Порука

СУДЕБНАЯ ОШИБКА?

Председательствующий читал быстро, отдельные слова произносил невнятно и, казалось, совсем не заботился о том, поймут ли его. И Лена не понимала. Но по другой причине. Она не могла сосредоточиться — мешали люди, до отказа заполнившие зал и беззастенчиво глазеющие на нее, подсудимую… К горлу подступил горячий комок и мешал дышать. Однако девушка и вида не подавала, что ей трудно: пусть думают, что для нее вся эта процедура — трын-трава. Наконец судья сделал короткую паузу и, повысив голос, внятно произнес:　

— Считать оправданной…　

Этого она не ждала: вдруг — свободна… Лена проворно отворила дверцу — выдержка оставила ее. Очутившись перед барьером, она поняла, что еще рано уходить, и остановилась. Люди, занимавшие первые ряды, увидели ее близко и теперь не могли не заметить маленькую ямочку на подбородке и золотистые волосы, не поблекшие даже в камере. «Такая молодая, а уже преступница», — шептались женщины, когда ее ввели в зал. И вот, оказывается, она ни в чем не виновата. Жертва случая.　

Председательствующий между тем закончил читать приговор и, не скрывая своего любопытства, глянул на оправданную. Она стояла высоко подняв голову, снова внешне спокойная и невозмутимая, и лишь грудь под кофточкой часто вздымалась.　

— Освободите ее, товарищ сержант, — приказал судья конвоиру.　

Тот нехотя отошел в сторону и открыл свой планшет, доставая документы, чтобы отдать их на подпись. Он был не доволен приговором, считая, что девушка виновата.　

Однако судьи смотрели не на милиционера, а на оправданную, которая подошла вплотную к судейскому столу.　

— Мне можно идти?　

— Вы учтите, — вместо разрешения строго сказал судья, — вам, товарищ Озерская, суд поверил, и мы надеемся, что здесь не было ошибки…　

— Куда сейчас, Лена? — спросила народный заседатель, полная женщина с проседью в гладко зачесанных волосах. — Если хочешь, пойдем ко мне.　

Девушка зябко повела плечами, будто решая, согласиться с предложением или нет. На самом же деле она думала о другом: где могут быть ребята? В зале суда они не появляются.　

— Спасибо. У меня есть дядя, — отказалась Лена и неторопливо оглянулась назад, на плотную стену людей. Но идти не решалась, раз суд остается на месте и чего-то еще ждет…　

В эту минуту на помощь пришел адвокат Журба.　

— Будем надеяться, — сказал он, опираясь на приподнятую крышку стола, — что вы, товарищ Озерская, в будущем проявите больше осмотрительности.　

— Постараюсь, — Лена сделала небольшую паузу, и в глазах ее вспыхнули веселые искорки. — И будьте уверены — больше не стану отнимать у вас время…　

Судьи, адвокат, присутствующие в зале и даже прокурор, с которым не согласился суд, — все облегченно улыбнулись, а председательствующий сказал:　

— Вот и отлично!　

Оправданная восприняла это как конец всей процедуре, обернулась к сержанту, который протягивал ей пожитки — туго набитый рюкзак из черной материи.　

— Спасибо, милый!　

У выхода из зала образовалась пробка, и Лена отошла в сторону: теперь, когда ее оправдали, незачем было спешить. К тому же сквозь толпу к ней пробирался адвокат.　

— Лена, подождите меня! — громко позвал Алексей Алексеевич, — я сейчас освобожусь…　

На улице она остановилась, золотистые солнечные блики вспыхивали на верхушках каштанов и, прорываясь сквозь листву, мягко вздрагивали на серой стене дома напротив. Лена щурила глаза и улыбалась: ей было радостно от обилия яркого света, свежего воздуха, и от того, что можно пойти в любую сторону, хоть на край земли, и никто тебя не остановит, не прикажет возвратиться назад. Но она не станет спешить — впереди вся жизнь, с ее новыми, еще неизведанными дорогами.　

Лена села на скамейку, взяла рюкзак на колени. За спиной стояли каштаны, и слышно было, как шуршат листья, падая на землю.　

Положив голову на руки, девушка уткнулась лицом в грубый, пропахший пылью брезент, закрыла глаза. С улицы доносились детские голоса, гул машин и скрежет тормозов. Ни о чем не хотелось думать, даже о том, что ребята не пришли и она не знает, куда ей деваться, потому что в городе у нее никого не было, а дядя, о котором она сказала заседательнице с красивой проседью в волосах (ей бы такую — модно), в природе не существовал.　

Адвокат торопливо вышел из здания суда, ища глазами Лену. Она сидела на самой дальней скамейке, положив голову на рюкзак. «Неужели уснула?» Он осторожно приблизился к ней. Девушка в самом деле спала, и будить ее было жалко. Сегодня ей пришлось немало поволноваться, да и ему тоже. Ведь речь шла о свободе. Но сейчас, когда все позади, можно было спокойно забыться, ни о чем не думая…　

Потом, конечно, думать все-таки придется. И в первую очередь ему. Так уж повелось, что он должен о ком-нибудь беспокоиться. Эта привычка у него с завода. В суде немало забот и переживаний, порою руки опускаются — не все адвокат может. Алексей Алексеевич вскоре убедился в этом. Он не смог отстоять Колю Тишкина — смешливого паренька. Тот, конечно, виноват: занимался мелкими кражами. Но разве следовало его лишать свободы? Алексей Алексеевич доказывал, что нет. Суд с ним не согласился. И Тишкин — тоже. Когда адвокат предложил ему подать кассационную жалобу, он сказал: «Заслужил — отсижу». А что дальше? Куда потом прибьет Тишкина судьба?

Алексей Алексеевич постоял возле Лены и отошел в сторону, сел на свободной скамейке. Из суда уже почти все ушли, и ему тоже делать было здесь нечего. Но разве мог он оставить девушку одну? Была бы его воля, он унес бы ее отсюда на руках. С первой их встречи в следственной камере он думает о ней. Люди встречаются в парках, театрах, на танцах и вечеринках, а он — в камере… Дико как-то, противоестественно. Но, как говорится, факт налицо: он увлекся своей подзащитной. Кого тут винить? Если не самого себя, то определенно — статью двести восемнадцатую уголовно-процессуального кодекса. Для адвоката эта статья — только начало работы над уголовным делом, для следователя — ее конец. Позади поиски и допросы, бессонные ночи. И вот материалы лежат на столе! «Можете знакомиться», — скажет следователь обвиняемому и, откровенно довольный, откинется на спинку стула. В эти минуты он забывает даже о том, что его ждут другие дела, трудные и запутанные, и не все из них будут доведены до статьи двести восемнадцатой.　

Обвиняемая Озерская пожелала ознакомиться со всеми материалами вместе с адвокатом. И случилось так, что в следственный изолятор прислали Алексея Алексеевича.　

— Ты недолго с ней, — сказал следователь Егор Лукич Хмара, — а то у меня времени — ни-ни.　

— Хорошо, — пообещал адвокат.　

Когда дежурная, немолодая женщина в сержантских погонах, ввела Лену в следственную камеру, сердце Алексея Алексеевича дрогнуло от неожиданности. Он не предполагал увидеть здесь совсем еще юную девушку.　

— Я не желаю знакомиться с делом, — ровно отчеканила она следователю.　

— Но вы же просили защитника? — удивился Хмара.　

— Извините, Егор Лукич, мне советовали там… — она кивнула головой на дверь, — и я попросила… А теперь вижу, что незачем посвящать в вашу стряпню еще одного человека.　

Алексей Алексеевич сидел, положив руки на шершавую, в чернилах, крышку стола, и с интересом слушал разговор следователя с обвиняемой.　

— Что же вы молчите? — сердито обратился Хмара к адвокату. — Разъясните ей…　

Алексей Алексеевич глянул девушке в глаза. Они были продолговатые, синие-синие, и их взгляд проникал в самое сердце: не надо, ничего не надо разъяснять…　

— Я прошу вас, Егор Лукич, оставьте нас одних, — сказал он. — Нам надо переговорить.　

— Пожалуйста, — сдвинул плечами Хмара, не скрывая своего недовольства, и вышел из камеры.　

Лена мельком глянула на адвоката и подошла к зарешеченному окну, откуда был виден клочок неба над крышей следственного изолятора.　

— Сегодня с утра прояснело, и вдруг надвинули тучи, — с сожалением сказал Алексей Алексеевич.　

Лена несколько минут молча смотрела в окно, потом обернулась к адвокату.　

— Мне надоел Хмара, и вы просто молодец, что выставили его…　

— Он показался мне лишним.　

— Мы тоже здесь лишние.　

— Поэтому давайте поподробнее разберемся с предъявленным обвинением.　

Она чуть наклонила голову в сторону, грустно глянула в окно и неожиданно быстро согласилась:　

— Давайте…　

Он понимал, что перед ним преступница, что с ней надо держаться как можно официальнее. Но ничего поделать с собой не мог. Она как-то не походила на воровку, была такой, как все девушки. Нет, не совсем такой, чем-то особенным отличалась от них…　

Они просидели около трех часов. Он читал историю ее преступления страницу за страницей, а она молча следила за ним глазами.　

После этого он еще раз побывал в следственном изоляторе, хотя особой надобности в этом не было. Материалы дела он знал, ничего нового не добавилось, и все-таки он попросил разрешение на свидание.　

Свидание состоялось, как и в прошлый раз, в следственной камере. Лена пышно взбила золотистые волосы, лицо ее было оживлено, и ничто не напоминало о неволе. О ее преступлении они не говорили. Он рассказал ей о новых кинофильмах, которые шли в городе, попытался завести разговор о ее будущем. Но Лена недовольно оборвала его, и ему ничего не оставалось, как замолчать. Видно, не надеялась на скорое освобождение. Теперь, когда она свободна, такой разговор должен состояться. Девушке надо помочь найти свое место в жизни. И он непременно поможет ей.　

Он увидел, что она пошевелилась, и тут же подошел.　

— Не пора ли домой, Лена?　

Она подняла прищуренные, чуть припухшие глаза:　

— Неужели я задремала?　

— Я жду вас минут пятнадцать.　

Девушка подхватилась, взяла свой рюкзак, готовая идти. Но куда?　

— Идемте ко мне, — предложил Алексей Алексеевич. — Домой.　

Она посмотрела на него долгим испытывающим взглядом.　

— А прилично ли это будет с моей стороны?　

Вместо ответа Алексей Алексеевич взял у девушки туго набитый рюкзак, и они пошли рядом по улице.　

Вечерело. Солнце спряталось за горизонт, и дома погружались в сумрак. Лена смотрела на прохожих с любовью — она соскучилась по людям, обыкновенным мужчинам и женщинам, спешившим домой с работы. А ведь совсем недавно, несколько часов тому назад, она маялась в камере. И если бы не этот худенький, остроносый Алексей Алексеевич, еще неизвестно, что было бы с ней… Но сейчас все позади, она совершенно свободна. Стоит только пожелать, и можно оставить своего попечителя посреди тротуара. Но ей никуда уходить не хочется. С ним хорошо, спокойно.　

— И чего это вы возитесь со мной, Алексей Алексеевич? — неожиданно спросила Лена и почувствовала, как дрогнула его рука.　

— Мой долг позаботиться о вас, Лена.　

Долг? Она не поняла, что это значит. Хотя, возможно, у них такой порядок — заботиться о бездомных. Но она не маленькая, и сама подумает о себе.　

— Спасибо, Алексей Алексеевич, вы мне ничего не должны. Наоборот, я — вам.　

Он уловил недовольство в ее голосе. Ей надо сказать правду — не только долг, а и нечто другое руководит им. Но разве об этом скажешь здесь, в уличной толчее? И потом неизвестно еще, как воспримет его признание Лена. И он сказал совсем не то, что думал:　

— Мой долг прежде всего в том, чтобы оградить вас от компании дружков.　

— Я же говорила, что их у меня нет.　

— Пусть будет так… Но вы должны начать все сначала.　

— Что мне надо делать?　

— В первую очередь — слушаться меня.　

— Кто же вы такой для меня? А, вспомнила, вы говорили, что были комсомольским секретарем на заводе, поэтому у вас привычка воспитывать…　

— Угадала, поэтому, кроме того, я окончил юридический институт. Правда, заочно, но кое-чему научился…　

— А я в институт не попала: на первом же экзамене срезалась.　

— Почему же вы не пошли работать?　

— Работала. Рассыльной. Но бросила: начальник на каждом шагу приставал…　

— А Шумный к вам тоже приставал?　

— Я не знаю его, — недовольно ответила она, опуская голову и вся как-то сжимаясь.　

Фонари все не зажигались, и они шли по темной улице, казавшейся узкой и не такой людной, как обычно, когда она просматривается из конца в конец. Алексей Алексеевич неясно различал девушку, не чувствовал ее настроения и не знал, о чем заговорить с ней еще.　

— Что же вы замолчали, — иронически спросила она, — или у вас уже пропало желание перевоспитывать меня?　

— Нет, Лена, — просто сказал он. — Я помогу вам: устрою на завод.　

— Пожалуй, можно попробовать: хуже не будет.　

Он вдруг с силой сжал ее локоть — как может эта девчонка сравнивать несравнимое!　

— Мне больно!　

