу.

— Не по чину мне,.Александр Петрович, обсуждать мнение столь вельможного господина, как сенатор Степан Петрович, но осмелюсь донести вам как моему прямому начальнику, никто господина Коншина не шантажирует. А жалуется Белецкому его супруга Александра Андреевна, урожденная Щербатова, которую господин Коншин, ссылаясь на трудности военного времени, отправил с детьми в Петербург. — Как так? — изумился Бахтин.

— А очень просто. Будучи весьма расположенным к женскому полу, он определил сына в Царскосельский лицей, и жену отправил за ним надзирать. Что касается шантажа, то факт такой истинно был. Певица из варьете Евдокия Соколова, сценическое имя Нора Оленина, действительно грозилась рассказать о кутежах Коншина репортерам, но он от нее откупился ожерельем.

— Валентин Яковлевич, — Бахтин сам взял бутылку и разлил коньяк по рюмкам, — у вас есть надежная агентура в кругах, близких к «Земгору»?

— А как же-с. Кое-какие надежные людишки имеются.

— Господа, — Маршалк поднял рюмку. — Давайте выпьем, и Валентин Яковлевич введет тебя, Саша, в курс дела. Выйдя из кабинета, Кулик сказал Бахтину: — Не знаю, как и начать, Александр Петрович…

— С самого начала, милейший Валентин Яковлевич.

— Время по нашей московской жизни обеденное, не заглянуть ли нам в трактир, там за зеленым вином и потолкуем всласть.

Кулик испытующе, прищурившись, глядел на Бахтина. И Бахтин понял, что это не просто приглашение, а своеобразная проверка, как поведет себя новый начальник. От его решения зависело многое. Он был уже не чиновником для поручений, а заметной фигурой в полицейской иерархии Москвы. Даже при этой должности он мог стать статским советником и получить генеральское шитье.

Бахтин понимал, что от того, как у него сложатся взаимоотношения, в первую очередь, с чиновниками для поручений, зависит его будущая работа. А самое главное, что ему не надо было переламывать себя. Бахтин весьма скептически относился к чинам, видя в них только улучшение личного благополучия. Новые погоны и должность увеличили его бюджет почти вполовину, и это его радовало несказанно.

— А что, Валентин Яковлевич, у вас, наверное, на примете что-то есть? — Обижаете, Александр Петрович. — Тогда в путь. Куда следуем?

— Два шага. В трактир Волкова Алексея Григорьевича, Никитская, 25.

Внезапно Бахтин словно увидел себя со стороны: сюртук с погонами, ордена, медали. — В таком виде-то?

— Сидеть будем в отдельной комнате, — успокоил его Кулик. — Ну тогда, ладно.

Они вышли на улицу. Ветер тащил по тротуару осенние листья. Воздух был сыровато-свежим. Пахло дымком и хлебом.

Из соседнего дома вышел полковник Мартынов, начальник Московского Охранного отделения.

— Здравия желаю, коллежский советник. — Мартынов приложил пальцы к козырьку.

— Мое почтение, полковник. — Бахтин бросил руку к фуражке.

И пока Мартынов оглядывал его, подумал о том, что есть своя прелесть у его чина, равном полковничьему.

— Я-то думал, дорогой коллега, что вы к нам заглянете, — Мартынов усмехнулся, — все-таки соседи. — Всенепременно. Я же в Москве второй день. — Жду, жду.

Мартынов перешел улицу и сел в защитного цвета мотор.

— Завидую вам, — вздохнул Кулик, — что значит чин. Самого Мартынова послали куда подальше.

— Не завидуйте, Валентин Яковлевич, жандармы — господа памятливые, мне еще этот разговор аукнется.

— Истинно, что памятливые. В 1908 году, когда надворный советник Кошко стал нашим начальником, он крепко поругался с охранкой. Они у нас людей требовали для каких-то своих дел. Александр Францевич им ответил, берите, только мне дайте десяток ваших филеров.

— Ну, и чем кончилось? — До Бахтина в свое время доходили отголоски ведомственной битвы.

— А ничем, генерал Андрианов сказал: «Богу Богово, кесарю — кесарево». На том и разошлись.

Под их ногами выгнули спины тихие московские переулки, кончался короткий осенний день, но было еще малолюдно.

В Москве почему-то далекая война казалась заметнее. Видимо, от обилия патриотических плакатов на стенах, да прапорщиков побольше таскалось по улицам, у входов во многие особняки висели белые полотнища с красными крестами, здесь развернули госпитали.

По Никитской в сторону бульваров прошел белоснежный с красным крестом на боку трамвай.

— Раненых повезли, — вздохнул Кулик, — днем их редко возят, а ночью…

— В Петербурге этого нет. — Задумчиво сказал Бахтин.

— Столица. Высшие чины империи проживают. А мы город губернский, тихий. Ну вот и пришли. Встречал их сам хозяин.

— Знакомься, Алексей Григорьевич, — похлопал его по плечу Кулик, — это наш новый начальник, знаменитый Александр Петрович Бахтин.

— Как же-с. Наслышаны, господин полковник. — Алексей Григорьевич почтительно потряс протянутую руку.

— Алексей Григорьевич, — улыбнулся Бахтин. Он знал, что улыбка делает его лицо значительно добрее, поэтому улыбался тем, кому хотелось понравиться. — Сегодня у вас возвращение блудного сына происходит, так уж покормите по-московски.

— Знаем, Александр Петрович, наслышаны, что вы наш коренной, александровец бывший. Все приготовлено в лучшем виде. Прошу-с за мной!

У раздевалки они свернули в маленький коридорчик, пол которого покрывал ковер, а стены были обиты неярким штофом.

— Прошу-с. — Волков открыл дверь в уютный кабинетик, стены которого были расписаны видами Москвы. — Располагайтесь.

Он помог гостям раздеться. С нескрываемым одобрением посмотрел на сюртук Бахтина, завешанный крестами и медалями, и сам разлил по рюмкам настойку.

— Не сочтите за нахальство, Александр Петрович, я позволю одну рюмку с вами выпить. Так как для нас, торговых людей, ваш приезд радость большая. Мы про вас все газеты прочитали, торговые люди говорят, что теперь жиганью конец пришел. Они выпили, и Волков деликатно удалился.

— Большая это сила — газеты. Господа литераторы если уж распишут, то знать вас будет весь город, — усмехнулся Кулик. — Про меня, когда я еще простым сыщиком был, несколько раз господин Гиляровский писал. Я тогда собачками занимался, так уж получилось, что почти все кражи животных поднимал. — А вы давно в полиции?

— Давно. Сначала собачьих воров ловил, потом в надзиратели выбился, в театрах работал по краже шуб, ну, а потом начальник наш, господин Кошко, заставил меня на классный чин сдать, тут, конечно, я другим занялся: банкротствами фальшивыми, мошенничеством с векселями, да ценными бумагами.

В тринадцатом году в отставку вышел, но Александр Францевич меня не отпустил, жалованье положил, заведовать музеем поставил и помогал, конечно, по старому своему профилю. А как война началась, мне очередной чин и в чиновники для поручений сверх штата. Уж больно много мошенников развелось. Вот и занимаюсь аферами всякими. Кулик разлил настойку. — Вы угощайтесь. У Волкова готовят знатно. — Семья у вас большая, Валентин Яковлевич?

— Да как сказать, я вдовец. Сын Сережа помощником пристава в Сущевской части, а дочь Машенька замужем за хорошим человеком, ветеринарным врачом. Живу с котом и вороной. — Как так?

— Подобрал на улице больного вороненка, выходил и выпустил, а он вернулся. Так и живем: кот по имени Пристав, да ворона по кличке Купчиха. Я сосед ваш. На Арбате проживаю, будет время, загляните, я редкую коллекцию собрал газетных вырезок о делах криминальных.

— Спасибо, непременно, а кормят здесь действительно отменно. Так что вы хотели мне сказать?

— Позвольте доложить, прежде чем вы пойдете к господину Коншину, я бы хотел все о его делах рассказать. Коншин в присутствии бывает крайне редко. Раза два-три в месяц, по понедельникам. Всеми делами заправляет его помощник Юрий Александрович Дергаусов. Человек весьма темный. Дергаусов его вторая фамилия, по жене. А настоящая — Титов. Служа по военно-интендантскому ведомству, привлекался к суду за растрату, но присяжными был оправдан. Из военных чиновников в чине титулярного уволен, дальше занимался делами самыми неказистыми, на бирже играл, туфтовый вексель учитывал, посредником был.

Он и вершил все дела по снабжению. У него четверо служащих, все как на подбор. Лидин Сергей Семенович, бывший театральный антрепренер; Пресняков Михаила Иванович, служил управляющим имением у Коншина; Губер Борис Маркович, ранее подвизалсякак коммивояжер, и Серегин Игорь Петрович, студент. Пошел добровольцем в вольноопределяющиеся. Был ранен, заработал солдатский Георгий, но с фронта не ушел, а поступил в полевой санитарный отряд Союза городов, опять ранение. Лично генералом Брусиловым награжден Анной четвертой степени на шашку. — Но это же военная награда.

— В том-то и дело. А генерал Брусилов счел, что Серегин ее заслужил. — Но он, видимо, вне подозрений?

— Если бы, — Кулик вздохнул, — мой агент сообщает, что Серегин ведет образ жизни весьма широкий, кабаки, пьянки, дама одна в Москве, известная Наталья Вылетаева, часто с ним бывает на людях. — Что за дама?

— Одна из самых дорогих содержанок московских. Сколько из-за нее скандалов по первопрестольной было. Не сосчитать.

Они обедали не торопясь, больше часу. Заглядывал в двери озабоченный хозяин.

Попивая чай, обсудили план завтрашних действий. Когда Бахтин полез за бумажником, Кулик закурил собственной набивки большую папиросу, сказал, усмехнувшись: — Не возьмет. — Чего не возьмет?

— Да денег, так что не старайтесь, Александр Петрович, у нас, не в столице живем, по-семейному.

Бахтин догадывался, что денег с них не возьмут или принесут смешной счет рублей в пять. Это не смущало его и не отягощало совесть. Издержки профессии. Надо сказать прямо, приятные издержки. Иногда он задумывался, можно ли считать себя порядочным человеком, принимая подобные подношения. Об этом он рассуждал и сегодня, шагая по бульвару к дому. Бахтин внутренне гордился, что никогда не брал взяток. Но между тем продукты присылали ему приставы за копейки, в некоторых ресторанах он вообще не платил. Просто не мог, хозяева наотрез отказывались брать деньги. Часы свои серебряные «Мозер» он купил за полцены.

Конечно это была скрытая форма взятки. Но именно так жила вся полиция от Варшавы до Сахалина. И не ему менять этот порядок.

Главное заключалось в другом: он никогда не обирал агентов, никому не помогал в темных делах и, если бы хозяин магазина, продавший ему часы, загремел по Уголовному уложению, то от Бахтина ему пощады бы не было. Но вместе с тем кабатчик Волков теперь имел полное право на внимательное к себе отношение, случись что с ним.

Нет, это был не подкуп, это были знаки взаимного внимания.

У самого дома перед Бахтиным вырос околоточный, поинтересовавшийся, не будет ли каких распоряжений.

Распоряжений не было, и околоточный с миром отбыл.

Чуть левее подъезда стоял городовой. При виде Бахтина он вытянулся во фрунт и гаркнул: — Здравия желаю, ваше высокоблагородие. — Здравствуй, братец. Ты чего здесь? — Пост, ваше высокоблагородие. — Ну, служи.

Бахтин вошел в подъезд мимо вытянувшегося швейцара и подумал, вот почему хозяин сдал ему квартиру по казенной цене.

За городового у входа он по-нынешним непростым временам сорвет с проживающих лишние деньжата.

Дома его встретили Луша и Мария Сергеевна. Подавая чай, старуха радостно поведала Бахтину, как хорошо ее встретили бакалейщик и зеленщик, а городовой, Игнат Петрович, помог донести покупки домой.

— Дождались, батюшка Александр Петрович, вышел ты в люди, совсем как пристав стал.

Должность пристава казалась Марии Сергеевне несбыточным человеческим счастьем.

Бахтин выпил чаю и пошел в кабинет. Убирая в шкаф парадный сюртук, висящий на спинке стула, он с тоской подумал, что ему теперь придется часто надевать форму. И порадовался, что уезжая в командировку в занятый армией Львов для налаживания там сыскной службы, получил полевое офицерское обмундирование, в котором нынче ходили почти все полицейские офицеры, имевшие армейские чины.

Бахтин попросил Марию Сергеевну достать все это из сундука, отгладить и пришить новые погоны. Вот на этом и закончился его второй день в Москве. Накинув серую офицерскую шинель, он вышел на балкон и закурил.

К ночи заметно похолодало. Под ним лежали золотистые огоньки Москвы.

Угадывались бульвары и Знаменка, его сердцу милая, световой полосочкой утыкалась в мост через Москву-реку. Прошел по бульварам трамвай, заискрил голубыми яркими вспышками.

Сколько лет минуло с той поры, когда, побывав на могиле у матушки, он с тощим чемоданом-портпледом сел в третий класс поезда Москва — Санкт-Петербург. И вот опять он здесь. За спиной Петербург, Париж, Варшава, Львов, Ковно, Женева. Это только крупные, значимые в его понимании города. А сколько небольших городков осталось в прежней жизни. Он вернулся в Москву победителем. Он сделал все, что мог, чтобы уехавший в третьем классе юноша приехал в международном вагоне. Так почему же он не чувствует острого счастья победы? Да потому, что никакой виктории не было. И погоны на шинели не любимые военные, а чиновничьи, полицейские.

Вот эти-то погоны и стали замком, навсегда запершим для него дверь в общество. О нем много писали газеты. Репортеры относились к Бахтину с симпатией, прежде всего за то, что он понимал их каторжную работу. О его успехах судачили в модных гостиных, рассказы об убийствах, крупных мошенничествах становились своеобразным острым соусом, приправой повседневным, надоевшим сплетням.

О нем говорили, но никогда не приглашали. Пробиться в общество была одна возможность — перейти в министерство. Но туда его никто не звал. Для общества он был полицейским, чем-то вроде дворника, метущего двор, или ассенизатора.

Он был сыщиком, а общество мало волновали нюансы. Для них что политический, что уголовный сыск считался делом неприличным.

Видимо, оставшись в вакууме, он так и не обзавелся теплой компанией. С сослуживцами как-то не получалось. Скучно ему было. Любовь к Лене Глебовой ушла. Вернее, не любовь, а жгучая память о ней. Видимо, действительно вечность в незаконченности, а ее последний визит к нему словно точку поставил в их отношениях.

Теперь только он начал понимать, что Ирина Нечволодова была единственной женщиной, необходимой ему. Она безропотно ждала его одного слова. А он, внутренне погруженный в воспоминания, воспринимал Иринино чувство без должного внимания.

Вот она и уехала в Лион. А он остался один. Разве все те, короткие, иногда даже яркие, связи, так свойственные одиноким мужчинам; могли заменить ему любовь и внимание Ирины.

Пришло время и остался он с кошкой Лушей и старухой Марией Сергеевной. Дометался, дочитался книжек.

А все-таки он замерз. Бахтин ушел в кабинет, сбросил шинель и начал раздеваться.

Луша уже лежала на диване в ожидании хозяина. Как смеялись все, когда он отправлял в Москву этот старый с истертой кожей диван. А он все равно притащил его за собой, потому что тело его знало каждый бугорок, каждый провал в этом старом чудовище.

Бахтин разделся и лег на прогудевшие радостно пружины.

Луша недовольно уркнула. Часы в гостиной отбили двенадцать раз. Ему показалось, что он и не спал совсем.

— Батюшка, Александр Петрович, проснись же ты, — трясла его за плечо Мария Сергеевна. — Страсти-то какие, горит Москва.

Бахтин вскочил, накинул халат и вышел на балкон. Правее, в районе Пресни плясали языки огня. Звенели где-то вдалеке пожарные повозки, трубили рожки. Пожар был сильным, значит, жди звонка.

Бахтин начал быстро одеваться в форменную полевую одежду.

Привыкшая ко всему Мария Сергеевна уже несла в кабинет кофе и бутерброды.

На столе грянул телефон. Он не зазвонил, а именно грянул, потому что глуховатому прошлому владельцу умельцы-телефонисты поставили какой-то чудо-звонок, который звучал, как колокола громкого боя на миноносце. — Бахтин.

— Господин начальник, докладывает дежурный надзиратель Комаров. Пожар первой категории на пресненских складах «Земгора». — Чьи склады?

— Я же докладывал. Земского союза, на Брестской части, авто за вами выехало, господин начальник.

— Смотрите, господин начальник, как горит-то, — сказал шофер, когда они поворачивали в сторону Пресни, — словно весь город занялся.

В отблесках пожара жила какая-то мрачная красота. Казалось, что пылает весь город от Арбата до Камер-Коллежского вала.

Окна в домах стали темно-рубиновыми, желтый свет фонарей смыли яростные краски стихии, даже фартуки дворников, выскочивших на улицу, были, как у мясников, в жирных красных пятнах.

Чем ближе они подъезжали, тем отчетливее доносился шум беды: яростный треск огня, звон пожарных колоколов, бешеный стук колес по булыгам и человеческие голоса.

— Сюда нельзя… — начал было худой околоточный, командовавший оцеплением, но, признав машину сыскной полиции, отскочил почтительно.

В воротах метались пожарные и городовые. Они складывали у забора тюки, ящики, бочки.

Треск, шипенье, грохот пожарных насосов слились в одну чудовищную ноту.

Бахтин вышел из авто и, заслонив ладонью лицо, пошел к пожару.

— Я здесь, Александр Петрович, — сказал появившийся из дыма Кулик. — Где городовой? — Убит. — Как убит? — Видимо, из револьвера. — Значит, поджог? — Думаю, да. — Где труп? — Прошу со мной.

От гаснущих складских стен шел тошнотворный запах гари.

Городовой лежал на спине, чуть поодаль стоял на треноге фотоаппарат и два человека, один в форме полицейского врача, второй — с петлицами судебного следователя, что-то внимательно осматривали.

— Помощник начальника сыскной полиции, колежский советник Бахтин. — Он приложил руку к козырьку.

— Рад знакомству, судебный следователь Брестского участка коллежский советник Шабальский Ананий Николаевич. Следователь протянул руку.

— Полицейский врач, надворный советник Лямис Генрих Францевич, — представился доктор.

— А это наш чудо-фотограф, господин Тарасов, — сказал Кулик.

— Рад составить знакомство. — Бахтин всем пожал руки. — Что скажете, доктор? — Стреляли в затылок. Думаю, из браунинга. — Почему так думаете?

— Выходного отверстия нет, дырочка аккуратная. Найду пулю, решим. Бахтин наклонился к убитому, осмотрел труп. — Сыщики здесь? — Так точно, — ответил кто-то за его спиной. — Ищите шпору. — Не понял, господин начальник.

— Вторую шпору ищите. Господин Тарасов, сфотографируйте его сапоги. — Слушаюсь. — Посадите его, — скомандовал Бахтин. — Это как? — Обычно, на задницу. Два сыщика посадили труп.

Бахтин наклонился, внимательно рассмотрел мундир. — Валентин Яковлевич, где здесь был цемент? — У входа в караулку. — Она сгорела? — Да нет, караулку построили недавно из кирпича.

— Попрошу Тарасова сфотографировать крупно спину мундира и брюки покойного. — Бахтин снял шинель, протянул доктору. — Подержите-ка, будьте так добры.

Он присел на корточки и начал разглядывать землю. — Где шпора, сыщики? Никто не ответил. Бахтин поднялся и медленно пошел к караулке.

— Вот она, господин начальник. — Сыщик протянул Бахтину шпору с разорванным ремешком-креплением. — Нашли у порога караулки? — Так точно. — Где? — Пойдемте.

Сыщики светили потайными фонарями, у приступка караулки во вмятине лежал еще один обрывок ремешка. — Я специально оставил, — сказал сыщик. — Фамилия? — Полицейский надзиратель Баулин.

— Молодец. Зови фотографа и прикажи городовым стать от трупа до сторожки коридором, сажен в десять ширины, и никого не пускать. — Слушаюсь.

— Да, и свет мне нужен, много света в сторожке. Достаньте лампы, свечи.

— У нас, Александр Петрович, переносное освещение есть, как при съемке фильмы, его Кошко завел. Вы же не успели познакомиться с нашей криминалистической частью. А вот и они подоспели.

К Бахтину подошли Маршалк и два чиновника в форме.

— Наши криминалисты, — сказал начальник, — командуйте, Александр Петрович.

— Господа. — Бахтин видел этих людей вчера, когда ему представили служащих управления, но именно сегодня он собирался вплотную знакомиться со всеми. — Мне нужен свет в караулке, и видите следы?

— Так точно. — Один из чиновников наклонился, зажег фонарик, рассматривая след. — Сейчас загипсуем.

Через несколько минут в сторожке зажегся свет. Удивительно, но помещение почти не пострадало от огня. Видимо, поджигатели не приняли во внимание ветер.

— Что еще делать? — спросил юркий, как мышь, надзиратель Баулин, — Гильзу ищите от браунинга.

— А если, к примеру, убийца стрелял из «велодога» или «лефоше»? — Значит, потянем пустышку.

— А вы, господин начальник, бегами интересуетесь?

— Нет, Баулин, просто когда я, как вы, был надзирателем, я ипподром по службе частенько навещал.

Так, сторожка: шкаф, диван у стены, ходики и портрет царя на стене, стол, два стула, один упавший, на столе початая бутылка коньяка, два стакана, круг колбасы, нож, — Бахтин поднял стул. — Валентин Яковлевич, присядьте. Баулин. — Слушаю, господин начальник. — Смотри!

Бахтин достал наган, приблизил ствол к голове Кулика.

— А почему вы, господин начальник, думаете, что он стрелял в упор? — Что это лежит? — Где? — На полу. — Фуражка городового. — Посмотри на тулью. Видишь? — Так точно, обожжено сильно. — Отсекатель у браунинга с какой стороны? — С правой. — Тогда ищи. Спасибо, Валентин Яковлевич.

— Александр Петрович, — на пороге появился следователь, — что думаете?

— А что здесь думать-то, Ананий Николаевич. Думаю, дело было так. Пришли двое. Городовой Полуянов их знал. Эти двое были не просто хивинцы, а люди состоятельные. — Почему так считаете?

— Они наследили очень. У порога след мужской туфли, весьма изящной, и следы офицерского сапога со шпорами. Потом глядите, коньяк дорогой, от Елисеева, колбаса языковая тоже из хорошей гастрономии.

Один сел пить с Полуяновым коньяк, а второй зашел со спины и выстрелил в него из браунинга. — Почему из браунинга? — Следователь закурил. — Пока отрабатываем версию доктора.

— Господин начальник, на полу ничего, щелей много! — крикнул Баулин. — Вскрывай половицы.

— Подождите, подождите, — удивленно вмешался следователь, — выдумаете…

— Ананий Николаевич, они, как видите, даже стаканы и бутылку не убрали, думали, что сторожка-то сгорит, ан нет, ветер в другую сторону повел. — А почему же они труп вытащили?

— Да все потому же. Если бы труп сгорел, сгорела бы какая-то часть их плана. Так что будем ждать неожиданный поворот. — Вы думаете, что нас пустят по ложному следу? — Обязательно.

— Есть! Есть! Господин начальник, гильза. — В руке Баулина поблескивал закопченный бочонок гильзы.

— Так. — Бахтин взял гильзу. — Молодец. Господа криминалисты, попрошу ко мне. Оба чиновника подошли к Бахтину. — Вот гильза, что скажете?

— В трупе выходного отверстия нет, потому что стреляли из дамского браунинга, — ответил один из чиновников.

— Верно. Это дамский браунинг, калибр четыре и пять. Пожалуйста, господа, отпечатки пальцев на стаканах, бутылке, ноже. — Это понятно.

— Что думаете, Александр Петрович? — спросил Маршалк.

— У меня бы похожий случай в Петербурге. Думаю, что ничего нового они не придумают, схема одна и та же. Вот увидите, виновный найдется быстро.

— Сколько имущества сгорело, — огорченно вздохнул Маршалк, — сотни тысяч рублей.

