Полное собрание стихотворений и поэм. Том IV

О, как люблю я этих дам!

Поверженных, со щелью голой,

С улыбкой сильной и весёлой,

Во взбитых набок волосах,

Тех, без трусов, и тех – в трусах…

Два близнеца, друг другу иностранцы, —

Классических два полюса Земли,

Где мёртвых льдов немыслимые глянцы

Лежат безмолвны в ледяной пыли…

Там стаи смерти бродят без дороги,

Там с капюшоном смёрзся капюшон.

У призраков отрезанные ноги,

Как будто частокол сооружён…

Там глыбы льда летают в гневе лютом,

Там в пирамиду вделан страшный глаз,

И дьяволы расселись по каютам

У парохода, что во льду завяз…

Антарктика и Арктика седые,

Великия и страшныя страны,

Две неживые, обе ледяные,

Как будто две поверхности Луны…

…………………….

Ребёнку под соплёй в носу сюиту

Видна из колыбели вся Луна.

Там тоже смерть живёт по сателлиту,

Но не прельщает крошку и она…

И Пехлеви, и Сорейя,

Была ведь некогда семья,

И шах Ирана прилетал,

И Сорейёй своей блистал…

Их принимал, и был готов

Их принимать всегда Хрущёв…

Был также Кеннеди весёлый

С Жаклин пикантною своей,

«Стоп! Век мужланов однополый!»,

Сменив воинственных вождей,

Сшив минимальные «бикини»,

Толпу вокруг себе собрав,

Вдруг, европейские богини

Своих отвоевали прав…

Там, в климате шестидесятых,

Все были веселы, юны,

Вопросов не было проклятых,

И покорители Луны,

Улыбчивые астронавты

С Ален Делоном и Бардо,

На их Grand Prix гоняли авто,

И Ив Монтан был не седо…

(й…)

Автобусная остановка,

Неоновый и трупный свет.

Проспект весь залит им неловко,

Хоть утро, но рассвета нет…

Глухое лето. Вонь пожаров.

Сирен невидимых галдёж.

Что, Эдуард, каких ударов

Ещё от Родины ты ждёшь?

Жена предаст? Уже предали.

В тюрьму отправят? Уже был.

Среди проклятий и заздравий

Ты Фантомасом проходил…

Что? Дети станут наркоманы?

Да чёрт их, Господи, возьми!

Смотрю я вниз как ветераны

И гопники, и хулиганы

Автобуса мудрят с дверьми…

О Индия, покрытая плащом

Парчовой ткани полководца!

О Индия, залитая дождём,

Вдоль Ганга неглубокие болотца.

Завоевателей исламских ятаган,

Слоны, по бивням бьющие ушами,

И табор возвратившихся цыган,

Цыганок с голубыми волосами…

О Индия! Ты с ляжками богинь,

Проколотых пупков слепые очи.

У бога Кришны – множество святынь,

А к Раме с Вишну очередь короче…

И если я в курениях лежу

С еврейкой шалой и чудесной,

В тебя я, Индия, гляжу

В моей беспечности воскресной…

Над Варанаси утренний туман,

Костры сжигают загорелых трупов.

О Родина пророков и цыган,

Рабиндранатов и Юсупов…

В кальсонах в пятнах неопрятный люд

Сел в третий класс задрипанной дороги.

А рядом на волах собой трясут

Богини, свесив жирные их ноги…

Старик в чалме витает над холмом,

Богиню Кали в грязных тюрьмах славят.

А от меня какую кость оставят,

Чтобы боготворить её потом?

Девицы с обильными телесами

Могут служить кормилицами,

Ангелами они не могут служить

Трудно им сквозь эфир парить.

Девиц с обильными телесами

Надо пинать, награждать тумаками,

Ибо тяжёлый они материал,

Пусть и не камень, и не минерал…

Я делал всё, что подобает гению,

Писал я в сутки по стихотворению.

Порой число их доводил до трёх,

С еврейкой-девкой грех меня увлёк…

Ещё был очарован гностиками,

Ещё был окружен чертями с хвостиками…

Платон, его герой Сократ…

Я был всей этой дикой шобле рад…

Вдруг мотоцикл, как зажигалка,

Визжит в ночи, неумолим.

И уши бы заткнуть, да жалко

Руки поднять, бороться с ним!

Паяльной лампою туманной

Средь облаков горит луна.

Пойду-ка душ приму я в ванной,

Из холодильника вина

Налью себе бокал. Вспотеет.

И. Феста труд на полке взяв,

Ну что там Гитлер уже смеет,

На путче зубы обломав?

В Ландсберге отсидев два года,

Вернулся фюрер к Рождеству

На выборах в Рейхстаг народа

Лесть не достанется ему…

Ещё. Но к власти он стремится…

У нас в Москве жутка жара…

Египетская казнь всё длится,

Брать респираторы пора…

И все их разговоры о картошке,

Их разговоры о картошке, мне,

О потолке протёкшем, о Серёжке,

О Сашке, пьяным умершем во сне…

О тёте Мусе, о погибшей Анне…

Как бабочка я умирал от них.

Их запах!!! Знаю, в Библии, в Коране

Всяк должен чтить родителей своих,

Но непокорен ветхому Адаму,

С сочувственной гримасой рта,

Я буду помнить молодую маму,

А не потом, которая не та…

Отец святой и радиолюбитель,

Отец придуманный и неживой,

Который был физический родитель

Того, кто с нимбом жил над головой…

Торговки мёртвыми цветами

Стоят в рейтузах меж лотками,

Штаны позорят их, смешны,

Сменили бы они штаны…

У кладбища, где крематорий

Спокойно трубами дымит,

Мы ждём печальных категорий

А их нелепый внешний вид —

Позорит жизнь, и смерть снижает.

Скорее щеголять бы им,

Одетым в камень из скрижалей,

Одетым в погребальный дым,

Чтоб животы их спрятать, ляжки,

В дам из торговок превратить.

Чтобы звались не Людки, Машки,

Чтобы Изольдами им быть…

Валькирии в очках подобна,

Вот ты, страшна, немолода,

Как памятник свежа загробный,

Ну что ты стала здесь сюда!

Вон! По домам или могилам,

Балашихи окрестной дочь.

И прихвати их всех, чтоб было

Здесь чистым место! Пшли все прочь!

И умер Фауст Ларионов,

И второпях его сожгли.

Нарушил несколько законов,

В тюрьме его повесили…

Или повесился наш Дима?

Об том не зная, все мрачны,

Мы там стояли нелюдимо,

Нацболы: девки, пацаны…

Был гроб ему предельно узок.

От нижней челюсти волна

Спадала вниз тяжёлым грузом

На воротник рубашки… на

Пониже галстук старомодный…

Обряжен был тюрьме под стать,

Поскольку сирота безродный,

И всё равно его сжигать…

Я – Дьявол – отец твой, мой маленький сын!

Я нравлюсь тебе, о трусишка?!

Остался, печальный, ты в мире один

О, мой ненаглядный сынишка!..

Надеюсь, гвардейцы помогут тебе,

Помогут тебе ветераны.

Но жаль, что до бритвы на Вашей губе

Не дожил я, мессир Богдан, и…

Я за руку вёл бы тебя не спросясь,

Увлёк бы тебя в направленьи,

Со мной бы ты понял всю дикую вязь

Сей жизни, как Гитлер и Ленин…

Однако, невидим, я рядом, Богдан,

Мой маленький детка, Богдашка.

Держись и крепись, будь с меня, великан,

Я возле! Твой Дьявол-папашка!

И эту уж руку Бог не разомкнёт!..

Держу я тебя – я надёжный!

Твой Папка летает как древний пилот,

Как вирус ужасный и сложный…

В июль и август с потным телом…

Ни зги! Потом пошли дожди.

В июле родина горела,

Чтоб в августе бы преть, среди…

В окне Москва лежит нагою,

Как некрасива тётка, ты!

И ядовитый дождь собою

Жжёт ядовитые цветы.

И ядовитый воздух льётся

Сквозь мои лёгкие свистя.

Как уксус этот воздух жжётся,

Совсем дышаться не хотя.

Тяжёлый город планомерный,

Во времена ещё чумы,

Возможно, был такой же скверный,

А может быть, сквернее мы…

Он замечательно одет,

Костюм и галстуки под цвет,

Он – блудный сын России —

Герой буржуазии!

Он представляет средний класс,

Он презирает, братцы, вас,

Считает вас чужими,

Ленивыми и злыми.

Он утверждает, что народ

Российский мёртв который год.

А есть лишь только группы,

Безвольные, как трупы…

Он говорит через губу,

Имеет модную «трубу»,

Автомобиль зеркальный,

На газе – туфель бальный…

Он иностранец молодой,

Как тяготится он страной!

Сбежать всегда готовый,

Он русский – суперновый.

Откуда деньги у него?

Он вам не скажет ничего…

Он – блудный сын России —

Герой буржуазии!

Но мы, чужой ему народ,

Следим за ним двадцатый год,

За тем, что вытворяет,

Пусть он об этом знает…

Море Лаптевых, плюс четыре.

Моря злой и холодный оскал.