Если бы она рассердилась, попыталась освободиться или уйти, он не стал бы ее удерживать, бросил бы рюкзак вслед, и пусть катится… Он еще крепче сжал ее локоть и злым, срывающимся голосом выкрикнул:　

— О тюрьме и о тех, кто вас толкнул туда, забудьте! — и, помедлив, требовательно добавил: — Это мое первое условие.　

Алексей Алексеевич привел ее к себе домой, в двухкомнатную квартиру с узким коридорчиком, тесной кухней и низким потолком.　

— Вот комната моей матери, — сказал Алексей Алексеевич, открыв дверь. — Устраивайтесь, — и, уловив в ее взгляде вопрос, добавил: — Мать в отпуске, уехала в Кисловодск.　

Оставшись одна, Лена стояла в нерешительности, краем глаза рассматривая себя в трюмо: помятое ситцевое платье, вытянувшаяся кофта, голые бледные ноги, истоптанные туфли; на голове сбившаяся копна волос. «Вот это видик», — вздохнула она, положила сумку с вещами на пол и подошла ближе к зеркалу. На трюмо были расставлены пудра, флаконы с духами. Лена взяла губную помаду, подкрасила губы и улыбнулась своему отражению в зеркале. Это ничего, что похудела, глаза ввалились: не в доме отдыха провела три месяца… Пройдет немного времени, и она будет такой же, как прежде. Даже лучше. Ничто дурное и порочное не коснется ее. Словом, бывший комсомольский секретарь будет доволен.　

В дверь осторожно постучали.　

— Можно, — разрешила она, — входите.　

Алексей Алексеевич приоткрыл дверь, просунул голову.　

— Я хотел сказать вам, Лена, что вы можете искупаться, — и умолк, заметив ее подведенные губы.　

— Как по-вашему, идет мне?　

— Вам это совсем ни к чему в ваши восемнадцать лет.　

— Восемнадцать… Я столько мытарствовала, что некоторым такое за всю жизнь не доведется испытать. Я родилась, что называется, под артобстрелом, а потом меня везли в пеленках по «ледовой дороге»… Говорят, была весна и машина могла в любую минуту провалиться под лед или попасть под бомбежку…　

— Это испытали все ленинградцы…　

— А мама моя умерла. Я ее разыскивала, и мне пришел ответ.　

Алексей Алексеевич взял стул, сел напротив девушки и, глядя ей в глаза, успокаивающе проговорил:　

— Что ж поделаешь…　

— А я не верю… Не хочу верить…　

Лена долго нежилась в зеленоватой воде, прислушиваясь, как она журчит по трубам, и ей казалось, что ничего лучше и приятней в жизни не бывает. Потом она осторожно постучала в окно на кухне. Алексей Алексеевич подошел к двери и спросил:　

— Что-нибудь нужно, Лена?　

— Мне нечего надеть.　

— Сейчас поищем, — весело сказал Алексей Алексеевич.　

Через несколько минут он, приоткрыв дверь в ванную, подал халат.　

Лена преобразилась: в бордовом с цветами халате она напоминала маленькую куколку с пунцовыми щеками и большими синими глазами. «Куколка», однако, не уселась в «красном» углу на диване, а пошла на кухню и принялась готовить ужин.　

Мать Алексея Алексеевича, уезжая на курорт, заполнила холодильник провизией до отказа, и поэтому через каких-нибудь пятнадцать минут Лена накрыла, как она выразилась, «шикарный стол», а Алексей Алексеевич поставил в центр его бутылку «Муската».　

— Сегодня утром, когда я была там, — Лена неопределенно кивнула головой в сторону, — мне очень хотелось искупаться в ванной…　

— И ваше желание сбылось!　

— Как видите. А сейчас, например, я не прочь чуточку выпить вина.　

— В данном случае такое желание не противоправно, — с торжественной шутливостью изрек Алексей Алексеевич и, подняв хрустальную рюмку с вином, серьезно произнес: — За будущее!　

Лена осторожно взялась за тонкую ножку рюмки, покачала ее и, глянув в глаза Алексею Алексеевичу, прошептала:

— За это самое!　

Ужинали долго. Лена вспоминала разные случаи из своего детства, грустные и смешные.　

— Как-то раз в детдоме у одной девочки пропала авторучка — чей-то подарок. Искали, искали — не нашли. Потом сама воспитательница начала «трусить» наши тумбочки, и в моей оказалась пропавшая ручка. «Ты воровка! — закричала на меня воспитательница. — Сознайся, лучше будет…». Но как я могла сознаться, если ни сном ни духом не знала об этой злополучной ручке… Я понимала, что оправдаться невозможно, и убежала из детдома.　

— Совсем напрасно…　

— Сейчас легко рассуждать, а тогда… Меня, конечно, поймали, и уже никто не сомневался, что я — воровка. А затем выяснилось, что мои подружки подшутили надо мной… Я возненавидела их.　

— А друзья у вас были?　

— Настоящих, наверное, не было. Но теперь есть — вы, Алешенька. — Лена вскочила, обхватила его за шею и стала целовать. — Я у вас в вечном долгу…　

Алексей Алексеевич понимал, что это совсем не нужно, недопустимо даже, ибо он не может принять от нее такой благодарности…　

— Вы мне ничего, совершенно ничего не должны! — резко сказал он. — И прошу этого никогда не забывать!　

Она отпустила его шею, отошла в сторону и буднично спросила:　

— Где мне ночевать прикажете?　

Он поспешно встал из-за стола, провел ее в комнату матери и указал на полированную, пышно взбитую кровать под белым кисейным покрывалом.　

— Вот здесь… Спокойной ночи.　

Лена повернула голову, внимательно посмотрела ему в глаза и тихо проговорила:　

— Спасибо, Лешенька.　

На стеклянных дверцах книжного шкафа хозяйничали солнечные зайчики — пора вставать. Но Алексей Алексеевич никак не мог окончательно побороть дремоту: глаза его закрывались сами собой. И вдруг он вспомнил: «В доме Лена!»　

Не раздумывал ни секунды, он подхватился с кровати — сон отлетел мгновенно.　

«Спит еще», — радостно подумал Алексей Алексеевич и осторожно, на цыпочках, вышел в коридор. Дверь в комнату матери была приоткрыта, и он сразу увидел аккуратно прибранную кровать. «Где же Лена?» — он вбежал в комнату — никого, даже вещей девушки не было… Бросился на кухню, заглянул в ванную, зачем-то открыл кладовку… Лена ушла.　

Алексей Алексеевич беспомощно огляделся по сторонам, а сердце его заныло — в квартиру вошло одиночество, неведомое ему раньше.　

Он вернулся к себе в комнату и стал поспешно одеваться. «Надо сейчас же найти ее», — решил он. И ненароком взглянув в окно, чуть не задохнулся от радости: на скамейке под акацией сидела Лена. Рюкзак лежал рядом, а она, опустив голову, о чем-то задумалась. Алексей Алексеевич кинулся во двор.　

— Лена, Леночка! — кричал он на бегу. — Куда ты пропала?　

Она подняла голову:　

— Алексей Алексеевич…　

— Почему ты ушла?　

Лена только мельком взглянула на него грустными глазами и, отводя взгляд в сторону, тихо проговорила:　

— Мне стыдно… И я решила уйти. Но не могу… Я вам рассказала не все…　

«Неужели что-нибудь связанное с Шумным?» — тревожно подумал Алексей Алексеевич.　

— В чем дело? Ты можешь мне объяснить?　

— Потом… Как-нибудь после, — Лена вдруг недоверчиво посмотрела на него и встала. — Ну, я пойду, — сказала она другим, равнодушным голосом.　

— А как же с заводом? — спросил Алексей Алексеевич, напомнив вчерашний разговор.　

— Хочу на завод, — сказала Лена и с надеждой посмотрела в глаза адвокату. — Очень хочу…　

НА ЗАВОДЕ

Под стеклянными сводами цеха стоял приглушенный грохот. Лена задержалась в проеме двери, чтобы осмотреться и вжиться в непривычную обстановку. Выждав несколько минут, она завернула в сторону лестницы, но ее остановил окрик:　

— Поберегись!　

Лена отскочила в сторону, и мимо нее проехал автокар, которым управляла девушка в красной косынке. «Вот бы и мне так», — подумала Лена.　

— А, новенькая, — раздалось сзади.　

Лена обернулась и увидела начальника цеха, который накануне принимал ее с Алексеем Алексеевичем на «верхотуре» — в своем кабинете под самой крышей.　

— Уже оформилась? — спросил он, отходя от конвейера.　

— Да, Матвей Сергеевич.　

— Значит, можно и за дело браться?　

— Непременно.　

— Тогда идем.　

Он повел ее серединой цеха, между внушительными квадратными опорами, удерживавшими крышу. Они подошли к худощавой девушке в очках и брезентовой спецовке.　

— Принимай, Наташа, новенькую. Вчера я тебе о ней говорил, — и добавил, обращаясь к Лене: — Товарищ Скворцова — сменный мастер.　

— Хорошо, — сказала Наташа Скворцова, сильно «окая». — Пойдем к бригадиру, — и сразу же двинулась на другую половину цеха.　

Лена пошла следом.　

— В конторе бы где-нибудь вам сидеть, — бросила она Лене, приостанавливаясь. — А у нас дело рабочее.　

Лена не стала спорить со сменным мастером.　

Бригадир в коричневой спецовке с прожженными полами отчитывал рыжеватого паренька:　

— Еще раз повторится, переведем в уборщики…　

— Да нет же, нет.　

— Ну, иди.

— К тебе в бригаду, Игорь, ученица, — сказала мастер. — На прихвате будет…　

— Добро, — сразу же согласился Игорь и, обращаясь к Лене, сказал: — Вам, барышня, спецовочку надо получить. Иначе ваша голубая блузочка станет черной… И потом на голову косынку… Искры у нас тут сыпятся, — глянул бригадир в сторону, где над железными столиками склонились газосварщики, — Кроме того, парней в цехе много, а им работать надо… — сказал он, протягивая Лене широкую твердую руку. — Газосварщики у нас со стажем!..　

Лена пожала протянутую руку и, помолчав, добавила:　

— У меня никакого стажа…　

— Не беда, — сказал Игорь. — Идите в кладовую, получите очки, спецовку, подгоните ее по росту, — вот вам задание на сегодня. А завтра — начнем счет стажу.　

Новенькая… Это пугало и льстило. Ей было непривычно и боязно от сознания, что она ничего не знает и не умеет. Но и приятно, что все внимательны к ней, а она беззаботно стоит себе, откинув назад голову, повязанную ярко-красной косынкой, шурша зеленоватым неподатливым брезентом. На любой ее вопрос ребята отвечают наперебой и с удовольствием.　

— Эта деталька называется штуцером, — втолковывал ей напарник Володя, вертя в руках кусок водопроводной трубы с резьбой на конце.　

— А если резьба длинная, то это уже сгон, — подсказал кто-то.　

— Значит, сгон, — повторила Лена и, наклоняясь, потрогала ржавую трубу. — И что же я должна буду делать с этой «деталькой»? — подражая Володе, спросила она.　

— Будем собирать водопроводные узлы, — ответил Володя. — Конечно, это не детальки для спутника, но, как говорит наш Матвей Сергеевич, без воды и спутники — ни туды и ни сюды, — пошутил он, но тут же стал серьезным: — Чтобы штуцеры не выпадали, их надо прихватывать…　

— Прихватывать? — свела брови Лена, — Чем же?　

Володя молча взял горелку, от которой тянулись два шланга, и поднес зажженную спичку к изогнутому наконечнику. Раздался хлопок — голубовато-желтое пламя замерцало, забилось и только коснулось стыка труб, как вокруг поднялась метелица золотистых искр.　

Потоки ослепительного света били в глаза, и Лена, закрыв их рукой, сделала шаг назад. «Надо надеть очки», — подумала, дотрагиваясь рукой до своего кармана. Но Володя уже отвел горелку в сторону.　

— Вот так и будем работать, — сказал он, сдвигая защитные очки на лоб. — Вы мне будете подавать узлы, а я — прихватывать их…　

В эту ночь Лена плохо спала, беспрестанно думая об одном и том же — о встрече с матерью Алексея. Можно, конечно, было и не ехать на аэродром. Но они рассудили, что лучше встретить мать вместе. О знакомстве с девушкой, которая стала его невестой, Алексей Алексеевич матери ничего не сообщал.　

Рано утром Лена пришла из своего общежития к Алексею Алексеевичу и занялась приборкой. Ей хотелось привести квартиру в такой вид, чтобы матери понравилось. Но работа не ладилась, и Лена приходила в отчаяние от своей, как ей казалось, неспособности добиться идеальной чистоты и порядка.　

— Ну почему ты, Леша, повесил пижаму на стул? — укоризненно говорила она.　

— Лена, дорогая, я всегда свою пижаму вешаю на стул, — весело отвечал он, довольный ее упреком и той хозяйственной стрункой, которая проявлялась у нее на каждом шагу.　

В комнате Алексея она переставила кровать к другой степе, письменный стол перекочевал к окну, появились две розовые шапочки торшера. Алексей Алексеевич был рад этим переменам, так как они исходили от Лены.　

Самолет приземлился вовремя, минута в минуту, и теперь катился, нацеливаясь своим тупым носом на группу людей, столпившихся за железной оградкой перед летным полем. Лена держала влажные стебельки гладиолусов и не спускала глаз с гудящей машины.　