— Так здесь же, Карл Петрович, — вмешался Кулик, — эти папахи и шинели лежали, да сапоги. Нет товара, нет дела, а то, что подполковник интендантской рапорт написал, они еще его в лихоимстве обвинят. — Но у нас накладные, все документы на товар.

— Так они, Карл Петрович, заявят, что товар-то качественный был. — И то, твоя правда, Валентин Яковлевич. Только когда рассвело, Бахтин увидел, что натворил огонь. К нему подошел Женя Кузьмин. — Ну как, Саша? — Потом расскажу.

— Пойдем, я тебя с главным пожарным познакомлю.

В нескольких шагах от них стояли двое: один в помятой пожарной каске, а второй — крепкий человек в поддевке и картузе, с вислыми седыми усами.

— Знакомьтесь, господа, — сказал Кузьмин, — это Александр Петрович Бахтин, известный наш криминалист.

— Очень приятно, — устало бросил руку в каске офицер, — ротмистр Андреев Николай Альфредович, городской брандмайор.

— Наслышан о вас, голубчик, — прогудел седоусый. — Да и рассказец ваш читал. Неплохо. Гиляровский. Он сильно сжал руку Бахтина. Бахтин ответил. Гиляровский усмехнулся и сдавил сильнее. Бахтин опять ответил.

— Неплохо, совсем неплохо для полицейского чина. — Засмеялся репортер, — правда, я слышал, что вы гимнаст, английским боксом балуетесь.

— Баловался. Уж года два, как не участвовал в матчах.

— Напрасно, приходите к нам в Гимнастическое общество, есть занятные ребята. — Много сгорело, Николай Альфредович? — Весьма. — Пострадавшие есть?

— Мои пожарные грудью, можно сказать, отстояли склад медикаментов. Иначе взрыв был бы знатный. Как вы считаете, Александр Петрович, поджог? — Чистой воды.

— Ну мы сделали, что могли, теперь ваша работа. Если какие вопросы возникнут, телефонируйте, милости прошу ко мне на Пречистенку, а пока, господа, извините, служба.

Брандмайор пошел к пожарным, ступая тяжело, как очень усталый человек.

— Досталось им, — прогудел Гиляровский, — давно на Москве такого пожара не было. Так что же, Александр Петрович? — Что я вам могу сказать, Владимир Алексеевич… — А вы, значит, мое имя и отчество знаете?

— Не кокетничай, Володя, — засмеялся Кузьмин, — тебя вся читающая Россия знает. Гиляровский довольно усмехнулся: — Так как, Александр Петрович?

— Милые мои литераторы, дело о поджоге, думаю, примет самый неожиданный оборот.

Раздался бешеный стук копыт, и на двор влетела пролетка, в которой восседал, как монумент, полицмейстер второго отделения, статский советник Севенард. Он лихо выскочил из пролетки. Не полицмейстер, а картинка. Сияли серебряные с генеральским шитьем погоны, ослепительно горели пуговицы, блестели лакированные сапоги. Звеня шпорами, он подошли к Бахтину. — Желаю здравствовать, Александр Петрович. — Мое почтение, Александр Николаевич. — А где следователь? — У сторожки.

— Позвать, — рявкнул полицмейстер околоточному. И, обращаясь к Бахтину, спросил: — Ну что, следы есть?

Голос его бы лукав и насмешлив. Веселая улыбка пряталась в закрученных гвардейских усах. — Есть новости по делу? — спросил Бахтин.

— Сейчас, батенька, сейчас, — полицмейстер разгладил лайковой перчаткой усы, — все узнаете.

Он выдержал паузу, как хороший театральный актер, дожидаясь, пока не подошли Шабальский, Маршалк и сыщики.

— Милые мои Шерлоки Холмсы, я сам люблю эту литературу почитывать, но полицейская служба — дело, от ваших научных теорий не зависящее.

— Так в чем дело, Александр Николаевич? — удивился Маршалк.

— А дело в том, батенька мой, что поджигатель сидит в арестантском помещении первого участка пресненской части. — Кто? — обрадованно спросил Шабальский. — Некто Серегин Игорь, сын Петрова. — Как же вы его нашли?

— Э, батенька мой, — громогласно объявил Севенард, — уметь надо. А если по порядку, так дело так было. Мы с приставом первого участка, ротмистром Бойковым, здесь вместе с пожарными оказались. Ну, конечно, огонь, треск, вопли — одним словом, страх Божий. Пока оцепление устанавливали, смотрим, человек крутится. Кто такой? А он мне, мол, при складах служу. Я его за грудки, кого, мол, каналья, видел. А он мне в ответ: Серегина из Земсоюза, он к складам большой бидон тащил.

— А кто этот человек? — перебил полицмейстера Бахтин.

— Нефедов, служитель здешний, — продолжал Се— венард. — Где Серегин живет, знаешь? На Пречистенке, в Лебяжьем переулке, в доме два. Мы, конечно, туда с Бойковым.

Приезжаем. Квартира весьма приличная, матушка, вдова статского советника, сестра, милая барышня.

А в прихожей шинель висит, вся от керосина мокрая, я в карман-то руку сунул и вынул.

Полицмейстер достал дамский браунинг, с перламутровой рукояткой:

— Понюхал ствол, кислый! И в магазине одного патрона нет. — Так прямо и взяли? — спросил Бахтин.

— Прямо и взял. Вы об отпечатках, что ли, печетесь, батенька, я же вам живого преступника достал.

— Ну, а дальше? — с профессиональной заинтересованностью обратился к Севенарду Гиляровский.

— Адалее так, любезный Владимир Алексеевич, мы вдову, где сын, Мол? А она в ответ нам, спит.

Мы в комнату, а там этот Серегин пьяный, как зюзя. Ну, конечно, растолкали, дворника вызвали, понятых, обыск по всем правилам — нашил запрятанные в прихожей десять тысяч. — Чьи деньги? — спрашиваю. А он мне: «Не мои».

Ну мы, конечно, его в узилище. По дороге он мне и ротмистру Бойкову показания дал. В них все изложено, как городового убил, да склад поджег. Так что едем, господа, в участок, там его и найдете.

Полицмейстер широким жестом показал на свой выезд.

— Спасибо, — поблагодарил Бахтин, — у нас авто, я…

Он так и не успел договорить, трубя серебряными клаксонами, во двор въехало авто «нэпир» с кузовом красного дерева, с двумя хрустальными фонарями на крыльях.

— Ну вот, — усмехнулся Маршалк, — наконец, и хозяева прибыли.

Из машины выскочил шофер в кожаной куртке с узкими серебряными погонами, распахнул дверь и выдернул сверкающую лаком лесенку.

И появился человек в сизой, дорогого сукна шинели, с зелеными генеральскими отворотами и непонятными серебряными погонами.

Позванивая шпорами, он подошел к полицейским.

— Я Коншин, член комитета Земского союза, — небрежно, с некой долей высокомерия представился он. — С кем имею честь?

— Господин Коншин, я Маршалк, начальник сыскной полиции. Сгорело ваше имущество, убит городовой Полуянов, охранявший склады, нанесен большой ущерб фронтовому снабжению. Мои люди всю ночь разыскивали вас и нашли в ресторане «Мавритания». Как это понимать, господин Коншин?

— А как хотите, так и понимайте. И оставьте ваши полицейские штучки, вы должны были охранять склады.

— Позвольте заметить, господин член комитета, — вмешался Севенард, — мы ничего вам не обязаны. Следить за складами ваша забота, наша — жуликов ловить. — Я слышал, что поджигатель пойман.

Никто не заметил, как к ним подошел еще один человек в форме Земсоюза.

— А вы кто будете, милостивый государь, — рявкнул полицмейстер, — и откуда вам ведомо, кто арестован и когда?

— Моя фамилия Дергаусов. По пути на склады мы заехали на Пречистенку за нашим сотрудником господином Серегиным и выяснили, что вы его арестовали по подозрению.

— Это дело полицейских служб, — опять рявкнул Севенард. — Господин Коншин, — поинтересовался Бахтин, — а на какую сумму убыток? Коншин вздохнул, пытаясь вспомнить.

И Бахтин по выражению его лица понял, что этот господин, так хорошо погулявший всю ночь в «Мавритании», даже не знал, что находилось и сейчас находится на подведомственном ему складе.

— Убыток крупный, — выручил своего патрона Дергаусов. — Пока не знаю, что спасли на складах, но…

— А вон посмотрите, у забора тюки лежат, — перебил его Кулик, — это с первого и второго складов. Так что, господин Дергаусов, не все сгорело, кое-что и осталось.

— Нужно срочно ревизию произвести, — распорядился Коншин, — вы уж, Юрий Александрович, распорядитесь.

— Не извольте беспокоиться, — Кулик подошел к Коншину, — комиссия уже создана. Через час из городской Думы, от господина Челнокова и от князя Львова прибудут представители.

— От сыскной полиции в комиссию войдет и титулярный советник Кулик, — подытожил разговор Mapшалк. — А нам пора, господа.

Следователь уселся в коляску полицмейстера и уехал. Бахтин подозвал сыщиков.

— Баулин! Кровь из носа, к обеду чтобы служитель при складах Нефедов у меня был. — Слушаюсь, господин начальник.

— Поедемте, Александр Петрович, — Маршалк открыл дверцу авто, — я вас у участка высажу, в должность поеду.

Авто, погромыхивая на выбоинах, вырулило на булыги улиц.

— Господи, трясет-то как, — пожаловался Маршалк. — Все. Буду ездить в экипаже, а авто вам передам, Александр Петрович.

— Пресня, район поганый, — мрачно сказал шофер, — одни булыги. — Это техника твоя поганая, — зло ответил Маршалк, — вот «Руссо-Балт» ставит рессоры на свои авто, так едешь, как в пролетке. — Так давайте заменим, — предложил Бахтин.

— Этот «рено» нам в четырнадцатом году городская дума пожаловала. Так что кататься нам на нем до скончания века. Что-то быстро нашли злоумышленника, как думаешь ты, Саша?

— Слишком быстро. Его нам наверняка подставили. А вот кто? — Думаешь, Коншин? — Не исключено. Больно широко живет. — Нет, Саша, это не довод.

Внезапно трясти перестало, авто вырулило на Нижне-Пресненскую улицу.

— Пристав Бойков хозяин, вот как улицу-то в порядок привел. Мостовая получше, чем на Тверской, — вздохнул шофер.

Авто сбавило ход, у дома 8, где размещался участок, стояла двуконная карета скорой помощи. Усталые лошади низко опустили головы, и казалось, что они дремлют после тяжелой ночи.

Громовой мат полицмейстера Бахтин услышал еще на пороге. Из дверей выскочил испуганный околоточный, снял фуражку и стал мелко креститься.

Он был в таком ужасе, что даже не заметил Бахтина. В дежурной комнате стояли вытянувшиеся городовые и полицейский служитель с разбитым в кровь лицом. В углу рыдал околоточный, под глазом у него, как слива, вырастал синяк,

— Двадцать лет… Ваше высокородие… Двадцать лет беспорочной службы…

— Я тебе, твою мать, покажу службу! Завтра из участка вон!

На скамейке в углу сидел Шабальский, о чем-то разговаривал с человеком в форме врача «Скорой помощи».

— Что здесь такое, Ананий Николаевич? — подошел к ним Бахтин.

— Дрянь дело, Александр Петрович, Серегина отравили. — Совсем? — Бахтин даже не удивился. — Да.

— Что скажете, доктор, — повернулся Бахтин к врачу.

— Циан, полковник, пока могу сказать только это. Вскрытие покажет. — Где труп?

— В камере, — вздохнул следователь, — мы вас дожидались. — Пристав, — крикнул Бахтин.

— Слушаю вас, Александр Петрович, — подошел Бойков. — Как вас зовут, извините? — Михаил Андреевич. — Проводите меня в камеру. — Слушаюсь.

Ротмистр, звякнув шпорами, пригласил Бахтина следовать за ним. Арестантское помещение было на редкость светлым и чистым. Чувствовалась хозяйская рука человека, служившего старшим офицером в эскадроне. У входа в камеру стоял еще один ротмистр.

— Мой старший помощник, ротмистр Гейде Степан Николаевич. Бахтин пожал протянутую руку. — Пойдемте, господа.

На полу в камере лежал молодой человек в военном кителе, с солдатским Георгием. — Дайте свету, — попросил Бахтин. Гейде зажег фонарь.

Лицо покойного исказила боль, на губах еще оставались следы пены.

— Михаил Андреевич, вы обыскивали арестованного? — Никак нет. Не успели. — Напрасно, возможно, яд был у него в кармане.

— Позвольте вмешаться, господин коллежский советник, — звякнул шпорами Гейде, — его отравили. Яд был в передаче. — В какой передаче?

— Пришла дама, назвалась его сестрой, попросила передать продукты. Дежурный околоточный принял и передал арестованному. — Вы уверены, что яд был в пище?

— Дело-то в том, Александр Петрович, что у нас два трупа-то. — Это как?

— Городовой Синицын позарился, сукин сын, на колбасу и отхватил кусок. — Умер. — Так точно.

— Но передачу подозреваемому в уголовно наказуемых деяниях обязан был проверить чин сыскной полиции, прикомандированный к участку. Где он?

— Я, Александр Петрович, надзирателя Громова по большим праздникам вижу. У нас всю сыскную работу Степан Николаевич ведет, и, скажу вам, весьма удачно.

— Так, дилетантствую по малости, — смутился Гейде, — жизнь заставляет. — А где сейчас Громов? — Тайна сия велика есть. — Пристав закурил.

— Хорошо. А где вы были, ротмистр, когда привезли арестованного.

— Я только что вернулся из Салтыковки, забирал там квартирного вора Вахоню.

— Ясно, господа, пригласите понятых, давайте обыщем труп.

Сколько Бахтину приходилось обыскивать многочисленных покойников, а все равно не мог он привыкнуть к этому.

У него постоянно возникало чувство, что ему приходилось вмешиваться в великое Божье таинство. Потому что рождение и смерть ниспосланы нам свыше. Вот и сейчас, глядя на то, что еще несколько часов назад было молодым сильным человеком, который любил и ненавидел, страдал и радовался, Бахтин чувствовал какую-то свою неосознанную вину.

Протокол осмотра писал ротмистр Гейде, Бахтин обыскивал карманы и диктовал.

— Портсигар серебряный, с пятью папиросами фабрики Асмолова, на крышке портсигара выдавлен вид Москвы. Так, далее. Удостоверение Союза городов на имя Серегина Игоря Петровича. Номер документа 663. Теперь. Лист бумаги, исписанный наполовину. Так. Наручные часы фирмы «Павел Буре», серебряные с черной металлической сеткой, предохраняющей циферблат. В карманах бриджей… Носовой платок, зажигалка из винтовочной гильзы. Кошелек кожаный потертый. В нем тридцать четыре рубля сорок две копейки и бесплатный билет на трамвай. С карманами все. Бахтин расстегнул китель покойника. — Ну-ка, посветите мне. Так. Где доктор? — Я здесь. — Взгляните, что у него на шее. — Крест. — Да нет, вот. Смотрите. — Царапина сильная или слабый порез.

— Думаю, что, кроме креста, — Бахтин наклонился ближе, — у него был медальон или ладанка, которую он сорвал.

— И точно, — вздохнул Бойков, — он дома все под кителем рукой шарил.

— Значит, не хотел, чтобы мы видели это, или у него кто-то сорвал, а он искан. Вы же говорите, он пьяный был. — Даже весьма. — Где его бумаги, изъятые при обыске? — В дежурной комнате.

— Ну, с этим покончено. Доктор, проведите вскрытие и обследование продуктов. А мне, господа, принесите его бумаги.

Уже доехав до редакции, Кузьмин вспомнил, что ничего не ел. За беготней, бесконечными разговорами, поисками свидетелей он забыл, что утром не успел даже выпить чаю.

Чувство голода он ощутил только на Тверской, когда на некоторое время отключился от утренних событий. Он приказал извозчику ехать в кофейню Филиппова. Конечно, лучше бы поехать в «Метрополь», но это все же далековато от редакции.

В кофейне народу, как всегда, было много. Сюда любили заглянуть после уроков гимназисты-старшеклассники. По военному времени никто уже не обращал внимания на распоряжение попечителя учебных заведений, запрещавшее ученикам посещать кофейные заведения без родителей.

Кузьмин спросил коньяка, выпил две чашки черного кофе и съел несколько пирожков. Он вышел из кофейни и закурил.

Тверская, как всегда, была нарядной и чистой. И народ по ней шел торопливо. У Елисеева стояли авто и экипажи, в которые загружали берестяные коробки со снедью.

Если бы не плакаты, не курсистки с кружками общества «Ромашка», не обилие военных шинелей, то казалось бы, что Тверская не изменилась.

Грянул где-то на Дмитровке военный оркестр, донеслись неразборчивые выкрики команд.

Нет, война все же ощущалась. И прежде всего в настроениях людей. Третий год она бушевала на Западе и Кавказе.

Первые страницы газет заполняли телеграммы с фронта о бесконечных атаках, победах и потерях. Давно уже прошел патриотический угар первых дней.

После гибели армии Самсонова московское общество поняло, что война будет затяжной и что необходимо помочь фронту.

Одни честно работали, другие находили в газетах, в списках погибших родные имена, а третьи наживали на войне огромные состояния, а где-то медленно, но страшно росло недовольство.

Царь, царица, Распутин. Царица, Распутин и германские шпионы.

Кузьмин предчувствовал надвигающиеся события и, как мог, приближал их. Его статьи с фронта калечила военная цензура, но ему все-таки удавалось кое-что сказать. Свирепствовал Цензурный комитет, вымарывая из его фельетонов целые абзацы, но он продолжал писать так же остро и зло.

Редакция «Русского слова», помещалась рядом со Страстной площадью, на Тверской, в доме Сытина.

Кузьмин поднялся на второй этаж и в коридоре столкнулся с редактором Благовым.

— На ловца, — усмехнулся редактор, — а я вас искал, Женя. — Что случилось? — Обычные газетные дела. Пойдемте ко мне.

Они вошли в просторный кабинет Благова, уселись на диван. — Хотите выпить? — спросил редактор. — Федор Иванович, а когда я отказывался? — Что правда, то правда. Такого не помню. — Есть водка неплохая и коньяк, но неважный. — Давайте водку, коньяк я уже пил.

Благов достал из шкафа начатую бутылку «Смирновской», разлил по стаканам.

— Закусим окорочком тамбовским, сегодня принесли. Запах, доложу вам. — Редактор мечтательно покрутил пальцами. Они выпили. Водка была неплоха, а окорок просто дивный.

— Федор Иванович, — Кузьмин закурил со вкусом, — а ведь вы меня не на выпивку пригласили.

— Точно, милый Женя. Есть дело. Надо ехать на фронт.

— Федор Иванович, я понимаю, что в газете в качестве военного корреспондента аттестован я один, но есть материал. Думаю, сенсационный.

— Этот пожар. Там же Гиляровский был, репортеров куча. — Пожар-то не простой. И Кузьмин пересказал Благову утренние события.

Редактор закурил, уселся за стол. Он был прекрасным газетчиком, больше всего на свете любившим свою каторжную работу, литературу и театр.

И как газетчик понял, что можно сделать из этой истории. — Значит, ударим по Коншину. — Ударим.

— Да, господинчик, прямо скажем, поганый. Ни стыда, ни совести. По крупному играет в Английском клубе, постоянно торчит в кабаках, истории с бабами. Но тылы у него защищенные. Связи у него и в Петербурге мощные. А сейчас еще Удельное ведомство возглавил его друг тайный советник Кручинин, родственник Фредерикса. — Боитесь? — засмеялся Кузьмин. — Вам не стыдно, Женя? — Стыдно.

— Тогда начинайте, благословясь. Сколько вам понадобится времени?

— Пока не знаю, но еженедельный фельетон буду сдавать аккуратно.

— Прекрасно. Это меня может примирить с вашим начинанием. Кстати, я слышал, что полицейское разбирательство возглавил Бахтин. — Да. — Ну, тогда материал из первых рук.

— Понимаете, Федор Иванович, меня очень интересует фигура Коншина как некий социальный тип. Вдумайтесь, человек получил прекрасное образование, но служить не пошел. Уехал во Францию покупать квартиру в Париже, роскошную виллу в Ницце. Игорные дома, дорогие женщины, кутежи. Но в имениях своих сумел организовать дело так, что они приносили ему огромные барыши.

— Не он организовывал, — перебил его Благов, — а Шатило. Есть у него такой главный управляющий, министерская голова у мужика. Он же вложил деньги в акции всевозможные, в банк «Лионский кредит». А Коншин наш только купоны стриг.

— Да разве в том дело. Гоняет по Москве в дорогом авто из красного дерева, содержанке своей тысячные подношения делает. Без всякого стеснения. Ведь война.

— Кому война, а кому и мать родна. Вы думаете, он ворует?

— Вот это я и хочу выяснить. Вы, Федор Иванович, Мишу Павлова наблюдали сегодня?

— В репортерской отчет о вчерашних скачках пишет. — Он-то мне и нужен.

В репортерской, несмотря на открытую форточку, плавали облака табачного дыма.

Это была самая шумная и веселая комната в редакции. Беспрерывно звонил телефон, сюда стекались все последние новости.

Репортеры, забубённая компания, знавшие подноготную всей Москвы, курили, смеялись, писали что-то на длинных листах бумаги.

Кузьмина встретили радостно. Его здесь любили и уважали. Любили за талант, добрый характер и желание всегда помочь товарищу.

Уважали за то, что, став известным газетным писателем, не зазнался, а был прост и весел. Помнил, что сам когда-то начинал в этой комнате репортером. Миша Павлов только что закончил писать. — Миша, ты мне нужен, — позвал его Кузьмин. — Сейчас, Женя, только гранки сдам секретарю. — Тогда приходи ко мне.

Кузьмин с большой теплотой относился к репортеру. Ему нравились пробивной Мишин характер, веселый добрый нрав.

Отец его Николай Павлов держал в Москве суконную торговлю, но Миша, окончив коммерческое училище, сбежал из скучного отцовского дома с провинциальной труппой. Отец проклял его и лишил наследства.

Несколько сезонов Миша проработал в провинции, играл любые роли, а однажды написал театральный фельетон «Провинциальные кулисы».

Его заметили, позвали в «Воронежскую газету», оттуда он и перебрался в Москву и стал репортером «Русского слова». У него было хорошее перо, острый глаз и необыкновенное умение добывать сенсации.

Жил он недалеко, на Страстном бульваре. Двери его дома были открыты для всех в любое время. Ежедневно в квартире веселились. Жена его Маша, прелестная провинциальная актриса, ныне работающая у Корша, обожала пряную, ночную жизнь.

В его доме можно было встретить актеров, писателей, журналистов, антрепренеров, фронтовых офицеров. Одним словом, открытый дом.

В начале войны Миша окончил школу прапорщиков и несколько месяцев воевал, заработал анненский темляк на шашку и Станислава с мечами.

Но Сытин через Скобелевский комитет добился его возвращения в редакцию.

И вновь стал Миша репортерить. Он писал о бегах и театре, обслуживал для редакции московские рестораны. Был своим человеком в тайных домах свиданий, на подпольных «мельницах», знал всех грязных букмекеров.

Его веселый нрав, а главное — недюжинная физическая сила не раз выручали его в непростых ситуациях на московском «дне».

— Ну вот, — засмеялся Миша, входя в кабинет Кузьмина, — на сегодня отмотался. Ты чего, Женя? — Миша, у тебя в «Мавритании» связи есть? — Конечно. А что надо? — Надо поговорить там кое с кем. — О чем, Женя?

— Вчера там Коншин гулял с компанией, так я хочу узнать, что за люди были, когда за стол сели и когда ушли.

— Владеет рестораном мадам Матрусина, но она там не бывает. А вот управляющий Семен Семенович знает все. — Как ты с ним? — Он мне кое-чем обязан. — Давай съездим. — Телефонируем сначала. Миша снял трубку.