Вас – четырнадцать, вы на буксире,

Ну а он закоптил, зачихал…

И ко дну, загребая бортами

Гравитация их повлекла…

Дети, надо ли быть моряками?

Чтобы мама напрасно ждала…

Море Лаптевых, область недуга,

Море Дьявола, море богов,

Здесь ветрами завязанный туго

Мир пульсирует парой пупков.

Здесь плывут не в себе человеки.

Лучше жаркий войной Дагестан,

Или даже сибирские реки,

Чем туманный холодный чулан

Моря Лаптевых… В круговращеньи

Металлических чёрных штормов

Только три моряка в обращеньи,

А одиннадцать в пастях богов…

Подружку жду из-за границы.

Где ты, любовница моя?

Должна бы завтра приземлиться…

Мой орган, бешено стоя,

Меня смущает как мужчину

В преклонном возрасте уже.

Я представляю: «суну, выну»,

И голую, и в неглиже…

Мне стыдно, приезжай скорее!

Остановить чтоб мой раздрай.

Дочь белорусского еврея

И мамы родом: Пермский край…

Была ты в Осло, Барселоне,

Ты путешествуешь как бес,

Как можно жить в подобном тоне,

Неделями чтоб девки без?

С утра мелькает шляпою расхожей,

Заводится от прожитых чудес,

Приехал! И колёсами в прихожей

Тележки, заостряет букву эС.

Он прилетел из нудного Парижа.

Возможно, у него большая грыжа,

Скорее же он ходит грыжи без…

Но замедляет каменные ноги…

Я не скажу «у смерти на пороге»,

Но статуса перемещённых лиц

Мы с ним давно уж удостоили-с…

Художник, книгу заложив ножом,

Ест курицу и помидор зелёный,

А я гляжу… Вот, пылью утомлённый,

Он кажется мне шаржем, нет – шаржом

На положенье и моё. В квадрате…

Я лишь стройнее и многоволос…

Он мог бы малевать бы на Арбате,

Но вот ему в Париже привелос…

Кокто, волнообразный Жан,

Для общей массы парижан

Так неизвестным и остался.

Но в мире полусвета, где

Кокто был рыбою в воде,

Жан крайне громко раздавался…

Кокто смеялся, он кривлялся,

А Жан Марэ его любил,

Марэ он страстно отдавался,

А после – раненый ходил…

Надели глянец на героев:

Коктейли, слава, синема.

На самом деле их, изгоев,

Не знали в Paris-Panam(a)[1].

На самом деле лишь нацисты

И знаменитые воры

Сумели страстны и игристы

Взорвать мозги своей поры.

Послевоенная же бражка,

Где каждый третий – гей иль блядь,

Нет, не могли, поверь мне, Сашка,

Парижский люд собой пленять…

Возникшая на фоне капюшона.

Идёт в чулочках белого нейлона.

Добыча педофила-маньяка.

Как ангел, и как пёрышко легка…

– Как Вас зовут, тревожная конфетка?

Куда идёте? – спросит серый волк.

– А я иду, свободная нимфетка,

На ног нейлон спадает платья шёлк.

– Я укушу Вас, можно? – Можно-можно!

Вы можете меня и покусать! —

Волк пахнет мазью, лыжной и сапожной,

А я учусь, способная, на «пять».

Индустриальный грохот слышен

В моё открытое окно.

Июль асфальтом жарким пышет,

В глазах от солнца мне темно.

В большую бабу лифчик впился,

Её разрезали трусы,

И город предо мною лился,

Все его, восемь, полосы.

Туда – четыре, и обратно.

Ещё и боковые два!

По ним авто, стремясь отвратно,

Передвигаются едва…

Часов неслышные трофеи.

Мы – жертвы мировой жары.

Если подумать – все евреи,

Или большие комары…

Капризный гений прихотливый,

Я – леший Финского залива,

А Вы – русалка из Невы.

Сквозь мусор плаваете Вы,

Скользя над банкою консервной,

Над костылём и прочей скверной, —

Колёс, кастрюль, велосипедов

Эпохи прадедов и дедов.

Поранить Вас грозит вода,

Так выходите из туда!

И к лешему на грудь спешите.

Ну вот, Вы, девушка, дрожите!

Вас крепким потом отпою,

Русалку склизкую мою,

Подругу страстную событий

Между приплытий и отплытий.

Под сладострастный плоти зов,

Под капитанский шёлк усов,

Под стон рыдающей кровати,

Под грузом одеял на вате,

Под менструацию в крови,

Под мощные толчки любви,

Трагедией в районе лона,

Как и сейчас, во время оно,

Мы наслаждались горячась,

Всегда куда-то торопясь…

Чтоб пеною шипящей слиты

Колени, бёдра и ланиты,

Мельканье юбок тут и там…

О, как люблю я этих дам!

Поверженных, со щелью голой,

С улыбкой сильной и весёлой,

Во взбитых набок волосах,

Тех, без трусов, и тех, в трусах.

Под сладострастный плоти зов

Аристократов и низов…

Нечёсаные пророки,

Глазницы у них глубоки.

Симон, Маркион, Мани…

За ересью Оригена,

Возможно, видна Геенна,

На огненную взгляни!

Патлатые и босые,

Пророки, как домовые,

Стоят у седых колонн,

Ютятся в сырых пещерах,

Кричат со столпов о верах,

Симон, Мани, Маркион…

Летит над Иерусалимом,

Рептилий и птиц помимо,

Оскаленный Симон-маг!

Но Пётр своим лазерным взором,

Следящий за каскадёром,

Сбивает его рейхстаг!

О, гностики, жёлты, сизы,

Замшелые, как карнизы,

И ржавые, как Вавилон,

Пыльные, как растафаре,

Шумные, как на базаре,

Апокрифы, не канон…

Жизнь тревожна. Разве нет?

Вот сейчас потухнет свет,

Электричество исчезнет.

Умер ведь Назым Хикмет,

Вот-вот Кастро волнорезнет…

Жизнь тревожна. Света нет,

Газ по трубам не втекает.

Даже чаю не бывает,

Если чай не подогрет.

Разводить костёр в квартире?

И приходится сойти,

Во дворе, в убогой дыре,

Огнь домашний развести…

Нащипать оконной пакли,

Наломать сухих оград,

Вырубить дворовый сад,

Апокалипсис, не так ли?

Будем жить. При немце жили…

И, землянок накопав,

Еле дух переводили,

Все же не откочевав.

Хотя нужно бы, на юг.

Ты мне недруг, а не друг,

Потому войду я в доли

С тем, кто нёс мешок фасоли,

Кто имеет соли пуд…

Ну и будет мне зер гуд…

– Когда варил из Хаоса планеты,

Вычерпывая, как хохол, галушки

Из их небесной, что без дна, кадушки,

Был ты один? – Изволь держать ответы…

– Когда ты острова на воды ляпал,

Как будто бы на сковородку тесто,

И каждому определилось место,

Когда с высот ты их на воду капал…

– Ты всё один был, совершая это?

Или тебя сопровождала свита

Из пауков железного скелета?

– Скажи, кусок вселенского бандита!

Когда ты человека сотворяя,

Из красной глины замешавши тело,

Вдруг наклонился, дух в него вдувая,

Ты знал, что совершаешь злое дело?..

Здесь экскаватор, бьёт дубиной

Он по хрущёвке, бесноват…

Пятиэтажной бормашиной

Здесь недра мокрые бурят…

А я стою и наблюдаю,

Пацанчик в шестьдесят семь лет,

Как сносят дом. – Какого чаю?

Вам дом мешает, педсовет?!

Рукой железной, трёхсуставной,

На птицу древнюю похож,

Здесь экскаватор, Идол главный,

Весь в зубьях его страшный нож.

Гребёнкой мощною ласкает

Он череп здания слегка.

И тем былое разрушает,

И падает он свысока,

Как гильотина на француза,

Будь ты Дантон иль Робеспьер…

Но дом советского союза!!!

Я прошептал: «Простите, сэр!

За этих варваров удары,

За дикарей слепой порыв».

Не могут Вани-комиссары

Прийти на помощь, расстрелив

Усатого бульдозериста,

Прорабов трёх, и двадцать пять

Узбеков, и таджиков триста.

«Простите, сэр Хрущёв опять!»

О, инкубатор плодородный!

Хрущёвка славная вовек.

В ней зачали в былые годы

Немало русских человек!

Я старый философ, на гибель богов

«Титаника» гибель похожа.

Страшнейшим, могучим тайфуном без слов

Из Вагнера льётся тревога…

В пробоины бьёт, сногсшибая народ,

– Прощайте, друзья-пассажиры! —

Вот юная леди, ломаясь, плывёт.

Злой айсберг наносит им дыры…

И Вагнер, и Вагнер, и Вагнер притом…

«Титаник» – как утлая лодка

Колышется и загребает бортом.

Ди Каприо сценой короткой

Заставил заплакать весь зал в темноте,

Холодная крутит пучина.

И Вагнер, и Вагнер… Во всей красоте…

С зловещей улыбкой мужчина

Над волнами после летал не спросясь,

И выл, и жужжал, и смеялся,

Пока, в непроглядную бездну стремясь,

«Титаник» во тьму опускался…

Я старый философ, на гибель богов

Такой равнодушно взирает.