Алексей Алексеевич пытался что-то объяснить ей, но она из-за шума мотора не разбирала его слов и не старалась их понять: не слова были важны, а то, что случится через несколько минут после того, как замрет это рогатое, располневшее чудовище на маленьких колесиках и из его утробы заспешат по лестнице люди… Среди них будет мать Алексея… Как-то она воспримет появление их вдвоем? Может быть, спросит, холодно глядя на Лену: «А кто это?». Что ей ответить? Лучше промолчать. Пусть сын объясняется… Лена ведь просила его не спешить с «титулами» жениха и невесты, дождаться матери. Но Алексей Алексеевич и слышать об этом не хотел и все твердил: «Мать у меня добрая, она все поймет…» Может, так и случится… И тогда кончатся мытарства бездомной девчонки, и она станет жить, как все настоящие люди…　

Наконец самолет замер, летчик выключил мотор, и над крыльями обозначилась темная крестовина пропеллеров.　

Лена обернулась к Алексею Алексеевичу, робко предложила:　

— Может быть, лучше ты сам?..　

Он некоторое время не отвечал, пристально вглядываясь в спускающихся по трапу пассажиров, и затем как-то уж слишком серьезно произнес:　

— Я «сам» — это значит с тобой, а ты «сама» — это значит со мной…　

— Да, Лешенька!.. Да!..　

— Мама! — вдруг воскликнул Алексей и, увлекая Лену за собой, устремился вперед. Лена, отставая, искала глазами ту, которую ждала и боялась.　

И вдруг мелькнул китайский зонтик, и Алексей, обнимая мать, прижался щекой к ее седеющим волосам. Они на мгновение замерли: высокий нескладный парень и маленькая худенькая женщина. Лена не решалась приблизиться к ним. Однако Алексей не забыл о ней и обернулся назад, приглашая взглядом подойти. Лена столкнулась с каким-то мужчиной, извинилась и, приподняв букет цветов, протянула его будущей свекрови.　

— Это вам, — сказала она и замолчала: «Надо было по имени отчеству — Зинаида Михайловна…»　

— Лена, моя невеста, — пришел на помощь Алексей Алексеевич. — Ты ведь хотела, мама…　

— Славная, — тихо произнесла Зинаида Михайловна, привлекла к себе Лену и поцеловала в зардевшуюся щеку.　

На площади перед аэропортом их ждало такси. Мать села спереди и, как только машина тронулась с места, повернулась к Лене.　

— Вы, наверное, учитесь?　

— Нет, работаю.　

— Кем же?　

— Слесарем-прихватчиком.　

Зинаида Михайловна вопросительно улыбнулась:　

— Ты шутница, Лена.　

— Нет, что вы, я серьезно. Это такое название — прихватчик. В самом же деле работа нехитрая…　

Алексей Алексеевич предостерегающе толкнул Лену локтем, но было уже поздно. Мать, быстро глянув на шофера, отвернулась и замолчала.　

В квартире было прохладно, тихо и уютно, на кухне жужжал холодильник. Зинаида Михайловна окинула взглядом свою комнату, где ничто вроде бы и не изменилось. Но наметанный женский глаз уловил перемену даже в мелочах: кровать была прибрана уж очень тщательно, ковровая дорожка постлана по-новому, чуть наискось, а на трюмо иначе расставлены бутылочки и флакончики. Все это выглядело аккуратно и красиво — тут сомнений не возникало у Зинаиды Михайловны. Но сам факт вторжения в ее обитель пришелся не совсем по душе.　

— У нас обед, мама, во! — сказал Алексей и поднял большой палец кверху. — И приготовила его Леночка…　

Ресницы Зинаиды Михайловны вздрогнули: откуда этот жест у сына? Конечно, от нее, этой невесть откуда взявшейся девчонки…　

— Обедайте, — сдержанно ответила Зинаида Михайловна. — Мне не хочется…　

— Мама, ты сердишься?　

— Голова болит, Леша. Я лучше полежу.　

Он легонько поцеловал мать в щеку и мягко сказал:　

— Ладно, мама, отдыхай. Пообедаем позже. А я ненадолго отлучусь — у меня беседа в школе-интернате.　

— Хорошо, сынок.　

«Вот и уладилось», — обрадованно подумал Алексей Алексеевич и, не скрывая своего приподнятого настроения, появился на кухне перед Леной.　

— Значит, так…　

— Все слышала, — перебила его Лена, нервно сжимая пальцы рук, — Я тоже ухожу…　

— Куда?　

— К себе, в общежитие…　

— Тебе ехать не меньше получаса в один конец… А я минут за сорок проведу беседу, и будем обедать.　

— Вдвоем с мамой вам будет удобнее.　

— Втроем еще удобнее.　

— Ты, Леша, какой-то легкомысленный сегодня…　

— Все влюбленные легкомысленны, — засмеялся Алексей Алексеевич. — Словом, договорились: ты остаешься, а я бегу, — и, не слушая больше возражений, умчался.　

Лена осталась сидеть в той же позе — наклонившись вперед, подавленная и грустная. «Конечно, уйти мне нельзя, — думала она. — Надо подождать еще, поговорить… Может быть, и в самом деле женщина плохо себя чувствует. В самолете, говорят, укачивает». Сидеть стало невмоготу, и Лена принялась ходить по тесной кухне, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит в комнате Зинаиды Михайловны. Но там было тихо.　

Наконец Лена не выдержала и приоткрыла дверь.　

— Вы спите? — шепотом спросила она.　

— Заходи, — не сразу разрешила Зинаида Михайловна.　

Лена вошла в комнату и увидела, что мать Алексея лежит на кровати, закинув руки за голову, и на ней бордовый с цветочками халат — тот самый…　

— Как ваша голова, Зинаида Михайловна? — спросила она.　

— Садись, — вместо ответа предложила Зинаида Михайловна, отодвигаясь и уступая ей место.　

Лена осторожно села на край кровати.　

— Как вы познакомились?　

— Он меня от тюрьмы избавил.　

— От тюрьмы! — ахнула Зинаида Михайловна, привставая с подушек. — Боже мой!　

— Но я оправданная. Начисто.　

Зинаида Михайловна схватилась за сердце и, тяжело дыша, повторила:　

— Начисто…　

— Вам плохо?　

Ответа не последовало, и Лена не знала что делать. Она испугалась: «Зачем нужен был этот разговор?», — и бросилась в кухню. Набрав стакан воды, она вернулась в комнату. Но Зинаиде Михайловне уже стало лучше.　

— За что тебя судили? — спросила она слабым голосом.　

Лена наклонилась к Зинаиде Михайловне, с мольбой глянула в ее глаза:　

— Не надо…　

— Дело твое, Лена. Но раз ты что-то умалчиваешь, значит, не доверяешь мне. Так мы с тобой вряд ли сблизимся…　

«Конечно, не сблизимся, — мысленно согласилась Лена. — Нужно открыться, другого выхода нет… Ведь она мать Алеши… А кому, как не ей, сказать всю правду?»　

— Я зналась с ворами…　

— Боже мой! — простонала Зинаида Михайловна, и в ее глазах отразился ужас.　

Лена отшатнулась, пораженная горьким открытием: правда не помогла… Уйти отсюда, как можно скорее уйти!　

— Простите, — дрожащим голосом сказала она и с трудом сдерживая слезы, выбежала из комнаты.　

Она пересекала улицы и переулки, не отдавая себе отчета, куда и зачем направляется; ей хотелось лишь одного: уйти как можно дальше, где нет людей… И пусть себе живут, порядочные и культурные, она и без них обойдется и когда-нибудь докажет…　

Забрела в сквер, чистенький, с песчаными дорожками и со скамейками, окрашенными в разные цвета, пошла тише и, увидев на повороте аллеи свободную скамейку, устало опустилась на нее. Спешить было некуда и незачем.　

— Ба, кого я вижу, — раздалось сверху. — Королева…　

Лена подняла голову. Перед ней стоял Шумный в белой с поперечными полосками соколке и весело улыбался.　

— Откуда ты взялся? — недовольно спросила Лена.　

— Из колхоза. Был на уборке урожая два месяца.　

— Значит, решил исправиться? Я рада за тебя, Шумный.　

— А я за тебя нет, — недовольно произнес Шумный и сел рядом с Леной.　

— Интересно, почему не рад?　

— Ты забыла пословицу: «Не по Сеньке шапка».　

Лена нахмурилась, помолчала.　

— Шапка и в самом деле оказалась не по мне…　

— Вот видишь! — обрадованно воскликнул Шумный, придвигаясь к ней поближе.　

— Разве я тебе когда-нибудь врала?　

— Тогда дай твою лапку, Королева, — и Шумный крепко пожал ее руку. — Паршивый адвокатишка… Мы ему можем такое устроить! Мол, использовал свое положение, увлек неопытную девушку к себе на квартиру…　

— Ох и подлец же ты, Шумный!　

— Согласен. Но не по отношению к тебе…　

— Тут ты герой, даже на суд не явился…　

— Я ведь был в колхозе… Ладно, забудем прошлое, как говорят в кино, и помозгуем о будущем…　

— О нем я позабочусь сама.　

— Не будь слишком гордой, Королева. Есть одно великолепное предложение.　

— Я твоих предложений слушать не хочу!　

— О чем ты говоришь… Сейчас барахло трудно сбывать. Сейчас модно иметь дело с валютой: доллары, фунты, франки… — он оглянулся назад, — О тебе уже шла речь с одним солидным человеком.　

— Вот как!　

— Да, представь себе, твое поведение на суде понравилось… Я уже несколько дней караулю тебя в общежитии.　

— Нет, Шумный, больше попадаться я не хочу.　

— О чем ты говоришь… Риска почти никакого. Будешь иметь дело с солидными людьми, — он опять оглянулся на кусты сирени и уточнил: — С иностранцами. При твоей-то внешности…　

— Ты начинаешь заговариваться…　

— Королева, ты неправильно меня поняла. Будешь заниматься тонкой коммерцией, а личное обаяние кое-что значит…　

— Ничем я, Шумный, заниматься не хочу.　

— Вижу, ты не в настроении: адвокат, наверное, уже думает, как бы отделаться от тебя.　

— Оставь меня в покое! — Лена резко встала и быстро пошла на центральную людную аллею.　

Шумный проводил ее снисходительно-насмешливым взглядом.　

Лена подружилась со своим напарником. Каждый раз перед сменой он сжимал пальцы в кулак и, протягивая вперед руку, предлагал:　

— А ну-ка, попробуй.　

Лена ощупывала его бицепсы и удовлетворенно отмечала:　

— Железо…　

— То-то, — не без гордости говорил Володя, и они принимались за работу.　

И еще один парень был в смене, который то и дело бросал на нее взгляды из-за своего стола, звеньевой Аркадий Гаев. Но Лена делала вид, что не замечает его: пусть он первым подойдет, как тогда на танцах… Она хорошо запомнила тот случай — ребята долго злились: весь вечер ни с кем не танцевала и вдруг пошла с каким-то первым встречным…　

Спустя несколько дней звеньевой подошел, но она еще ниже опустила голову, углубившись в работу.　

— По-моему, у вас, девушка, сгон криво прихвачен, — сказал он.　

— Разве? — удивилась Лена, взяла уголок и замерила. — Девяносто градусов. Тютелька в тютельку, — дерзко добавила: — Наверное, кое у кого глаз косит не в ту сторону…　

— Мой глаз верный. А если уж он косит, то не зря…　

— Не люблю самоуверенных косоглядов, — осадила его Лена, и звеньевой обиженно замолчал.　

Они разошлись по своим рабочим местам, делая вид, будто ничего не случилось.　

Постепенно жизнь Лены входила в нормальное русло. Большие неприятности оставили ее, а маленькие, вроде стычек с Аркадием Гаевым, не особенно волновали, они даже нравились. Шумный не появлялся, и она была рада этому. Остаток того памятного дня и весь вечер она проблуждала по городу, много думала и решила: будет жить одна…　

Когда наутро ее позвали к телефону, она взяла трубку и сказала: «Не звоните и не приезжайте сюда, Алексей Алексеевич, я вас очень прошу». Он послушался и не приехал, и она была благодарна ему.　

Однажды, возвратясь с работы, Лена увидела на столе у Софьи Глебовны, коменданта общежития, повестку. Комендант в смятении подала ей серый прямоугольник бумаги и спросила:　

— Неужто за тобой еще что-то осталось?　

Лена молча развернула повестку и, сдерживая дрожь, прочла вслух последнюю фразу:　

— …Надлежит явиться к следователю прокуратуры в девять часов утра.　

— Ты уж, пожалуйста, явись, — попросила комендант. — Я расписалась за тебя…　

— Не беспокойтесь, Софья Глебовна, все будет в порядке, — довольно бодро сказала Лена и, комкая в руке повестку, тоскливо подумала: «Вот оно…».　

В прокуратуру Лена направилась пешком: было свободное время, чтобы все обдумать. У перехода она задержалась, пережидая стремительно несущиеся машины, чистые и веселые, с пассажирами, которым не было никакого дела до нее. В сквере у скамейки, где встретилась недавно с Шумным, машинально подумала: «Где-то он сейчас?» И не стала гадать на этот счет: зачем он ей, принесший одни разочарования и беды… В аллеях заметна осень. Сухие листья усыпали землю, и Лена старалась не наступать на них.　