— Алло… Барышня… 21-15 попрошу… Спасибо… Алло… «Мавритания»… Попросите Семен Семеновича… Спасибо, жду… — Миша закрыл ладонью микрофон, подмигнул Кузьмину. — На месте. Алло… Семен Семенович. Павлов… Я тоже рад слышать… Слушай, Семен, мне бы с тобой по одному делу перетолковать надобно… Прямо сейчас… Жди, еду. Павлов положил трубку и сказал: — Ну что, едем, Женя, нас ждут. Лихача взяли на Страстной, сторговались быстро. — Петроградский проспект, 58.

— В «Мавританию», что ли? — спросил здоровенный возница. — Туда.

— Так и говорите. Эх! Голуби, быстрей, барин на водку даст.

Понесся рысак. Двинулась мимо Тверская в желтизне фонарей, треске трамваев, выкриках извозчиков и простуженных клаксонах авто.

Миновали Триумфальную арку, остался слева светящийся, праздничный Александровский вокзал, и лихач вылетел на Петроградское шоссе.

Через несколько минут они подъехали к «Мавритании». Швейцар, узнав Мишу, с поклоном распахнул дверь. — Пожалуйста, Михаил Степанович.

Павлов весело подмигнул Кузьмину. Мол, смотри, как людей уважают. — Семен Семенович… — Приказали проводить в фонтанный.

У них приняли пальто, и человек без лица, одна почтительно согнутая спина, повел их по мрачноватому коридору, освещенному странными, похожими на кальяны фонарями. — Сюда-с. Человек-спина распахнул дверь.

В красноватом полумраке журчал фонтан, подсвеченный разноцветными лампочками.

Видимо, по задумке художника, здесь все должно было напоминать восточный дворик.

Из-за инкрустированного перламутром стола поднялся высокий человек с лицом «благородного отца» из провинциального театра и поспешил навстречу гостям.

— Порадовал, Миша, порадовал, — поздоровался он хорошо поставленным актерским голосом, — может, закусим, чем Бог послал, время-то к ужину? Сели за стол, выпили по первой.

— Какое дело ко мне, Миша? — поинтересовался Семен Семенович.

— Семен, голуба, нас интересует, как у вас вчера Коншин гулял? — Миша, ты же знаешь… — Знаю, Сеня, но нам это знать непременно надо. — Они сначала в общем зале гуляли. — Кто?

— Господин Дергаусов, мадам Вылетаева и молодой человек. — Какой молодой человек? — вмешался Кузьмин.

— Я его второй раз вижу. В форме, на погонах три звездочки, крестик солдатский на кителе.

Гуляли широко. Только молодой человек, чин-то я его не разобрал, кто их поймет, земгусаров-то, напился быстро и сильно.

И Дергаусов официанту велел перенакрыть стол в садовом кабинете, мол, отвезут бедолагу домой и вернутся. Официанты молодца вывели и в авто к Дергаусову. — А шофер?

— Шофера не было. Господин Дергаусов сам машиной управлял. Он еще швейцара попросил заводную ручку крутануть.

— Ну а дальше? — Мише не терпелось узнать финал.

— Часа через два вернулись, потом господин Коншин с мадам Вылетаевой подъехали, начали гулять. А под утро их к аппарату вызвали. Тут-то они и засобирались.

Да что вы все о деле и о деле. Евгений Иванович, закусывайте, я ваши корреспонденции с фронта от строчки до строчки читал, да и по московским делам вы пишете здорово, одна история с Распутиным дорогого стоит. Они посидели еще полчаса и начали прощаться. У самых дверей Семен Семенович сказал:

— Господин Коншин у нас бывает часто и гуляет широко, но…

— Я понимаю, Семен Семенович, — успокоил его Кузьмин, — тайна вкладов. — Именно.

Когда журналисты ушли, Семен Семенович надел пальто и шляпу.

— Я на часок отъеду, — сказал он помощнику, — так что ты смотри.

У дверей ресторана стояли уже постоянные лихачи, ожидавшие веселые компании.

Семен Семенович сел в коляску и приказал ехать на Малую Грузинскую. У небольшой темной арки он вышел, кинув лихачу: — Жди.

Пройдя темной аркой, он вошел во внутренний двор и мимо палисадника прошел к дверям подъезда, поднялся на второй этаж.

На площадке было темно, и Семену Двигубскому даже не по себе стало, казалось, что кто-то стоит за его спиной.

Он похлопал по двери, нащупал язычок звонка, повернул. — Кто? — спросил мужской голос. — Я, Семен, открывай, Андрей.

Дверь открылась, желтый свет из прихожей осветил замусоренную лестничную площадку, и Двигубский обернулся. За спиной никого не было. — Ты что, Семен? — спросил хозяин. — Да так, ничего, нервы. — Валерьянку пей. Ну заходи, чего стал? — Ты один? — Да.

Квартирка была небольшой. В две комнаты. Обстановка старая, от деда, почтового чиновника, осталась.

На ее фоне современные дорогие вещи, пепельница серебряная, английские часы «Нортон», изящные безделушки казались забытыми здесь случайно.

— Заменил бы ты это старье, Андрюша. — Семен Семенович сел на жесткий диван. — А зачем? — Смог бы людей принимать, женился бы.

— Ты все об этом, Семен, у тебя дело или так просто?

— Были у меня сегодня писаки, интересовались Коншиным. — Значит, пожар не просто так был? — Видать, да.

— Сеня, купца Масленникова мы вытряхнули, так ему деваться было некуда. Он больше всего на свете боялся, что полиция узнает о тухлых консервах, которые он армии поставил, а Коншин…

— А на него никто и не лезет! Дергаусов и его мадам.

Хозяин дома закурил дорогую папиросу, помолчал.

— Что мы знаем об их делах? Поставляют для армии гнилье! Дергаусов человек битый, у него связишки есть. Пойдем на фу-фу, вполне прирезать могут. — Неужели боишься?

— Да нет, мы с тобой сами кого хочешь замочим, но надо наверняка. Твой человек в сыскной поможет? — А куда ему деваться. Сколько он от нас поимел.

— Тогда я к нему поеду прямо сейчас. Пусть узнает, да нам ниточку даст.

— А нам много и не надо. Дергаусов сегодня опять кабинет заказал, может, его под утро-то и прижать? — Рано, Семен, рано. — А если его мадам дернуть? — Уж больно продувная баба. Подумаем. — Думай, а я поехал.

Больше всего на свете полицейский надзиратель Кузьма Баулин любил свою работу. Любил за то, что она давала ему власть над людьми. Пусть не большую, но пьянящую.

В своем мирке, в котором он постоянно вращался, профессия его была покрыта ореолом тайны и некоего могущества. Приказчики, хозяева трактиров, владельцы публичных домов, бильярдные жучки и уголовники относились к нему с почтением и страхом.

Среди московского жулья ходили легенды о его физической силе и ловкости.

А ведь когда-то в городском училище любой мог отлупить его.

Но в их доме жил цирковой борец Антощенко, выступавший под звучным псевдонимом Черная Молния; он-то и пристрастил мальчонку к гирям, и ко дню окончания училища Кузьма спокойно крестился трехпудовиком. Потом он работал в цирке. Борец из него не вышел, он был нижним в группе акробатов.

В полицию его определил крестный, околоточный надзиратель. Он окончил школу полицейского резерва и попал в сыщики. Нынче он был полицейским надзирателем первого разряда, но экзамен на первый гражданский чин сдавать не хотел. Его устраивала нынешняя веселая жизнь.

Служил Кузьма хорошо и уже готовил почву для перехода на хлебную должность сыскным надзирателем при Пресненской части.

Служитель Нефедов Никодим Лукич, из крестьян Сергиевопосадского уезда проживал в Малом Тишинском переулке в доме Скорятина, в первом этаже.

Когда Баулин подошел к дому, то увидел крепкого мужика, затаскивающего в квартиру мешки с картошкой.

— Ты, братец, Нефедов будешь? — спросил его Баулин. — Мы. — Я из сыскной. — Кузьма показал значок.

— Из полиции, значит? — без тени испуга и почтения переспросил Нефедов.

— Из нее, сердешный. Ты мешочки-то свои брось, со мной пойдешь. — Это еще зачем?

— А затем, дядя, чтобы поговорить с тобой о том, кто склады на Пресне поджег. — Как поджег? — Атак, взял да запалил.

— Мы этого не делали и нам ехать никуда не надобно.

— Ишь ты, — разозлился Баулин, — значит, для тебя приказ полицейского офицера ничего не значит?

Он специально для солидности назвал себя офицером. Но даже этот громкий титул не произвел на Нефедова впечатления.

— Офицер он и есть офицер, а вы, господин, больше на приказчика смахиваете.

Вот этого Кузьма пережить не мог.

Он схватил Нефедова за грудки и ударил спиной о стену.

— Ты что же, рвань, сопротивляешься чину сыскной полиции?

На шум из дома выбежал мрачный мужчина с ломом в руках. Тут Баулин и достал браунинг. — Брось лом, пристрелю.

Но мужик, видимо, не очень испугался и продолжал наступать на Кузьму, сбоку заходил оправившийся Нефедов. Кузьма сделал шаг назад и дважды выстрелил в воздух.

Мужик выронил лом, присел и смешно, как краб, заполз в подъезд. Нефедов испуганно остановился.

В окнах дома замелькали встревоженные лица. Пронзительная трель полицейского свистка раздалась при входе во двор. Гремя сапогами, вбежали двое городовых.

Они знали Кузьму, поэтому начали действовать проворно и споро.

Нефедову скрутили руки ремнем, мрачного мужика извлекли из дома, кликнули извозчика и повезли задержанных в Гнездниковский.

Бахтин пережил неприятные минуты, когда поехал в Лебяжий переулок, к матери Серегина.

Вместе с помощником пристава Гейде они позвонили в дверь. Открыла молоденькая горничная. — Нам госпожу Серегину.

Горничная не успела еще ничего ответить, как в коридоре появилась высокая дама в сером домашнем платье. — Я вас слушаю, господа.

Бахтин и Гейде сняли фуражки, не зная, как начать этот разговор. — Так я слушаю вас.

— Госпожа Серегина, — сказал Бахтин, — я должен сообщить вам… — Он застрелился? — Нет, его отравили.

Гейде шагнул к Серегиной, пытаясь взять ее под локоть.

— Не надо, господа, — тихо сказала она, — прошу вас в комнату.

Серегина оперлась о большой круглый стол, Бахтин и Гейде так и остались стоять в дверях гостиной. — Значит, мой сын невиновен? — Наверняка ничего сказать не могу, мадам.

— Меня зовут Елена Ильинична. Вы, господа офицеры, занимаетесь этим расследованием? — Так точно.

— Конечно, мои слова мало что изменят, но я повторяю, мой сын невиновен. — Рад буду доказать это. — Бахтин наклонил голову. — Так что вам угодно нынче?

— Госпожа Серегина, преступница, передавшая отравленные продукты вашему сыну, назвалась его сестрой. — Моя дочь не выходила из дома.

— Госпожа Серегина, есть правила, которые мы, чины полиции, обязаны неукоснительно соблюдать. В пролетке находится околоточный, принявший передачу у женщины, назвавшейся вашей дочерью, мы обязаны провести опознание. — Поступайте, как велит закон. Ольга!

В гостиную вошла хорошенькая блондинка с огромными синими глазами. — Игорь умер, Оля, — сказала мать.

Она произнесла это настолько буднично, словно говорила о ценах в бакалее. Девушка вскрикнула и села на диван. — Приступайте, господа. Гейде спустился вниз и привел околоточного. Тот опасливо вошел в гостиную. — Она? — спросил Бахтин. — Никак нет, та фигуристая была, больше в соку. — Старше, что ли? — Так точно.

— Ротмистр, составьте протокол опознания. Мадемуазель, я вас больше не задерживаю. Мадам, у вашего покойного сына нет двоюродных сестер или родственниц? — Нет.

— Мадам, я понимаю, что наношу вам рану, горе слишком свежо, но я просто вынужден задать несколько вопросов вам и Ольге. — Выполняйте свой долг, господин полковник.

И вот он впервые сидит в своем новом кабинете. Вернее, впервые у него собственный кабинет с табличкой на дверях, где обозначены его фамилия и чин. А у входа, за маленьким столом, канцелярский служащий расположился — личный секретарь.

Нынче у него есть казенное авто, начальник предпочитает выезд. В общем, новая жизнь. Только работа старая.

Бахтин вместе с ротмистром Гейде изучал бумаги, изъятые у Серегина при аресте.

Ничего особенного. Два письма с фронта от бывших сослуживцев, рабочие записи, поздравительная открытка, счет от портного, накладные старые.

Ничего, что могло бы дать хоть какую-нибудь зацепку. В кабинет заглянул секретарь.

— Александр Петрович, Баулин свидетеля привез.

— Степан Николаевич, — Бахтин протянул Гейде бумаги, — телефонируйте Бойкову.

Через несколько минут Баулин ввел в комнату Нефедова.

— Господин начальник, задержанный Нефедов вместе со своим братом напали на меня. — Это как же?

— Пришлось стрелять, иначе они бы меня ломом оглушили.

— Ты что это, братец, — Бахтин подошел к Нефедову, — на полицейского чина руку поднял? — Никак нет, ваше высокоблагородие, мы к полицейским чинам с нашим уважением, а этот господин навроде приказчика. — Он тебе значок показывал?

— Мы, ваше высокоблагородие, в этом не понимаем. Вот вы — полицейский, а они не ведомо кто. — Давно из деревни? — Второй год. — Где ты был вчера?

— Потому как господина городового у склада поставили, мы в деревню у управляющего Борис Андреевича отпросились, за картошкой. — Деревня далеко? — Под Сергеевым Посадом. — Ехал на поезде? — Так точно. — А билет сохранил? — А как же.

Нефедов достал из кармана поддевки огромный темно-вишневый бумажник, порылся в нем, вынул два прямоугольника. — Вот они, туда и в Москву. Бахтин взял билеты. Все правильно.

За дверью малиново запели шпоры, в комнату без стука вошел пристав Бойков.

Он от дверей посмотрел на задержанного и отрицательно покачал головой.

— Скажи, Нефедов, — Бахтин встал из-за стола, — а кто, кроме тебя и городового Полуянова был на складе? — При мне никого не было.

— А ты, братец, — вмешался Бойков, — не встречал такого человека: росту среднего, лицо узкое, усики, одет в пальто синее и кепку серую.

— Нет, ваше высокоблагородие, по складам много всякого народа шастает.

— Ладно, иди, — распорядился Бахтин. — Баулин, составь протокол. — А нападение? — Разберись сам.

Баулин увел Нефедова, а пристав достал из кармана бутылку коньяку.

— Замерз что-то. Натуральный «Финь-Шампань», может, оскоромимся с чайком? Пока пили чай, Бахтин спросил пристава:

— Михаил Андреевич, вы больше ничего не заметили?

— Ну усы, ну вид жуликоватый. Постойте, он закуривал при нас. Портсигар у него серебряный с портретом Скобелева.

Они выпили чай с коньяком, и Бахтин немного взбодрился. В дверь опять заглянул секретарь. — К вам коллежский советник Шабальский. Следователь вошел в кабинет, повел носом: — Коньячишко пьете? — Сейчас и вам чаю спросим.

— Александр Петрович, я же живу здесь рядом, вот и зашел, новенькое что-нибудь есть?

— Ананий Николаевич, картина преступления ясная. — Бахтин закурил. — Нашелся честный интендантский офицер и забраковал большую партию шинелей, сапог и папах. Более того, он написал рапорт и передал его по команде в контрразведывательное отделение Штаба округа. Те переслали его нам. Чиновник для поручений Кулик вместе с представителем городоначальства Беловым, сей склад опечатали и поставили полицейский пост.

И склад горит. Злоумышленники не знали, что сторожка недавно заново из кирпича сложена, поэтому и вытащили труп городового.

Городовому стреляли в затылок в тот момент, когда он пил коньяк.

Преступников было двое. Один носит военные сапоги большого размера, у второго нога небольшая и был он в остроносых ботинках.

Полуянов знал или обоих, или одного из преступников. Судя по отзывам пристава Бойкова, покойный служил хорошо.

Теперь о Серегине. Характеризуют его сослуживцы самым плохим образом. Мол, пил, шлялся по кабакам, имел любовницу, дарил ей дорогие подарки.

Это говорит Дергаусов и его сотрудники. Господин Кулик встретился нынче с людьми, знавшими покойного. — С кем? — спросил следователь.

— С канцелярскими служащими, с двумя поставщиками. Они говорят о нем, как о скромном и весьма честном человеке.

Дергаусов сообщил, что Серегин постоянно играл в Купеческом клубе и на бегах.

Надзиратель Кац, обслуживающий бега, не опознал его по фотографии. Мать и сестра Серегина показали, что тот отдавал в дом жалованье, не пил, а карты вообще в руки не брал.

На шее покойного мы нашли глубокую царапину или легкий порез. Мать Серегина показала, что когда раздевала пьяного сына, то обратила на нее внимание. Сестра покойного пояснила, что брат носил на шее золотой медальон с женским портретом.

По ее словам, Серегин был влюблен в какую-то женщину по имени Наталья.

Кулик установил, что у Дергаусова есть содержанка, актриса, снимающаяся в фильмах кинокомпании «Рубин, Талдыкин и К0», Наталья Вылетаева.

Серегин был арестован в час ночи. Пожар возник в одиннадцать, мать показала, что Серегин приехал домой в десять минут первого.

В своих показаниях он нарисовал несколько странную картину. Смотрите. «В половину одиннадцатого я приехал на склад, застрелил городового, где не помню…»; дальше: «…стрелял в него из нагана». Прошу обратить внимание. Бахтин достал из стола наган.

— Это оружие Серегина. Из него не стреляли несколько месяцев. Городовой убит из браунинга «Клемент», калибр 4,5. Бахтин положил оружие на стол.

— Браунинг отделан серебром, ручка перламутровая. Оружие дорогое. Думаю, что его не следует искать у торговцев-оружейников. Он куплен не в Москве.

— Почему вы так думаете? — живо заинтересовался Гейде.

— Больно заметное оружие и дорогое. По моему заданию сыщики объехали московских оружейников, никто пистолетик не признал.

Теперь о служителе Нефедове. Господа Севенард и Бойков увидели человека, который заявил, что он Нефедов. А подлинного служителя на месте не было. О его отъезде знал управляющий.

— Александр Петрович, — Гейде встал, — я сейчас поеду к нему домой, доставлю в участок. — Там он у нас заговорит, — хохотнул Бойков.

— Не надо, господа, подождите до утра, надо выяснить — кто слышал разговор Нефедова с управляющим. — Где Нефедов? — спросил Бойков. — В соседней комнате. Бойков скинул наброшенную на плечи шинель. — Сейчас он у меня все расскажет. Пристав вышел.

— Господа, — продолжал Бахтин, — здесь явная шайка. Один из нее лже-Нефедов, некая красивая дама, назвавшаяся сестрой Серегина, и человек, носящий офицерские сапоги.

Теперь о махинациях отдела снабжения. Они все валят на Серегина, но подполковник Княжин даже не упомянул его в своем рапорте. Надо его срочно разыскать.

— Не найдете вы его, господа, — сказал вошедший Маршалк, — убит подполковник. Сегодня вечером. Зарезан ножом и ограблен. — Как так? — Шабальский вскочил.

— А очень просто. У него при себе было двадцать тысяч ремонтирских денег, о чем прознали разбойники. В подворотне в Армянском переулке его ножом и пырнули. Забрали портфель, часы, наган, портсигар золотой. — Что еще было в портфеле? — Бахтин вскочил. — Только деньги. — А документы какие-нибудь? — Не было.

— Ананий Николаевич, надо срочно обыскать квартиру Княжина. Но сделать это тайно. — Зачем? — Они искали документы.

— Кстати, — Маршалк взял стакан чаю, — дворник показал, что во дворе болтался человек, очень похожий на того, кто подвод к Серегину дал. — Карл Петрович, я беру Косоверьева, Баулина. — Позвольте мне с вами, — попросил Гейде.

— Конечно. Только пойдите к гримеру, возьмите пальто штатское, кепку или шляпу да шпоры отцепите.

Подполковник Княжин, находясь в Москве, жил у сестры в Армянском переулке. Ее муж, капитан, воевал на Кавказском фронте.

Смерть брата она переживала тяжело и разговаривать с ней было трудно.

Но помог племянник Княжина, гимназист, он показал комнату дяди.

Документов никаких не оказалось. Правда, в столе Бахтин нашел недописанное письмо:

«Милый Серж! Сообщаю тебе, что я плотно застрял в Москве. Здесь творится такое, что не поддается описанию. В отделе заготовок Земсоюза окопались истинные разбойники, они поставили мне гниль, сулили деньги огромные, но я категорически отказался. Очень помог мне бывший прапорщик Серегин. Он единственный честный человек в этом воровском болоте. Конечно, я подал рапорт по начальству, нашел нового поставщика, присяжного поверенного Усова, у которого пока храню все документы.

Чем дело закончится, не знаю, на меня жмут и даже угрожают. Но не беда. Ты же знаешь, Серж, что я человек не трусливый…» На этих строчках письмо обрывалось.

— Степан Николаевич, — Бахтин подошел к Гейде, — снимайте пальто, маскарад отменяется. Господин гимназист, найдите, будьте любезны, старые ненужные бумаги. — Любые? — радостно спросил гимназист. — Какие не жалко. Мальчик принес несколько старых тетрадей.

— Отлично. Косоверьев, сделайте пакет и опечатайте его. — Зачем? — с недоумением спросил чиновник.

— Делайте, как я сказал. Баулин, дворника немедленно.

Потом они составили опись, запечатали пакет в присутствии дворника, заставив его расписаться в протоколе.

— Иван, — Бахтин вывел Косоверьева в коридор, — ты с Баулиным пока останешься здесь, в дворницкой, я пришлю срочно двух наружников. К дворнику должны подойти, я это чувствую.

Бахтин приехал в сыскную, срочно послал людей к Косоверьеву и выяснил адрес Усова. Проживал он в Богословском переулке, угол Большой Дмитровки, в доме Кабановых. Квартира номер двадцать в бельэтаже.

Бахтин пошел пешком. Да чего здесь идти было. Перешел Тверскую, прошагал Козицким, вот и Большая Дмитровка, а там Богословский.

Седой швейцар распахнул дверь, но, увидев полицейского в высоком чине, даже не спросил ничего.

Бахтин поднялся в бельэтаж и увидел обитую красной кожей дверь с сияющей медной дощечкой «Присяжный поверенный Усов П. Ф.». Бахтин усмехнулся и позвонил. Дверь открыла прехорошенькая горничная. — Петр Федорович дома? — Как доложить прикажете? — Скажите, из полиции.

Горничная исчезла в комнате, а Бахтин оглядел прихожую. Ничего лишнего, все дорого, но со вкусом. В прихожую, надевая сюртук, вышел Усов. — Вы? — изумился он. — Как видите. — В чем дело? — Вы будете держать меня в прихожей? — Простите, прошу в кабинет. Кабинет Усова был строг и элегантен. — Как у вас красиво, — не сдержался Бахтин. — Нравится? — обрадовался Усов.

Он понял, что раз криминальный говорит о стиле, значит, серьезного дела нет. — Извольте садиться. — Благодарю. — Бахтин сел и закурил. — Кофе, чай, коньяк, закусить.

Бахтин хотел отказаться, но вспомнил, что с ночи ничего не ел, а главное, сегодня к Усову он претензий не имеет. Более того, у него был один маленький план, родившийся прямо в этом элегантном кабинете. — Пожалуй, закусить. Усов позвонил. Появилась горничная.

— Даша, нам закусить и коньяка. Не откажитесь, Александр Петрович. — Думаю, у вас коньяк хороший. — Правильно думаете.

И пока горничная сервировала маленький стол, Бахтин разглядывал прекрасные картины Левитана и Коровина. — Прошу. — Усов налил по первой.

Бахтин выпил, и голод стал еще острее. Несколько минут он ел, не думая ни о чем.

Усов еле успевал ему подкладывать закуски в тарелку.

— Ох, не мед сыскная служба, оголодали вы, видать. Не обедали? — Я даже не завтракал. Они выпили по второй, и Бахтин перешел к делу.

— Петр Федорович, несколько часов назад убит подполковник Княжин.

Усов выронил вилку, и она со звоном упала на серебряный поднос. — Не может быть!