Как над океаном, тяжёл и багров

Рассвет не спеша наступает…

Сидел и ел, луна светила

И полнолунием была,

Тарелку супную солила

Своей сметаною дотла.

И этот глянец погребальный,

И этот погребальный крем

Напоминал, что Рим тотальный

Собою начал агнец Рем…

Потом был Рем уже немецкий,

И Гитлер Ромулом другим,

Рейх основавши молодецкий,

Расправился проворно с ним…

– Луна не это намекает!

– А что ты знаешь о Луне?

Там механизмы промокают

На нам невидной стороне.

Для пересадок там площадка —

Цивилизаций след иных,

Иного, высшего порядка,

Помимо умыслов земных.

Не для того, чтоб любоваться

Луны кладбищенской красой,

Чтоб было легче добираться

Нам во Вселенной небольшой, —

Луна основана подручно

На четверть, или часть пути.

И менструируют беззвучно

Все наши самки по пути…

Вот с рюкзачком и в кедах красных,

А также красное пальто,

Стоит худышка лет опасных

И ждёт маршрутное авто…

Ей капюшон на брови сбился,

Гляжу мечтая, полупьян

(Я на GQ вчера напился),

Как я её поймал, мужлан…

Ну то есть заманил под видом

Чтобы прочесть её стихи

(«– Заложницу я вам не выдам!

– Стреляйте в сердце, мужики!»).

Такие страстные мыслишки

Под скальпом, господи, седым,

Как у зловонного мальчишки

В мозгах, под скальпом молодым…

Воскресное утро, сдобренное женщиной, —

Бледная попа из-под одеяла,

Прекрасные радости – простая трещина,

Но она ликовала, она страдала…

Будем обедать в солнечном свете,

А под вечер, когда поблекнет день,

Будем смотреть кинофильм, как дети,

Попивая вино, развивая лень…

И я вновь в тебя въеду на жеребце мохнатом,

И я вновь тебя, как город, займу,

Перетряхну твои молекулы, каждый атом,

Каждый твой волосок подыму…

Ранним утром в понедельник женщина уходит,

Пьёт торопливо утренний чай,

На лице своём спешно порядок наводит,

Уезжает в Бирму или Китай.

Там среди иероглифов бродят мужчины,

Там тарзанят, смеются, работают, пьют,

До следующего воскресенья слиплись половины.

Но спасибо, Христос, за воскресный уют!

Жан Катала трубку курил,

Парализованный, в кресле сидя,

Жан Катала переводил,

Мухи при том не обидя…

Люси ему помогала жить,

Люси тоже переводила,

Некоторое время к ним заходить

Мне очень нужно было…

Славный Paris тогда пах углём,

А югославы каштаны жарили,

Мы о Париже всплакнём таком,

Позже по нём ударили…

Город великий быть должен с гнильцой,

В меру облезлый, слегка разрушенный,

Вот он и был – раритет такой —

Город печальный, ветрами скушанный.

А когда город – фонтаны и лак,

Стёкла его помытые, —

Думаешь: «Что за тщеславный дурак!

Крыши зачем так крытые!»

Здесь не живут, не прижав девиц,

С задниц штаны им не стягивают,

Нету энергий у ваших лиц!

Ножки у вас подрагивают…

Средневековый тогда Paris

Был пролетарским городом.

Вот и Наташа идёт, смотри!

Пьяная, очень гордая…

Близ церкви, с сонными «Продуктами»

Здесь обитает тихий «Хлеб»,

Написанный большими буквами,

А рядом – красный «Ширпотреб».

Затем кусты, деревья хилые

И километры пыльных рощ.

О Русь моя, своими силами

Я вырастал здесь, тих и тощ.

Вот обыватели – медведи…

Ребёнок на велосипеде

Пересекает, клопик, двор.

Вот жирной бабушки позор,

Что волочит сардели-ноги

И круп коровы на себе…

О обыватель! Слава, Боги!

Что не подобен я тебе.

Пьяней, болван! Ходи по кругу!

Глыбообразный, как медведь,

Имей в сто килограмм супругу,

Детьми умеющий греметь,

Вопи детьми, вози соплями,

Еду тащи, носи горшки,

Я – кто всю жизнь сражался с вами,

И вы – зловонные кишки…

Время втекает в раковину вечности

Иногда застаивается,

Порой бурлит…

Втягивает в себя наши страсти-мордасти,

«Га-га-га!

Плюф!

Шпок-шпок», —

Говорит.

Время впендюривается

И распендюривается.

– А Вы верите в Бога-Отца,

Сынок?

– Я верю в спичечный коробок…

Реальность жёсткая в шестом часу утра,

От лампочек предутренние тени.

Твои, скорее жёлтые, колени,

Сырая мгла осеннего двора…

Как неуютно! Как нехорошо!

Зачем так неприятно и тревожно?

До сей поры мне было жить несложно —

Чего ж теперь такой пейзаж пошёл?

Комфорт дипломатических приёмов

Вблизи открытых плоских водоёмов.

Разносит алкоголь официант…

На деревах повязан красный бант

И лампочки весёлые моргают.

Их тушат, а потом опять втыкают…

Лужайка пахнет мясом и «петролем»,

Все атташе пропахли алкоголем

Военные. А вот идет кузина,

В руке её глубокая корзина,

А в ней благотворительные чеки…

Ликуйте, подопечные узбеки!

Достанется вам дань гуманитарная,

Машина будет куплена пожарная.

……………………..

Уж атташе, как древние драконы,

Проспиртовались ровно по погоны,

Они такие газы изрыгают,

Что спичку поднеси, и запылают…

Реки Иордан неглубоки

Тяжёлые полосы вод,

Всклокоченные пророки

Впотьмах проклинали народ…

Фигура по водам ходила,

Ступнями приклеенная.

Вот, как это в древности было…

Фигуры светились края.

– Учитель! – Учитель! – Учитель! —

Кричали ученики.

И к ним обернулся Спаситель

На самой средине реки…

Вонючим праздником несёт,

Игрушек чепухой,

Пирог распотрошённый ждёт.

Портвейн стоит густой…

А вот и тёмный виноград!

А вот и крем-брюле!

Я – молодой аристократ,

Ты – Золушка в золе…

Однако в полночь перейдёт

К тебе моя судьба,

Контесса юная ведёт

На поводке раба.

Черты ужасные зимы

Видны в моём окне.

От Питер Брейгеля чумы

Как убежать бы мне!

О Питер Старший, погоди,

Вот я тебя сотру!

Контессу взяв за две груди

Неистово ору…

Немного спермы на постели

В сезон туристский – Новый год

Нет, не в вульгарном Коктебеле,

Но в Лондоне, коль повезёт!

Но в Гамбурге! А то в Берлине!

Он, волосатый, словно жук,

Она, трясясь на армянине…

И он, вдруг выскочил из, вдруг!

Стирайте простыни, германцы!..

Здесь девка русская была,

И с армянином танцы-шманцы…

Она, святая, провела

И армянина… довела…

Туристы, харакири дети,

Икрой из самолётных брюх

Вываливаются на рассвете,

Их алкоголь внутри протух…

И я, который музыкален,

Членистоног и многоног,

Заглядываю в сотни спален,

Неспящий Бог, конечно, Бог…

Архитектура умирает,

Лишь храмы Господу стоят.

Христианин порочный знает,

Что в храме всё ему простят.

Он жёлтую закупит свечку,

Зажжёт, поставит и замрёт.

Господь ему простит овечку

И ту сиротку не зачтёт,

Которую он испохабил,

Когда он в армии служил.

Господь с креста ему простил

И хватку за кадык ослабил.

Уютные московские квартиры,

Где старый хлам, где у диванов дыры,

Где книги жёлтые в слоях столетней пыли,

Где вы рожали, спали и любили…

Храня своё старинное добро,

И из подушек падало перо,

И крошки булок падали под ноги,

И были вечера ваши убоги…

Идёт пацан, везя ногами

Огромный город, тучи, мрак.

Асфальт провис под башмаками,

А в голове – ареопаг.

Сверлящих мыслей панегирик,

Печальных знаний колесо,

И смерть с блестящею косой

В пейзажах раненых Де Кирик…

Идёт пацан, согбенный хлопчик,

Сутулый хлипкий дилетант,

Не раз свалившийся на копчик

Не путать с гением… талант…

Архиепископ, наслаждаясь,

Читает текст, совсем седой.

Архимандрит стоит, касаясь

Почти что потолка главой.

Таскают два семинариста

Свечей почтенные тела.

Тепло, светло и очень чисто…

Толпа смутилась и вошла…

В фуфайке нищенка слепая,

Согбенная, костыль в руке,

Прошла, как будто запятая,

И тихо стала в уголке…

Так это что? Предбанник бани?

Что это всё? Чистилище?

Где собрались в такие рани

Среди иконок и мощей,

Не выспавшись и всласть зевая…

Нагружены своей бедой

Стоят, крестясь и воздыхая,

А воздух всё ещё ночной…

Но церковь Божия, с оградой

И с воронами над тобой —

Как будто капля винограда

Вас отражает, Боже мой!..