Тропинка вывела к песчаной площадке с бетонной чашей фонтана: в мутной воде плавали обломки досок и разный мусор. Лена немного постояла, скрестив на груди руки, потом быстро пошла по широкой прямой аллее, упирающейся в трамвайные пути, там, за придорожными приземистыми акациями, виднелось двухэтажное здание прокуратуры.　

Еще не было девяти, но Лена постучала к следователю, так как старушка вахтер сказала, что «он у себя запершись».　

— Подождите немного, — услышала из-за двери, отошла чуть в сторону и села на стул.　

Минут десять никто не появлялся, и в коридоре стояла настороженная тишина. «Затишье перед бурей», — думала Лена, разглядывая таблички на дверях. И слева, и спереди, и справа было написано одно и то же: «Старшие следователи». Лена с опаской глянула через плечо: «Прокурор». «Окружена со всех сторон», — горько улыбнулась она. В коридоре раздались чьи-то шаги. Лена ниже опустила голову: пусть идет себе мимо, кто бы там ни был. Но вошедший остановился прямо против нее.　

— Здравствуйте, гражданка Озерская, — сказал он.　

Лена подняла голову и вся похолодела: перед ней стоял прокурор Андреев, тот самый, который требовал для нее два года. На суде он был в легком сером пиджаке, без знаков различия, а сейчас в петлицах блестело по звездочке.　

— Здравствуйте, товарищ майор.　

— Я не майор, а младший советник юстиции, — мягко поправил ее прокурор. — Зайдемте ко мне, — предложил он, открывая дверь.　

Они вошли в кабинет, небольшой и темноватый, с низким потолком; два окна выходили во двор, и все видимое из них пространство заткала золотистая листва; листья трепетали на ветру, срывались и летели, летели…　

— Меня вот опять к вам.　

— А вы не догадываетесь о причине? — быстро спросил прокурор, усаживаясь за письменный стол.　

— Наверное, снова хотите направить меня в закрытку?　

— Наоборот, будем всячески помогать вам, чтобы вы туда не попали.　

— Интере-е-е-сно, — нараспев произнесла Лена, снизу вверх глядя в лицо прокурора: глаза у него были не колючие и не строгие, как на суде, а спокойные темно-серые; неужели отказался от своего мнения дать ей срок?.. — Что-то не пойму я, откуда у вас такая доброта?　

— Не доброта, а искреннее желание помочь вам осознать свою вину, чтобы вы наконец раскаялись и обо всем честно рассказали…　

— Меня суд оправдал! — выкрикнула Лена, срываясь с места.　

— Судебная ошибка! Шумный арестован и дает против вас показания.　

Ноги стали будто ватными, и Лена, боясь упасть, обессиленно опустилась на стул. Ей стало совершенно ясно, что на этот раз от тюрьмы не уйти. Не честные и хорошие люди будут с ней рядом, а те, из компании Шумного. Они, как чесотка: соприкоснувшись с ними, она заразилась. Как тут обойтись без радикального лечения, которое обычно проводится за колючей проволокой? Видно, не так уж не прав Андреев, когда требовал для нее два года лишения свободы? И все равно, пусть он даже тысячу раз прав, она не изменит своего поведения и не станет уподобляться тряпке и слюнтяю Шумному. Лена криво усмехнулась и с вызовом спросила:　

— Что еще?　

— Шумный заявил, что после суда адвокат Журба увлек вас в свою квартиру и там вступил с вами в интимные отношения, — жестким голосом сказал Андреев и отвел глаза в окно.　

— Наглая ложь! — возмущенно крикнула Лена. — И вообще то, что было у нас с Алексеем Алексеевичем, никого не касается.　

— Перемените тон, Озерская. Я ведь хочу с вами по-отечески, справедливо, как с дочерью хочу…　

— Вы у своей дочери не стали бы выпытывать, с кем она спала.　

— Не ради праздного любопытства я спрашиваю об этом…　

— Алексей Алексеевич хотел на мне жениться…　

— Жениться? — удивленно переспросил прокурор.　

— Я преступница для вас, была, есть и останусь ею… Сажайте меня. Я ничего не скажу! Ни слова, — и она, уткнувшись лицом в руки, разрыдалась.　

Кто-то открыл дверь в кабинет, но Андреев замахал руками, и дверь закрылась.　

— Успокойтесь, — расстроенно говорил он девушке. — Я не хотел вас обидеть. Просто у меня такая служба, что надо до всего докапываться. Я хотел поговорить с вами начистоту, помочь вам хотел… И не потому, что я такой добренький: в свое время следствие не смогло разоблачить шайку Шумного, и мы ограничились лишь тем, что привлекли к ответственности вас — их жертву. Я, когда давал санкцию на ваш арест, надеялся, что вы раскаетесь и назовете своих дружков. Но вы этого не сделали. А теперь вот те, которых вы пожалели, льют на вас ушатами грязь… И если уж говорить откровенно, то у нас достаточно доказательств, чтобы поставить вопрос об отмене оправдательного приговора по вновь открывшимся обстоятельствам и привлечь вас к ответственности, независимо от того, сознаетесь вы или нет… Если вы не верите в мои добрые побуждения, отправляйтесь к следователю, который вас вызвал, и пусть все идет своим чередом.　

— Но я не хочу вспоминать старое. С ним покончено, — сказала Лена и прямо посмотрела в глаза. — У меня есть работа, друзья. Зачем же вы хотите меня снова свести с Шумным?　

— Наоборот. Я хочу вас развести.　

— Меня — в женскую колонию, а Шумного — в мужскую… — горько улыбнулась Лена. — Теперь я уже это поняла.　

— Если человека можно исправить без колонии, мы не торопимся…　

— Но ведь я неисправимая и не хочу сознаться.　

— Сегодня к следователю можете не ходить, даю вам сутки на размышление…　

Соседка по комнате куда-то ушла, и Лена могла в одиночестве поразмыслить над предложением прокурора. Правда, нужно было сделать уборку — сегодня ее очередь, а потом на работу во вторую смену. Девушка быстро переоделась в старенькое ситцевое платьице и принялась мыть полы. Ловкие сильные руки орудовали тряпкой, оставляя влажные полукружья на четких узорных квадратах линолеума. Машинально следила она за полукружьями, машинально стирала их, выводя новые, более чистые, в которых отражались ее руки и волосы, и, не переставая, думала об одном и том же: сознаться или нет…　

Допустим, возьмет она да и скажет все начистоту. Что тогда? Известно что: тряпкой она станет, которую сколько ни выжимай, а муть сочиться не перестанет: воровка… врунья… воровка. Каждый сможет ткнуть в нее пальцем, и возразить против нечего — сама ведь призналась… И ко всему этому — посадят. «Ох и хитрющий прокурор, — вслух размышляла Лена, — прикинулся добрым папашей и думает: клюну. Не на такую напал!» — и она энергично шлепнула тряпкой по сухому линолеуму. Казалось бы, решение принято, но мысли беспокойно толклись в голове, и ничем нельзя было унять эту толчею.　

Лена так увлеклась домашними делами, что чуть не опоздала на завод, но молодой водитель такси подобрал ее на троллейбусной остановке, и через десять минут она входила в свой цех. Володя был уже на месте, в его руках весело гудела горелка. Увидев свою напарницу, он отодвинул горелку на край стола и согнул в локте руку.　

У Лены радостно дрогнуло сердце: «Все, как прежде…». Немногим больше месяца она в цехе, а как привыкла к ребятам, да и работа у нее огненная, с фейерверком…　

— Лет через пять ты, Володька, самого Юрия Власова догонишь, — произнесла Лена с нарочитой серьезностью, хлопнув парня по упругим бицепсам.　

— То-то же, — крякнул Володя, улыбаясь. — У нас на сегодня, Ленок, срочный заказ — газовые узлы, — деловито сообщил он и снова взялся за горелку.　

Закружились, завертелись золотой метелицей искры, и Лена, глядя на этот колючий и шумящий клубок, с надеждой подумала, что хорошо бы пустить его впереди себя, пусть бы катился, сметая с дороги все ее беды и горести.　

Заученным движением она натянула на руки брезентовые рукавицы и принялась выбирать из вороха заготовок нужные ей трубы.　

Работая, Лена краем глаза видела за дальним столом Аркадия Гаева. Он почему-то не обращал на нее внимания и даже ни разу не подошел. «Неужели что-нибудь знает? — с тревогой подумала, — Впрочем, узнает, рано или поздно…». И эта новая мысль опалила ее, да так жарко, что она расстегнула на груди спецовку. Лена тут же решила удостовериться в своем предположении и нарочно направилась мимо стола звеньевого, поравнявшись, первая поздоровалась. Аркадий смерил ее долгим взглядом, как можно равнодушнее ответил:　

— Привет, товарищ Озерская.　

— Начальничек сегодня что-то не в духе?　

— Причина есть.　

— Какая же?　

— Это трудно объяснить.　

— А вы попробуйте.　

— Никакого нет желания, — сухо произнес Аркадий, надвигая на глаза очки.　

«Так и есть — все знает», — похолодела Лена и, повернувшись к звеньевому спиной, медленно пошла к главному проходу.　

Кругом спорилась работа, но Лене все вдруг стало ненужным и безразличным. Когда она шла в цех, то совсем не подумала, как поступит, если ребята узнают о ее прошлом.　

Пока об этом знает лишь один человек, а завтра узнают все.　

Сзади раздались гудки автокара, но Лена их не слышала, и какая-то женщина, объезжая ее, зло бросила:　

— Раззява!　

Смена наконец кончилась, и Лена восприняла это как-то по-особому печально — у нее было такое чувство, будто она навсегда расстается с цехом.　

— Прощай, Володька, прощай, милый, — сказала она и поцеловала его в щеку, когда на улице им надо было расходиться в разные стороны.　

Володька покраснел и смутился, но в темноте девушка этого не заметила.　

— С чего вдруг прощаешься? — удивился Володя, оправившись от смущения.　

— Ты очень, очень хороший парень, а таких мало на свете.　

— Это я-то хороший? А кто синяки в цех приносит?　

— И все равно — ты самый лучший, — Лена снова чмокнула его в щеку и, не сказав больше ни слова, ушла в темноту.　

Несколько минут Володя стоял в недоумении, а потом догадался: стыков-то они сделали сегодня в два раза больше нормы.　

СВАДЬБА

Никто не неволил его, и решение было принято после долгих раздумий, но вот тревожит душу какая-то непонятная боль, когда начинаешь обдумывать все по порядку.　

Раньше Аркадий Гаев не знал сомнений. Все было просто: у него есть Вика. Что же еще надо? Лишь однажды он очутился на танцах в городском саду. Вика была на дежурстве, и он от нечего делать решил пройтись.　

Гремела музыка, мелькали пары, улыбались глаза. Аркадий смотрел на танцующих снисходительно. Он чувствовал, что здесь лишний, и собирался уйти. Но в стороне, у самой ограды, заметил девушку в окружении парней. Они стояли, точно телохранители, а она, сверкая роскошной золотой прической, смотрела на всех скучающим взглядом. «Значит, не один я такой здесь», — подумал Аркадий и подошел поближе к обособленной группе. Он некоторое время наблюдал и за девушкой, и за парнями. Никто из них не танцевал. В чем же дело? И Аркадий, не отдавая себе отчета, шагнул к парням, плечом решительно отстранил одного из них и пригласил девушку на танец. Она внимательно посмотрела на него и протянула руку…　

Он надолго запомнил эту протянутую руку. И совсем неважно, что произошло потом. После танца один из телохранителей зло бросил:　

— Эта девушка больше не танцует!　

Аркадий не удостоил его ответом и отошел. Но, как только заиграла музыка, он опять направился к незнакомке. Она улыбнулась ему.　

— Хорошего понемногу…　

Он с ненавистью глянул на торжествующих парней. Но сдержался: не затевать же драку. Аркадий стоял неподалеку до тех пор, пока не закончились танцы. Девушка изредка бросала на него взгляды. Он отвечал ей тем же.　

Домой вернулся расстроенный и злой. Сгоряча решил, что завтра же пойдет снова на танцы. Но на другой день, встретив Вику, понял, что незачем гоняться за незнакомкой. Разве мог Аркадий тогда знать, что та девчонка или, как он ее мысленно окрестил, «Золотоволосая», появится у них в цехе. И именно в тот самый момент, когда он на пороге новой, семейной жизни.　

Ну и что ж? Пусть она светит роскошным золотом волос, пусть сводит с ума ребят, вроде тех, что ревниво сторожили ее на танцплощадке. Он не будет в числе ее воздыхателей. У него хватит силы воли, чтобы не обращать внимания на заносчивую девчонку. Работает без году неделю, а уж ног под собой не чувствует. Впрочем, он сумел дать ей, что называется, поворот от ворот: мол, никакого нет желания продолжать разговор… Сказал, и очки на глаза… Но даже сквозь темные стекла он увидел, как у нее сразу затуманились от обиды глаза…　

Будет ли он счастлив? А как же иначе! Его невеста — не первая встречная. Он знает ее с самого детства и помнит все до мельчайших подробностей: пушистую елочку, всю в разноцветных игрушках, и снежинку, будто ненароком залетевшую в комнату и упавшую на голубую шапочку худенькой чернявой девочки с серыми глазами. Девочку звали мудрено — Виквея, а он дал ей свое имя — Снежинка, так оно и прижилось к ней по сей день…　

— О чем размечтался, милок?　