— К сожалению, правда. У него похитили портфель с крупной суммой денег, часы, портсигар, оружие. Но я точно знаю, что шли они за бумагами, отданными вам на сохранение. — Откуда вы знаете?

— Такая уж профессия. Думаю вам их держать просто небезопасно, потому… — Их нужно отдать вам? — усмехнулся Усов. — Именно. И не только отдать, но и объяснить смысл каждой. — Нечто вроде бесплатной консультации.

— Почему, я могу выдать вам деньги, но боюсь, сумма вам покажется смехотворной. — А если я не отдам?

— Петр Федорович, вы меня знаете давно. Я телефонирую в Гнездниковский, вызову…

— Не меняетесь вы, Александр Петрович, и чин на вас, и должность видная, и Владимир на шее, а все такой же.

— Петр Федорович, о моей карьере потом. Что с бумагами? — Что поделаешь, придется отдать.

Усов подошел к шкафу, открыл створку, под ней размещался массивный сейф с цифровым замком. Набрал число, повернул ручку, запели куранты, наполнив комнату тонкой печальной мелодией.

Хлопнул дверью сейфа. Замолчали куранты. Усов положил на стол пакет. — Здесь все. — Вы обещали растолковать мне их смысл. — Извольте.

В прихожей раздался резкий звонок. Голоса, шаги по коридору, звон шпор. Дверь в кабинет распахнулась, и вошел Рубин.

— Какой гость у тебя, Петя, — белозубо засмеялся Рубин, — его в натуре впервой вижу, ранее все более на дагерротипах наблюдал. Рубин шагнул к Бахтину. — Давайте знакомиться. — А зачем? Я вас, Григорий Львович, знаю распрекрасно. — Бахтин даже не встал. Курил, насмешливо поглядывая на Рубина.

— Напрасно вы так, — огорчился Григорий Львович, — одно дело, когда вы сыщиком были, а совсем другое нынче, когда при вас вполне достойная должность.

— Вы ошибаетесь, — насмешливо ответил Бахтин, — у меня одна должность — ловить. — Но вы же не, — Рубин запнулся, — собака.

— Вы хотели сказать, легавая. Не стесняйтесь, меня это нисколько не обижает. Я легавый был, есть и умру им. — Я вижу, вам неприятно мое присутствие.

— Как сказать. Я же вас натурально тоже вижу впервые. Тем более в форме Земсоюза, а знаю вас давненько, лет восемь. Помните историю с ломбардом?

— Что-то читал в газетах. Значит, дружеского чая у нас не получится.

— Думаю, что нет. Смешно пить с человеком, дважды посылавшего к тебе убийц.

Рубин засунул руки в карманы бриджей и начал раскачиваться с носка на пятку. — А вы опасный человек. — Смотря для кого. — Это верно. Вас я не боюсь.

— А меня и не надо бояться. Я представляю Закон империи, вот его вы и опасайтесь.

— Ну что ж. Хоть застолья и не получилось, я все равно уважаю вас.

— Знаете, я вами тоже восхищаюсь. Эдакий современный Рокамболь.

— И на этом спасибо. Только помни, сыскарь, я никому ничего не прощаю.

Бахтин встал, примериваясь, как засадить Рубину по морде. Тот понял и отскочил в сторону.

— Боишься, Лимон. Мне на память твою наплевать. А пугать будешь фраеров. Я таких, как ты, десятка два на каторгу отправил.

— Господа, господа, — вмешался Усов, — ну как же так?

— Ничего, Петя, — Рубин достал портсигар, сверкнувший бриллиантовой монограммой, закурил. — Ничего. Мы с господином коллежским советником душевно поговорили. Выйдем на минуточку, пошептаться надо. Вы уж нас простите, господин Бахтин, коммерческие дела. В столовой Рубин зло надвинулся на Усова. — Ты что, в сексоты подался? — Не мели чушь. Княжина убили. — Когда? — Несколько часов назад.

— Ах, суки, такого человека. А этот, конечно, за бумагами приперся. — Уж я не знаю, как прознал.

— Талант, — восхищенно сказал Рубин, — светлая голова. Он один всей полиции этой недоношенной империи стоит. Думаешь, Дергаусов Княжина подмочил? — Думаю, его людишки.

— Ну что, Петя, сдай их Бахтину. Конкурентов уничтожать надо. А когда сыскарь их заловит, я Коншина этого крепко захомутаю. — Уж план есть?

— Конечно. Коммерция — та же война. Ну иди, Петя, расскажи ему все.

Бахтин проснулся оттого, что кошка Луша залезла на подушку и начала лизать его щеку.

Он нащупал рукой маленький теплый комочек и начал ласково поглаживать шелковистую спинку. За темными окнами простучали колеса извозчика.

В комнате было тепло и тихо, и он опять заснул, чувствуя рядом ласковое, привязанное к нему существо. Проснулся он поздно, за окном уже светало.

Бахтин долго лежал, предаваясь сладкому ощущению покоя, стараясь думать о кошке, мелких домашних делах, гоня от себя мысли о работе. Надо было вставать, пока молчал телефон. Он встал, вызвав тем самым недовольство Луши, вытянул из-за шкафа гири и начал гимнастику.

Постепенно он почувствовал, как начала пульсировать кровь, как мышцы наливались приятной тяжестью, как светлела голова.

Вчера, придя домой, он дал себе зарок не думать о деле. Мозгам необходима была передышка. Уж слишком напряженно он работал прошлую ночь.

Потом Бахтин долго стоял под ледяным душем и вышел к столу свежий и помолодевший лет на десять. Завтракал он неторопливо и после кофе закурил.

Вот тут-то он и спустился из своего Эдема на грешную землю и понял сразу, что весь смысл откровения Усова сводился к простой конкурентной борьбе.

Хотя кое-что он уяснил. Теперь ему было ясно, кто стоял за убийствами и поджогом. Безусловно, Дергаусов.

Княжина убили из-за каких-то документов. Если Усов, в этом Бахтин не сомневался, отдал ему все, то, значит, у кого-то еще находились бумаги, компрометирующие компанию господина Дергаусова. Но у кого?

Убитый подполковник мог передать их только человеку, которому доверяет. Серегину. Но у него ничего не нашли. На шее покойного был медальон. Кто-то сорвал его.

Сестра сказала, что медальон был с женским портретом. Зазвонил аппарат. — Бахтин у телефона. — Это Кулик. — Слушаю вас.

— Сыщики показали фотографию Серегина во всех клубах, где разрешена карточная игра. Его никто не знает.

— Прекрасно, а вам не удалось восстановить его день перед поджогом? — Пока нет. Но я стараюсь. — Хорошо. Бахтин положил трубку. Кулик не сообщил ему ничего нового. Бахтин вновь поднял трубку. — Барышня, 52-26, пожалуйста. — Соединяю. — Алло, — на английский манер ответил Кузьмин. — Женя, здравствуй. — Здравствуй, Саша. Что нового? — Много чего, еще одно убийство.

— Да что ты. У меня для тебя есть новости, приезжай в редакцию.

Бахтин начал собираться. Перед отъездом он основательно обновил свой гардероб. Хороший портной сшил ему три пиджачных костюма. В Английском магазине он приобрел прекрасное двубортное пальто и даже на Невском прикупил новинку — продолговатые наручные часы. Он надел темно-серый в елочку костюм, завязал галстук, скрепил его серебряной булавкой. Посмотрел на себя в зеркало и остался доволен.

Внезапно кто-то позвонил в дверь. Марии Сергеевны не было, она ушла к ранней обедне, поэтому Бахтин пошел отворять. На пороге стоял человек в кепке и потертом пальто.

— Вы, — начал Бахтин и узнал Митю Заварзина. Господи, как он изменился с момента их последней встречи. Отечное лицо, мешки под глазами. Такие лица бывают у больных или сильно пьющих людей.

Куда делось его парижское щегольство. Помят и небрежен был его давнишний знакомец. — Пусти меня, Саша. — Заходи. — Ты должен меня спрятать.

— Я тебе ничего не должен, — холодно ответил Бахтин. Аи да Белецкий! Вот спасибо, господин сенатор. — Ты спас нас в Париже…

— Что ты несешь? Кого я спас? При чем здесь Париж? — Саша, за мной гонятся.

— Это твоя судьба, Митя. Ты бежишь, тебя догоняют. А откуда ты узнал мой адрес? Я несколько дней, как из столицы. Только не говори, что прочитал его в книге «Вся Москва». Не надо. — Ты обязан мне помочь.

— Вот это мило. Почему я тебе обязан. Берем самый простой вариант. Ты социалист. Кажется, большевик, я, право, слабо разбираюсь в ваших учениях. Ты желаешь уничтожить строй, которому я служу, а он за это платить мне неплохое жалованье.

Я не политик. Я криминалист. Поэтому крайне глупо тебе приходить к такому опытному сыщику, как я. Что у тебя было в Париже, я не знаю и знать не хочу. Но хочешь, расскажу тебе притчу. — Ну.

— Жили-были два друга. Один попал в беду, а второй рискнул и предупредил его. Правда, их было трое и один оказался доносчиком.

— Как ты смеешь, — как-то неестественно, по-актерски выкрикнул Заварзин.

— Смею, милок. И вот что тебе скажу. Кончай пить, видишь, как у тебя поутру рученьки трясутся. Пошли. — Он привел Заварзина в кухню, достал графин, налил до краев фужер.

— Пей. Это единственное, что я могу сделать для тебя.

И потому, как жадно его дружок схватил фужер, как трудно дергая кадыком, он пил, Бахтин понял, как именно его завербовал Мартынов. Взял по пьянке, как фраера. — А теперь иди.

— Ты, — Заварзин заговорил звучнее, жесты у него стали точными, — гонишь друга. Помни, когда победит революция.

— Любой революции нужны криминалисты. Иначе вас жулье снова в подполье загонит. Иди, Митя, кланяйся от меня Мартынову. — Как ты смеешь, сволочь!

— Смею. Пошел вон, а то городового кликну.

Нет, не лицо бывшего друга сказало Бахтину, что он прав. Спина. Те несколько шагов от кухни до двери рассказали ему всю горькую одиссею человека, ушедшего в революцию и ставшего платным агентом охранки.

Это была спина поверженного, сломленного, потерявшего совесть. Об этом говорила преждевременная сутулость и выцветшие швы когда-то модного парижского реглана.

И стоптанные каблуки говорили о бедности. И бахрома на брюках кричала о том, что их хозяин чаще заходит в трактир, чем в конфекцию.

После разговора с Семеном Семеновичем Андрей Дранков наметил точный план действий. Он не поехал в «Мавританию».

Сегодня он снимал Наталью Вылетаеву. В их ателье пеклась новая мелодрама «Сердце, успокойся». Главную роль играла Ольга Орг, Вылетаева была развратной искусительницей.

Андрей Дранков начинал как фотограф, потом освоил кинокамеру и стал оператором.

У него была своя камера «Эклер», что придавало ему некую независимость. Снимал он неплохо как кинодрамы, так и видовые фильмы, имел освобождение от воинской службы, работая при Скобелевском комитете.

Его видовые съемки с фронтов часто показывали в электротеатрах, платили ему хорошо. Но всего этого не хватало для приобретения собственного киноателье, а впоследствии и парочки кинематографов.

Пару раз, вместе с Семеном, ему удавалось снять неких людей в отдельных кабинетах «Мавритании».

За пластинки они получали неплохие деньги. Но этого было мало, тем более что Андрей не любил ограничивать себя.

Ежедневные посещения кафе «Бом», где собирались актеры, режиссеры, операторы и прочий кинолюд, кафе «Око», где вершили дела кинофабриканты, стоили немало. Тем более что Дранков был человек широкий и веселый.

Сегодня он работал в ателье фирмы «Кинотворчество» на Тверской.

Он пришел, когда художник заканчивал монтаж декораций. К нему подошел режиссер Винклер: — Ну что, Андрюша, как декорации?

— Здорово. Этот Томашевский талантливый парень. Какое решение, белые стены и темные костюмы! Здорово! — Посмотри со светом, Андрюша. — Сейчас, Боря. Эй, Леня! Включи свет.

Ярко вспыхнули лампы, Дранков приник к визиру аппарата.

— Тени! Тени! Переставь лампы, Леня! Так! Так! Вот хорошо.

— Здравствуй, Андрюша. — Оля Орг поцеловала его в щеку. — Я сегодня к тебе приеду, — прошептала она на ухо. — Хорошо, милая. ~ Где Вылетаева? — Крикнул Винклер.

— Я здесь, Борис Борисович. — Из-за колонн декорации появилась красавица брюнетка в костюме жокея.

— Конечно, из нее актриса, как из дерьма пуля, — тихо сказал Винклер, — но хороша. И публика ее любит. — Хороша, — согласился Андрей.

Винклер пошел к артистам, а Дранков присел на стул и закурил.

Он смотрел, как режиссер разводит первую сцену, и думал о том, что сделал бы это иначе, более экономично и выразительно.

Одна из маленьких кинофирм, которых развелось на Тверской, как грибов после дождя, предложила ему как режиссеру делать ленту.

Но он не верил мелким киножучкам, тем более что расплачивались они после продажи фильмы.

Нет, пожалуй, будет он по-прежнему снимать как оператор. Никакой головной боли. Ассистент режиссера ударил в медный таз. — Приготовились. Андрей припал к аппарату. — Съемка, — рявкнул Винклер. Андрей закрутил ручку камеры.

Трещала камера, гудели лампы прожекторов, кричал Винклер, носились по павильону плотники, меняя декорации. Наконец наступил перерыв.

— На сегодня все, — сказал Винклер. — Опять этот сукин сын Худолеев не явился. — Они в запое, — пояснил ассистент.

— Вычтем из договора за неявку, — сказал появившийся хозяин. — Рублем его вылечим, рублем. Андрей Васильевич, — обратился он к Дранкову. — Ко мне вчера из Скобелевского комитета приходили, просят сделать фильму о посещении государем войск. Уж будьте ласковы, смонтируйте. — Сколько? — Не обижу. — Это не разговор.

— Договор готов, зайдите нынче в пятом часу в «Око», там и подпишете. — Хорошо.

К Дранкову подошла Вылетаева, соблазнительная и порочная. — Андрюша, дай папиросу, мои в гримерной. — Изволь, Наташа, только у меня крепкие. — Ничего.

Они закурили, и Дранков понял, что актриса хочет ему что-то сказать. — Ты насчет крупных планов, Наташа? — Нет, Андрюша, у меня к тебе дело. — На сорок тысяч? — засмеялся Дранков.

— Может, и больше, — таинственно усмехнулась Вылетаева, — ты проводи меня.

Наташа жила рядом в доме, который все москвичи называли по имени построившего его инженера Ни-рензее. Наташа сама отперла дверь. — Я горничную отпустила. Проходи.

Дранков был у нее впервые. Гостиная с большим вкусом обставлена дорогой мебелью из карельской березы. На полу огромный белый пушистый ковер, на стенах фотографии известных актеров, актрис, писателей и художников с теплыми надписями. Под потолком люстра работы Грачева, вазы Фаберже, серебряный телефонный аппарат — все говорило о том, что покровитель Наташи Вылетаевой человек щедрый. — Нравится? — спросила актриса. — Очень, — искренне ответил Андрей. — Что же ты у меня не бывал? — Так не звала же. — Звала, звала, только ты не понял. Подожди. Наташа ушла, а Дранков закурил, обдумывая, с чего начать с ней разговор о Дергаусове. Он прикидывал и так, и эдак, но ничего не складывалось. За его спиной скрипнула дверь, и вошла Наталья. Андрей обернулся.

На ней был тонкий прозрачный пеньюар. Наталья на минуту остановилась, словно в кадре, фиксируя движения. Потом шагнула к Андрею и поцеловала его в губы. — Ну… Чего же ты… я хочу…

Она отдалась ему прямо на ковре. И они долго любили друг друга.

Только через час Дранков, утомленный, но чувствующий звенящую легкость, сел и потянулся за папиросами. — Ты ведьма, Наташка. Истинный Бог. — Тебе было плохо? — Прекрасно. — Хочешь еще?

— Хочу, но через полчаса меня ждет Липкин в «Око». — Иди. — Неужели ты только за этим позвала меня?

— И за этим тоже. Я давно хочу тебя, Андрюша. И не только как… — Что как?

— Ну, кошка, что ли. Я хочу, чтобы мы были вместе. Не перебивай. Я много о тебе знаю. Знаю, что ты копишь деньги на свое ателье.

— Милая, я слишком люблю жить, чтобы накопить капитал. — У меня есть кое-что, что поможет нам. — Нам?

— Да, Андрюша. Мы получим деньги и будем вместе. Ты будешь снимать ленты и уже не Верка Холодная, не Олька Орг, а я стану героиней. — Ты хочешь, чтобы мы…

— Да. Чтобы обвенчались в церкви, чтобы все эти потные грязные мужики не могли даже близко подойти к жене Дранкова. — Неужели у тебя столько денег? — Пока нет, но будут. И не у меня, а у нас. — Я должен ограбить «Лионский кредит»?

— Нет. — Наташа встала и пошла в другую комнату. Даже в неярком осеннем свете тело ее было прекрасным и волнующим.

Дранков надел белье, носки, брюки. Наконец она вышла. Халат сделал ее почему-то чужой. — Ты лучше ходи голая, — усмехнулся Андрей. — У нас теперь будет время. Смотри. Наталья положила на стол несколько бумажек. — Что это?

— Здесь подлинники актов, накладных и еще каких-то бумаг. Их всего пять. Ради них Дергаусов убил человека. — А для чего он поджег склады?

— Он сделал новые документы о том, что шинели и еще что-то были нормального качества. — Как они попали к тебе?

— Есть мальчик, милый и честный, и он очень любит меня, верит мне, поэтому передал их мне в ресторане. А потом я узнала, что Дергаусов все свалил на него.

— Я все понял. Я пойду к Дергаусову. Сколько просить? — Пятьсот тысяч. — У него есть такие деньги?

— Это для него, конечно, сумма внушительная, но не очень крупная.

Дранков взял документы, вынул бумажник и спрятал.

— Андрюша, он сегодня в девять гуляет в «Мавритании». Только будь осторожен. — В этом кабаке мне нечего бояться. — Тогда пусть он рассчитывается с тобой там. — Скажи, Наталья, почему ты это делаешь? — уже от дверей спросил Дранков. — Этот делец прекрасно тебя содержит. — Ты, наверное, не поймешь, но я его ненавижу. — Есть за что? — Когда-нибудь я расскажу тебе.

Дранков вышел из квартиры и, пока спускался по лестнице, все время думал об этой странной ситуации. Конечно, он мужик вполне ничего и у него было множество амурных историй с актрисами, но одно дело милая Оля Орг, совсем другое такие тигрицы, как Вылетаева или Ларина. Но документы были у него и стоили они, видимо, немало. Конечно, Дергаусов человек сильный, да и они с Семеном не промах.

Венчание с Вылетаевой никак не входило в его планы. А впрочем, кто знает. После сегодняшнего.

В дверях он столкнулся с двумя хорошо одетыми господами, на улице стоял полицейский офицер, который что-то втолковывал околоточному с распухшим от побоев лицом.

До встречи с Липкиным оставалось еще несколько минут, и Андрей не торопясь пошел в кафе.

У входа в дом хорошо одетый господин любезно уступил дорогу Бахтину и Косоверьеву.

Они вошли в гулкий подъезд, и швейцар услужливо вызвал лифт.

Нынешним утром Женя Кузьмин рассказал Бахтину о своем визите в «Мавританию». Таким образом, мадам Вылетаева стала не просто содержанкой Дергаусова, а активным участником этого поганого дела.

Вполне возможно, что именно она передала отравленную пищу Серегину. Актриса. Что стоило ей сыграть и такую роль?

Они поднялись на четвертый этаж и позвонили в номер сорок восьмой.

— Это ты, Андрюша? — Послышалось за дверью. — Ты что-то забыл?

Дверь распахнулась, на пороге стояла красивая женщина с очень знакомым лицом. — Вы ко мне?

— Вы госпожа Вылетаева? — Бахтин приподнял котелок. — Я. А вы…

— Не утруждайтесь. Я помощник начальника Московской сыскной полиции коллежский советник Бахтин, а это чиновник для поручений коллежский асессор Косоверьев.

Бахтин достал удостоверение и протянул его актрисе. Та раскрыла черную кожаную книжку, быстро прочла и сказала растерянно: — Прошу, господа. — Минутку.

Послышались тяжелые шаги, и в комнату вошли Гейде и околоточный. — Она? — спросил Бахтин. — Никак нет, — рявкнул околоточный. — Свободен.

Околоточный вышел, а полицейский офицер остался.

— Мадам Вылетаева, мне доподлинно известно, что позавчера вы кутили в ресторане в компании с Серегиным. — Да, я была с ним.

— Мадам, вам известно, что по чьей-то злой вине его отравили.

— Нет, — крикнула Вылетаева, — этого не может быть.

— Мадам, я полицейский и обрисовываю вам подлинную ситуацию.

Актриса опустилась в кресло. Испуг и растерянность, похоже, были вполне искренними, а впрочем, кто их разберет, этих актрис. Бахтин решил действовать напористо и быстро.

— Почему вы сорвали с шеи Серегина свой медальон? — Я не срывала, поверьте.

— Верю. Где бумаги, которые он вам передал? Не отпирайтесь, покойный вел дневник, и я могу предъявить вам эту запись, — радостно соврал Бахтин. — Их у меня нет. — Где они? — Я передала их Андрею Дранкову. — Кто это? — Наш оператор. — Зачем? — Я хотела отомстить Дергаусову. — Где он? — Здесь рядом в кафе «Око». — Как я его узнаю?

— Красивый, английские усики, как у вас, светлое пальто, светлый пиджачный костюм. Высокий. — Мы могли его встретить у входа в ваш дом? — Наверное.

— Ротмистр и ты, Иван Ксаверьевич, одним духом в «Око», а я поговорю с мадам подробнее.

Мишка Чиновник, весьма известный карманный вор, получил свою кличку за то, что щипал обязательно в разнообразной чиновничьей форме. Особенно любил он ходить в сюртуке и шинели (по сезону) акцизного управления.

День сегодня выдался неудачный, и он впервые заглянул в кафе «Око», ему говорили, что там собираются весьма жирные караси.

Народу в кафе было много, людишки все денежные, одетые, как надо, и цепочки золотые от часов по жилеткам шли.

Мишка Чиновник сел за столик недалеко от дверей, так, чтоб можно было следить за входящими посетителями, и спросил чаю и пирожных.

Крепкого во время работы он не пил, алкоголь мешал точности. А работал Чиновник ювелирно.

Он рассчитался сразу. Попивал чай, поглядывая на дверь.

В кафе не обязательно было раздеваться, те, кто заходили посидеть подольше, сдавали пальто в гардероб, но многие забегали на минутку: перекинуться парой фраз, передать что-нибудь, выпить на ходу.

Мишка ел эклер, попивая чай, и следил за дверью. Ему не везло, один за другим заходили люди в пальто. Конечно, в переполненном трамвае можно было попробовать, но здесь.

Внезапно он увидел высокого человека, снимающего светлое пальто.

Мишка встал и медленно пошел к выходу, наметанным глазом он определил пухлый бумажник в правом кармане.

А карась, словно сам решил облегчить работу Чиновнику, он пригладил волосы у зеркала и расстегнул пиджак.

Они на секунду столкнулись у ступенек, ведущих в кафе. Бумажник был у Мишки.

— Извините, — сказал Дранков какому-то чиновнику, с которым столкнулся у двери, и оглядел зал. Из-за углового столика ему махал рукой Липкин.

— С вами приятно иметь дело, — улыбнулся он, — вы, Андрей Васильевич, точны. — Стараюсь.

— Садитесь, батенька, сейчас кофеек спроворим, а в чайнике коньячишко недурственный. Дранков налил в чашку коньяку, выпил, закурил. — Семен Лазаревич, давайте к делу. — Конечно, конечно. Вот договор. Дранков взял бумагу, пробежал ее глазами. — Ну как? — поинтересовался Липкин. — Прямо подарок.

— Скобелевский комитет денег не жалеет. Теперь запишите в договор номер вашего удостоверения, оно при вас. — Конечно. Дранков полез в карман.