Большой и старый работяга,

Одетый в куртку, сапоги

И каску красную, бедняга…

Рассвета нет ещё, ни зги.

Как фараон из саркофага,

Походкой каменной ноги,

В моём дворе внизу шагает.

Навстречу – персонаж второй,

Но он с лопатою играет,

А первый пришагал пустой…

Приземистые и седые,

Так старые, как башмаки,

Вот работяги вековые,

Экс-пролетарии простые,

Пришли чинить нам утюги?

Не электричество погасло,

Но больше не течёт к нам газ!

И потому сквозь грязи масло

Они бредут в который раз,

Чтоб раскопать трубу в асфальте

И над зловонной загрустить,

Затем согнуться, и пенальти,

В трубу зловонную забить…

С телом школьницы послушной,

Ты ко мне, моя Юдифь…

Запорхнула, злой и душной,

Словно бы к солдату тиф…

Как погрома дочь нагую,

Найденную под бельём,

Я тебя исполосую,

Надругаюсь, иссосу и

Оккупирую живьём…

Ненависть мужчины к самке

На тебя я навлеку,

Продырявив твою ямку…

В розовую влез кишку

И варюсь в её соку…

О шлюха грязная моя!

О злая сука!

Внутри тебя, моя змея,

Что нынче сухо?

Другой нещадно разрывал

Тебя, лихую,

И вот цветок засох, завял…

Дай поцелую!

Подросшей шерсти мятый клок

И губ усталых,

О мускулистых губ комок,

Кровавых, алых…

О шлюха грязная моя!

Елозишь попой?

Ну вот в тебе мой рог, снуя…

Как бык с Европой…

Седых волос, по-волчьи серых

Настриг ты, Эдик, две горсти.

Возьми в ведро их опусти,

А после волосы спроси —

Вас сколько волосы, о, сэры?!

Ты начал жизнь ещё в те годы,

Когда германский фюрер шёл,

Пригнав к нам целые народы,

Чтоб русский захватить престол.

К нему выходит Сталин грубый,

Даёт подножку, великан,

И затрещали наши чубы,

Прически фрицев и славян…

Прожил ты, Эдик, чрез Хрущёва

В Америке, где правил Форд.

Избрали Картера «святого»,

Юродивого, право слово,

И был он мягок и нетвёрд…

Тебя любили твои жёны,

Их телеса были красивы,

Вы выходили на балконы,

Великолепны и спесивы…

Затем в Париж уехал праздный,

В еврейском гетто обитал,

Был и стремительный, и разный

Твоих годов девятый вал.

Твоих волос, как твоих дней!..

Ты на войну приехал стройный,

О, элегические войны!

Средь сербских девок и парней!..

……………………

Язык голландский длиннозначен,

Как угри мокрые из вод

Из рта голландец достаёт,

И каждый взвинчен и взлохмачен…

О, Нидерландов полость злая!

Зачем Испании они,

Впотьмах лежащие у края?

Наследство, Карл, назад верни!

Зачем Испании лимонов

Печальных Нидерландов спесь?

Что герцог Альба делал здесь,

Оставив кости легионов

В селёдочной стране тритонов?..

Ты как очковая змея!

Как насекомое большое,

Везущее в песке собою,

Твой путь прослеживаю я.

На нашей огненной постели

Твои следы окаменели.

Здесь брюшком вдавленный гранит,

Здесь, зад воздев, она лежит,

Навеки окаменевая.

Любя и громко проклиная…

Металлургический завод

Раскрыл свой огненнейший рот,

Горит зубами золотыми,

А я иду, пацан лихой.

В авоське – ужин, мать с собой

Дала руками молодыми…

Я третьей смены ждал как сна.

Метафизические сгустки

Летали, и плыла луна,

Кривясь, лимоном, по-французски…

Когда по улице я шёл

И разговаривал брат с братом,

С ночным, блатным пролетарьятом,

Слова как топором колол

И фразы подымал домкратом…

Мне разговор был чугуном.

Я не умел чирикать фразы.

Металлургическим ковшом

Я отливал всё это сразу…

Металлургические стразы,

Горячих слов металлолом.

В порнографическом соседстве —

Вот, что я слышал в моём детстве…

Все ящики истории задвинув,

Закрыв тяжёлый кабинетный стол,

Создатель, свои жабры срочно вынув,

Гулять по небу облаком пошёл…

Пока владельца в кабинете нету,

Я проскользну, и ящики открыв,

Такое вам устрою! Всю планету

Взяв, ядерной судьбою озарив…

……………………

Спустился Апокалипсис белёсый,

Проносятся: ребёнок, лев, газель…

Как будто ярко-рыжие матросы

До визга разогнали карусель…

Придёт Атилло длиннозубое,

Прикрыт окровавленной шубою,

Приедет идолище плотное,

Седое, злое, беззаботное.

Буржуев пуганёт, как бич,

Построит гуннов, как Ильич,

И житель моногородов,

Голодный, злой и исхудалый,

Пройдёт сплочённою Валгаллой

Сквозь вату европейских снов…

Ужо тебе! Буржуй – Ваал!

Ты столько благ насоздавал.

И вот – ужасное Атилло,

Пришедшее издалека,

Как партизаны Ковпака,

Европу чохом захватило…

На exhibition «Красные варенья»

Читают также и стихотворенья.

Спиною к банкам юные выходят

И монотонно звуки производят…

Вот ангелом, что с розовым бантом

(Есть туфельки, подкрашенные губки…),

Прелестная конфетка и фантом —

К нам вышла ты, в миниатюрной юбке…

И каждый оглушительно вздохнул,

Поскольку мы узнали дочь порока.

Порочный стол… порочный стул…

Порочных глаз святая поволока…

……………………..

Порочный на висок свалился локон…

Во двор заходят два бомжа.

Спокойные и деловые,

Не озираясь, не дрожа,

Над мусором склоняют выи.

Коллекционируют оне.

Блондин – бутылки, рыжий – банки.

Благопристойные вполне,

Невозмутимые, как танки.

Предприниматели страны,

Чисты, и джинсы их опрятны,

России вольные сыны,

На её ярком солнце – пятны…

Над нашим юбилеем – свет,

Восток алеет не напрасно,

Так вспомним их, сквозь толщу лет

В день замечательный и красный.

Бурыгин, Гребнев и Червочкин,

Золотарёв, Страдымов, Соков, —

Идут таинственной цепочкой

По снегу, каждый – чёрной точкой,

В страну восходов и истоков…

Их поразительный парад

Погибших за судьбу народа

Величественней год от года,

Страшнее каждый год подряд…

Над нашим юбилеем – снег,

Скупой, сухой и чем-то хмурый,

Он – родственник снежинок тех,

Когда мы все прощались с Юрой

Нас никогда не усмирить,

Мы будем страшными и злыми

Летать российскими святыми,

Коль враг сумеет нас убить…

Победа будет всё равно!

Пусть Родина сейчас надменна,

Она же примет нас смиренно,

В слезах, коленопреклоненна,

Как мать, признавшая сынов!

О, как же дети монотонны!

И как скучны они, ей-Бог!..

Куда как лучше многотонный

Со дна восплывший осьминог.

Он двигает клешни-плутархи,

Он ударяет в нос чернилом,

Его ловили патриархи,

В Завете Ветхом уже был он…

А что ребенок – обезьянка?!..

Нелепый получеловек…

Мне интереснее из танка

Из люка вылезший узбек…

Несовершенство женщин и властей,

Их злобные и глупые натуры,

Ох, не сносить героям всех костей!

Им не поможет цвет адвокатуры…

Нам камуфляж из розовых плечей

И лоскутков материи на чреслах

Не заглушит зловония зверей!

(А людоеды разместились в креслах…)

У Вас такая жёсткая рука,

Пусть кажется лишь стебельком ленивым.

Вы – хуже палача из ВэЧека,

Мне ваших глаз двухцветные оливы

Переупрямить и переломить,

Нет, никогда, зверёк, не удавалось!

(А власть въезжает в Кремль руководить

Под общую тревогу и усталость…)

Пройдём вдоль сыростей сухих,

Гидроцефальных головастиков,

Котов оскопленных, котих,

(Вот весь в шерсти, ползёт он лих…)

В Подвал, весь полный жутких свастиков…

Где каждый хилый малолет

Мечтал о Дойчланд старых лет,

Штурмовиком шёл драться весело,

Мечтал погибнуть Хорстом Весселем…

Баранки в лужицах мочи,

Мочой воняют кирпичи,

Но ты, подвал, с свободой дружен…

Здесь был мальчишка осупружен,

Играя с девкой во врачи…

(А девки мякоть горяча!

Играй, играй с ней во врача!)

Здесь «мама», «жопа», «Света», «.уй»,

Дыра со знаком восклицательным,

Так на колени! И целуй,

Целуй стену с лицом мечтательным!

Подвал – ты родина мальчишки,

А не отец, и мать, и книжки!

И вот, оставив мерседес,

Сюда вошёл, как в дикий лес,

Мужчина в бабочке и смокинге.

И, Господи, в каком он шокинге!