Вздрогнув, Аркадий обернулся, позади стоял Матвей Сергеевич и хитро щурился. И такое вот лицо сегодня не у него одного: все в цехе щурятся и улыбаются, поравнявшись с его столом.　

— О профсоюзном собрании, — ухмыляясь, ответил Аркадий и прикрутил горелку.　

— Можно и на собрании посоветоваться, как профсоюзную свадьбу закатить.　

— Собрание провести не мешало бы, — сказал Аркадий, — но с другой повесткой: о сокращении ОТК…　

Матвей Сергеевич вдруг рассердился:　

— Вам бы шуметь всей бригадой да предлагать, а расхлебываться за брак кому? Мне. Это что? — ткнул пальцем Матвей Сергеевич в фиолетовый косой шов. — Брачок.　

Брезентовой рукавицей Аркадий выдернул из зажима заготовку и отбросил ее в сторону. Заготовка слабо зашипела, попав в лужицу воды на цементном полу, и стала иссиня-черной. Матвей Сергеевич несколько секунд недовольно смотрел на испорченное колено, потом подошел к газосварщику и, хлопнув его по плечу, примирительно сказал:　

— Бывает, — взялся за подбородок и добавил: — Учитывая твое состояние, милок, так сказать, переходной период…　

«И ничего ты не знаешь, Матвей Сергеевич, — подумал Аркадий, — Ничего…» А если узнает, то что изменится? Лишний раз мораль прочтет, когда все ясно и так: свадьба нужна. Снежинка будет с ним всегда, везде. И тогда позабудется и Золотоволосая, и сегодняшний день, заполненный думами, которые ничуть не помогают работать. А жить они тем более не помогут.　

Аркадий снял очки, встал и решительно напомнил:　

— Так не забудьте, Матвей Сергеевич, в воскресенье в два часа…　

Матвей Сергеевич больше не щурился, смотрел поверх головы Аркадия вдаль, в дымный сумрак под пожелтевшей стеклянной крышей: может быть, вспомнил свою свадьбу.　

— Был у меня дружок Федя, — задумчиво сказал Матвей Сергеевич. — Влюбились мы с ним в формовщицу Настю и считай лет пять ходили вместе, друг без друга ни на шаг. Неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы не война… Настя погибла во время бомбежки прямо в своем цехе, а Федя — в Берлине…　

— И все же вы женились…　

— Женился, — вздохнул Матвей Сергеевич и, натянув на лоб серую кепку, торопливо направился мимо шеренги сварщиков, осыпаемый холодным пучком искр.　

«Женятся даже без любви, — облегченно подумал Аркадий, натягивая рукавицы, — а мне сомневаться просто грешно…»　

Аркадий хорошо запомнил слова отца, часто повторявшего, что он даже в качестве свидетеля никогда в суде не был. Его отец Иван Прокофьевич — человек с чистой совестью. Он более тридцати лет простоял у мартена, и если бы можно было собрать всю сталь, сваренную им, получилась бы целая огненная река. Теперь отец на пенсии, мудрый и рассудительный, он тоже — за женитьбу, хотя кое-что ему и не нравится: сваха — набожная Лукерья Анисимовна, которая хочет взять к себе в дом зятя. Но, поразмыслив, отец и с этим согласился. Все-таки мать у Аркадия не родная, мачеха, и с невесткой могут быть нелады; принимал он в расчет еще и то, что в доме есть два подростка — сыновья от второй жены. Поэтому не перечил переходу Аркадия на жительство в другой дом, который, кстати, был не так уж далеко — наискось через улицу…　

Иван Прокофьевич возлагал на сына большие надежды. Но надежды не оправдались: инженером не стал. Учился Аркадий с прохладцей, подленивался, кое-как закончил десять классов и в институт даже не пытался поступать: знал, что не поступит. Отец звал его на завод, к мартену, но сын рассудил иначе и сдал документы в техническое училище.　

— Буду сварщиком, — сказал он отцу, и тот не возражал, так как уважал рабочие профессии. По окончании училища Аркадий попал на завод и с жаром принялся за дело. Особенных подвигов он не совершал, работал честно и прилежно, достиг самого высокого — пятого разряда. Недавно его назначили звеньевым, и он стал правой рукой бригадира.　

Все шло у Аркадия Гаева ровно и гладко, единственное, что не ладилось, так это учеба. Бригада газосварщиков уже около двух лет была коммунистической, и. повышение образования каждого ее члена стало законом. Аркадий пробовал поступить в вечерний техникум, но у него ничего не вышло: провалился на первом же экзамене.　

Собственно, он ничего другого и не ждал, потому что к экзаменам почти не готовился. В бригаде к случившемуся отнеслись снисходительно, далее посочувствовали. И Аркадий дал слово, что на следующий учебный год снова будет штурмовать вечернее отделение… «Возьму отпуск перед экзаменами, — решил он про себя, — и как следует позанимаюсь».　

Одним словом, и в учебе у Аркадия Гаева намечался сдвиг с мертвой точки. «Что ни говори, а хорошо, когда везде полный порядок», — с удовольствием подумал он. И то, что он женится, тоже порядок, но уже с другой, бытовой стороны. И, само собой разумеется, семья у него будет крепкой, дружной, на зависть всем… Он любит Снежинку, потому и спешит к ней. Когда она рядом с ним, пропадают все сомнения, стоит только заглянуть в ее спокойно мерцающие глаза и, кажется, будто в них медленно кружатся голубоватые снежинки, а ее гладкие темные волосы, собранные кверху «шалашиком» и заколотые белой пряжкой, напоминают что-то новогоднее, торжественное… И так хочется поцеловать ее. Снежинка не очень-то одобряет такие его порывы, краснеет и оглядывается по сторонам: не видит ли кто-нибудь… «Скромная, милая, чудная…», — думал он о невесте, подходя к дому на высоком фундаменте с большими окнами и добротной крышей. Летом дом утопал в зелени, но сейчас выделялся лишь темно-коричневый забор, заново окрашенный к ноябрьским праздникам, а за ним виднелись вишневые деревья с облетевшей листвой.　

Он привычно толкнул калитку, и в ответ раздался громкий лай, загремела цепь, и к забору кинулась собака. Калитка была уже заперта, и Аркадий забарабанил пальцами по шершавым дощечкам. В ответ собака подняла злобный лай.　

— Космос! Наместо! — крикнул Аркадий.　

Космос сразу же перестал лаять, узнав хозяина.　

— Кто там? — раздался голос Лукерьи Анисимовны с крыльца.　

— Я, откройте…　

— Сейчас, зятек мой, сейчас…　

Лязгнул засов, и калитка отворилась. Аркадий нагнул голову, чтобы не удариться о верхнюю перекладину, и зашел во двор. Космос, огромный и черный, натягивая проволоку, рвался к вошедшему, радостно взвизгивая. Аркадий ласково потрепал собаку за широкие короткие уши, погладил по лоснящейся спине.　

— Ну, довольно, довольно, — укооризненно покачала головой Лукерья Анисимовна.　

— Мы не часто видимся, — сказал Аркадий, обнимая собаку.　

— О невесте чего не спрашиваешь?　

— Ее разве нет дома?　

— Ждала тебя и, не дождавшись, пошла за подвенечным платьем к портнихе.　

— Я встречу ее.　

— Не надо, чай не маленькая, не заблудится.　

Аркадий отстранил от себя Космоса, направился в дом. В комнатах было душно, пахло ладаном. Аркадий снял плащ, повесил в прихожей. Лукерья Анисимовна прошла в зал, остановилась у стола, застланого белой скатертью.　

— Садись, — предложила она, указав на стул напротив себя.　

Аркадий сел и, глядя на желтые узловатые руки будущей тещи, приготовился слушать.　

— Скажи мне, — неторопливо начала Лукерья Анисимовна. — Кого собираешься приглашать на свадьбу?　

— А я уже пригласил, — ответил Аркадий и поднял голову.　

Лукерья Анисимовна недовольно поджала сухие губы.　

— Кого же?　

— Всю бригаду.　

— Я говорю о гостях. Сказано — молодо-зелено, — Лукерья Анисимовна покачала головой, повязанной темным платком, а потом решительно опустила руку на скатерть: — Сделаем, значит, так: позовешь начальника цеха, мастеров, ну, и Вильчицкого можешь… Он парень вроде бы дельный, глядишь, не сегодня-завтра инженером станет…　

Аркадий слегка нахмурился, пододвинулся со стулом ближе к столу и, наклоняясь вперед всем корпусом, сказал:　

— Правильно: Вильчицкий оканчивает институт и скоро перейдет на другую работу, и место бригадира освобождается. Кого вы думаете, мама, поставят на его место?　

— Не знаю, ангел мой…　

— А я знаю — звеньевого, Аркадия Гаева.　

— Вот по сему, значит, начальство и нужно пригласить…　

— Что же скажут тогда обо мне газосварщики, бригадиром которых я собираюсь быть?　

— Хитер ты, зятюшка, — довольно проговорила Лукерья Анисимовна, и на ее суховатом, жестком лице промелькнула улыбка. — Положим, придут и те и другие, чем потчевать будешь?　

— Об этом не беспокойтесь: деньги у меня есть, и профсоюз выделил…　

— Ну тогда зови кого хочешь, — сдалась Лукерья Анисимовна и, разгладив желтыми скрюченными пальцами скатерть, встала: — Наверно, проголодался?　

— Спасибо, я сыт, — отказался Аркадий.　

Пока они разговаривали, пришла Вика и, увидев в прихожей плащ Аркадия, влетела в комнату с радостным возгласом:　

— Как хорошо, что ты здесь! Я тебе что-то покажу…　

— Что же? — поинтересовался Аркадий.　

— Одну минуточку, — сказала Вика и скрылась в своей комнате.　

— Можно было бы и потом, — проворчала Лукерья Анисимовна, встала и нехотя пошла к дочке.　

Аркадий долго ждал. Наконец появилась Вика — в легком белом платье, с фатой, накинутой на черные волосы. Глаза ее сияли, и казалось, что в их бездонной глубине плавают крохотные снежинки, точь-в-точь, как в тот далекий вечер у новогодней елки…　

— Ну как? — спросила она, поворачиваясь кругом. — Нравится?　

Аркадий вместо ответа обнял свою Снежинку.　

— Боже ж мой! — воскликнула она. — Помнешь!　

— Да и пятно своими пальцами можешь припечатать, — недовольно заметила Лукерья Анисимовна.　

Аркадий сразу же отпустил Снежинку и угрюмо сказал:　

— Мне пора к старикам.　

— Поужинаешь, а потом пойдешь, — сказала Вика и, увидев, что он нахмурился, спросила: — Ты что, обиделся?　

Аркадий не ответил и сделал шаг к выходу, но Вика взяла его за руку и, виновато опустив глаза, тихо сказала:　

— Я не хочу, чтобы ты уходил…　

— Может быть, ему надо, зачем же задерживаешь? — вмешалась Лукерья Анисимовна.　

— Останься, Аркадий, поужинаем, — упрашивала Вика.　

— Ну что ты пристала к парню…　

— Мама, — строго оборвала Вика, — лучше подогрейте нам ужин.　

Лукерья Анисимовна сердито глянула на дочь и удалилась на кухню.　

— Так-то вернее, — сказала Вика и, привстав на носки, поцеловала Аркадия в щеку. — Ты уже не сердишься?　

— Я вообще не сердился…　

— И неправда: глаза тебя выдают.　

— Твоя мама уж слишком во все вмешивается.　

— Аркадик, дорогой, не осуждай ее. Ведь она хочет только одного — нашего счастья и, конечно, опекает нас. Для нее мы — дети.　

— Ух ты, ребенок, — Аркадий притянул к себе Вику.　

— Я вот старалась для тебя: сшила платье, прическу сделала, а ты ничего этого не заметил, а взял да и смял своими ручищами.　

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Аркадий и снова обнял Вику.　

— Пусти, Аркадий, у меня все косточки трещат! Медведь ты, и ласки твои медвежьи. Говоришь, что я Снежинка, а сам мнешь меня, как резиновую куклу.　

Аркадий глянул ей в глаза, в них стояли слезы.　

— Прости, дорогая, — виновато сказал он, опуская руки. — Это все оттого, что я тебя крепко люблю.　

Вика не знала отца, и мать для нее была всем: кормилицей, другом и наставником, без ее совета она и шага не сделала. Мать не любила длинных речей, всегда говорила коротко и приучила дочь понимать себя с полуслова.　

— Хорошо, мамочка, — отвечала Вика и принималась выполнять поручение, хотя порою оно ей и не нравилось. Правда, мать щадила свою худенькую, длинноногую девочку, а если и заставляла ее что-то делать, то по необходимости: учить молитвы и уроки. Молилась Вика с усердием, охотно: рядом с иконами висел в рамке увеличенный портрет ее отца. Отец глядел ласково, чуть печально. Из рассказов матери Вика знала, что он лежит где-то около древней Праги. Был он военным врачом, работал в их городе в госпитале, здесь и познакомился с матерью, а потом уже, под самый конец войны, уехал на фронт. Он прислал несколько писем и замолчал. Когда родилась Вика, его уже не было в живых. Стоя перед иконами на коленях, мать обращалась к богу, а Вика считала, что отец — это и есть бог.　