— Что с вами? — испугался Липкин, увидев его сразу изменившееся лицо. — Бумажник. — Что, потеряли? — Не знаю, когда я входил, он был у меня.

И внезапно Дранков понял, почему его так сильно толкнул чиновник при входе.

— Господа! — крикнул Липкин. — Только что у Андрюши Дранкова украли бумажник. Зал зашумел. Люди повскакали с мест. На шум появился хозяин. — В чем дело? Он выслушал выкрики и подошел к Дранкову.

— Весьма печально, Андрей Васильевич, много ли денег при вас было. — Двести рублей и мелочь.

— Господа, — крикнул хозяин, — фирма возмещает господину Дранкову пропавшие деньги. Внезапно в дверях появился полицейский офицер.

— Господин ротмистр, — крикнул хозяин, — вы очень вовремя. Только что обворовали господина Дранкова.

К Дранкову подошел высокий человек в черном пальто.

— Господин Дранков, я из сыскной полиции, вы не могли бы сказать, как все это произошло. — Меня на входе толкнул какой-то чиновник.

— Чиновник, — обрадовался Косоверьев, — чуть рябоватый такой, невысокий. — Да.

— Все ясно, это известный карманник. Давайте пройдем со мною в сыскную полицию.

— Идите, идите, Андрей Васильевич, — засуетился Липкин, — обрисуйте все, как было.

Мишка Чиновник, выйдя из кафе, сразу же забежал в проходной двор и вынул бумажник. Неплохо: две «кати» и восемнадцать рублей мелочью. Сегодня и завтра можно отдохнуть. В бумажнике было удостоверение Скобелевского комитета, визитные карточки. Когда он потрошил «лопатник», из него в лужу выпали какие-то бумажки, похожие на счета от портного. Мишка хотел их поднять, но бумага уже впитала влагу, чернила расползлись. Ничего, убытка от них хозяину не будет. Мишка прочитал визитную карточку и понял, что щипанул сегодня человека, делающего фильмы. А посещение синематографа было главным и любимым развлечением Мишки Чиновника. Он вышел из подворотни, огляделся и пошел в сторону сыскной полиции, проходя мимо открытых дверей, он метнул туда бумажник быстро заскочил в подъезд дома Нирензее и вдруг с ужасом увидел, как чиновник из сыскной по кличке Оглобля, волочит в подъезд его карася. Мишка бегом бросился на второй этаж.

В дверь позвонили. Вылетаева вопросительно поглядела на Бахтина.

— Открывайте смело, нам прятаться не от кого. Бахтин услышал удивленный голос хозяйки, а в гостиную вошли Косоверьев и Дранков.

— Простите, господа, — развел руками оператор, — это несколько напоминает мне…

— Криминальную фильму? — подстраиваясь под его веселый тон, спросил Бахтин.

— Наверное. — Дранков сел. — Наташа, дай мне попить. — Сейчас. — Вылетаева вышла.

— Александр Петрович, ушли документы, -вздохнул Косоверьев. — Как? — ахнул Бахтин. — Да его Мишка Чиновник щипанул.

— Вы положили документы в бумажник?.. — спросил Дранкова Бахтин. — Да. — Вы их посмотрели, прежде чем спрятать. — Конечно. — Помните их?

— Два акта о покупке по дешевке бракованных шинелей и сапог. Акт приемки, где они уже обозначены как товар высокого качества. Накладные, все документы за подписью Дергаусова.

— Мадам, — Бахтин чуть поклонился Вылетаевой, — позвольте я воспользуюсь вашим аппаратом. — Прошу. Бахтин поднял трубку.

— Барышня, мне одиннадцатый… Дежурный, Бахтин… Так, так… Хорошо. Господин Дранков, — Бахтин повесил трубку на рычаг, — вам бумажник подкинули, но документов там нет. Как это понимать?

— А как хотите, господин Бахтин. — Дранков засмеялся. — Что вам от меня надо? Моя приятельница передала бумаги, чтобы я посоветовался…

— Не надо, Андрей Васильевич, госпожа Вылетаева все рассказала мне, для чего вы брали эти бумаги. Хочу сказать вам, что дело вы затеяли опасное, моральную сторону я опускаю. Дергаусов не просто делец, он связан с уголовным миром. Посудите сами: сгорел склад, убит городовой, отравлен Серегин и еще один чин полиции, убит подполковник Княжин. Неужели вам хотелось стать причастным к этому списку?

— Откровенно говоря, нет. — Дранков опять закурил.

— Мадам Вылетаева, расскажите мне о Серегине, о медальоне, и этих бумагах, и о том, что вы хотели с ними сделать. Господа, я опасаюсь за вашу жизнь. А если Дергаусов узнает о ваших планах? Да, бумаги пропали, но мы сейчас составим протокол, и вы автоматически становитесь свидетелями. Я не могу ручаться, что в нашем ведомстве у Дергаусова нет своего человека.

— Что же это! — крикнула Вылетаева. — Я вам рассказала все, как на духу…

— Мадам, — перебил ее Бахтин, — о нашем разговоре знают трое. За этих людей я могу поручиться.

Коншин с раннего утра пребывал в настроении благодушном, конечно, был неприятный разговор с князем Львовым, но это его мало заботило. Председатель Союза городов дружески пожурил Иван Алексеевича и сказал, что его дожидается судебный следователь Шабальский.

Следователь оказался человеком вполне светским, как понял Коншин из разговора, был принят в хороших домах, так что общих знакомых у них оказалось множество.

Коншин пригласил его в ближайшие дни отобедать в «Метрополе», и они расстались довольные друг другом.

Коншин сидел в кабинете, попивал ликер с кофе, находясь в предвкушении приятного вечера. В дверь просунулась голова Дергаусова. — Можно, Иван Алексеевич? — Заходите, Юрий Александрович.

Дергаусов вошел, поскрипывая сапогами, уселся в кресло. — Ликеру? — Не откажусь. — Ну что там, с пожаром этим?

Коншин снял китель и остался в белоснежной рубашке и подтяжках. — Копает полиция.

— Да и у меня судебный следователь был, очень милый человек, мы прекрасно поговорили.

— Иван Алексеевич, надо бы дело замять. Серегина арестовали, потом сообщники его отравили, убытки берет на себя Земсоюз. Все, куда больше? — А чего бояться?

— У нас в конторе чиновник из сыскной, Кулик, сидит, бумаги роет. — Да и пусть. Нечего, значит, делать. — Господин многопытливый и хваткий. — Дайте ему пару тысяч. — Не берет. — Так пусть сидит.

— Иван Алексеевич, а как докопается до денежек, что мы в кабаках тратим, да о покупке авто для вас и о бриллиантах мадам Волынской. — Думаете, докопается? — Всенепременно.

— Так что же делать, Юрий Александрович? К полицмейстеру съездить?

— Ни в коем случае. Генерал Золотарев в Бахтине души не чает. Вы же хорошо знакомы с градоначальником. — Да уж куда лучше. Поеду к нему. Дергаусов вскочил, услужливо подавая китель. — Авто где? — У подъезда. — Ладно.

Московский градоначальник свиты его императорского величества генерал-майор Климович принял Коншина без всяких проволочек, едва вышел в приемную, обнял за плечи, заволок в кабинет.

Они скоро должны были породниться. Сын Коншина считался женихом Веры Климович. — Ты, Ваня, ко мне просто так или по делу? — Миша, к сожалению, по делу. — Ну говори. — Пожар на Пресне помнишь? — Конечно. Там вроде все решилось. — Нашли поджигателя…

— Мне Золотарев докладывал, что какой-то ненормальный из твоего отдела.

— Да нет, этот Серегин просто проворовался, но крал не один, а артельно, его сообщники отравили.

— Прямо беда. — Генерал Климович встал, прошелся по мягкому ковру. — Черт-те чем заниматься приходится. Полиция за поджигателями бегает, а на заводах, в слободах большевики военную агитацию ведут. На фронте сплошные неудачи, поэтому активизировались антиправительственные силы, а тут возиться с рядовым пожаром. Убытки-то велики? — Нет. Земсоюз их покроет. — Так чего ты хочешь, Ваня?

— Миша, сюда из Петербурга новая метла прибыла, так мне от них покоя нет. Копают и копают. — Кто следователь? — Шатальский. — Милый человек. Ты с ним разговаривал? — Да. Впечатление наилучшее. — Так кто же тебе мешает? — Да я же говорил, Бахтин.

— Неприятная личность, к нему твой друг Белецкий благоволит.

— Да не хочу я пока Степу беспокоить. Неужели у тебя власти мало?

— На него хватит. Ну ладно, Ваня, без обеда я тебя не отпущу, все же родственники.

Борис Литвинов бежал из ссылки. Надо сказать, что мероприятие это оказалось весьма простым. Умелые люди выправили ему документы и стал он Анниным Виктором Сергеевичем, выпускником Омской школы подготовки прапорщиков, направленным для прохождения службы в четвертый маршевый батальон Московского военного округа.

Так что до Москвы он доехал вполне комфортно, только с непривычки мешала шашка.

На конспиративной квартире он скинул ремни, надоевшую шашку, переоделся в штатское и стал Афанасьевым Анатолием Гавриловичем, освобожденным от воинской службы по состоянию здоровья.

О приезде Литвинова Заварзин узнал днем от связного и решил отправиться на встречу со старым другом. Квартиру в Колобовском переулке он не назвал Мартынову, скрывал ее тщательно. Эта квартира для него стала соломинкой, за которую он держался из последних сил.

За год работы платным агентом охранки он сдал Мартынову двух челнов комитета, несколько фабричных активистов, провалил подпольную типографию и позволил охранке взять под контроль один из каналов связи с ЦК.

Бегство Литвинова создавало угрожающую ситуацию. Случилось самое страшное. Бахтин практически разоблачил его. И вина за это ложилась на одного Заварзина.

Мартынов прекрасно разработал план его подвода к Бахтину, но перед операцией Заварзин напился и похмельный поперся прямо на квартиру к сыщику. Короче, он сам практически себя завалил.

На конспиративной квартире он написал донесение, в котором изложил события соответственно плану, сорванному только из-за нежелания Бахтина идти на контакты с социалистами.

Вроде все было в порядке, но нервы подорваны запоями, а пил Заварзин а-ля нуар, что в вольном переводе с французского значилось «по-черному», потом тяжелая похмелка и дикое, ни с чем не сравнимое состояние страха.

Он не мог спать ночью. Час, другой и просыпался в холодном поту. Огромная, оставшаяся от покойных родителей квартира на Остоженке становилась для него ловушкой. Он вставал, зажигал свет во всех комнатах и мучительно долго искал водку, которую обязательно приносил с собой. Выпив стакан, опять засыпал на короткое время, моля Бога не проснуться на рассвете.

Несколько раз он доставал револьвер, крутил барабан, разглядывал внимательно желтые, тускло поблескивающие в ячейках патроны.

Вот он выход. Но не хватало воли поднять его к виску и надавить на спуск.

Засыпая один, в огромной грязной квартире, он молил Бога, чтобы смерть пришла к нему во сне. А она не приходила.

Начинался новый день, в котором перемешивались хмель и боль. И снова страшная ночь.

Потом он брал себя в руки, мылся в ванной, ел щи в трактире, весь день пил пиво, а утром с опухшим лицом и трясущимися руками выходил на улицу.

На третий день наступало просветление, он приглашал жену дворника, платил ей последние деньги за уборку квартиры.

Вечером уже мог читать и спокойно засыпал с книгой в руках на диване в кабинете.

Это значило, что Заварзин решил начать для себя новую жизнь.

После встречи с Бахтиным, он взял себя в руки, зашел в лавчонку рядом с домом, купил десять бутылок кваса. Всю ночь гасил жажду холодным напитком. Утром Заварзин достал из сейфа, вмонтированного в шкаф, чемоданчик.

В нем лежали драгоценности матери и приличная сумма во франках, ценные бумаги отца.

Он взял ценные бумаги и поехал на Мясницкую, в биржевую контору.

— Вы хотите купить акции? — спросил его одетый на английский манер молодой человек. — Нет, я хочу продать. — Все? — Да.

— Минутку. — Молодой человек подозрительно посмотрел на него и скрылся.

Появился он минут через пять и пригласил Заварзина к управляющему.

Управляющий, шикарный господин лет пятидесяти, внимательно оглядел Заварзина и сказал:

— Я прошу меня простить, но нас обязали интересоваться, откуда у людей такие крупные суммы ценных бумаг. — Их мне оставил отец. — Не соизволите ли назвать свою фамилию. — Заварзин Дмитрий Степанович. — Так вы сын Степана Андреевича? — Да.

— Как прикажете распорядиться бумагами и в какой банк перевести указанную сумму? — Я хочу получить наличными.

— Воля ваша, но бумаги эти по сей день приносят твердый доход.

— Я далек от финансов, я литератор и собираюсь уехать в Финляндию. — Ваша воля. Ваша.

К обеду Дмитрий Заварзин приехал домой, и извозчик помог донести ему бесчисленные коробки и свертки.

А через час в кафе «Метрополь» обедал прекрасно одетый господин. Дома остались лежать сто пятьдесят тысяч рублей.

Заварзин берег, не трогал ни ценные бумаги, ни драгоценности. Берег для того, чтобы, случись что, уехать обратно в Париж.

Закусив, он кликнул извозчика и поехал в Колобовский. Литвинов был на явке, сидел в гостиной и пил чай.

— Дима, — обрадовался он. — Господи, да какой же ты франт, а мне говорили… — Что тебе говорили? — Да ничего. Садись, я тебя рад видеть.

Они пили чай и говорили о своем деле. Дело, которое через год разрушит Россию, унесет миллионы жизней, заставит содрогнуться мир.

Но ни провокатор Заварзин, кстати свято верящий в социалистическую идею, ни романтик Литвинов даже предположить не могли, какие плоды принесет их борьба. Уже собираясь уходить, Заварзин сказал: — Боря. В Москву из Питера перевели Бахтина. — Это того сыщика? — Да.

— Ну и что, в Париже в тринадцатом году я читал, что на конгрессе в Женеве его признали лучшим европейским криминалистом. — Он опасен. — Чем? — Он знает нас в лицо. — Но ведь и в Париже он мог…

— Там не мог, — перебил Литвинова Заварзин, — не мог. Сейчас это другой человек. — Что значит другой? — Повышенный в чине и должности…

— Дима, я по газетам следил за этим человеком, потом у меня есть друг, который его хорошо знает. Бахтин — честный человек. Ты же в Париже сам говорил мне об этом.

— Его надо ликвидировать. Ты должен поставить этот вопрос на комитете. — Я не буду этого делать. Мы не эсеры, Дима. — Ну как знаешь.

Заварин вышел к Трубной и сел в трамвай. И пока он ехал темными бульварами, у него сложился вполне реальный план. Хорошо, что Литвинов вспомнил эсеров, очень хорошо.

Мишку Чиновника Баулин встретил случайно. Заскочил на минутку в ресторан Пирожникова, на Первой Тверской-Ямской, выпить рюмку у стойки, глядь, сидит голубок.

Мишка угощал даму, на столе стояло вино и закуски, официанты суетились вокруг щедрого клиента.

Но более всего поразило Кузьму, что одет Мишка был в форму Земсоюза.

В голове Баулина немедленно сложился четкий план. Пожар на Пресне, похищение документов и форма Земсоюза.

— Это кто? — указав на Мишку, спросил Кузьма буфетчика.

— Зовут Михаил Петрович. Бывает у нас часто, служит вроде в Земсоюзе. — А ты откуда знаешь?

— Он раньше все в цивильном ходил, а вот пару раз в этой форме. — А что за баба с ним?

— Вдова Абрамова Андрей Андреича, хозяина портновского заведения на нашей улице, в 57-м нумере. Там и квартира ее. Говорят, он у нее и проживает.

Кузьма из-за колоны еще раз посмотрел на Мишку Чиновника. Хорошо сидел щипач. Вино дорогое, коньяк, блюда всякие. Кузьма быстро выпил, поблагодарил буфетчика, вышел из ресторана и из подъезда дома напротив начал наблюдение. Конечно, по правилам он обязан был вызвать агентов из летучего отряда, но Кузьма не желал ни с кем делить успех. Он простоял в подъезде чуть больше часу. Начали замерзать ноги, тем более что погода испортилась и пошел мелкий, поганый снежок. Кузьма подпрыгивал, пытался бить чечетку, проклиная Мишку Чиновника, сидящего в тепле и жрущего коньяк. Когда ноги стали практически деревянными, из ресторана вышла пара. Мишка был облачен в зимнюю шинель с меховым воротником, а мадам Абрамова в дорогую шубу. Они медленно пошли по переулку. Кузьма вышел из подъезда и зашагал за ними. Теперь он не чувствовал холода. Снег, замерзшие ноги, ветер, заползший под легкое пальтецо, — все исчезло. Кузьму вел ни с чем не сравнимый охотничий азарт. Вот парочка дошла до дома с номером пятьдесят семь и скрылась в парадном. Вход в портновское заведение был с другой стороны, значит, они пошли домой. Дворницкую Кузьма отыскал быстро, толкнул дверь в полуподвал. И опять ему повезло. За столом дворник и городовой пили водку. Кузьма показал значок, радостно посмотрел на испуганное лицо городового и спросил: — Абрамова в какой квартире проживает?

— В четвертой на втором этаже, ваше благородие, — отрапортовал дворник.

— Значит, так, — наслаждаясь властью, испытывая то щемящее чувство, из-за которого Кузьма так любил свою работу, сказал: — Ты, братец, водку потом допьешь, живой ногой в участок.

Кузьма достал записную книжку, написал карандашом несколько слов.

— Вот это дежурный околоточный пусть передаст в сыскную. Понял? Дело секретное и срочное. — Так точно.

Городовой пулей вылетел из дворницкой. Кузьма оглядел стол, взял чистый стакан, налил из бутылки мутноватую жидкость. — Ханжа? — спросил он дворника.

— Никак нет, ваше благородие, домашняя, сват из деревни привез.

Кузьма выпил, закусил луковицей. Самогонка и впрямь была неплохой. По телу разлилась приятная теплота. — Ты, братец, черный ход запереть сможешь? — Так точно.

— Я прошу запереть так, чтобы никто из жильцов не открыл. — Могу снаружи навесной замок подвесить.

— Действуй. Я, если что, на третьем этаже буду.

Минут через сорок Баулин услышал шаги и мелодичное позвякивание шпор. Он спустился и увидел Бахтина, Косоверьева и ротмистра Гейде.

— Молодец, Баулин, — сказал Бахтин, — представлю к награде. — Рад стараться, господин начальник. — Где он? — На квартире своей сожительницы Абрамовой. — Эта дверь? — Так точно. — Зови дворника.

И пока Баулин бегал за дворником, Бахтин думал о том, как не хватает ему Литвина, Сомова, Воронкова, опытных петербургских сыщиков, к которым он так привык. Он поглядел в окно. Во дворе ветер крутил над землей снежные буранчики. Закончилась затяжная осень, наступила длинная московская зима. Вон как разошлась погода. Прямо буран. Дворник поднялся, залепленный снегом, как дед Мороз. — Звони, — приказал Бахтин. Дворник повернул рукоятку звонка. Тишина. Он еще раз повернул. — Кто? — женский голос из-за двери. — Мария Петровна, это я, дворник Акимыч. — Чего тебе?

— На черный ход пройти надобно, замок в дверях сломался. — Ты один? — Со слесарем мы. — Подожди.

Еще несколько минут ожидания, и дверь отворилась на ширину цепочки. — Да я это, Мария Петровна.

Звякнула цепочка, и дверь открылась. Первым в квартиру ворвался Бахтин, он схватил хозяйку и зажал ей рот.

— Где? — пугающим шепотом спросил он.

Перепуганная женщина кивнула на закрытую дверь комнаты. Бахтин толкнул ее. В спальне на огромной металлической кровати с никелированными шарами лежал мужчина лет тридцати.

— Вставай, Чиновник. — Бахтин сел, закурил папиросу. — По какому праву…

Бахтин вздохнул тяжело, аккуратно положил папиросу в пепельницу у кровати и сдернул с Мишки одеяло. — Вставай. Одевайся. — А вы, господин, кто будете?

— Я помощник начальника сыскной полиции Бахтин. — Это каждый сказать может. В комнату, позвякивая шпорами, вошел Гейде. — Позвольте-ка, Александр Петрович.

Он отстранил Бахтина и врезал Мишке в ухо. Рука у ротмистра была тяжелой. Сбивая тумбочки, Чиновник отлетел к стене.

— Ну, — Бахтин опять взял папиросу и сел, — понял, кто мы?

— Нет на мне ничего, господин начальник, — плаксиво выдавил Мишка.

— Я знаю, только вот видишь, братец, — Бахтин достал из кармана бумажник и положил его на кровать, — мы с понятыми его сейчас на обыске найдем, и загремел ты в арестантские роты.

— Понял, — опытным взглядом Мишка сразу же определил сдернутый в кафе лопатник, — что надо? — Вот это другой разговор. Одевайся. Чиновник быстро оделся и стоял перед Бахтиным, ожидая. — Что еще было в бумажнике?

— Документы какие-то, вроде как счета от портного. Они в лужу упали, а я их поднимать не стал. — Не врешь? — Как можно, господин начальник. — Ладно.

Конечно, можно было повезти Мишку на место и постараться найти обрывки документов. Но время прошло, и размели дворники лужу. Бахтин почему-то сразу поверил Мишке. — Слушай меня, Лазарев, так твоя фамилия? — Так точно. — Ротмистр, оставьте нас одних. — Слушаюсь. — Гейде звякнул шпорами. Бахтин достал из кармана бумагу и вечную ручку, подарок Кузьмина. — Садись пиши. — Что? — испуганно спросил Мишка.

— Вот сам посуди, что тебе выгодно. Обыск, суд, арестантские роты — одна перспектива. Есть вторая. Ты пишешь мне бумажку и становишься моим агентом. — На своих, значит, стучать.

— А как ты думаешь. Посмотри-ка за окно, по такой погоде в холодном «Столыпине» в Сибирь ехать мало удовольствия.

Мишка взял папиросу, но прикурить никак не мог, дрожали руки. Бахтин поднес ему зажженную спичку. Этот точно станет агентом. Уж больно комфортно устроился он на кровати покойного портного. Уж больно уютная и приятная во всех отношения была вдова Мария Петровна. Не променяет Михаил Иванович Лазарев теплую квартиру, в которой так вкусно пахнет ванилью и сдобным тестом, на нары в Таганской тюрьме. — Ну, что думаешь, Михаил, садись пиши. — А как с армией быть?

— Об этом забудь, мне хорошие агенты нужны больше, чем генералу Алексееву солдаты. Да успокой ты руки. Пиши. Агентурный псевдоним твой будет Воронец. Бахтин взял бумажку, спрятал ее в карман. — Теперь пиши расписку. — Какую? — Что получил сто целковых. Бахтин достал ассигнацию и положил на кровать.

— Даю тебе, Лазарев, деньги вперед, а о деле узнаешь завтра. В два пополудни ждут тебя по адресу Банковский переулок, дом два, седьмая квартира. А пока живи. Бахтин встал, хлопнул Мишку по плечу и вышел.

Помощник градоначальника полковник Назанский пошел в сыскную полицию пешком. Да и чего идти, от Тверского бульвара до Гнездниковского переулка ходьбы-то всего ничего. Вчера была метель, а нынче снежок плотно прилег к земле, скрипел под сапогами, напоминая о близком Рождестве. Не повезло ему — старший помощник, действительный статский советник Тимофеев, заболел, и кляузное дело поручили ему. Все это было тем более неприятным, что он оканчивал курс Александровского училища вместе с Бахтиным и теперь ему предстояло вставлять фитиль своему бывшему взводному портупей-юнкеру. Делами полиции занимался Тимофеев, хотя всячески старался перекинуть их Назанскому. Полковник, в общем-то, был не против, полицейская служба более напоминала ему армейские порядки, но с сыскной полицией случались скандалы. Слишком уж круто затягивал гайки Маршалк, не считаясь ни с чинами, ни с положением в обществе некоторых нынешних скоробогатеев. А вот теперь на помощь ему и Бахтин из столицы прибыл. Назанский точно знал, что на Пасху следующего года ему присвоят генеральский чин, и тогда у него открывался шанс стать начальником Александровского военного училища. А это почетная и спокойная служба. Вполне в отставку можно выйти полным генералом. Приятные мысли о шитых золотом генеральских погонах сопровождали полковника до самых дверей сыскной полиции.