И чётки он перебирает,

И, улыбаясь до резцов,

Он ходит здесь, в стране мальцов,

И всё вздыхает он, вздыхает…

Египет. Туристы. Акула.

Туристы. Египет. Вода.

Из Красного моря надуло

Могучих акул стада.

И кушают пенсионеров,

И, кровь их всосав как компот,

Германских и русских старперов

Акула немножко жуёт…

Обглоданные как куры,

Беспомощные старики.

А нечего ездить здесь, старые дуры!

И старые дураки!

Как блохи скача по планете,

Губители почвы и вод.

Спасибо акулам на свете.

Туристам, ну что ж, не везёт…

О, жёлтая зима, как слёзы мавра,

Катящиеся вдоль московских щёк!

Арап со скальпом, резаным из лавра,

Приди, о Пушкин, и уйди ещё!

На мглистую табачную сонливость

Его горячих абиссинских глаз,

Наташи, белой, молодая живость,

Привыкла отвечать не два, не раз…

……………………..

Все остальное, в дебрях Интернета,

Под рубрикой «межрасовый порно»

Узнать об отношениях поэта

Легко и даже может быть смешно…

Я блаженно поскучаю

В этот день с самим собой.

У окна я помечтаю,

Глядя в город ледяной.

Повздыхаю о мадоннах,

Шлюх знакомых вспомяну,

Что в страстях я многотонных

Ужасающе тону,

Я признаю и вздохну…

Вспомню позы, вспомню складки

Увлекающих одежд,

Неустанных шлюх повадки,

Сиськи девочек-невежд,

Простофиль в любви науке.

Был забавно неуклюж,

Начинающие суки,

Ваш дебют. А ныне муж

Тискает в чаду квартиры

Ваши сиськи, ваши дыры,

Неумелый, как студент…

И недолог инцидент…

Я блаженно проскучаю

Целый день с самим собой.

Имена повспоминаю,

Покачаю головой…

Всё в этой жизни парадокс

Отец с конвоями в Сибири…

Бродвейский лоск,

Нью-йоркский кокс,

Гантели, автоматы, гири.

Парижа пузырьки со дна,

Зелёной Сеной ошампанен…

Балканы. Сербия. Война,

Где пулемётами изранен…

Лежал воинственен и дик

Сараева разбитый остов.

Из ран сочащихся гвоздик

Нам было сосчитать непросто…

Стояли миноносцы тесно

На рейде (Аден? Джибути?),

Где два матроса неизвестных

Нам удивились по пути…

Красотки чёрные, щеками

Пылали алыми как мак,

И кок с льняными волосами

Рубил на палубе форшмак.

В иллюминатор толстым слоем

Впивался солнца жирный блин.

И неудачно, геморроем,

Был болен доктор Сухомлин…

Красотка, бледная шпионка,

И мальчик, молодой шпион,

В каюте, что за стенкой тонкой,

Совместный издавали стон…

И Морзе стук в радиорубке,

И Джеймса Бонда каблуки,

Носили дамы мини-юбки,

А сэры – длинные носки.

Тогда подтяжки облегали

У Бонда долговязый спин,

И «Астон-Мартины» шуршали…

(Не Лады жёлтые Калин)…

Красотка, бледная шпионка,

Стоит на палубе одна.

И вот теперь болит печёнка

У доктора Сухомлина…

На рейде багровеют флаги

Советских, вражеских судов.

У Бонда, жирного бродяги,

Ни бороды нет, ни усов…

Холодные монастыри

И тюрьмы ледяные.

Смотри, смотри, смотри,

Что у тебя внутри,

И совершай гримасы злые.

Ты – заключённый number one,

В углу лежащий на матрасах.

Читаешь Золотой Коран

При мытарях и лоботрясах,

А конвоиры – в серых рясах…

Ты – заостренное бревно,

По рукоять в Россию вбитый

И никогда ей не забытый,

Ты будешь, парень, всё равно.

Пусть холодно здесь и темно…

Там далеко, на пламенном Востоке,

Где слитки золота мясисты и глубоки,

Среди цветов и розовых собак,

Образовался зыбкий Мангышлак…

В клубах волнообразного гашиша

Вот минарет – лазоревая крыша.

На чайнике веков, на темени Аллаха,

Кипит Восток, и набекрень папаха…

О, как пустынны наши скверы!

В них эха нет, сколь не кричи.

Фонтаны брызжут, светло-серы,

И бьют холодные ключи,

Да электронные пантеры

Безмолвно прыгают в ночи.

В садово-парковых ансамблях

Живет, свирепствуя, душа

Хачатуряна, «Танец с саблей»

Там исполняют не спеша.

Поскольку это быстрый танец,

Ты понимаешь, иностранец,

Взялся чужое исполнять

Не должно «немцам» доверять…

Видны в деревьях джентльмены,

Под ручки водят квёлых дам.

Прибыв с окраин Ойкумены,

Здесь каждый – Воин и Адам.

В великой тьме тригонометрий

Светится сад, светится сквер.

И на трапециях, при ветре,

Глаза светятся у пантер…

Столь отвратительный пейзаж,

В so called Родине-России,

Мне должно вытерпеть. Осилю?

А что ты, Родина, мне дашь

За изнурительный пейзаж?..

Сооруди мне, мамка, винегрет,

Да положи мне парочку котлет,

Пойду я, Эдик, солнышком палимый,

В мой цех литья, которого уж нет.

Пусть надо мной порхают херувимы.

На тот завод, который весь ушёл

Сплошным массивом в прошлое густое,

Я пошагаю как усталый вол,

Вспахавший поле твёрдое и злое…

И мамка улыбается: «Держи!»

Иду с авоськой и безумно рады

Мне звери: мыши, кошки и ужи,

И даже львы с цементной балюстрады,

Что охраняли в Дом культуры вход…

Меж львов вхожу и просто поражаюсь —

Весь салтовский исчезнувший народ

Собрался там… Дивлюсь… и просыпаюсь.

Железные руки мороза

Россию схватили опять,

И солнца холодная роза

Над городом встала сиять…

Попадали камнем вниз птицы,

Замёрзли во сне воробьи,

Как газ, продолжают сочиться

Мороза густые струи…

Зачем мы живём здесь упрямо?

Не лучше ль пожитки сложить

И к родине тёплой Адама,

К Евфрату и Тигру спешить…

Хорошо быть Великим Кормчим,

Хоть каждый день ешь себе рыбу,

Обсасывая косточки…

Зато столько раз могли убить, но не убили

Прошёл весь Великий поход и ни одной царапины

Любимые книги, правда, пришлось оставить

В одной был засушен цветок провинции Гуандун,

Сентиментальная память об актрисе с косичками.

О, актриса с косичками, похожая на лисичку,

Из провинции Гуандун!

Под окном – маисовое поле,

В императорском дворце

Смотри сколько хочешь в шевелящийся маис

Из окна дворцового павильона.

О Великий Кормчий, состарившийся стручок фасоли,

Ты богат!

Хоть каждый день ешь свежую рыбу,

Рыбу с красной фасолью,

Красную фасоль с рыбой

Из провинции Гуандун…

(После войны мы ели фасоль с луком

И с постным маслом,

Больше ничего не было в продаже

В освобождённом Харькове.

Фасоль почему-то была…)

Неудавшиеся путчисты,

Капитан, ушедший из армии с треском,

Отсидевший в тюрьме начальник разведки,

С виду – обыкновенные старики, но трагические фигуры.

Профессор экономики – бывший глава мятежа…

Нет, я не смог вас выдержать долго,

Я убежал после торжественной части,

Я не могу видеть сотни стариков сразу,

Я могу принимать их только по одному, порционно…

Старики все равно пахнут смертью,

Даже если это – трагические старики…

Раньше умывались в фаянсовых вазах,

Изображавших императоров Священной

Римской Империи,

Девушек-прорицательниц с распущенными волосами,

Пастушков, подкрадывающихся к пастушкам,

Чтобы извлечь у них между ног искры…

Такова была умывальная культура…

Мыло делало воду мутной,

И можно было увидеть в глубине чертей…

– Герр Бетховен, пожалуйста, умываться и бриться! —

И нужно было толкнуть его в бок локтем,

Потому что, как известно, он ничего не слышал.

Героическая симфония стучала у него в голове

Швейной машинкой жены лакея,

Зашивающей панталоны мужа,

Ставящей заплату на ягодицу…

– Герр Бетховен!—

И можно было угадать в глубине чертей,

В глубине фаянсовой вазы,

В мыльной воде, герр Бетховен…

Ты обладаешь девкой стоя,

Ведь девка – существо простое,

Вечерний час вдоль девки льётся,

Она и стонет, и трясётся,

Тебе – мужчине отдаётся…

Кишка у девки горяча,

И ножки пляшут ча-ча-ча.

Река лежит как макарона,

И начинается узка,

Преодолеешь в полплевка

Верховья Дона.

Но разливается на юг

Казаку забубённый друг,

Вода мощна и непреклонна

В низовьях Дона.

В Старо-Черкасской русский род

Как в старой опере живёт.

С монастырём подворье дружит,

Ему музеем верно служит.