Вике шел девятнадцатый год, и она уже давно не молилась с матерью. Но всякий раз, когда ей было трудно, девушка тайком заходила в боковушку и останавливалась перед портретом отца… Вика просила его помочь сдать экзамены (а их было много, этих экзаменов), умерить ее рост (она была выше своих сверстниц)… Разные были просьбы у девушки, и всем им внимал отец… И только о том, чтобы Аркадий стал ее мужем, она не просила отца — это само собой разумелось. «Наша дружба началась с того первого платья, которое твоя мачеха сшила мне», — шутила Вика. Аркадий сердился, не соглашался, твердил о новогодней елке. Может быть, и была эта елка, но она не помнила. Зато хорошо запомнила, как мать ходила делать примерки к мачехе Аркадия и брала ее с собой. Сначала ей не нравился рыжеватый мальчуган, а потом привыкла к нему, потому что он не дрался, как другие мальчишки, был смирный и показывал ей разные картинки. Так вот они и подружились. И ничего не было удивительного в том, что эта дружба привела к свадьбе.　

Когда Аркадий и Вика приехали из загса, дом был полон гостей, и еще на улице их шумно стали поздравлять. Во дворе Игорь Вильчицкий открыл бутылку шампанского, молодым тут же дали бокалы, в которых вспыхивали огненные пузырьки; на мгновение все стихло, и лишь раздавался звон хрусталя. Потом кто-то закричал: «Горько!» — и опять поднялся невообразимый гам. Но вдруг на белое платье Вики упали дождевые капли, и она бегом кинулась в дом. Мужчины же, не обращая внимания на дождик, оставались во дворе, допивали шампанское, дымили сигаретами, среди них задержался и жених.　

Аркадий, в черном костюме, белой рубашке и галстуке «бабочка», стоял в кругу ребят и довольно улыбался: ему приятно было их добродушное подтрунивание. Позади оставалась, пусть не всегда ровная, но понятная, полная радостей жизнь, а впереди предстояло новое, неизведанное.

Нарядные, улыбающиеся ребята крепко жали ему руку, желали счастья. «Вся бригада тут», — радостно подумал Аркадий. И вдруг тревожно вздрогнуло сердце: одного члена бригады не доставало… «Почему ее нет?.. Почему? Спросить об этом? Но зачем? Приглашены были все. И то, что она не пришла, ее дело». Аркадий нахмурился и отошел в сторону. Он не хотел думать о Золотоволосой. У него есть Снежинка — нежная, хрупкая, любимая. И ей, только ей, он посвятит себя. Аркадий подошел к Игорю Вильчицкому и, улыбаясь, предложил:　

— Выпьем, друг, что ли?　

На его слова обернулся начальник цеха и, щуря глаза, мягко поправил:　

— Скажи лучше: посидим за столом, повеселимся…　

— Пожалуй, ваше предложение, Матвей Сергеевич, более приемлемо, — засмеялся Игорь Вильчицкий.　

— Бригада ведь против выпивок.　

— Ну ладно, — примирительно сказал Аркадий, — я тоже за веселье на моей свадьбе.　

И он уже больше не думал о Лене.

ЗАЩИТНИК

Хотя с тех пор, как ушла Лена, минуло больше месяца, Алексей Алексеевич не мог успокоиться. Он снова и снова возвращался к случившемуся.　

В тот день он задержался в школе-интернате — после лекции было много вопросов — и, освободившись, поспешил домой. Ему не терпелось поскорее узнать, как там у них — матери и ее будущей невестки. Наверное, хлопочут на кухне и ждут не дождутся его прихода.　

Он взбежал на третий этаж и нажал блестящую пуговицу звонка.　

За дверью послышались знакомые шаги матери, щелкнула задвижка.　

— Лена ушла, — глухо сказала мать, пропуская его в коридор.　

— Как это ушла? — спросил Алексей Алексеевич, забывая закрыть за собой дверь.　

— Совсем ушла.　

Понять это было невозможно: только что, часа полтора тому назад, она была здесь и вдруг — совсем ушла.　

— Мама! Что вы говорите?　

— Алешенька, прости меня. Я всему виной: уж очень напрямик я все высказала ей. Разве я думала, что дело примет такой оборот?　

— Надо было…　

— Конечно, надо. Но теперь уже поздно.　

Алексей Алексеевич выскочил на улицу, чтобы найти Лену, убедить ее, вернуть… Он метался по городу до глубокой ночи, ездил в общежитие, на завод, побывал на вокзалах — железнодорожном и автобусных, в аэропорту, в парках, но она как в воду канула. Он вернулся домой ни с чем, и они с матерью провели бессонную ночь.　

— Ну разве вы подходите друг другу? — говорила мать. — У Лены только красота, но образование, воспитание?!.　

— Но разве, мама, мы не могли помочь ей? — возразил Алексей Алексеевич.　

Зинаида Михайловна ничего не ответила. Ей было обидно, что не смогла в трудную минуту найти правильное решение. Ведь умеют же люди думать одно, а говорить и поступать совсем иначе. У нее не вышло: сказала девушке то, что думала. И теперь получалось, что выхода нет, что сын совершил непоправимую ошибку, такую же, как когда-то она сама…　

Случилось это еще в ее студенческие годы. Маленькая, худенькая девушка сидела в укромном уголке парка, углубившись в книгу. Краем глаза она заметила, как какой-то долговязый моряк медленно прохаживается по аллее, то и дело бросая взгляды в ее сторону. Девушке хотелось встать и уйти, но она продолжала читать. Моряк тем временем подошел к ней и, слегка картавя, спросил:　

— Зубрите?　

— А вы, между прочим, мешаете, — холодно ответила она. — У меня экзамены.　

— Извините.　

И он, ничего больше не сказав, быстро удалился. Девушке стало почему-то грустно, и пропала охота штудировать учебник.　

Даже теперь, спустя более четверти века, Зинаида Михайловна не могла объяснить, как получилось, что неизвестный парень, в общем-то ничем особенным не примечательный, разве что картавил он как-то по-особенному, сразу же ни с того ни с сего смутил ее душу. И когда она выходила из парка, моряк встретил ее и уже на правах знакомого вызвался проводить до общежития. Она молча согласилась.　

Ей понадобилось около двух недель, чтобы сдать последние экзамены в институте и зарегистрировать брак с Алексеем Журбой — так звали моряка.　

Они счастливо прожили всего лишь один месяц, и моряк ушел в плавание. Зинаида Михайловна работала в больнице, ждала писем и ребенка. Но писем не было, муж словно в воду канул. И вот, наконец, он подал о себе весть — горькую и безрадостную. Письмо было длинное, путанное и глупое, и все в нем сводилось к тому, что он, Алексей Журба, не создан для семейной жизни… Зинаида Михайловна тщательно разорвала исписанные листки и конверт со штампом далекого города и выбросила в мусорную корзину.　

Больше она не видела этого человека. Жила одна с сыном. Но вот настал день, когда сын спросил: «Где мой отец?» Зинаида Михайловна ждала этого вопроса и готовилась к нему. Но все больше склонялась к мысли, что открывать правды сыну нельзя. Кто знает, может быть, его отца уже нет в живых: заболел тропической лихорадкой или другой болезнью и умер где-нибудь на морской дороге в Индийском океане. Так она и сказала сыну: умер и похоронен в море.　

Зинаида Михайловна чувствовала, что настала расплата. Почему она не рассказала Алеше обо всем? Может быть, ее урок пошел бы ему на пользу? А теперь уже поздно.　

— Не надо страдать, Алешенька, — сказала она, желая хоть как-нибудь утешить сына. — Ты найдешь себе другую девушку.　

— Нет, мама. Мне нужна только Лена и никто другой.　

«Боже мой, он настоит на своем…» — с ужасом подумала Зинаида Михайловна.　

Рано утром Алексей Алексеевич первым делом позвонил в общежитие. Ему ответила Лена, и сразу стало легче: раз она никуда не уехала, значит, еще не все потеряно. Немного выдержки с его стороны, и они снова найдут общий язык. «Время поможет нам выйти из тупика», — обнадежил себя Алексей Алексеевич.　

Но время принесло новые и неожиданные осложнения. Как-то ему позвонил прокурор Андреев и попросил зайти. Алексей Алексеевич был мало знаком с прокурором и встречался с ним только в суде как со своим «процессуальным противником». Особых столкновений между ними не было, каждый исполнял свои обязанности в рамках закона: прокурор обвинял, он защищал, а суд, выслушав того и другого, принимал решение. И лишь по делу Озерской у них получилось резкое расхождение. «Разве можно, товарищ прокурор, обвинять, не имея в своем распоряжении неопровержимых улик?» — спрашивал его Алексей Алексеевич.　

Теперь такие улики у прокурора налицо. Алексей Алексеевич склонил голову, призадумался: ведь он был не только адвокатом Лены Озерской, а ее женихом…　

Андреев вряд ли знает об этом, да и знал бы, что изменится? Он вызвал его не за тем, чтобы порадовать. У него своя цель, прокурорская: ни одно преступление не должно оставаться без наказания. Алексей Алексеевич молчал. На душе было горько, положение казалось безвыходным.　

— Так что же будем делать? — спросил Андреев.　

Алексей Алексеевич взглянул на прокурора: ни тени торжества, одна озабоченность на лице. «Отчего бы эго, — удивился адвокат, — наверное, он еще что-то преподнесет мне?».　

— Порядок отмены оправдательного приговора вам известен, — хмуро ответил он. — По сему действуйте, Ромам Маркович! Ваша взяла.　

Андреев недовольно поморщился:　

— Я хочу поговорить с вами серьезно, а вы…　

— Лена для меня очень много значит…　

— Знаю.　

— Откуда?　

— Беседовал с ней.　

— И осуждаете меня?　

— Не в этом сейчас дело. Озерская бросила работу и куда-то уехала. Странно, что вы об этом ничего не знаете.　

Алексей Алексеевич нервно дернул плечом: новость ошеломила его, и он совершенно не представлял, как это все могло случиться. Несколько дней тому назад он был на заводе, говорил с Матвеем Сергеевичем о Лене… И вдруг — бросила работу!　

— Вы хотя бы знаете, где она родилась? — сердито спросил Андреев, откидываясь на спинку стула.　

Алексей Алексеевич устало провел рукой по вспотевшему лбу и, вспоминая свой разговор с Леной, ответил:　

— В Ленинграде, в блокаду. Была увезена в тыл прямо в пеленках… И, естественно, о родителях ничего не знает.　

— Да-а… трудно отгадать, куда она уехала, очень трудно…　

— Скорее всего, куда глаза глядят.　

— А что, если об этом спросить в общежитии, в цехе? Можно бы дать такое поручение следователю, но вам, мне кажется, это лучше сделать: больше гарантий на успех.　

— Я постараюсь, — пообещал адвокат.　

Троллейбус переполнен — рабочие ехали на завод, среди них — и знакомые Алексея Алексеевича как бывшего газосварщика, а потом секретаря комсомольской организации. Сам собой завязался разговор. Кто-то поинтересовался:　

— А что дали Козарю?　

— Это дело суд еще не рассматривал, — ответил Алексей Алексеевич, вспомнив, что у него есть поручение на защиту Козаря.　

— Подлец!　

— Такому место в тюрьме!　

Адвокат слушал негодующие реплики и думал: «Ну, как я буду защищать хулигана? Отказаться надо… Но как отказаться, если моя обязанность — защищать?..»　

— Что ему будет? — спросила худенькая девчонка в спецовке.　

— Суд решит, — уклончиво ответил Алексей Алексеевич, — что заработал, то и получит… А вот почему на заводе не занимались им, тут надо разобраться и спросить с кого следует…　

— В жизни разное бывает, — сказал молодой парень в светлой фуражке, стоявший позади адвоката. — У нас в бригаде тоже история случилась: куда-то пропала одна девчонка…　

Алексей Алексеевич мигом обернулся назад и живо спросил:　

— Ты, случайно, не из бригады Вильчицкого?　

— Да, — кивнул парень головой. — Девчонка хорошая, но у нее что-то с прокурором… Как побывала у него, так стала темнее тучи…　

— Прокуроры частенько портят людям жизнь, — заметила краснощекая женщина с кошелкой.　

— Плохим, гражданочка, вполне возможно, влияют на нервы, а хорошим…　

— У нас на улице один человек два месяца сидел ни за что ни про что. Потом вызвал его прокурор и говорит: извините, ошибочка вышла.　

— У прокуроров, как и у всех людей, могут быть ошибки…　

— Нет, уж позвольте, им не положено ошибаться: с людьми дело имеют.　

Разгорелся спор. Алексей Алексеевич стал пробираться к выходу.　

В общежитии о Лене никто ничего не знал, а комендант Софья Глебовна куда-то отлучилась. Алексей Алексеевич решил подождать ее. Он долго вышагивал у подъезда, обдуваемый холодным пронизывающим ветром, и наконец дождался.　

— Я хотел бы поговорить о Лене Озерской, — сказал он коменданту.　

Софья Глебовна надела очки и, близоруко щурясь, сквозь толстые стекла узнала адвоката.　

— Заходите, пожалуйста, — пригласила она. — Я все вам расскажу.　