Войдя, Назанский придал своему лицу некоторую начальственную строгость и мимо ошалевших городовых и юрких людей в штатском начал подниматься на второй этаж. Видимо, дежурный чиновник успел упредить Маршалка, и Карл Петрович встретил начальство у лестницы. — Здравия желаю, Александр Николаевич. — Доброго здоровья, Карл Петрович. — Пришли нам сирым фитиль вставлять? — К сожалению. — Тогда прошу ко мне.

Назанский впервые видел Маршалка в форме и подумал, что мундир, даже полицейский, мужчину весьма украшает. Они вошли в кабинет начальника, и с дивана поднялся высокий человек в мундире с погонами коллежского советника. Назанский несколько минут разглядывал Бахтина. Хорош, черт. Мундир с особым александровским шиком сидит, погоны ручной работы, чистым серебром отливают и красив по-прежнему, правда, виски да английские усики поседели малость. Как здороваться с однокашником, у Назанского сомнений не было ни на минуту. Они обнялись.

— Ну ты, тезка, — засмеялся Бахтин, — в чины вышел.

— Ты на себя, Саша, посмотри. И Владимир, и орден французский, звезда «Льва и Солнца», а это что?

— Бухарская звезда — орден «Благородной Бухары», его в столице все дворники получили.

— Не преуменьшай. Кто бы ни получил, а у тебя на груди две звезды. Не у всякого генерала такое есть.

— Александр Николаевич, золотой вы наш, как беседовать будем, официально или с чайком?

— Давайте, Карл Петрович, с чайком, за ним и поговорим. — Тогда прошу.

Маршалк открыл дверь в углу кабинета, и они пошли в небольшую комнату, которую почти полностью занимал сервированный на три персоны стол. Сели. Тихо выпили по первой.

— Господа сыщики, — Назанский со вздохом поставил рюмку. — По невеселому делу я пришел к вам. Климович приказал мне дело против Коншина прикрыть.

— Ты, Саша, — засмеялся Бахтин, — нынче в прикупе взял одни тузы. — Это как же?

— А очень просто, никакого дела против Коншина мы не ведем. Он вообще вне сферы наших интересов. Тем более что тайный советник Белецкий перед моим отъездом в Москву приказал мне оградить Коншина от любых неприятностей.

— Так это меняет дело. Но ваши чиновники больно уж шуруют в его отделе.

— Понимаешь, Саша, там сидят матерые казнокрады. Они поставляют в действующую армию гниль. Подожди.

Бахтин вышел и вернулся через несколько минут с шинелью, папахой и сапогами.

— Вот, смотри сам. Это то, что Дергаусов с компанией пытался спалить на пресненских складах.

Назанский взял шинель, помял руками папаху, внимательно осмотрел сапоги. — Сволочи.

— Все это, Саша, поставили дельцы из отдела снабжения, которым заведует Коншин. Я вообще не понимаю, зачем он вошел в Союз городов. Неужели при его богатстве…

— А погоны генеральские поносить, — усмехнулся Назанский. — Ну что же, друзья, главное я выполнил, отвел карающую руку от будущего родственника градоначальника. — Это как же? — удивился Маршалк.

— Да сынок Коншина, лицеист, помолвлен с дочкой генерала.

— Только этого нам не хватало. — Маршалк зло ткнул папиросу в пепельницу.

— Никак испугался, Карл Петрович? — усмехнулся Бахтин.

— Если бы я их боялся, — Марш ал к разлил водку по рюмкам, — то Москву бы давно всю напрочь заворовали. Выпьем, господа полковники.

До Обираловки поезд тянулся мимо станций с чудовищными названиями — Чухлинка, Кусково, Новогиреево… Рубин нахохлившись сидел у окна, закутавшись в шалевый воротник дорогого пальто, раздраженно поглядывал на убогость Подмосковья. Даже тяжелый, по-настоящему зимний снег не смог украсить мрачноватый уездный пейзаж. То ли дело в Одессе. Сел в трамвай и езжай на 10-ю станцию Фонтана. Даже осенью акации кажутся зелеными, дачные домики веселы и ухожены, море шумит, ветер врывается в двери вагона, даже в непогоду по-черноморски ласковый.

А здесь. На дощатом фасаде станции истерзанная дождями надпись «Салтыковекая». У переезда мужик в рваном армяке, на расхлябанной телеге, лошадь унылая, худая. Сквозь лес дачные дома видны. Да разве сравнишь их с одесскими. Дыра эта Россия. Дыра.

И Салтыковка проплыла, полезли в окно дистрофичные трубы какой-то фабричонки.

— Станция Кучино! Следующая — Обираловка. Поезд стоит три минуты. За его спиной сочный басок объяснял кому-то:

— Кучино это потому, что здесь купцы, в Павлов Посад едущие, в кучу сбивались, потому как в лесу разбойники дюже шалили, грабили, с тех пор месту тому гиблому и дали название Обираловка.

На перроне жандарм указывал двум работягам в железнодорожных фуражках, как нужно убирать снег. Он запоминающе мазанул по Рубину глазами. Не каждый день из пригородного поезда выходит человек в седом бобре. Рубин, постукивая тростью, вышел на привокзальную площадь и увидел коляску. Навстречу ему выскочил юркий господин.

— С прибытием, Григорий Львович. — Он услужливо подсадил Рубина в коляску.

А в этом доме его ждали. Все до мельчайших деталей учел хозяин. На столе стояли только любимые Рубиным блюда и напитки. И сам Адвокат, в миру Андрей Петрович Федулов, один из самых крупных Иванов российской преступности, был не тот англизированный элегантный господин, которого Рубин привык встречать на бегах, в Купеческом клубе, в ресторанах. Сапоги, косоворотка, пояс с кистями. Только пробор был безукоризнен, как всегда. Голова аристократа, низ простолюдина, подумалось Рубину. Он с интересом оглядел обстановку. Тяжелая, купеческая, даже музыкальная машина в углу. — Нравится? — засмеялся Федулов. — Да как-то…

— Такие вещи успокаивают, попробуй, сам поймешь. Ну давай к столу, а то ты небось в вагоне намерзся? — Не особо.

Поначалу разговор крутился вокруг всяких мелочей — бегов, карточных проигрышей, женщин. Когда принесли самовар, Адвокат сказал: — Ну, давай о деле, Гриша. — Ты слышал о драгоценностях Гендрикова? — Приходилось. — Я знаю, где они будут в январе. — Это большое дело, Гриша. — Иначе я к тебе бы не приехал, Андрей. — Так где они будут?

Рубин достал из кармана пиджака бумаги, протянул Федулову. Тот взял:

— Так… Московское общество кредита под залог движимости… Гендриков… Ого, под драгоценности дают одного залога миллион двести. Какая же им цена? — Где-то больше миллиона довоенных франков.

— Дело стоящее. Значит, лежать они будут в их Центральном отделении, на Рождественском бульваре. Там сейфы серьезные.

— А зачем нам нападать на ломбард? Артельщики с оценщиком и бухгалтером повезут деньги на квартиру Гендрикова, так как он просит все деньги наличными. — Почему не через банк? — У него долгов более восьмисот тысяч. — Доигрался.

— Так оно и есть. У меня четкий подвод на квартиру и ключи, возьмем все там: и деньги, и драгоценности.

— Ну что ж, — сказал Федулов, — подвод твой, организация твоя. Из какой доли я работаю? — Тридцать процентов. Справедливо? — Справедливо.

— Ты же понимаешь, твоим людям все это только взять надо.

— Правда, потом от сыскной уходить нам. А нынче они работают, как звери. Там теперь Бахтин. Сыщик классный.

— Кстати, о сыщиках. Ты не слышал, кто зарезал моего клиента подполковника… — Интендантского? — Да. — Доходили слухи. Говорят, кто-то из варшавских. — Значит, Дергаусов с ними работает? — Вроде. — А точнее узнать можно? — Конечно. А тебе зачем? — Бахтину сдать полячишку и Дергаусова заодно. — Конкурентов убираешь, Гриша?

— А что делать, Андрей? Они моего лучшего клиента замочили. — Скажу ребятам, чтобы пошустрили.

— Ну, а теперь главное. Надо перед Новым годом или сразу после Бахтина убрать. — Как?

— Замочить. Тогда у нас и забот не будет. А вдруг у Гендрикова получится мокрый гранд. Артельщики-то вооружены?

— Твоя правда, тем более ты второй об этом просишь. — А кто первый? — Говорят, социалист один.

— Ему-то что неймется. Бахтин в политику не лезет. — Может быть, они экс готовят?

— Да кто их знает, голодранцев. Видишь, как все хорошо сходится, мы его замочим, а на социалистов свалим. Пусть Мартынов со своей охранкой побегает. — И то дело. Но почему в январе? — Он мне должен Дергаусова засадить.

— Ну и ловок ты, Гриша. Теперь скажи, куда мне девать мою долю драгоценностей? — Туда же, куда и мою. — Не понял.

— Я через Финляндию в Стокгольмский банк отправляю. Здесь, Андрюша, дело ненадежное. Видишь, у людей настрой какой. — Бунта боишься? — А ты нет? — Не очень.

— А я боюсь, поэтому и коплю на безбедную жизнь в краях далеких. Война через год-два кончится. Мне один полковник говорил, немцы уже кошек жрать начали. — Кошек не кошек, а конину точно. — Откуда знаешь? — С пленными говорил. — А ты языки знаешь?

— Гриша, я же классическую гимназию закончил, в университете курс юридических наук познавал.

— Вот это да, — искренне удивился Рубин, — значит, вот почему ты Адвокат? Почему же курс не окончил? — На каторгу загремел.

— Понял. Все равно советую, Андрей, ценности в Швеции держать.

— Нет, Гриша. Камни, что на этом гранде возьмем, прячь там, а деньги буду проживать весело. — Молчу. — Рубин развел руками.

Бахтин вышел с конспиративной квартиры и с удовольствием огляделся. Снег плотно прикрыл Москву. Воздух стал чистым. Ему даже показалось, что первый морозец пощипывает уши. Чистопрудный бульвар был весь белый, но Бахтин пошел по нему, приминая подошвами мягкий снежок. Ну что ж. Разговор с Чиновником состоялся. Мишка подписал расписку и стал его агентом. Знаменательное событие. Первый источник в Москве. Они оговорили ту непростую операцию против Дергаусова. На той стороне, словно на том берегу, Бахтин увидел узкую дверь с нарисованной на ней бутылкой и рюмкой. Он остановился. Бульвар, словно река, разъединял их. И ползли по этой заснеженной реке пароходы-трамваи. Надо было переходить эту реку вброд. И он пошел, утопая туфлями в снегу, перелез через чугунную ограду, переждал недовольно затрещавший корабль и вышел на другой берег. До чего же уютное место он нашел. Чистенько, опилки свежие на полу восхитительно пахли смолистым деревом. Круглые мраморные столики. И народу никого.

— Чего изволите? — Буфетчик сам вышел из-за прилавка. — Водочки бы мне, да пивка.

— Сами знаете, господин, как по времени-то военному. — А ты, братец, мне ее в чайничке подай.

— Ну, что делать, такой гость приятный. Держал для себя… — Вот и поделись с ближним. — Так я вам фужерик? — И себе, угощаю. — Мы это с удовольствием. Чем закусите? — На твой вкус, дружок. — Значит, сейчас соображу.

И сообразил. Колбаски по-извозчичьи, огурчиков соленых, пива пару бутылок, а к нему рыбки мелко наструганной, да соленых сухариков. Благодать.

Буфетчик выпил свое, пожелал здоровья и деликатно отошел. Бахтин выпил, закусил огненно-горячей, сочной колбасой. Ему стало тепло и хорошо. За окном на бульваре гимназисты играли в снежки. Дома, деревья, афишные тумбы покрыл чистый плотный снег. Москва шагнула в зиму. Сквозь тучи прорвался солнечный свет. И пейзаж за окном стал веселым и ярким. Господи! До чего же хорошо бездумно сидеть в маленькой закусочной, смотреть на снег, деревья, трамваи. Так бы всю жизнь сидел, если бы денег хватило. Внезапно его одолело странное беспокойство. На остановке трамвая стоял вполне приятный господин и читал газету. Поначалу Бахтин не понял, почему именно этот человек внес некое смятение в его праздно текущие мысли. Газета. Вот что ему нужно. Бахтин рассчитался и вышел на улицу. Не получилось бездумного отдыха. Чертова служба заставляла его постоянно думать о ней, не давая возможности отключиться. Он выскочил из трамвая на Страстной площади и поспешил на Тверскую, к издательскому дому Сытина. В прихожей швейцар поинтересовался, кого ищет господин, и сказал, что Кузьмин в редакции и найти его можно на втором этаже, в девятой комнате. Редакция почему-то напомнила Бахтину его собственную контору в день большой операции. По коридору метались какие-то люди. Они галдели, курили, о чем-то спорили. Никто не обратил на Бахтина внимания. В девятой комнате никого не было, и Бахтин остановил несущегося по коридору человека.

— Простите, сударь, где я могу видеть господина Кузьмина?

— Кузьмина? Да он только что был здесь. Зайдите в буфетную. — А где она? — На первом этаже.

В небольшой, на четыре столика, комнате Кузьмина тоже не было. Тогда Бахтин начал заглядывать во все двери. В пятой по счету комнате Кузьмин отыскался. Он о чем-то спорил с благообразным господином, размахивая длинными полосками бумаги.

— Саша, — обрадовался Кузьмин, — вот не ожидал. Ты в гости или по делу? — И то и другое.

— Замечательно. Тебя, Соломон, спасло появление моего друга, — Кузьмин бросил на стол гранки, — поэтому наш спор переходит в разряд теоретических.

Кузьмин засмеялся, обнял Бахтина за плечи и вывел в коридор.

— Саша, очень славно, что ты меня навестил, пойдем в мою конуру.

Только Бахтин снял пальто, только уселся в кожаное кресло, как в дверь заглянул человек. — К тебе можно, Женя?

— Конечно, конечно. Знакомьтесь. Наш знаменитый криминалист Александр Петрович Бахтин, а это король московских репортеров Миша Павлов.

Бахтин протянул руку. Уж больно приятный и располагающий к себе стоял перед ним человек. Есть люди — увидишь человека и сразу поймешь, каков он. Миша Павлов очень понравился Бахтину.

— Для меня радость с вами познакомиться. Большая радость. Женя так много о вас говорил. Может быть, со знакомством? Миша Павлов лукаво улыбнулся. — Ты как, Саша? — Кузьмин посмотрел на Бахтина. — А когда я отказывался? — И то верно. Неси, Миша.

— Не пожалеете. — Павлов быстро выскочил за дверь. — У тебя дело, Саша?

— И весьма срочное. При этом «короле» можно говорить? — Ручаюсь, наш человек.

— Прекрасно. Одна голова хорошо, а две лучше, а три это уже Госдума.

Миша приволок бутылку натурального рома. Они выпили и пошли к Мише добивать вечер. Еще в кабинете за ромом и бутербродами с сыром Бахтин рассказал Кузьмину и Павлову свой план, который они, хотя и с некоторыми поправками, приняли с восторгом. Там, в доме Павлова, и началась развеселая московская гулянка. Актеры, журналисты, офицеры, служившие с Павловым в одном полку. Какие-то непонятные, но очень веселые люди. Бахтину все это напомнило Иринину квартиру на Екатерининском канале. Позже, почти ночью, пришла Мишина жена с подругами-актрисами. С одной из них — прелестной Машей, Бахтин ушел. А утром, лежа в чужой кровати, он с интересом разглядывал фотографии на стене маленькой спальни.

— Вставай, сыщик, — вошла в спальню Маша, — хочу тебе сразу сказать, что ты не только красивый мужик, но и великолепный любовник. — Мерси. — Только не зазнавайся. — Ты тоже очень хороша.

— И на том спасибо. Пошли чай пить. Голова болит? — В общем, нет, но похмелье чувствую. — Я тебя вылечу. Иди мойся.

В маленькой ванне на мраморной подставке лежала опасная бритва, помазок, в маленькую плошку было накрошено мыло. Почему-то именно эти мужские атрибуты задели самолюбие Бахтина. Интересно, кто же до него пользовался всем этим? Да какая разница. Маша прелестная молодая женщина, свободная и независимая. Бахтин побрился, принял душ. Потом растер лицо одеколоном и вышел к столу значительно посвежевшим. — Чем будешь похмеляться? — Шампанское есть? — Конечно.

Первый бокал разогнал окончательно мутную тяжесть в голове, второй взбодрил, а третий выкрасил мир в веселые маскарадные краски.

Маша жила в Козицком, так что ему до службы всего два шага было.

Он попрощался с Машей, дав ей слово непременно встретить вечером у театра.

Дежурный надзиратель протянул ему записку. Несколько раз телефонировал Кузьмин.

Бахтин поднялся на второй этаж, зашел к Маршалку.

— Ты куда пропал? — засмеялся Маршалк. — Слышал я, в Козицком, дом два, время с красивой дамой проводишь? — Ты что, Карл, пасешь меня?

— Ах, Саша, вся наша жизнь цепь случайностей. Сыщик Бородин из летучего отряда срисовал тебя случайно в Козицком, а по случаю того, что ты был весел, он на всякий случай тебя до подъезда проводил, ну а потом дежурному чиновнику доложил. Мало ли что. — Молодец. Только теперь роман завести нельзя.

— При нынешнем твоем положении — трудно. Ты же четвертое полицейское лицо в первопрестольной. Как дела? — Подожди. Бахтин поднял трубку и назвал номер редакции. — Женя, это я. — Саша, у нас все готово. — Спасибо, Женя, я тебе позже телефонирую. Бахтин положил трубку. — У них все готово. — А Дергаусов?

— Сегодня идет в баню. Пятница их законный день. Мой агент там, криминалисты? — Уж поехали. — Теперь будем ждать.

— Давай чаю с ромом попьем. — Маршалк нажал на кнопку звонка.

Дергаусов был не в настроении, даже в баню не хотел ехать, но потом все-таки собрался. Коншин приструнил сыщиков. Но куда-то делась Наташка Вылетаева. Говорят, закрутила роман с оператором Дранковым. Сука грязная. Мало он ей передавал. Но ничего, он ее еще встретит. Бесследно канули документы Серегина. Было о чем подумать. Дергаусов много лет жил на грани краха, за долгие эти годы у него внутри поселился некий защитный механизм. Вроде как часики. Чуть опасность — они начинали бить тревогу. Нынче часы шли не то что ровно, но особых сбоев не замечалось. Да и вроде все сделано точно. Склад на Серегина списан, подполковника убили из-за денег, полиция напугана. Ну, а Наташка Вылетаева ему еще попадется. Правда, оставался еще один человек. Баба, которая передачу Серегину отдала, но она молчать будет. Ей присяжные за отравление выпишут вояж на Сахалин. А потом, она не знает его. С ней имел дело Стась. А этого они не найдут долго. В кабинет Маршалка постучались. — Заходи. — Господина Бахтина к его аппарату требуют. Бахтин поставил стакан, прошел в свой кабинет. — У аппарата.

— Александр Петрович, — голос в трубке очень знакомый, — не удивляйтесь, это Рубин. — Чем могу, Григорий Львович?

— Да на этот раз я могу вам помочь. Вот адресок, пишите. — Пишу.

— Большой Афанасьевский, четыре, квартира шесть. Крылова Алла Петровна. — Кто это?

— Я же сказал вам тогда, у Усова, что зла на вас не держу, а убитый подполковник был нашим другом. У этой дамы вы все о смерти Серегина узнаете. — Вот спасибо. Ваш должник.

— Ловлю на слове. Вы поезжайте, она сейчас дома, правда, не одна. — И это вы знаете? — Я многое знаю. Желаю здравствовать.

Бахтин положил трубку. Лихо Рубин топит Дергаусова. Избавляется от конкурента.

Дом четыре был небольшой, но очень симпатичный. На первом этаже пять маленьких квартир, на втором — одна.

— Дверь сможешь открыть? — повернулся Бахтин к Баулину. Надзиратель внимательно осмотрел замки. — Открою. — Давай.

Кузьма вытащил из кармана пару отмычек, которым позавидовал бы любой вор-домушник, и вставил одну из них в английский замок. Раздался легкий щелчок, и дверь раскрылась. Бахтин, сыщики и городовые вошли в коридор.

— Что-то темновато. — Бахтин повернул выключатель, и прихожую залил матово-бледный свет люстры.

— Кто?! Кто?!. — послышался женский голос, и в коридор выскочила красивая пышная дама в почти прозрачном пеньюаре.

— Полиция, мадам, -усмехнулся Бахтин, — извините, что вытащили вас из-под мужчины. Гейде? — Я здесь. — Где околоточный? Околоточный подошел к Крыловой. — Она это, ваше высокоблагородие, она, сука.

— Вы арестованы, мадам Крылова. — Бахтин, не глядя на чуть не теряющую сознание женщину, прошел в комнату. — Зовите понятых и начинайте обыск.

Войдя в баню, Дергаусов успокоился окончательно. Запах банный, приглушенные голоса, ожидание блаженного ожога пара — разве не стоило жить и рисковать ради этого.

Простынщик Яков, услужливый ярославец, вот уже пять лет ублажавший его в номере, распахнул дверь. — Все собрались, ваша честь, ожидают.

На диванах расположилась обычная банная компания. Два полковника из интендантства, чиновник для поручений при градоначальнике, текстильный фабрикант Наумов. — А мы тебя, Юрий Александрович, заждались.

— Ну что, выпьем сначала? — спросил полковник Рогов.

— Только пиво, только пиво, — замахал руками Дергаусов, — чтобы пропотеть получше.

Вездесущий Яков появился с пивом. Ловко откупорил высокие бутылки «Трехгорного», разлил по бокалам. — После баньки чем попотчевать?

— Ну, господа? — спросил Дергаусов. — Сегодня мой день угощать. Ну, кто что пьет, Яков, ты знаешь, а закусочку всю рыбную, а горячее… пошли, пожалуй, в «Эрмитаж» за жульенчиками и к Автандилу за шашлыками.

— Сделаю-с. В лучшем виде. Одежду забирать можно? — Забирай. Яков подошел к дверям и крикнул: — Мишка!

Мишка Чиновник, в белой рубахе и портках, с фартуком поверх появился в номере. — Звали, Яков Семенович? — Забирай обувь, вычисти. И всю одежду в глажку. — Будет сделано, Яков Семенович.

— Осторожно, бревно! Новенький он, из пораненных солдат.

Но ни Дергаусов, ни его компаньоны совершенно не обратили внимания на Мишку. Их ждала парилка. Мишка аккуратно сложил в мешки одежду и обувь. Тюк с мундирами и пиджаками отнес в гладильню. Сапоги в маленькую конурку под лестницей, где беспощадно воняло гуталином.

Через несколько минут к нему заглянул надзиратель Соловьев. — Есть? — Бери.

Он вернул сапог Дергаусова через полчаса. А через час вычищенная до блеска обувь стояла в номере.

— Господин Бахтин, — сказала Крылова, — я не знала, что пища отравлена.

— Охотно верю, мадам, — Бахтин встал, прошелся по кабинету. — Охотно верю, но поверят ли присяжные. Только ваша искренность может отвести от вас обвинение в отравлении. — Я готова рассказать все. — Я слушаю.

— Рано утром того дня ко мне пришел Станислав Пашковский… — Кто это?

— Я была знакома с ним по Варшаве. О нем говорили разное. Потом он появился в Москве. — Как вы попали в зависимость от него?

— Я крупно проигралась, и он за разные услуги списывал часть долга. — У него была ваша расписка? — Да. — Какая сумма? — Пятнадцать тысяч. — Какого рода услуги вы оказывали ему?

— Обычные. По его просьбе знакомилась с мужчинами, приглашала к себе. — Но в этом нет криминала.

— В общем, пока мы были в спальне, Стась осматривал карманы, снимал слепки с ключей.