Над камышами – пароход

Россией-Родиной плывёт.

Здесь Разин был, и Пугачёва,

Здесь видели солдата злого.

Выходит дама молодая

В окрестностях шести утра

И, сапогами снег сминая,

Пересекает даль двора.

Я из окна смотрю, тяжёлый,

Как эта женщина моя,

Объект ещё недавно голый,

Взрезает волны бытия.

Японка? Или парижанка?

Не обернулась на окно.

Ну что же ты, взгляни, беглянка!

Как я стою, в руке вино

Зажато, красное, в бокале.

Стою я, старый самурай.

Идёшь ты, дама, по спирали,

Уносишь раскалённый рай —

Твой треугольник разозлённый,

Одетый в нежные трусы,

Зубастый, перенапряжённый

И чуть колючий, как усы…

Ну что ж, за девок и детей!

За пламенных вождей!

За смерть, засевшую в углу,

За гильзы на полу!

За «тёлочку», в зубах трусы,

За женских туфелек носы,

За белый зад, за тёмный взгляд.

Пусть «Очи чёрные» гремят…

И стонут пусть бойцы,

Что жизни порваны концы,

Но их хирург связал, еврей,

За спасших нас людей!

За устриц, что дрожат во рту!

За «выйти из тюрьмы»-мечту!

За автоматный дробный стук!

За внутренности сук!

Я подымаю свой стакан,

Известный старый хулиган.

Да здравствует! Да здра…

Великий Солнце, Ра!

Ну что ж, весна! День тёмный и мохнатый,

Без женщины, ее тяжёлых век…

Вне ног её (прекрасные канаты!)

Под юбкой две дыры, входыаптек…

День тёмный, удивительно тревожный.

Ах, лечь бы спать, но невозможно спать,

Чтоб ночь пришла, черна, как крем сапожный,

Чтоб ночь пришла, мне нужная, опять!

Без женщины, столь нервных окончаний,

Её всегда катящихся шаров,

Пластичных рук, шершавых сочетаний,

Без нежных шей, без пламенных узлов…

Два трактора в окне прилежно роют,

По жёлтой глине ползают босы…

Своим жужжаньем острым беспокоят,

Вертя в грязи колёса-колбасы…

Чего же ты, день тёмный и мохнатый,

Меня прижал у мокрого окна,

И я теку, столь плотно к вам прижатый?!

К двум тракторам. Без женщины. Весна…

Я люблю твоё детское нижнее бельё,

И то, как ты заикаешься,

Люблю твои чёрные волосы —

Гриву кобылки,

Ты ведь маленькая кобыла, Фифи,

Разве не так?

Ну разве не так?

Сухопарую желчность Берроуза Вилли

Вы уже смаковали? Уже Вы вкусили?

С шоколадной коробкой сухого морфина

Ни за чем человеку его половина…

Продавцом без изъянов готового платья

Не готов его скромную руку пожать я.

Убивает жену, уезжает в Танжер,

Наркоман, джентльмен, сатанист, voyager,

Сухопарый, дощатый, худой, в плоской шляпе,

На диване, в кровати и в кресле-канапе.

Вилли! Вилли! Вставайте! Не спите, не спите!

Вам пора, электрический стул посетите!

У Берроуза старого стиля ботинок,

Нет шнурков, вместо них только жабры резинок.

Boys бегут с оглушительным криком «Ура!»,

И мачете, ножи, лезвия топора…

И мачете, мачете, мачете стальные,

Эти boys, эти юноши ледяные

Подъязычной таблеткой, уколом у локтя

Как и следом глубоким горящего когтя,

Вилли глазом вращает, зрачок, как юла,

И жена, распростёртая подле стола.

Феллахи свергли фараона.

Каира тёмные сыны

Среди туристского сезона,

Как будто дети сатаны,

Стащили с трона Мубарака.

Зоологических богов

(Там Бог-шакал и Бог-собака)

Они не тронули, однако,

Не отвинтили им голов.

Феллахи поступили мудро,

Им надоел их фараон.

И вот, главу посыпав пудрой,

От власти отрешился он.

Найдут другого Фараона

Каира тёмные сыны,

Тутмоса или Эхнатона…

Из чувства мести и вины…

Как иногда приятно есть

Простую колбасу на хлебе,

И ожидать благую весть,

Не в Интернете, но на небе…

Бокал простейшего вина

Над Ленинским проспектом… В дали…

Мне длань Создателя видна

Все её дактило-детали

Вообразим, что некто худ,

И смугл лицом, и бел главою

На нас обрушит груду чуд,

Тебе и мне кивнув чалмою…

Тушеобразен и свиноподобен —

Вот бизнесмен российский словно Робин,

Не Робин Good, но грузный Робин Bad,

В лэндроуэре едет на обед.

Вот его друг – заморская свинья.

Вот его девка в коконе тряпья,

А вот его охранники-дебилы.

Что Ельцин с Горбачевым натворилы…

Менты снуют в автомобилях,

Уже над городом рассвет,

И никого из близких нет

Уже мне в этих Фермофилях,

Теснинах, то есть, городских…

Вот фонари погасли разом,

Гляжу вооруженным глазом

На панораму бед людских.

Двуногим смятая природа

Забита в камень и асфальт

Менты как грязная погода

Ментов апофеоз, гештальт…

– Вам надо отдохнуть… – Мне надо отдохнуть?

В полях замученных пролечь мой должен путь.

Прогулок по лесам, которых не хватает,

Я должен совершить, где паучок летает…

Прогулок по земле, пропитанной бензином,

Иду я Бог-отцом на встречу с Богом-сыном.

А йодистый раствор, что воздухом зовётся,

Болезнетворных спор от тяжести трясётся…

Я, у кого из вен и брать не нужно сгустки,

Иду как гобелен и лаю по-французски,

Лежу как минерал на фоне Подмосковья.

Эй, Эдвард, генерал! Здоровья Вам! Здоровья!

Конец апреля. Новый май

Мне дышит в спину глоткой свежей

До боли девку продирай

В её межножести промежий.

Конец апреля. Холодны

Ножи и вилки на балконе,

А на поверхности луны

Видны усы, как на иконе.

И борода его. Он худ,

Спаситель землю озирает,

На всех балконах съезд Иуд,

Спаситель видит их и знает…

Сколько отправилось на тот свет

Очень серьёзных людей.

Нет Слободана со мной рядом, нет,

Переловили сербских вождей.

В холле гостиницы «Континенталь»

Рухнул мой друг Аркан,

В гневе черкает свой календарь

Шешель в тюрьме-капкан.

Я знал всех крупных bad boys, ну да…

А кого знаете Вы?

Ваши друзья? Ну таких стада…

А мои друзья мертвы…

Пейзажа глубина была, —

Кустов мохнатых беспорядок.

Ты рядом школьницею шла,

Неся и книжек, и тетрадок.

Гудели пчёлы тяжело,

И лепестки к ногам летели.

…Твои сандалики в апреле,

Когда немыслимо тепло…

Вся Украина в маргарине

И в масле плавала… Прошло?

Нет, не прошло, но в прорезине

Идёт кобылка всем назло…

Не школьница, но грациозна.

Она подпрыгивает и…

На круп её и пах серьёзно

Взглянули мрачные вожди.

Пока ты молод и здоров

Ты держишь девку и собаку,

Гуляешь с ними средь кустов.

Нередко затеваешь драку.

Но попадая девке в пах,

Вдруг ощущаешь перемену:

«Ну как же дикий зверь запах!

Рывком сейчас тебя раздену

Не как Прекрасную Елену,

Но шлюху как на трёх гробах!»

Перекрестились два пути,

Два существа дрожат согласно

Собаке должно в дверь скрести,

Тебе – подмахивать мне, ясно?

Я, коль не молод, хоть здоров.

Приходит девка по субботам,

Ты к ней бросаешься багров

И предаёшься тем работам,

От коих твой пылает хвост.

И чудодейственная сила

Вдруг поднимает твой нарост,

И лучше всех сейчас нам было!

Я садился моим деткам в волосёнки,

Я их ласково и нежно целовал.

Поливал медовым цветом их глазёнки,

Я им утром их реснички щекотал…

Путешественник внимательных флотилий,

В моём мире и бесплотном, но густом,

Я хотел, чтоб мои детки ощутили,

Это я – тепло на лобике крутом…

Сквозь пространство древних лет от Гильгамеша,

Через булькающих сотни языков,

Через Индию, сквозь штат Уттар-Прадеша,

Прилетал к вам вечный папка в пене снов…

Все твои страсти, девка, – три кишки.

Могло быть шесть, могло быть и побольше,

Куда вставляют трости мужики

И где тот пан, у кого трость как в Польше.

Все твои страсти, девка, – предъявлять

Твой розовый отверстие для входа,

Что мамка завещала охранять

От всякого прохожего народа…

От этого ты лезешь на рожон,

Тебя до слёз мужчина вдохновляет,

Измята вся и выжата, твой стон,

Однако ещё большего желает…

Ряд печальных расхождений

Между духом приключений

И способностью их жить.

Вот что может наступить,

Если возраст стал тяжёлым.

Потому ты торопись!