В чистенькой маленькой комнате, куда они вошли, Алексей Алексеевич присел на стул и приготовился выслушать подробный рассказ. Но Софья Глебовна была немногословна. Она молча достала из маленького сейфа какую-то измятую бумажку и подала ее адвокату со словами:　

— Вот ее записка.　

Алексей Алексеевич прочел: «Простите меня, Софья Глебовна! Я полюбила вас и всех девочек и никогда бы не ушла, если бы не моя горькая судьба. Не для меня хорошая жизнь. Прощайте! Лена.»　

— Такое вот положение, — сказала Софья Глебовна. — Когда уходила, никто не видел.　

— Если не возражаете, я возьму с собой ее записку, — попросил Алексей Алексеевич.　

— Берите, берите, — замахала руками комендант. — На что она мне.　

— И еще к вам, Софья Глебовна, просьба: если Лена вдруг вернется или вам станет известно что-нибудь о ней, позвоните мне, — сказал Алексей Алексеевич уже с порога.　

Слухи о его отношениях с Леной, преувеличенные и неправдоподобные, дошли до ушей начальства — заведующего юридической консультацией. И тот не преминул спросить об этом у Алексея Алексеевича.　

— Не отрицаю. Я пригласил к себе домой Лену Озерскую и не вижу в этом ничего плохого.　

— Очень интересно вы рассуждаете, коллега.　

— Я пригласил ее потому, что ей негде было остановиться в ту ночь.　

— Вы простите, но говорят совсем другое, чему я просто отказываюсь верить.　

Алексей Алексеевич нервно дернул плечом.　

— Не скрою, Лев Исаакович, Лена Озерская мне понравилась. И это тоже сыграло свою роль в том, что я ее пригласил. Потом она стала моей невестой. И тут, я полагаю, ничего предосудительного нет.　

— Так вы считаете? — резко поднял голову заведующий. — После того как стало известно, что эта Озерская преступница?　

— Да, — твердо ответил Алексей Алексеевич. — После того…　

Заведующий считал Журбу серьезным адвокатом, и то, что услышал сейчас, показалось ему просто невероятным.　

— Но вы понимаете, Алексей Алексеевич, как должен быть высок авторитет адвоката?　

— Вполне.　

— Сомневаюсь… Иначе вы не избрали бы себе такую невесту.　

— Моя невеста отвергла меня.　

— То есть как отвергла?　

— Обыкновенно, как все женщины это делают, когда им не нравится мужчина…　

— Дела-а… — протянул заведующий, — и, немного помолчав, добавил: — Но слухи, знаете, распространяются… И вы уж, пожалуйста, Алексей Алексеевич, как-то оградите свое имя.　

В тот день домой он вернулся раньше обычного, в такое время, когда мать приходила из больницы. Настроение у него было плохое, и он, сославшись на занятость, уединился в своей комнате. Мать проводила его долгим взглядом. Она привыкла видеть сына после работы веселым и бодрым, но после того, как от них ушла эта девчонка, Алексей изменился, стал задумчивым, каким-то скрытным. Зинаида Михайловна зашла к сыну.　

— Что случилось, Алеша?　

Он оторвался от газеты, улыбнулся матери: дескать, все в порядке. Но улыбка была вымученной. Мать трудно провести, тем более, что-то скрыть от нее. Она повторила свой вопрос.　

— Со мной говорил Лев Исаакович. Мой поступок для него аморален…　

— И ты не защитил себя?　

— Пытался, мама… Но, видимо, я походе на того сапожника, что ходит без сапог. Понимаешь, моя невеста — обвиняемая.　

— Вот заладил: невеста, невеста… — раздраженно сказала мать. — Если разобраться, тебе она — никто…　

— Хватит, мама! — вспылил Алексей Алексеевич. — Ты уже сделала свое дело…　

Зинаида Михайловна отшатнулась от сына и, не скрывая обиды, вышла из комнаты.　

Из кухни доносился запах борща, но аппетита он не вызывал. «Не надо было обижать мать», — думал Алексей Алексеевич. Обижать? Он сказал ей лишь то, что есть на самом деле. Если бы не она — все могло быть　

иначе. Конечно, он ни в коей мере не снимает вину с себя. Разве не одна покорность руководила им? Пусть Лена запретила ему приходить и даже звонить. Но ведь можно было как-то иначе связаться с ней. Скажем, письмо написать или, еще лучше, прибегнуть к посредничеству Матвея Сергеевича. Уж он-то, наверняка, знает, как быть в таких случаях…　

Говорят, без любимой дня нельзя прожить, а он, оказывается, может…　

Странно как-то все получилось, несуразно. Он спокойно сидел, ждал невесть чего и дождался: Лена уехала не известно куда. Что же теперь? Как исправить ошибку? Алексей Алексеевич долго думал и в конце концов решил, что надо еще раз съездить на завод, побывать в бригаде и там все узнать о Лене.　

Алексей Алексеевич пришел в бригаду Вильчицкого. Здесь по-прежнему кипела работа. Володя Ланченко, стоя к нему спиной, поднял с пола заготовку — две трубы крест-накрест, — укрепил ее на столе, а потом полоснул по кресту пламенем, словно раскаленным кинжалом. Адвокат отвел глаза от яркого света газовой горелки и подумал: «Ему сейчас не до меня…» Но ребята заметили его и, притушив горелки, подошли, окружая со всех сторон. Для них он был не просто бывший газосварщик, а человек, с именем которого связана реконструкция завода — новые корпуса возводились руками комсомольцев, во главе которых стоял Алексей Журба. Не меньший интерес вызывала и его нынешняя профессия — адвокат.　

Ребята засыпали вопросами, а ему хотелось поскорее начать разговор о Лене. Помог Володя Ланченко.　

— Как вы считаете, Алексей Алексеевич, вернется Лена? — спросил он.　

— А ты как думаешь?　

— Вернется… запуталась она — и бежать… Я был у нашего шефа, — Володя глянул в сторону «верхотуры», — когда ему звонил следователь. Характеристику, говорит, дайте какую следует, а не хвалебную оду, которую вы нам прислали… Тут шеф сказал как отрезал: «Все, что там написано, справедливо, и менять ничего не будем», — и трубку на рычаг р-раз! А потом спрашивает меня: «Правильно, Володя?» Я отвечаю: «Так точно!»　

— Вот видишь, может быть, и Лену он так же пожалел?　

— Ну нет, Матвей Сергеевич плохое помнит долго, а хорошее — еще дольше… На меня, например, уже заготовлена самая что ни на есть отрицательная характеристика, но пока ее некому предъявлять: я обхожу милицию десятой дорогой.　

— Напрасно обходишь.　

— Вот это сказали! — сделал удивленные глаза Володя. — Что же мне — целоваться с милиционером, особенно когда я «на взводе»?　

— В общем, Володя, ты хороший парень, — сказал Алексей Алексеевич, опуская руку на плечо газосварщика.　

Вроде бы ничего особенного и не произошло. Короткая встреча с ребятами — и он повеселел.　

Конечно же, Лена не может не вернуться.

В БЕГАХ

Наконец-то она избавилась от своего рюкзака, все время напоминавшего тюремную камеру, заменив его изящным чемоданчиком, правда, на это ушло десять рублей, и если к ним добавить еще стоимость билета, то выходило, что она потратила почти третью часть получки. Лена вспомнила об этом, уже сидя в вагоне, когда другие заботы отступили на задний план; пока она в поезде, не так боязно, что задержат. Хотя все еще может случиться: Лене казалось, что кто-то следит за ней. Она обратила на это внимание в тот день, когда была в прокуратуре. Незнакомый мужчина в зеленой шляпе отделился от группы людей, ожидающих трамвай, и пошел по другой стороне улицы.　

Тогда она лишь случайно глянула на незнакомца и, наверное, забыла бы о нем, если бы он снова не попался ей на глаза в магазине, а затем — на вокзале. Он стал за ней в очередь в кассу и тоже купил куда-то, куда именно, она не расслышала, билет. Вполне возможно, что человек в зеленой шляпе не ведает о ней ни сном ни духом, и ее подозрения — плод собственной фантазии… Так оно, видимо, и есть, иначе ее уже успели бы арестовать, пока она слонялась по вокзалу, ожидая посадки в поезд, да и сейчас это не поздно сделать.　

До отправления оставались считанные минуты, но вагон будто прирос к рельсам, и никакая сила не в состоянии сдвинуть его с места. Но вот он мягко дернулся, на мгновение замер, словно раздумывая, в какую сторону ему надо. И сердце Лены тоже замерло: вдруг на этом все и кончится и опять потянутся минуты, полные тоскливого ожидания.　

Поглощенная своей тревогой, она и не заметила, как мимо окна проплыли белое здание вокзала и люди, машущие руками. Поезд все убыстрял ход, и Лена опять вернулась к мысли о деньгах, которых у нее оставалось совсем немного. «Ладно, как-нибудь перебьюсь, — успокаивала она себя. — А потом будет видно». Что именно будет потом, когда кончатся деньги, она не представляла, ей не хотелось думать об этом. И она стала смотреть в окно.　

Небо и земля были хмурыми, тяжелыми. На их фоне резко мелькали белые столбы электропередачи. «Летят, как последние деньки моей свободы», — подумала Лена.　

Потом устало приклонилась к прохладной перегородке и, закрыв глаза, с удовольствием ощутила плавное покачивание вагона, размеренный и глухой стук колес. «Все — в — порядке, все — в — порядке», — отрывисто твердили они. Далее не верится, что еще совсем недавно она мучилась от безысходности. А как было бы просто: сесть в купейный вагон, откинуться вот так к перегородке и закрыть глаза…　

За дверью послышался какой-то шум, и она с грохотом отодвинулась. «За мной», — как-то безразлично подумала Лена, открывая глаза. В купе в сопровождении проводника вошел крупный мужчина с красным лицом и лысиной на голове. Он внимательно глянул на Лену и неожиданно произнес:　

— Разрешите, прекраснейшая…　

Лене стало весело: ее попутчик ничуть не походил на «Зеленую шляпу». Она приветливо кивнула головой

Выражение лица его было кроткое, выпуклые голубые глаза излучали доброту. «Чего ради ссориться, — подумала она, — он всего-навсего пассажир, такой же, как и я».　

Григорий Борисович — так звали пассажира — оказался веселым и остроумным попутчиком. Он весь был начинен анекдотами и рассказывал их мастерски, по любому поводу Лена звонко смеялась, показывая свои ровные, сверкающие белизной зубы.　

Его предложение вместе поужинать приняла без возражений. В вагоне-ресторане они заняли отдельный столик. Когда подошла официантка, Григорий Борисович взял бутылку минеральной воды, стал читать вслух:　

— Калий, магний, железо, хлор… — и, возвращая бутылку официантке, торопливо произнес: — Заберите, заберите!　

— Свежая, только что получили, — сказала официантка.　

— Ерша не пью, — расплылся он в улыбке.　

— Очередной анекдот, — заметила Лена смеясь.　

— А вы знаете, что такое ерш? — обратился Григорий Борисович к официантке. — Жидкая рыба. Вот вы нам и принесите этой самой рыбы: бутылочку коньячку и шампанского.　

Он придирчиво и долго перечитывал меню, выбирая самое лучшее. Когда официантка ушла, Лена сказала:　

— По-моему, вы перестарались, заказывая обед: слишком уж много всего.　

— Ради вас старался, прекраснейшая…　

— Это совсем зря.　

— Как знать…　

— Что вы имеете в виду?　

— Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.　

— Хм… Опять что-то не совсем понятно.　

— Ничего непонятного: есть друзья и есть враги… Это у каждого человека. И вы — не исключение.　

Лена нахмурилась: неужели он что-то знает? Но тут же отбросила свои подозрения: Григорий Борисович смотрел ей в лицо кротким немигающим взглядом, в котором не было даже простого любопытства.　

После вкусного ужина с коньяком и шампанским Лену стало клонить в сон, а ее попутчик все никак не мог выговориться, он льстил девушке, превознося ее красоту, сыпал анекдотами и рассказывал разные истории, которые с ним будто бы случались.　

— Приезжаю я в Сочи, прекраснейшая, и вдруг…　

— Давайте-ка спать, — бесцеремонно перебила его Лена. — Поздно уже.　

Она заснула мгновенно: лишь прикоснулась головой к подушке, и когда проснулась, то сразу не поняла, где находится. Было очень тихо, и где-то совсем рядом переговаривались люди. Лена приоткрыла глаза. Поезд стоял на какой-то станции, в купе было прохладно. «Наверное, скоро Москва», — подумала она, натягивая на себя упавшее одеяло и поджимая ноги. В это время дверь в купе открылась, и Лена не увидела, а почувствовала, как вошел попутчик.　

— Не пора ли вставать? — полушепотом произнес он, наклоняясь к ее изголовью.　

«Конечно, пора, но зачем? — тоскливо шевельнулось в сознании девушки, — чтобы опять напиться с этим лысым дяденькой?..»　

— Вы только посмотрите, какие яблоки я принес: чистейшие антоновские, таких у нас на юге и в помине нет.　

— Я страшно люблю яблоки…　

— О, пожалуйста, прекраснейшая, — и он протянул ей желто-прозрачное яблоко, его тонкий аромат разлился по купе, и Лена, еще вчера решившая ничего больше не принимать от своего попутчика, быстро высвободила руку из-под одеяла, взяла яблоко.　

— Ешьте, — сказал Григорий Борисович и вышел.　