— Понятно. А не было ли у вас в гостях подполковника Княжина? — Был. — Что делал Пашковский, что-то искал? — Не знаю. — Верю. Вернемся к передаче.

— Он привез продукты и сказал: «Отвези в участок нашему парню, скажи, что ты его сестра». — И вы отвезли. — Да.

Бахтин ей поверил сразу и безоговорочно. Сколько за службу он видел таких красиво-праздных идиоток, которые были готовы на все ради собственного комфорта. Только потом, в полиции или камере судебного следователя, до них начинало доходить, что прятать краденое, опаивать людей снотворным и обирать или воровать драгоценности дело подсудное. — Мадам Крылова, кто такой Пашковский?

— Стась? Я с ним познакомилась в Варшаве, он игрок. Позвольте папиросу? Крылова затянулась. Помолчала. — Он страшный человек. — Ой ли? — засмеялся Бахтин.

— Да, представьте себе. Он несколько лет шантажировал меня. — Но вы же проигрались недавно. — В мае. — Значит, было что-то другое?

— Господин Бахтин, мало ли что случается с одинокой, свободной женщиной. — Где живет Пашковский? — Я не знаю.

— Мадам, вы находитесь в сыскной полиции, подозреваетесь в умышленном отравлении человека. Думаю, что для вас, мадам Крылова, есть один лишь выход — полная откровенность. Поэтому сейчас чиновник для поручений Валентин Яковлевич Кулик поможет вам оформить показания. Ждите.

Значит, Пашковский. Залетный из Варшавы. Наверняка прибыл в Москву вместе с польскими беженцами. Беженцев из Польши в Москву приехало видимо-невидимо. Но и администрация в Москву прибыла. На Тверской расположилась канцелярия варшавского генерал-губернатора. А на Спиридоньевской, 12 разместилось сыскное отделение, начальником которого был душевный приятель Бахтина, надворный советник Курантовский Людвиг Анатольевич. Бахтин связался с ним по телефону и через пять минут знал о Пашковском все. Но знание это не принесло ему острой радости. Оказывается, у Пашковского была другая фамилия и, в довершение всего, кличка. По учету варшавских сыщиков он проходил, как Казимир Калецкий, кличка Нож, и был он не игроком, а бандитом и убийцей. Курантовский знал, что Нож в Москве, искал его, но пока выйти на него не мог. Кроме налетов и грабежей, за ним числилось несколько заказных убийств в Австрии и Чехии. Но это были ничем не подтвержденные агентурные данные. Короче, более близкое знакомство с биографией поляка позволяло считать его противником вполне профессиональным и опасным. Бахтин вызвал заведующего летучим отрядом и приказал повесить наружку за Дергаусовым.

— Бога побойтесь, Александр Петрович, он же везде на авто ездит, — развел руками Скоморохов. — Даже если мы наймем авто, то он нас срисует на втором повороте.

— Хорошо, Петр Нилыч, прикройте его квартиру, службу и ресторан «Мавритания». И пусть наружники, если надо, нанимают лихачей и моторы. — Траты большие.

— Это всего дня на четыре. А сейчас пошлите людей, пусть ко мне приведут Андрея Дранкова, оператора из кинофабрики, адрес я им дам.

Почти неделю Андрей Дранков жил вместе с Натальей Вылетаевой. Они утром уходили на съемку, потом возвращались домой. Странное ощущение испытывал Дранков все эти дни. Он словно заново узнавал хорошо знакомого человека. Впрочем, что он раньше знал о Наташе? Только то, что говорили о ней в коридорах киноателье и за столиками кафе «Око». Другой, совсем другой человек был рядом с ним. Заботливая, тихая, добрая женщина, погруженная в их жизнь и отношения. Случилось чудо, Наташа, словно грим с лица, смыла с себя всю прежнюю жизнь, полностью отдавшись своему чувству и тихому женскому счастью. Это радовало и пугало Андрея. Радовало, что он наконец встретил женщину, о которой думал всегда, а пугало то, что с каждым днем он все больше прикипал к Наташе. Семейную идиллию немного портили сыщики, охранявшие их круглые сутки. Одного из них Андрей даже приспособил таскать аппарат, навинчивать объективы, управляться с пленкой при перезарядке. Все ограничения, которые он оговорил с Бахтиным, почему-то совершенно не угнетали его. Он не боялся встречи с Дергаусовым или его людьми. Был Дранков человеком крепким, кроме того, он постоянно носил с собой браунинг. Как все самоуверенные люди, которым многое легко удается, он считал себя безусловно храбрым человеком. Он был единственным оператором, поставившим камеру на бруствер окопа во время боя и снимавшим под пулями противника. Тогда ему повезло. И разговоры о его необычайной храбрости по сей день ходили в кинокругах. Но это была прилюдная храбрость, свойственная многим нервным натурам. Подлинно мужественным становится человек только тогда, когда встречается с опасностью один на один, без зрителей. Только ты и враг. Только жизнь и смерть. И если человек проходит через это, он может называться храбрым. Дранков не прошел этого испытания. Он всегда был на людях, и в смелости его прочитывалась явная театральщина. С Бахтиным они встречались на явочной квартире у Покровских ворот. Разговор был недолгим, и Дранков согласился сразу. Врожденный авантюризм его натуры требовал постоянного выхода. Прощаясь, Бахтин сказал:

— Ну вот, Андрей Васильевич, только вы видели эти документы. Значит, только вы сможете рассказать о них Дергаусову. Не продешевите, но и не назначайте немыслимых сумм. А главное, помните, что я втравливаю вас в весьма опасное дело. Правда, если вы нам поможете, то мы возьмем эту шайку через два-три дня. Но эти три дня…

— Милый Александр Петрович, еще десять дней назад, сделай вы подобное предложение, я отверг бы его с возмущением. Но нынче у меня появились собственные счеты к этому деляге, посему делаю я это не для вас, а для другого человека.

— Ну что ж, Андрей Васильевич, я не хочу выяснять первоистоки вашей неприязни, я прошу только об одном. Будьте предельно осторожны.

Дранков посмотрел на Бахтина, усмехнулся, как-то странно кивнул головой и вышел. Хлопнула дверь. Бахтин подошел к окну и увидел, как Дранков осторожно перескакивает через лужи. В его походке было столько веселой уверенности, что Бахтин поверил — с этим человеком ничего плохого не случится.

Итак, завтра произойдет главное, через несколько минут Дранкову передадут отпечатанную полосу номера газеты, и его дело только описать документы и получить деньги.

Конечно, Дранков может сдать эту сумму в казну и тогда станет свидетелем.

Но Бахтин уже заранее услышал речь защитника, который обвинит перед присяжными полицию в провокации.

Поэтому гори они огнем, эти деньги, главное, чтобы Дранков сделал сегодня это дело, а там выведем его из следствия.

Нынче в полдень Дергаусов говорил с Коншиным. Начальник после завтрака в ресторане «Эрмитаж» был в состоянии некоей приподнятости, посему находился в настроении изумительном.

— Юрий Александрович, — засмеялся Коншин, — читал вашу бумагу, ну зачем вам, право, это нужно? Чем же первопрестольная не угодила?

— Иван Алексеевич, после всех скандалов и неприятностей хочу ближе к фронту.

— Мне жаль вас отпускать, Юрий Александрович. Сработались мы славно, подружились. Но вместе с тем, я вас понимаю, шепоток этот гнусный кого хочешь до исступления доведет. Прошение ваше я князю Львову отнес, он милостиво начертал на нем согласие и направляет вас в Персию, в экспедиционный корпус генерала Баратова, уполномоченным полевых санитарных отрядов. Так что, голубчик, надевайте новые погоны и собирайтесь в путь.

Вот это действительно была удача. Во-первых, Персия, где денежное содержание платилось в золотых рублях, во-вторых, чин, а в-третьих, огромные казенные суммы и полная бесконтрольность. Вот уж привалило, так привалило. Дергаусов, не заходя в отдел, поехал домой, надо было сосредоточиться, о делах подумать. Проживал он в Большом Николо-Песковском переулке, в доме Скворцова. Квартиру нанимал во втором этаже из трех комнат. Мебель своя. Да и не стал бы он никогда жить с хозяйской мебелью, изъеденной жучками. Элегантная квартира у Дергаусова. Обставленная современно и богато. Картины неплохие висели. Конечно, не из первого ряда, но вполне отвечавшие обстановке. Приходящая горничная уже ушла, в комнатах висела ничем не нарушаемая тишина. Прекрасная тишина начала московской зимы. Она словно снег — невесома и пушиста. На душе у Дергаусова стало спокойно и благостно. Он пошел в кабинет, достал из шкафа бутылку французского коньяка, налил высокий фужер. Ну что же, Юрий Александрович, можно и баланс подбить. Покойный Серегин. Наивный, романтический мальчик. Носил на шее медальон с Наташкиным портретом. Влюблен был. Казимир нашел специалиста, тот написал ему письмо. От Наташкиной руки не отличить. Она просила взять на себя поджог и убийство, всего на один день, пока не восторжествует правда. Просила об этом письме молчать. Дурачок согласился. Вот и все. Ищите, сыщики. Правда, документы куда-то делись. Из-за них пришлось подполковника убрать, а бумаг нет, как нет. Видно, сгинули они с концами. Да что о тех бумагах думать. Целый склад сгорел. Докажи теперь, что там гниль лежала! Попробуй, ну а бумаги те, даже если появятся, всегда можно подлогом назвать. Теперь с Казимиром. Он его, конечно, с собой возьмет. Тем более, что год уже Нож числится по Союзу городов и щеголяет по Москве в форме с серебряными погонами. Сегодня же напишет Дергаусов ему прогонную и в Персию. Квартиру эту он за собой оставит. Удобная. Арбат в двух шагах. Тем более, что она ему ни копейки не стоила. Привозил Дергаусов в магазин, который держал владелец дома, консервы, галеты, шоколад, коньяк со складов Земсоюза, да еще сам навар имел. Теперь все это будет поставлять Губер. Пока все складывалось неплохо. А мелочи… В неразберихе военного времени практически не важны. Ну что ж, сегодня он будет делать отвальную. Дергаусов поднял телефонную трубку и назвал номер «Мавритании». Ближе к вечеру пошел снег. Закрутил по горбатым переулкам ветер. Раньше времени опустилась на город вязкая мгла. Засветились радостно окна, фонари вступили в бессмысленный поединок с тьмой. Метель загуляла по городу. Первая декабрьская метель. Андрей Дранков вышел из парадного во двор. Здесь было тихо. Ветер даже не намел сугробы, и снег лежал, словно толстое одеяло. Он шел и думал о Дергаусове. За эти дни Наташа рассказала ему много об этом человеке. Конечно, если бы не любовь к помятой жизнью женщине и внезапно возникший инстинкт защитника, он ни за что бы не согласился на предложение Бахтина. Сыщик желал злаДергаусову, следовательно, их планы на данный момент совпадали. Перед аркой, ведущей на улицу, где его ждал экипаж, на козлах которого восседал сыщик из летучего отряда, Дранков достал браунинг, загнал патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель. Конечно, сыщики, которые неделю как охраняют их с Натальей, хорошо, но он всю жизнь привык надеяться на себя. Ну, а теперь в «Мавританию». Война войной, а народ гулял, как перед страшным судом. Никогда еще рестораторы не получали таких барышей, как в конце шестнадцатого года. Неудачи на фронте. Нестабильность в тылу. Шальные деньги, которые сами плыли в карманы жуликов, оседали в многочисленных московских кабаках. Люди гуляли страшно и отрешенно, словно зная, что у них нет завтрашнего дня. Поставщики, сделавшие миллионы на гнилье, чиновники, берущие фантастические взятки, интендантские офицеры, забывшие свой долг, редкие фронтовики, попавшие в Москву на пару-тройку дней, пили, дрались, плакали и даже стрелялись. Конечно в «Эрмитаже» или «Метрополе» все было пристойнее. Там публика все больше солидная. А «Мавритания» — гавань, куда военный ветер загонял побитые страшным временем корабли. Швейцар почтительно принял у Дергаусова пальто.

— Давно не заходили, Семен Семенович ждут.

Дверь в кабинет Семена была приоткрыта. Андрей услышал голос своего дружка, он кому-то втолковывал по аппарату, что омары над подвезти не позже завтрашнего дня. Дранков вошел в пахнущий хорошим табаком полумрак кабинета. Семен увидел его, махнул рукой.

— Значит, так, Самуил Наумович, завтра. У меня все. Семен положил трубку на рычаг.

— Андрюша! Здравствуй, милый. Ты, говорят, женился? — Вроде того, Сема.

Семен помолчал, достал из стола бутылку французского коньяка. Разлил по стаканам.

— Ну что ж. Дай Бог тебе счастья. Наташа дама видная.

Они выпили. И Андрей был благодарен другу за то, что не приставал он с расспросами, не пересказывал сплетни, которые окружали имя Наташи Вылетаевой. Женился, значит, так надо, — У тебя это серьезно? — Весьма. — Венчаться будете? — Через два дня, ты шафер. — Спасибо. Где свадьбу отгуляем? — В «Мавритании». — Гостей много? — Человек двадцать. — Все будет в лучшем виде. Как у тебя с деньгами? — Дергаусов гуляет? — В третьем кабинете.

— Вот сейчас мы денежки-то и получим. Дай мне пару твоих ребят для страховки. — Сделаем! Моя роль? — Безумно проста. Вызови Дергаусова. — Пошли в фонтанный кабинет, там нынче пусто.

В кабинете — огромной комнате, посередине которой был сооружен фонтан, Дранков уселся на вытертый плюшевый диван и приготовился ждать.

Но Дергаусов появился сразу. Он был в форме, с кобурой на поясе, голенища лакированных сапог нестерпимо блестели.

— Кажется, я имею честь видеть господина Дранкова? — нехорошо усмехнулся он. — Именно. — Вы принесли мне послание от Наташи! — Нет.

— Так чем же я могу быть вам полезен? Дранков полез в карман, достал сложенную газетную полосу.

— Это набор завтрашнего номера «Русского слова», не желаете ознакомиться?

Дергаусов взял газетный лист, присел на диван и начал читать.

Дранков закурил, с интересом разглядывая Дергаусова. В общем, мужик он ничего. Видный и форма сидит, как влитая. Весьма воинственно выглядит Юрий Александрович. Папироса догорела, а Дергаусов продолжал читать.

Закончив, он аккуратно сложил полосу и сунул ее в нагрудный карман френча. — Что вы хотите? — поднял он глаза на Дранкова. — Ну, чего хочу я, нетрудно догадаться. — Денег? — Естественно. — За этот кусочек бумаги? — Нет. — А тогда за что?

— Я укажу вам, где документы, о которых пишет Кузьмин. — Какие документы?

— Акт приемки лежалых шинелей, сапог и папах со складов купца Чернова в Самаре. Два товарных чека оплаты, четыре железнодорожные накладные, две складские с пресненских складов, где это дерьмо принято первым сортом, письмо за вашей подписью… — Сколько? — Десять тысяч немедленно. — Что, за это?

— Место, где лежат документы, ключ от двери и план, как их найти. — Я слушаю. — Сначала деньги. — Но у меня нет с собой такой суммы.

— Тогда, — Дранков встал, — я вас больше не задерживаю. — Это не деловой разговор. — А я не делец. — Вы, голубчик, шантажист. — Возможно. Но я беру деньги у вора. — Легче…

— Так я пошел. Честь имею. — Дранков шагнул к двери.

— Вам не удастся уйти, за дверью мои люди, — нехорошо усмехнулся Дергаусов. — Думаю, я уйду.

Дергаусов поглядел на Дранкова и понял, что этот человек способен на все.

— Ну зачем же так, господин Дранков? Я коммерсант, предпочитаю дела решать полюбовно. Десять, так десять.

Дергаусов полез в карман брюк и вынул пачку «петруш» — пятисотенных. Усмехнувшись, отсчитал двадцать штук. — Прошу.

Дранков достал из жилетного кармана ключ, положил на стол.

— И это все? — усмехнулся Дергаусов. — А где же таинственная дверь? Андрей извлек листок бумаги, развернул. — Что это?

— Смотрите сами. Третье окно на первом этаже. Видите крестик? — Вижу.

— Оно открыто. Через него человек попадает в коридор. Поднимается на второй этаж. Четвертая дверь от лестницы, ее ваш человек откроет этим ключом. Ключ надобно оставить в замке. — Зачем? — удивился Дергаусов.

— Потому что я его украл. Пусть господа журналисты думают, что это сделал кто-то свой. В комнате стол, во втором ящике красная сафьяновая папка с золотым тиснением «Е. Кузьмину от коллег», в ней документы. — Стол заперт? — Нет. — Сторож?

— Он уходит в полночь и возвращается минут через сорок. — Куда уходит?

— К воротам типографии, впускает ломовиков с бумагой. — Это стоит десять тысяч? — Да. Дранков взял со стола пачку денег. — Желаю здравствовать. Дергаусов тяжело посмотрел ему вслед.

«Иди пока. Только ключ и папку полиция найдет завтра у тебя в киноателье, а тебя самого, Бог даст, по весне, когда Москва-река вскроется…» У входа в кабинет его ждал Казимир Нож. — Где Дранков живет, знаешь? — Да.

— Воробья и Леху на моем моторе к нему во двор. Пусть глушат и в реку. А для тебя есть особое дело. Дранков зашел к Семену. — Ну как? Андрей достал пачку денег, положил на стол. — Это на свадьбу. — Сколько здесь? — Десять тысяч. — Неплохо. — Погуляем за счет Дергаусова. — Ну ты, Андрюша, орел.

— Ворон я, Сеня, общипанный ворон, клюющий падаль. Дай мне с собой что-нибудь. — Закуски, выпивки? — Всего.

Дранков ехал через заснеженный город и думал о том, что больше никогда не будет помогать Семену в его делах. Шантаж — не его призвание. У него и Наташи сегодня достаточно денег, чтобы снять фильму. А сценарий для нее напишет он сам. В новой ленте будут гореть склады, солдатиков он покажет в продутых ветром шинелях, а, главное, снимет всю тыловую сволочь, все жулье, делающее миллионы на солдатской крови.

Пролетка ехала не торопясь, колеса пробуксовывали на снегу. Через пару дней на санках придется ездить. Дранков подумал, что скоро Рождество, а там и Новый год, и ему стало легко и спокойно. Правда, когда пролетка свернула с Тверской и колеса застучали по булыгам Грузин, он вдруг почувствовал беспричинную опасность. Гоня от себя мысли о плохом, он все же вынул браунинг из заднего кармана, снял с предохранителя и сунул его в карман пальто. Держа корзинку в левой руке, Андрей вошел под арку и увидел, как от стены на него надвинулись двое в шинелях. Дранков выдернул из кармана браунинг. — Буду стрелять. — Попробуй, сука.

В руке у одного сверкнуло лезвие ножа, и Дранков выстрелил.

— А-а-а, — дико заголосил Воробей. Второй бросился на улицу, но натолкнулся на сыщика. — Целы, Андрей Васильевич? — крикнул сыщик. — Вроде, да.

В нескольких шагах от них, завывая от боли, корчился на снегу человек; второй с поднятыми руками стоял у стены. Из его подъезда на шум выстрела бежали двое агентов из летучего отряда.

— Ну какая же сволочь Дергаусов. — Дранков сунул браунинг в карман и, осторожно неся корзинку, пошел к своему парадному. Фельдшер закончил бинтовать ногу задержанного. — У меня все, господин начальник.

— Тогда иди. — Бахтин подошел к полулежащему на диване налетчику. — Кто послал? — Сами, карася грабануть хотели.

— Значит, сами. — Бахтин взял тяжелую трость, прислоненную к стене, и с оттягом рубанул по забинтованной ноге. Дико закричал задержанный. В комнату вбежали Кулик и Гейде. — Что?!

— А ничего — хамит. — Бахтин присел на стол, закурил. — Так кто послал?

Воробей зло посмотрел на него и процедил с ненавистью: — Да пошел ты…

Договорить он не успел. Гейде ножнами шашки изо всех сил ударил его по ноге.

Воробей даже не крикнул, а охнул тихо и потерял сознание.

— Смотри-ка, — удивился Бахтин, — а на вид вполне крепкий мужик.

Он взял графин с водой и вылил на голову налетчика. Тот застонал, задергался на диване. Бахтину не было жаль этого человека, всего час назад пытавшегося отправить на тот свет Дранкова. Да и не был он человеком в представлении сыщика Бахтина. Ежедневно ему приходилось сталкиваться со всей городской мразью. И если человек, попавший в сыскную случайно, укравший от голода, от нужды тяжелой, вызывал в нем сочувствие, то жиганье он ненавидел и был к ним беспощадным.

«Агент и кулак — вот главное оружие сыщика», — любил говорить Бахтин. Налетчик замычал, открыл глаза.

— Кто тебя послал, сука? — Бахтин подошел к дивану. — Не скажешь, останешься без ноги. — Казимир послал. — Нож? — Он. — А еще кто? Ну телись, сволочь, телись! — Хозяин наш, Дергаусов.

— Ну вот, видишь, как все просто, а ты, дурочка, боялась, — засмеялся Гейде. — Степан Николаевич, — сказал Бахтин, — распорядитесь о враче. В тюремную больницу его. Он присел на диван. — Как зовут тебя?

— Сомов Григорий, — сквозь слезы ответил налетчик. — Кличка? — Воробей. — Плохо? — Да куда хуже, господин полицейский.

Бахтин встал, подошел к шкафу, вынул бутылку водки, налил полный стакан:

— На, — протянул его Воробью, — выпей, полегчает.

К полуночи утихшая было метель опять закрутила. Снег залепил фонари, окна, и город погрузился в вязкую темень. Ветер слизнул с улицы прохожих. Да и кому в голову придет шататься по Москве в такое время. Казимир стоял в подворотне, напротив дверей редакции «Русского слова». Он приехал сюда минут двадцать назад, поэтому еще не успел замерзнуть. Но ветер был какой-то шалый, постоянно меняющий направление. То он нес клочья снега вдоль улицы, то вдруг врывался в подворотню и за секунду продувал ее холодом. Где же этот чертов сторож? Спит небось старая сволочь. А Дергаусов тоже хорош. Сказал нынче, что надо уезжать в Персию. Да зачем она ему сдалась, Персия эта? Какого дьявола он там забыл? Нет. Бумажки-то эти он возьмет. А потом пусть хозяин выкупает их у него. За хорошие деньги. Империалы. Только они нынче в цене. Казимир знал, где у Дергаусова «лабазы каменные», знал он, где Юрочка хранит свои денежки. Можно было бы вообще сразу поехать в Малый Козихинский, да и грабануть его. Пожалуй, он так и сделает. Сначала возьмет бумажки, а потом — туда. Благо пешком ходу десять минут. Пусть в свою Персию едет. Там край богатый, он себе еще наворует. А документы эти — гарантия. Пока они у него, Юрочка к легавым не пойдет. Ну, наконец-то. Казимир подождал, пока сторож скроется в метельной тьме, и перебежал улицу. Вот оно окно.

Казимир стал на выступ стены, толкнул окно. Оно поддалось. Он подтянулся и бросил свое легкое тело через карниз. Аккуратно спрыгнул в коридор, закрыл окно. Потом прислушался. В доме было тихо. Казимир вынул из кармана шинели потайной фонарь. Желтоватый кружок побежал по полу, осветил стены, вытертый ковер, стулья, диван прожженный. Он прошел в прихожую, поднялся по лестнице. Прислушался. Тихо. Коридор показался Казимиру бесконечным. Правда, ковер на полу глушил шаги, но все же некое чувство дискомфорта Нож ощущал. Он уже подумал о том, чтобы повернуть назад. Но ожидание на холоде, удачный прыжок в окно, тишина в редакции — все это успокоило его. Вот четвертая дверь. Казимир осветил замочную скважину, вставил ключ. Замок открылся сразу. Он толкнул дверь и вошел в темный кабинет. Полоснул лучом фонаря по плотно занавешенным окнам. Тяжелые портьеры закрывали их от потолка до пола. Подошел к письменному столу. Выдернул второй ящик, сверху лежала папка с золотым тиснением. Казимир достал ее… И тут вспыхнул свет. Из-за портьер выскочили люди с оружием. — Руки!