К девкам страстным, девкам голым

Угрожающе тянись…

Небес от виртуальных, чёрных,

Пронзённых взорами учёных,

Мыслителей, святых пророков,

С тяжёлым лбом владивостоков,

От этих пожилых небес

Вдруг отделился с рёвом бес,

Крылами чёрными захлопав,

Обрушился он на холопов.

Через небес пергамент старый

Других вселенных видны пары,

И тройки, и большие ямы

(Бледнейте в гробах, мандельштамы!).

Кричит парнокопытный бес,

На самый свод небес залез.

Клюёт разгневанного Бога,

И туч сгущается берлога…

На самом деле в чёрных дырах

Зрел отрицательный заряд,

Нам (Стивен Хоукинг!) говорят

Об этих дырах как вампирах,

Хрустят вселенные в зубах,

И не успеешь даже «Ах!».

Я, овеваемый тюрьмою,

В стране тяжёлых, вязких каш —

Нимб над священной головою,

Жил средь воров, Серёг и Саш.

Жил как зелёный Бодхисатва

И медными руками ел

Затем, надёжно и бесплатно,

Внезапно полностью прозрел…

Там сквозняки тюрьмы простые

Меня трепали словно куст,

И молодые часовые

Светились лицами искусств.

По Петербургу густо-жёлтому

Ты, Достоевский лысый, шёл к кому?

Ты, Гоголь, от кого бежал?

Литейный в ужасе дрожал,

И Лиговский, закрыв лицо руками,

Ты оросил проспект слезами…

В ночной Исакий Гумилёва,

Поверив в Ставке Могилёва,

О Николай, ты стал кровав!

Был ВЧК при этом прав…

О длинноносые мужчины!

О гауляйтер Польши Кох!

Их грузные бронемашины

Германских полевых дорог…

Прорубливая меж Силезий

Мечом, что метит в Кёнигсберг.

И вот орда германцев лезет,

Пересекая вены рек…

Как молодая игуана,

Как пожилой Чуфут-Кале,

Над Ленинским проспектом рано

Сижу, шершавый, на скале.

Спешит Фифи в железный офис,

Её энергий тёмных гроздь

Желает выпрыгнуть вдруг off из

Куда вонзался злой мой гвоздь…

Вот кинооблик Императора,

Безвольного, женой зажатого,

Показывают в Могилёве,

И всё уже на честном слове,

И вниз Империя обрушивается,

И армия в царя не вслушивается,

И к Ленину бегут солдаты,

И Троцкому они придаты…

А Алексей-царевич, сын,

Теряет кровь как керосин,

Всё бледный бродит и лежит,

Над ним Распутин ворожит,

И жёлтая жена царя,

Что по-немецки говоря…

Такая вышла кинолента

О жизни в сердце континента…

Криптид в составе «Точки.ру»,

Где птеродактили в Перу

Летают, зубы обнажая,

Драконы жёлтого Китая…

И птерозаврами кишит

Известно, Замбия ночная,

Там «конгамато» пролетит,

Зубами острыми зияя.

И, ужасами искажён,

В воде французик бледнолицый

Глядит наверх, заморожён,

В того, что принял он за птицу.

Прекрасных девок нежные тела

(«…Распутница! Психея! Маргарита!»),

Как Беатриче Данте повела

Меня к окну, окно было открыто.

И, оттопырив кобылиный круп,

Как ты, о моя тонкая, дрожала!

Уверен, что слюна из твоих губ,

Пусть я не видел, но она бежала…

Как жаль, что войн в Европе нет,

В проливах не всплывут подлодки,

Тяжеловесны и коротки,

Сигарной формы, ржавый цвет…

Германский офицер с усами

Стоит на палубе, и нас

Рассматривает он «цейсами»,

Интересуясь: «Was ist das?»

А мы, селёдкою пропахли,

Стоим в тяжёлых свитерах

Фрицы в подлодке своей чахли,

А мы прогоркли на ветрах…

Суды вонючие России,

Где судьи бродят как Кащеи

И пресмыкаются как змеи,

И продвигаются как Вии,

Где узники дрожат в оковах,

Где плачут родственники плохо

Потеет едкая эпоха,

И сотрясается в основах…

Там приставы все косоглазы,

Там плоскостопы адвокаты,

Милиционеры долговязы

И неуклюжи, как солдаты…

Там лица судорогой сводит,

Глаза ленивые и злые,

Там упыри и ведьмы ходят,

Все в прокурорах – голубые…

Вот – секретарь парнокопытный,

И опер вот – членистоногий,

Сам Дьявол, бледный, но безрогий,

Им председатель колоритный…

Он мантией взмахнёт – и серой

Все коридоры он окатит,

И клювом, птичьею манерой,

Вдруг осуждённого он схватит…

Толпа рабочих, с братом брат,

Бетонный строят зиггурат.

И неприятные, сырые,

Восходят стены дрожжевые

И крупных окон в них набор,

Но Господь, зрением остёр,

Он сверху землю озирает

И что построят – разрушает…

Он явно никогда не рад,

Что люди строят зиггурат.

Невидимым плевком в полёте

Он тихо харкнет по работе.

И стены мощные падут.

«Вас здесь не любят и не ждут,

Ишь что надумали, приматы!»

И из ушей он вынет ваты…

Не в августе подул сквозняк,

Свободой в Родину подуло,

Когда эМ. Горби снял пиджак,

Нас платьем Тэтчер захлестнуло

Озноб международных встреч,

Нарзана брак и кока-колы,

Свободе предстояло течь

Струёй сквозь этой Тэтчер полы

Ей тощий Рейган подсобил,

И, скорчившись от страшной боли,

эМ. Горби Родину убил

Своей свободой поневоле.

Полковник Лоуренс крадётся

(Сквозь дюны мотоцикл чихал…),

Вот-вот сейчас с фурой столкнётся

Нацистов яркий идеал

Ночная Англии дорога

Посланника не встретит King,

Но встретит шасси фуры строго

И смерти вдруг ужалит sting

Нацисты с орденами рады,

Ещё не знают ничего

Что Эдуард за их награды,

Их нюрнбергские парады,

Лишится трона своего…

Полковнику в глаза, как лазер

Ударил с фуры яркий фар,

И был убит арабов father,

Враг оттоманов легендар…

Дожди в неделю Курултая…

Как сыро вдоль стены Китая!

Дымит жаровня залитая

Обильной влагой дождевой

А мы сидим, согнув колени,

Занявши древние ступени,

Опухшие от сна и лени,

Как два китайца мы с тобой…

Кочевники нас придушили,

Ограбили и оскорбили,

Там, в отдалении, шумят…

Вождя ублюдки избирают,

Дрова тяжёлые таскают

И водку рисовую чтят…

«Вставай, а то возьмут нас снова

И изнасилуют опять!»

«Я не могу, я не готова

И ни идти, и ни стоять…»

Гарь, ветер, белые тюрбаны.

«Спешим, пока им не до нас!»

Туристами в такие страны

Кто ж ездит в столь опасный час.

Как тайна тайн природа молчалива,

Бежит лисица через жалкий лес,

А в Африке у льва свалялась грива,

В саванне вонь бензина, след колес…

Природа ненавидит человека,

Готовит бунт – вулканы, ледники

Нахмурились: «Да будет он калека!

Собьём с него генетики куски!

И разума лишённый обезьян,

Как волк трусцой из городов сбежит».

А Бог бормочет наверху: «Смутьян!»,

Он не вмешается, не защитит…

О Господи, на что он годен!

Смотрю на Бонда в свете ламп

Шон был приятно старомоден,

А этот как-то сиволап…

Зачем он так дерётся много?

Как будто полицейский-brute?!

Он выглядит вполне убого,

Не джентльмен, совсем не good…

Мэри Клинг умерла в прошлом году

Это была маленькая загорелая женщина

С острыми чертами лица,

соответствовавшими её фамилии

Четырнадцать лет Мэри Клинг

была моим литературным агентом

Девки в агентстве La nouvelle

agence плакали от неё

А мне нравилась Мэри

и её крепкие сигареты

Мы отлично ладили с ней,

оба злые и агрессивные…

Однажды она продала

мою книгу в 135 страниц

За 120 тысяч франков

В издательство Flammarion!

Мы оба гордились тогда…

Эх, Мэри, Мэри, эх!

Когда ты вошла в мир

иной в сигаретном дыме,

Я уверен, они там все вскочили…

Пласты седых воспоминаний

Всплывают медленно со дна

Как моя мать была юна

В эпоху путчей и восстаний!

Ей год был, когда взяли Рим

Arditi в чёрном облаченье,

И три, когда ушёл сквозь дым

В кромешный Ад товарищ Ленин…

В её двенадцать Гитлер взмыл

Кровавым стягом над Рейхстагом,

А в её двадцать – к нам вступил

Гусиным шагом…

Дивизии и сгустки рот…

Вот в танковом кордебалете

К нам вся Германия идёт,

А матери, – лишь двадцать эти…

Она бежала на завод

И бомбы скромно измеряла

Пусть к нам Германия идёт!

Чтоб ты пришла и здесь пропала!