На него смотрели четыре револьверных ствола, в такой ситуации только обнюхавшийся кокаином человек мог начать сопротивляться. — Обыщите его. В комнату вошел высокий элегантный господин. — Ну что, Нож, отгулял? — Я не понимаю, о чем вы говорите. — Не лепи горбатого.

И тут в кабинет вошел Курантовский из варшавской сыскной. И Казимир понял, что влип. Бахтин подошел к столу.

— Ну, что, Калецкий, сами расскажете, как убили городового, или будем беседовать в сыскной?

Казимир посмотрел на сыщика и понял, что они знают много, а то, чего не знают, выбьют у него на допросе. — А что вы хотите узнать? — Кто убил городового и поджег склад. — Городового убил Дергаусов. — Из чего он стрелял? — Из маленького браунинга. — Чем докажешь?

— А у него в кармане шинели запасная обойма осталась.

И было это чистой правдой, потому что Казимир, уезжая из ресторана, повинуясь какому-то неосознанному чувству, сам положил ее в карман шинели Дергаусова. И именно это спасало его от виселицы, которая по военному времени вполне могла обломиться за убийство чина полиции. — Твоя роль?

— Я, господин начальник, только газолин принес.

Бахтин посмотрел на этого маленького изящного человека, на котором мундир Земсоюза сидел с необыкновенным шиком, и подивился, как в этом субтильном существе живет столько скверны.

— Господин начальник, я хотел бы поговорить с вами и паном Курантовским тет-а-тет.

— Любопытно. Господа, оставьте нас втроем, — усмехнулся Бахтин. Сыщики вышли.

— Ну, что же вы желаете нам поведать, пан Калецкий? — Господин начальник, я вам все расскажу о делах Дергаусова, если пан Курантовский забудет о моих варшавских шалостях.

— Шалостях, — засмеялся Курантовский, — а ломбард, а ювелирная лавка на Крахмальной… — Я сдам подельников.

— Не торгуйся, Казимир, — Бахтин закурил, — есть несколько путей отвести тебя от петли. Возможно, ты нам пригодишься, но пока напиши все, что знаешь оДергаусове. — Я был слепым орудием, господин начальник.

— Не лепи горбатого, Казимир, ты же не фраер, а авторитетный налетчик. Смешно, ей-богу. Степан Николаевич! В комнату вошел ротмистр Гейде.

— Александр Петрович, обойма действительно в кармане шинели Дерагусова. В гардеробе двое.сыщиков.

— Степан Николаевич, берите его и допросите по всей форме. Только о подполковнике Княжине ни слова пока, — понизил голос Бахтин. — А мы в «Мавританию».

Во втором часу ночи Дергаусов почувствовал, что захмелел. Нет. Он пьяным не был. К нему пришло счастливое ощущение публичного одиночества, когда все происходящее в кабинете ресторана отдалилось от него, стало неважным и неинтересным. В углу играл на рояле элегантный худощавый человек в ярком платке вместо галстука. Голос его грустно-надтреснутый, чуть грассирующий, заставлял Дергаусова полностью абстрагироваться от реальности. Про себя он повторял щемящие слова романса: «…кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы…» Господи, до чего же хорошо!

И певец этот Саша, которого затащил к ним Сережка Лидин, пел изумительные песенки, так созвучные настроению Дергаусова.

Ему было грустно уезжать из привычного московского мира. От веселых женщин, сытных кабаков, от всей этой бесшабашной компании.

Вошел официант, поклонился.

— Вас, ваше высокоблагородие, господин Пашковский к аппарату просят.

— К аппарату. Куда? — Дергаусов начал застегивать френч. — Здесь, рядом-с. — Пошли.

Он встал и зашагал к дверям. Никто из веселой компании не обратил на него внимания.

Официант услужливо скользил впереди, показывая дорогу. — Здесь. Дергаусов открыл дверь.

Официант толкнул его в спину, и он буквально влетел в кабинет. — Как…

Он не успел договорить, двое ловких молодых людей схватили его за руки. Щелкнули наручники.

И только тогда Дергаусов увидел, что в комнате у стены стояли еще трое.

К нему вплотную подошел высокий, модно одетый человек.

— Я помощник начальника Московской сыскной полиции коллежский советник Бахтин, арестовываю вас как подозреваемого в поджоге пресненского склада и убийстве городового Полуянова.

Дергаусов молчал. Он просто не мог поверить. Не мог вспомнить слова. — Ваша шинель в гардеробе? — спросил Бахтин. Дергаусов кивнул. — Пошли.

В гардеробе перепуганный швейцар накинул шинель на плечи Дергаусова. — Минутку, — подошел Бахтин, — понятые здесь?

— Здесь, господин начальник, — рявкнул радостно Баулин. — Обыщите.

Баулин вынул из кармана шинели инкрустированную серебром обойму от браунинга.

— Нет! — закричал Дергаусов. — Нет! — И забился в руках сыщиков.

Домой Бахтин приехал утром. Прошел в кабинет и сел не раздеваясь у окна. Светало, и город за окном, заваленный снегом, с горящими теплым огнем окнами, казался дивной рождественской открыткой. Многосуточная усталость сразу прошла, как только он сел в привычное кресло, положил руки на зеленое сукно стола. Муркнув, ему на колени прыгнула Луша, залезла на грудь и запела радостно. Бахтин тоже обрадовался ей. Как каждый одинокий человек, он с возрастом все больше привязывался к улицам, домам, животным. Ну и, конечно, к книгам. И было это противоестественно, потому что люди тянулись к нему, многие, особенно сослуживцы, подражали его манере одеваться, говорить. Бахтин тоже был расположен к людям. Он искренне дружил с Женей Кузьминым, скучал по Оресту Литвину и Филиппову. Был сердечно привязан к Ирине, когда-то безмерно любил Лену Глебову.

Чувство одиночества он испытал сразу после исключения из училища. Для него закрылись двери приличных домов. И те юношеские связи, которые с возрастом перерастают в определенные светско-деловые отношения, окончательно оборвались после его ухода в полицию.

На беспокойном поприще своем он заработал некую известность — сродни популярности циркового борца, получил русские и иностранные награды, чин шестого класса, но тем не менее остался полицейским чиновником, то есть человеком, с которым неудобно было иметь короткие отношения.

Но так уж сложилось, что все его друзья и привязанности, приобретенные в молодости, остались словно за стеклянной дверью, — он видел их, голоса слышал, а войти не мог. Потому что дверь та открывалась только с одной стороны.

А он хотел именно туда. Хотя и знал, что общество то больно и порочно. Что многие из этих лощеных, истинно светских людей нечисты на руку, развратны и подлы. Но что делать, людям всегда хочется попасть именно туда, куда их никогда не пустят. И Бахтин часто думал о том, как открыть эту чертову дверь. Как попасть в тот красивый и легкий мир. Сначала он думал, что чины и награды помогут ему. Нет. Шли годы, он становился старше, кажется, пора успокоиться. Женился бы на милой дочке одного из коллег, воспитывал бы детей. Но слаб человек. Живет в нем всепоглощающее тщеславие, и от этой болезни возраст не лечит. Так и остался он человеком за дверью. Но все-таки он сделал свое дело. И человек из общества присядет на скамью подсудимых. И родилось внутри его щемящее чувство победы. Словно запели трубы на юнкерском плацу. Бахтин аккуратно взял Лушу, не раздеваясь лег на диван и немедленно заснул.

— Уж и не знаю, что мне делать, — полицмейстер, московский генерал Золотарев, тяжело вздохнул. — По службе нашей собачьей я искренне благодарю вас. Вот и распоряжение подготовил о поощрении всех, в деле участвовавших. Более того, князь Львов из сумм Земсоюза средства немалые выделил на поощрение. Военное ведомство награждать вас собирается. Но не знаю, что и делать, градоначальник весьма недоволен.

— Позвольте, ваше превосходительство. Как же так, мы такое сложное дело подняли, за месяц буквально…

— Да сидите вы, Карл Петрович, голубчик вы мой, я разве не понимаю, но Коншин ваш должен стать родственником Климовича, а его все московские газеты полощут. Ну, а вы что молчите, Александр Петрович?

— Жду, ваше превосходительство, жду, когда до меня очередь дойдет. — Уже дошла, — Золотарев грузно опустился в кресло, — езжайте домой, переодевайтесь по форме и к градоначальнику. И очень прошу вас, Александр Петрович, сдержитесь. Выслушайте все и плюньте.

— Ваше превосходительство, скажите мне как непосредственный начальник: что я совершил противозаконного. — Ну, разве вы не понимаете? — Никак нет, ваше превосходительство.

— Не так мы говорим, не так. — Золотарев нервно чиркнул спичкой, прикурил. — Я вам враг разве? Да что говорить, собачья у нас служба. Идите, голубчик. И помните, в три вы у генерала Климовича.

В час Климович встретился с начальником Охранного отделения полковником Мартыновым. — Вот, ваше превосходительство…

— Да бросьте вы, Андрей Петрович, не на параде, попрошу без чинов.

— Слушаюсь, Евгений Константинович, вот разработка на Бахтина. — Сами перескажите.

— К нему весьма благосклонен Белецкий, пользовался покровительством Джунковского. Учился в Александровском училище. За неделю до выпуска отчислен за дуэль.

— Это я что-то слышал, весьма романтичная история.

— Поступил на службу в Санкт-Петербургскую сыскную полицию рядовым сыщиком в летучий отряд, раскрыл несколько сложных дел, упорно занимался криминалистикой, был назначен помощником заведующего летучим отрядом, получил первый классный чин. Далее по службе рос весьма успешно. По именному повелению получил двух Владимиров. За дело братьев Гохман президент Франции пожаловал ему орден Почетного легиона, имеет Персидскую и Бухарскую звезды… — Да они у каждого дворника в столице есть.

— Тем не менее. Достиг успехов в английском боксе и криминалистике, награжден на международном съезде криминалистов в Женеве почетной медалью. Смел, решителен, честен. Живет по средствам. Окружение, в основном, сослуживцы и литератор Кузьмин. С женщинами имел долгие связи.

— Вы мне, Андрей Павлович, нарисовали идеальный портрет, а мне нужно…

— Понимаю, Евгений Константинович. Одна зацепка была. Мой агент Сибиряк сообщил, что в двенадцатом году в Париже Бахтин предупредил его и некоего социалиста Литвинова о том, что загранрезидентура готовит против них операцию. Агент Блондинка обработал Литвинова, но тот об этом слухом не слыхивал. Я решил провести оперативную комбинацию, но она не удалась. Бахтин выгнал Сибиряка и пригрозил ему арестом. — А почему не арестовал?

— Они были лучшими друзьями в кадетском корпусе.

— Ну что ж, как человек я его понимаю. Вы сами верите в это?

— Не очень. Сибиряк пьет, у алкоголика всякие видения могут быть. — Неужели ничего на Бахтина, нет? — Ничего, Евгений Константинович.

— Дело с пресненским пожаром он поднял лихо, что и говорить.

Ровно в три Бахтин вошел в кабинет градоначальника.

— Как градоначальник, — сказал Климович, — я благодарю вас за превосходно проведенное полицейское дознание. — Благодарю, ваше превосходительство.

— Но, господин коллежский советник, вы забыли, что карающая рука должна быть приложена к умной голове.

На вашем мундире французская награда, это напомнило мне слова великого Наполеона: «Искусство полиции заключается в том, что она не должна видеть того, чего не нужно видеть».

— Если бы Наполеон служил в сыскной полиции, ваше превосходительство, он думал бы иначе. Климович улыбнулся.

— Ваше превосходительство, вы недовольны работой сыскной полиции? — Доволен, но вдумайтесь в слова Наполеона. — Вы имеете в виду Коншина? — Вы догадливы.

— Я не отвечаю за газеты, но я добросовестно выполнил просьбу сенатора Белецкого оградить господина Коншина от сомнительных сотрудников. — Вы получили такое указание? — Климович встал. — Так точно. В кабинете повисла тишина.

— Ну что ж, вы выполнили его в свойственной вам манере. Я не задерживаю вас больше, господин коллежский советник.

Бахтин по старой юнкерской привычке сделал поворот кругом и вышел. На улице он закурил и засмеялся, вспомнив растерянное лицо генерала. На службу идти не хотелось, и он решил напиться, просто как городовой на Пасху. А куда пойти-то? И вдруг он вспомнил, что в двух шагах живет Наталья Вылетаева, а там и милый человек Дранков. Когда он подошел к дверям квартиры Вылетаевой, белым, кокетливым, с легкомысленной ручкой и блестящим рычажком звонка, то на секунду застеснялся. Действительно, кто он этим веселым людям, живущим в легкомысленном, почти карнавальном мире. И все-таки он надавил кнопку звонка. Гостеприимно распахнулась дверь. Потом пришли Женя Кузьмин, Миша Павлов и прелестная Маша. До глубокой ночи они пили, пели, спорили. Когда утром Бахтин выходил от Маши, то почувствовал странное облегчение, будто не было вовсе всех неприятных разговоров. И сложности ему эти показались мелкими и ненужными в сравнении с легким морозцем, ослепительным снегом и утренним солнцем, витающим над домами.

Москва заново заставила его полюбить жизнь. Переоценить прошедшее, выкинуть из памяти горькое и обидное. И это чувство внесло в его жизнь порядок и смысл. На углу Тверской он купил «Русское слово». Номер пах керосином и краской. На первой странице он увидел свой огромный портрет. С газетного листа на него глядел невеселый человек. Но это была старая фотография человека, не сумевшего победить в себе тоску. Бахтин хотел выкинуть газету в урну, но подумал, сложил ее аккуратно и спрятал в карман шинели.

Перед самыми рождественскими каникулами Маршалка и Бахтина вызвали на Тверскую, в дом московского губернатора. В зале собралось несколько высших чиновников, которым тоже подоспели награды. Бахтину вручили Станислава первой степени, а Маршалку — Владимира третьей. Московский губернатор, егермейстер высочайшего двора, граф Муравьев, удостоил сыщиков похвалой и пожал руки. Награждение это было настолько неожиданным для Бахтина, что он вышел из зала ошарашенный. Маршалк ждал орден, он был ему положен по выслуге, но тем не менее тоже был несколько удивлен. В коридоре он остановил прикомандированного к губернатору коллежского советника Пенки на и пошептался с ним. На улице Маршалк сказал Бахтину:

— Счастлив твой Бог, Саша, представили тебя военные, а поддержал Кошко. Он представление отволок Белецкому, а тот в царскую канцелярию. Вот такие игры.

Но уже на следующий день в Сокольниках, на даче, Бахтин с сыщиками брал известного налетчика Борьку Кота, ограбившего десяток богатых квартир и проломившего топором голову околоточному надзирателю. Борька отстреливался из «смит-и-вессона», снятого с трупа околоточного. У одного из его подельников был револьвер «лефоше», у другого охотничья двустволка. Они нанюхались кокаина и сдаваться не собирались. Бахтин вместе с Баулиным влезли в дом через кухонное окно, застрелили одного из налетчиков, а Кота и его правую руку — Семена Лошадь, повязали. Здесь же на даче обнаружили большую часть награбленного. А вывел их на Кота новый агент Бахтина Мишка Чиновник. В камере Бахтин сделал из Кота отбивную и выбил фамилии и адреса остальных членов банды и наводчиков. Усталый пришел он в свой кабинет и спросил чаю. На столе задребезжал аппарат. — Бахтин у аппарата.

— Доброго здоровья, Александр Петрович, не признаете?

Да как же Бахтин мог не узнать этот дребезжащий вкрадчивый дискант. — Фролов, Петр Емельянович… — Значит, признали, а у меня к вам дельце. — Чем могу?

— Так я в первопрестольную перебрался, в столице худо: свирепствует господин Кирпичников.

— Чем помочь могу, Петр Емельянович? — Бахтин обрадовался — такой агент, как Каин, может сильно помочь московскому сыску.

— Замолвите словечко в градоначальстве, чтобы без проволочки разрешили открыть антикварный магазин в Колпачном переулке. Домик-то там я давно прикупил.

— Хорошему человеку всегда поможем, приходите завтра.

Бахтин назвал адрес явочной квартиры. Того не зная, сделал ему Кирпичников хороший подарок. Правда, он и не знал, что хозяин «мельницы» на Вяземском подворье агент под псевдонимом Макаров. Да и не надо ему было знать об этом. Передача агента на связь другому чиновнику все равно как измена женщине. Из этого ничего путного не выходило. Ты сделал из человека помощника, травмировал его психику, искусственно развил в нем охотничий азарт, узнал о нем самое сокровенное, теперь ты не можешь предать его. Ты вступил с человеком в связь, благословенную дьяволом, а это весьма опасно.

Закончилась рождественская неделя, и Новый год подошел к Москве.

Встречали они его весело, в киноателье в Гнездниковском. Было пьяно и шумно. Женщины казались особенно прекрасными, а запах елки и звон шаров уносил в счастливое детство.

Новый год встречала Россия. 1917. Ах, сколько тостов было поднято за победу, за общественное движение, за благо народа!

1917. Всем казалось, что именно он станет счастливым для измученной войной России. Рубин встретился с Адвокатом в Купеческом клубе.

Обедали вяло, видимо, сказался новогодний пережор.

— Пора, — сказал Рубин, — через неделю надо брать камушки.

— Пора, так пора. — Адвокат налил себе квасу. Фирменный фруктовый напиток запенился, зашипел, ударил в нос.

— Хорош квасок-то, а вот пирожки не очень. — Адвокат вытер губы салфеткой. — Ну раз пора, то пора.

Ночью в квартиру Заварзина позвонили. Ночные звонки не сулят ничего хорошего. Добрые вести не приходят с темнотой. Заварзин сунул браунинг в карман халата, подошел к двери. — Кто? — От Виктора.

Заварзин опустил предохранитель пистолета, раскрыл дверь.

В квартиру вошел прилично одетый господин в зимнем дорогом пальто с шалевым воротником.

— У нас все готово, — сказал он, — попрошу денежки.

Пойдемте.

Они прошли в комнату, и Заварзин достал из бумажника ассигнации.

— Этого мало, — пересчитав их, сказал ночной гость. — Но это же аванс.

— Так дело не пойдет, уважаемый господин. Мы после операции не светимся. Попрошу остальное. Заварзин отсчитал еще несколько купюр. — Когда? — Читайте газеты на этих днях.

И у Бахтина в квартире раздался звонок. Кто-то ночью телефонировал ему. Муркнула недовольно Луша, спросонья хозяин столкнул ее с кровати. Шлепая босыми ногами по паркету, Бахтин услышал, как бормочет недовольно Мария Сергеевна. — Ни сна… ни покоя… Господи…

Поднимая трубку, он думал о том, что придется из теплой квартиры выскакивать на ночной мороз, чего ему мучительно не хотелось. — Бахтин.

— Александр Петрович, — в трубке звенел веселый голос Литвина, — Александр Петрович, это я… — Здравствуйте, Орест. — Александр Петрович, я трубку передаю.

И вдруг он услышал до боли знакомый низкий голос. — Саша, Саша, это я. — Ирина? — Я, милый. — Ты откуда? — С переговорной станции. — Ты в Питере?

— Я в Питере, милый мой, единственный, если бы ты знал, как я сюда добиралась. — А твой муж? — Я вдова, Саша, я к тебе приехала.

Ах, этот низкий голос дорогой для него женщины, которую он не очень ценил, выдумав для себя неповторимую любовь. Голос из счастливого прошлого.

— Ты что молчишь? Я завтра в ночь выезжаю в Москву? — Я тебя встречу. Я жду тебя. — Я люблю тебя, Саша, жди. — Жду.

Бахтин положил трубку на рычаг и долго сидел в растерянности. Он еще не мог понять, счастлив ли он или нет. Три года назад он попрощался с Ириной, и она была как прекрасное воспоминание. Заняла свое место на полке памяти рядом со счастливыми детскими елками, рядом с первой кадетской любовью, рядом с теплыми ласковыми руками покойной матери. Когда ему становилось грустно, он снимал с этой полки воспоминания, словно книгу в дорогой обложке. И вот прошлое стало осязаемой реальностью. А в одну реку лучше не заходить дважды. Но этот низкий счастливый голос. Ее приезд через бушующую войной Европу. Она ехала к нему, а это нынче значило очень много.

Весь следующий день прошел в суматошном ожидании. А в полночь позвонил Каин и сообщил адрес фальшивомонетчика Коркина, которого вот уже два года тщетно искала вся полиция империи. Бахтин телефонировал Кузьмину, попросил встретить Ирину, а сам с Косоверьевым и сыщиками из летучего отряда поехал в село Алексеевское, где развернул «монетный двор» Коркин. Взяли его тихо, без шума и выстрелов, в самый сладкий момент, когда Коркин и два его сообщника забандероливали пачки пятисотенных — «петруш». Увидев сыщиков, Коркин зло сплюнул и спросил: — Вы, наверное, Бахтин? — Наверное, — усмехнулся Бахтин.

— Ну хоть лучший сыщик России повязал, и на том спасибо. — Вы обо мне слышали, Коркин? Тот кивнул.

— Значит, разговор будет не длинный. Где пуансоны и сплав для империалов? — А если я не скажу? — Уйдешь на каторгу калекой. — А если покажу?

— Даю тебе слово, а ты знаешь, что моему слову верят, что ты, добровольно раскаявшись, как истинный патриот, в тяжелое для страны время порвал с преступным промыслом и сдал чинам полиции свою фабрику со всеми причиндалами. Тогда обещаю тебе или два года Таганки, или фронт. — Лучше Таганка. — Как хочешь.

— Надо в Москву ехать, все остальное на Дорогомиловке. — Собирайся.

В сыскную они приехали к одиннадцати, и сразу позвонил Кузьмин, сказал, что Ирина дома и стол накрыт.

Бахтин зашел к гримеру, тот побрил его, и они с Косоверьевым отправились на Молчановку. Шли пешком, механик Лодыгин не сумел завести их мотор. Мороз ослабел. День был солнечный, и город казался специально украшенным искристым снегом. У дома им навстречу попался человек в каракулевом «пирожке» и студенческой шинели. Он почти столкнулся с ними и отскочил на мостовую. Но Бахтин не придал этому значения. Косоверьев поскользнулся, замахал руками, и Бахтин схватил его и прижал к себе. Это его и спасло. Он увидел, как человек в шинели взмахнул рукой. Увидел пламя. Услышал грохот и наступила темнота…

… А страшный лодочник Харон подогнал уже лодку к его берегу, и вода в реке мертвых была не грязно-свинцовой, а черно-злой, словно в нее вылили кровь. И руки он протянул к Бахтину.

Но что-то сверкнуло, и исчез Харон. Исчез, чтобы снова плыть за ним. Но он не хотел, пытался бежать с берега Стикса. Пытался, но не мог.

Но, видимо, у Харона тоже кончались силы, и теперь он доплывал только до середины реки.

А потом исчез совсем, и река исчезла, и каменные страшные берега. И появился свет, и звуки появились.

Бахтин открыл глаза и увидел бородатого, веселого человека, склонившегося над ним.

— Ну, слава Богу, вернулся дружок из царства мертвых, — засмеялся бородач. — Где я?

— Да уж не на Хароновой лодке, в больнице вы, батенька. И Ирину Бахтин увидел, и Ореста Литвина.

— Саша, — засмеялась Ирина, — ты правда вернулся?

— Орест, — Бахтин приподнялся на руках, — дайте папиросу.

— Сначала поешьте, — скомандовал бородач, — а потом все остальные радости. — Я долго здесь лежу? — Два месяца, милый, — Ирина заплакала. — Того, в «пирожке», взяли? — Его застрелил городовой.

— Начались полицейские дела, — усмехнулся врач, — правда, батенька, вам нынче многому придется удивиться. — Чему же?

— Свобода, милый мой Александр Петрович, революция произошла, пока вы с Хароном боролись. — Откуда вы знаете про Харона? — Ты, Саша, все время бредил.

— Что, кстати, и спало вас. Контузия-то сильная была, да и осколками вас задело. — А Косоверьев? — Он все осколки-то и принял.

— Бахтин устало откинулся и закрыл глаза. Потом открыл из снова и опять увидел врача, Ирину, Ореста.

— И только тогда понял, что будет жить.