Отвинтим головы врагам,

Прокатимся по ним на танках,

Как мы катались по горам,

Когда детьми были, на санках…

В двадцать два года я был сдан

На руки миру и природе.

Отец – солдат, войны капкан,

Потом – победа… Легче, вроде.

И ей двадцать четыре было,

Когда оружье победило…

Сентябрь холодный и прямой,

Зачем-то на ноябрь похожий,

И с диктатурою самой,

С режимом полицейским, всё же

Сентябрь строительством гудит,

Через дожди здесь льют бетоны

Из телевизора галдит

Нам кто? Двулицые Нероны.

Один – советский офицер,

Которому моча бьёт в темя,

Другой же – питерский позёр,

Такое нам двоится время…

Ну что я там забыл, в Европе этой?

Их скушные, безводные музеи,

Их пыльные военные трофеи,

Их жирные Амуры и Психеи,

Пейзажи с Ледой, лебедем продетой?

Проткнутой. А немецкие полотна?!

Бобов с свиньёй покушавшие плотно,

Их мастера писали жирных дам!

За всю Европу я гвоздя не дам,

Не дам истёртых тугриков с Востока,

Где Туркестана грезит поволока…

Жил в Вене. Переполненный музей!

Сквэр – километры ляжек, сисек, задниц,

Австрийских нашпигованных проказниц.

Немецкую тушёнку дам – глазей!

Оправленную в Греции сюжеты

Богов с Богинями похабные дуэты,

Особенно Юпитер-сексопил,

Что не одну матрону загубил.

Потом я в Риме стены изучал,

Твой потолок, Сикстинская капелла!

Я восхищался, а потом скучал,

Всё более скучал, зевая смело:

«Европа лишь кротовая нора».

Прав Бонапарт, ура ему, ура!

И сильные движенья таза,

И два горящих карих глаза,

Живот, колени и чулки…

Меня до гробовой доски

Твоего тела злой клубок

Тревожить будет, о, зверёк!

Улыбаясь как гестапо,

На Люциферов похожи,

Опера как два Приапа

Корчат из себя прохожих,

Во дворе уныло бродят,

Дверь в подъезд обозревают,

Себе места не находят,

Курят, сплюнут, – и зевают…

Жду к себе сегодня даму,

Каблуки, перчатки, шляпа.

Ева прибежит к Адаму:

«Здравствуй, мой любовник-папа!»

И пока люблю я тело

На кровати, в кресле, стоя,

Станут слушать оголтело

Эти Родины герои

Наши крики, наши стоны,

Наши хриплые проклятья,

Рапортуя в телефоны

Про любовные занятья…

Я заметил, что полная луна

осенью похожа на бледную попу

китайской красавицы

Луна висит в пространстве белом,

Как попа девушки больной.

Меланхоличной и несмелой,

Туберкулёзной, молодой.

Луна потеет хладной попой,

Как девушка, забывшись сном,

Луна висит над всей Европой,

Но в тучи скроется потом…

А над Китаем, над Бейджином,

Она уже немолода,

Висит, как блюдо с кокаином…

Пасёт она во сне стада,

Степных волков косяк летучий…

И с разрешения дворца

Она подбрита, и колючий

Овал ждёт красного самца…

В воде болот, под низкой атмосферой

И крокодил, и человек больны

Бактерии с чумою и холерой

Уронены как масло на штаны

Как бутерброд, что из горсти креола

Упал и разлагается, и вот,

Вернувшись из далёких странствий квёлый

От паразита Дарвин и умрёт…

Через полсотни лет его настигла

Личинка паразита с палуб «Бигла»,

С тех пор многометровый паразит

Внутри кишок у Дарвина шуршит…

И умер Дарвин деловито,

О насекомоядных говоря,

Колонии кишечных паразитов

Ведь населяют южные моря…

Природа отомстила джентльмену

За грех его «Origins of the man»,

Червя ему послав в кишок геенну,

И от червя скончался джентльмен…

Я бы почитал бы книгу об осьминогах.

Их удивительные нравы меня бы увлекли.

Как лежат они, скользкие,

в подводных чертогах,

Такие себе мощные, тонкорукие короли…

Я бы прочитал книгу о твоём кишечном тракте,

Где плывут, простуженные, шампанское и икра.

А потом бы я двигал в твоём бухте-барахте,

И вся бы плакала твоя нора…

В обветренном автомобиле,

В сухой и голубой ночи,

Вы незнакомкою забыли

Passeport, помаду и ключи…

Passeport, ключи, помаду rouge.

Что скажет ваш угрюмый муж,

Когда узнает, где Вы были,

Что Вы Limonoff посетили?

Звоните в дверь: «Ты где была?»

«Passeport в такси я забыла».

«Откуда ты в такси бежала?» —

«Ах, Limonoff я посещала!»

«Скандал! Такого старика!

Тварь! На колени падай ниц!

Отставив пару ягодиц.

И я побью тебя! Слегка…»

Я помню Парижа ликующий лай,

У Трокадеро песнопения,

И Башни Эффеля, иди выбирай

Ты угол кромешного зрения.

Матросы, туристы, продажа воды,

Улыбки, по ветру летающие

Мы были тогда веселы, молоды,

И будущего алкающие

И вот это будущее пришло…

Зачем мы его вызывали?

И снегом мне голову залило,

А Вас в крематорий забрали…

Здесь полз по крыше Казанова,

Была она тогда свинцова,

Здесь из тюрьмы он убегал,

Свинец горячий обжигал

Любовника уже больного

Бежал из замка Казанова?..

Нет, Бенвенуто здесь сползал!

Конечно, Боже мой, Челлини!

То он из замка убежал

Под струнный цокот мандолиний…

Гудел тысячелетний Рим,

Вино открыли по тавернам…

Приятно предаваться сквернам

Нам, Бенвенутам молодым…

Их символизм заметил хоть я!

Стоят внизу там, далеко,

Бабушка – чёрные лохмотья,

И девка – белые трико…

Два параллельных, что ли, мира?

Один в другой не заходя…

Старухе – холодно и сыро.

А девка – выпятив грудя —

Гудит жарой младого тела,

Кипящий выделяет пар

Старуха чёрное надела,

И в крематорий едет стар…

А девка двигается к парню,

Который ждёт её урча,

К нему, к нему, скорей на псарню,

Чтоб быть любимой хохоча…

Философ синего рассвета,

Поставлен я, как педагог,

Глядеть на их несходство это,

Двух поколений… и эпох.

– Сотнями пламенных языков лижет раны она,

И нас исцеляет её слюна!

– Она нам даёт повыть на луну,

Когда выходит луна!

– Она исцеляет собачью спину,

Когда спина ранена!

– И если ты спишь на морозе, в ночь,

И не уследил, подмёрз,

Она приходит тебе помочь,

Вылизывает твой ворс!

– Сама она не собака, она

И не выглядит как луна.

Она как волчица в двадцать локтей

И не любит она людей!

– На шее её черепа детей,

Цветы растут из ушей!

– Орхидеи свисают ей на зрачки,

Лилии на груди!

– В шерсти её поют сверчки,

Lundi, mardi, mecredi…

– В красных её глазах – Love,

Она – фея племени «Dog».

– Нас ласкает, когти свои убрав,

Она, может, собачий бог!

В газонах, лишаями, снег

Лежит с утра. И страшно скучно

Средь металлических телег,

Несущихся куда-то кучно…

Зачем цивилизаций гроздь

Созрела до такого Ада?

И первый выкованный гвоздь

Привёл нас всех, куда не надо…

Москва, большая, холодна,

Скопление бараков длинных,

Завоевателей пустынных

Не привлекала, нет, она

Буонапарт сюда пришёл,

Чтоб в Индию потом спуститься

А неприятельский монгол

Мог в самом деле заблудиться

Степь в это место привела…

Снега, тоска, и только боги

Глядят из каждого угла,

Как многоножки многоноги…

Я думаю о девках и хожу

Во всю длину ночной моей квартиры,

Как я с азартом девке засажу…

И здравствуйте, о знойные Каиры!

И здравствуйте, горячие Багдады,

Что обещают сдвоенные зады!..

Я думаю о девках молодых,

Бока угрюмых кобылиц седлаю,

Хожу, ночную пыль собой пугаю,

Умело, с ходу взнуздываю их,

Себя в их жаркий horror погружаю…

Что лучше девки в жизни может быть?

Нет, ничего с ней, нежной, не сравнится,

С горячей с ней, закрытою… Открыть!

Спеши! Спешу моллюском насладиться…

О мякоть! О, живот! О, два плода!

В моих руках она поёт и стонет…

«Иди оттуда! И беги сюда!»

Сейчас себя передо мной уронит…

И вся дрожит, и вся, как карусель,

Хмель головы, летаю вверх ногами,

Переплетён я осьминогом с вами,

Как палуба вздымается постель…

Я думаю о девках «Как плохи!

Ужасны! Отрицательны! Неверны!»

В крови по локоть две твоих руки…

Отверстия доступные для скверны…

Я думаю о девках… Ночь. Проспект…

Внизу одна из них в луне шагает,

Я крикну ей: «Сюда иди, объект!

Тебя поэт здесь, наверху, желает!»