Лена положила яблоко на столик. Пора было вставать. Она оделась и выглянула в коридор? У окна стоял Григорий Борисович в сером костюме, его рыжие брови были опущены книзу, и это придавало лицу печальное выражение.　

— С добрым утром, прекраснейшая… — он ловко подхватил ее руку и поцеловал. Лена недовольно повела головой, но ничего не сказала. «Ладно, — подумала она. — Вечером будем на месте и разойдемся, как в море корабли: он в свою академию, я…»　

Лена посторонилась, пропуская Григория Борисовича в купе, и, стараясь больше не думать о том, что ее ждет, села, откинулась к вздрагивающей перегородке. «Все в по-ряд-ке будет, все в по-…»　

— Если хотите, Лена, — сказал Григорий Борисович, отвлекая ее от перестука колес, — я введу вас в такой круг, что жизнь вам покажется сказкой…　

— Да ну? — усмехнулась она. — И кто же там будет?　

— Джентльмены, а вы среди них — леди…　

— Все равно как за границей?　

— Я, между прочим, бывал там.　

— Вот как? — удивилась Лена. — Вы мне что-нибудь расскажете о загранице?..　

— Об этом не расскажешь, это нужно увидеть…　

— Очень интересно?　

— Восхитительно!　

— А я вот читала о трущобах, кажется, в Италии…　

— Идите-ка вы лучше умываться, — прервал Григорий Борисович. — Когда-нибудь мы потолкуем об этих вещах… Сейчас же время завтракать.　

Однако им не пришлось поговорить о заграничных впечатлениях Григория Борисовича. После завтрака попутчик ушел в соседнее купе играть в домино, а Лена, довольная, что осталась одна, забралась с ногами на полку и, не отрываясь, смотрела на размокшие поля и оголенные деревья, продрогшие на холодном осеннем ветру.　

Обедать попутчик пригласил в ресторан. От вина она категорически отказалась, и Григорий Борисович сам выпил стопку коньяку и с аппетитом стал закусывать, старательно пережевывая холодную буженину. Лена, наоборот, ничего не ела: не было аппетита.　

— Вы чем-то озабочены? — спросил Григорий Борисович, переставая жевать, его голубые глаза под опущенными бровями смотрели с участливой добротой.　

— Голова какая-то тяжелая, — Лена наморщила лоб. У нее действительно давило в висках. — Наверное, укачало в поезде.　

— Скоро приедем, отдохнете.　

Лена промолчала — не хотелось лишний раз говорить неправду.　

— А все-таки, куда вы едете?　

Григорий Борисович вчера задавал этот вопрос, тогда она не ответила, но теперь можно: ответ был подсказан.　

— Хочу отдохнуть, Москву посмотреть.　

— Я хорошо знаю Москву и могу вам кое-что показать.　

Москва встретила мелким дождем, который нудно сыпал сквозь плотную толщу электрического света над перроном; видно было, как днем, и Лена не могла избавиться от своего попутчика. На привокзальной площади Григорий Борисович взял ее за руку и предложил:　

— Едем в гостиницу.　

Она совсем не знала куда ехать.　

— Я останусь здесь.　

Однако не такой был человек Григорий Борисович, чтобы бросить свою попутчицу. Он решительно взял ее чемодан и, прижав свою модную папку под мышкой, размашистым шагом направился к свободному такси. Лена помедлила несколько секунд и бросилась догонять попутчика.　

В гостинице на столе администратора стояла табличка: «Мест нет». Лена с тревогой подумала: «Придется возвращаться на вокзал», — и поискала Григория Борисовича среди толпившихся у стола людей. Но он куда-то исчез. Лена удобно уселась в мягкое кресло, закрыла глаза. На нее снова, как в вагоне, снизошли удивительное спокойствие и бездумная легкость, и она радовалась этому новому, успокаивающему чувству: пока оно будет с ней — ничего не страшно, даже «закрытая»…　

— Вы спите, прекраснейшая? — раздался над нею вкрадчивый голос попутчика.　

— Нет, но не против заснуть.　

— Это не трудно сделать. Давайте ваш паспорт, и через пять минут я оформлю номер.　

— Отдельный?　

— Конечно.　

Лена, нарочито изобразив испуг на лице, схватилась руками за карманы своего плаща.　

— У меня с собой нет паспорта.　

— Вы посмотрите в чемодане.　

— Я еще в поезде смотрела и не нашла…　

— Хм… — озадаченно произнес Григорий Борисович, весь наливаясь румянцем. — Не волнуйтесь, прекраснейшая, что-нибудь придумаем… — и снова куда-то убежал.　

Лена опять уселась в кресло. Ее внимание привлекли тоненькие дождевые струйки, ползущие по оконным стеклам. «Бр-р», — поежилась она, представляя, как эти холодные струйки проникнут ей за воротник, стоит ей только очутиться на улице. И она не без боязни подумала, что у Григория Борисовича может ничего не получиться… Но тут же, увидев, как он широко шагает через вестибюль, успокоилась.　

— Все в порядке, — доложил он. — Идемте в номер.　

Номер оказался «двойным» — две отдельные спальни, ванна, телефон, легкая современная мебель. Лена впервые видела такую изящную простоту и, не снимая плаща, осторожно осматривалась кругом, трогала полированную поверхность стола, шифоньера, кроватей, на больших окнах висели золотистые шторы, исчерченные голубыми и белыми линиями. В ее комнате стоял полумрак, пахло чем-то тонким, неуловимым, наверное, духами тех, кто жил здесь раньше. Она сняла плащ, повесила в шифоньер, причесалась у зеркала и, не зная, что делать дальше, присела на стул. В окне, словно в тумане, виднелись какие-то огромные здания, а из приоткрытой форточки тянуло приятной прохладой. «Живут же люди, — не без зависти подумала Лена. — И ничего не боятся: ни прокурора, ни милиции…»　

Поздним утром она обнаружила в прихожей на столе записку: «Ушел на службу. Буду вечером часов в шесть. Хозяйничайте, как дома. Г. Б.». Под запиской лежали деньги — десять рублей. Она взяла красненькую ассигнацию, повертела в руках, не зная, что с ней делать, а потом открыла ящик стола и положила ее в дальний угол, под какие-то бумаги. Оставаться в номере не хотелось: мало ли что может быть, все-таки ее поселили здесь на сомнительных правах. К тому же хотелось познакомиться с городом, все время напоминавшем о себе приглушенным гулом, который врывался в форточку, и она, быстро собравшись, вышла на улицу. Вчера Лена не обратила внимания на гостиницу, но сейчас, днем, залюбовалась огромным зданием из сверкающих полос стекла и керамических плиток. Кругом было просторно, тянул холодный ветер, и она, поглубже спрятав руки в карманы своего старого плаща, медленно двинулась по тротуару. И вдруг совсем рядом увидела знакомое по картинам беломраморное здание университета, усеянное черными квадратиками окон и нацеленное золотистым шпилем в низкие плотные тучи. «Когда-то и я мечтала учиться в нем, да не сумела…» — и Лена отвернулась, с трудом сдерживая слезы. Там, конечно, обучаются не такие, как она, а те, кто изо всех сил грызет гранит науки. Она же этот гранит чуть попробовала своими частыми зубками и испугалась: обломаются. Конечно же, таким путь в университет заказан. И правильно. Пусть способные постигают науки, ее же вполне устраивает обыкновенная работа, для которой академий не требуется. И она будет работать.　

Лена подошла к стройке, обнесенной забором. Краны, словно домохозяйки у плиты, сновали взад-вперед у серой коробки здания. «Вот бы мне здесь устроиться», — с завистью подумала Лена и впервые вспомнила о том, что у нее в паспорте жирный штамп: прописана там-то.　

Новая неприятность ошеломила: рушились все расчеты, связанные с устройством на работу. Теперь этот штамп будет как бельмо на глазу: всякий может подумать о ней что угодно.　

Лена почувствовала, что совсем замерзла: пальцы задеревенели и не сгибались. Выручило метро. Мягкий свет и тепло окутали ее, и она принялась рассматривать мозаичное панно на потолке и стенах, ладонью гладить серый в прожилках мрамор. «Хорошо, ах как хорошо», — шептала Лена, подставляя лицо свежему теплому ветерку, спускаясь вниз на бесшумном эскалаторе.　

День она провела в метро. Красивые экспрессы из стекла и стали носили ее в разных направлениях, за широкими окнами лишь мелькали названия станций. Она побывала в «Черемушках» и на противоположном конце города — на ВДНХ, а затем очутилась на «Речном вокзале». И всюду красочные панно, изумительные скульптуры, мрамор и стекло и целое море удивительного, волшебного света, льющегося словно из недр земли.　

В гостиницу Лена вернулась затемно, усталая и успокоенная. Ее ждал Григорий Борисович, нервно шагая по комнате.　

— Где вы были? — спросил он, не скрывая своего недовольства.　

— Каталась в метро, — ответила Лена.　

— Целый день?　

— Ага. Там здорово интересно.　

— Наверное, ничего не ела?　

— Не угадали. Пять пирожков с мясом. Они в Москве ужасно вкусные.　

— Не люблю пирожков еще со студенческих лет.　

— Странно, — медленно произнесла Лена, будто впервые разглядывая Григория Борисовича, стоящего к ней боком.　

— Что здесь странного?　

— Говорят, студенческие годы самые счастливые, самые любимые.　

— Не надо, прекраснейшая, путать пирожки с годами студенческими.　

— По-моему, вы путаете.　

— У нас мало времени на разные разговоры. Нам нужно еще одеться — мы идем в ресторан.　

— Вы, может быть, и пойдете, Григорий Борисович, а я — нет, — наотрез отказалась Лена, снимая плащ и вешая его в гардероб в стене. Потом она открыла стол и достала десятирублевую ассигнацию, — заберите, пригодится… А то раздадите все и придется вам пирожки есть.　

В выпуклых глазах Григория Борисовича отразилась обида. И, заметив это, Лена помягчала.　

— Не надо на меня тратиться.　

— Я уже потратился, — оказал он, открывая дверь в ее комнату.　

На спинке стула висело платье из голубой шерсти, вышитое мелким бисером. Лена бросилась в комнату, бережно взяла платье обеими руками и выбежала в прихожую к зеркалу. Всего каких-нибудь пятнадцать минут понадобилось ей. Строгое вечернее платье пришлось в самый раз, словно на нее было сшито; замшевые туфли на высоком каблуке немного жали, но стоило ли на это обращать внимание… Григорий Борисович, сияя от восторга, заявил, что он не узнае́т ее, и она тоже не узнавала себя в зеркале: слишком уж была нарядной и праздничной.　

Они не воспользовались лифтом, а спустились вниз по главной лестнице, устланной мягкой ковровой дорожкой. Войдя в ресторан, Лена увидела свое отражение в зеркальных стенах и гордо подняла голову: пусть посмотрят, какая она есть… И пока они шли между столиками, на них действительно были устремлены все взоры: рядом с крупным и неуклюжим Григорием Борисовичем Лена казалась сказочной феей.　

Из-за столика, стоявшего недалеко от эстрады, галантно поднялся мужчина в черном костюме, с гладко зачесанными волосами.　

— Прошу, — сказал он, предлагая стул Лене.　

Друзья Григория Борисовича оказались веселыми, остроумными людьми и внешне выглядели очень представительно. Один из них назвался доктором наук, каких именно он не уточнил, но поседевшие виски и морщины, упрямо залегшие на выпуклом лбу, подтверждали правдоподобность его слов. Другой — Дик, что подал стул Лене, был самый молодой, лет тридцати пяти. Он сел напротив гостьи, и она поминутно встречалась с его загадочным, чуть грустным взглядом.　

Ужин был обильным, коньяк крепким, табачный дым сизым облаком висел под потолком, не переставая визжал и бухал оркестр, — от всего этого Лену клонило ко сну, и она с удовольствием ушла бы, но уходить ей было некуда. Ни угла своего, ни даже собственного «я» — ничего у нее нет. После первой же рюмки она, как заводная игрушка, бездумно улыбалась и танцевала, они с Диком исполнили такой замысловатый твист, что, наверное, их выставили бы из ресторана, если бы не шумные аплодисменты публики…　

Она не хотела замечать, как все смелее и нахальнее становится Дик, как его пальцы во время танца скользят по ее телу. «Черт с ним, — вяло думала Лена, — пусть забавляется…» Ее молчание Дик истолковывал по-своему и без всяких церемоний предложил ей бросить компанию и удрать из ресторана.　

— У меня отдельная квартирка, — жарко шептал он, — там нам никто не помешает забыться в неземном блаженстве.　

Она грубо отстранила его от себя, увидела его бледное, посеревшее лицо, набухшие синяки под глазами и как можно спокойнее сказала:　

— Идите и выспитесь как следует в своей отдельной квартирке. Утром, после сна, вы почувствуете настоящее блаженство.　

— Я все время буду думать о вас и не усну…　

— Мой совет вам — выкинуть из головы пошлые мысли, и сразу уснете.　

Больше она не танцевала: сказала, что устала и голова болит. Наконец все было выпито и съедено, оркестранты выдохлись и, к удовольствию Лены, доктор сказал:　

— Пора и честь знать…　

Прощались сухо, около лифта. Доктор пожелал спокойной ночи и поцеловал ей руку. Дик грустно улыбнулся и, подумав, тихо добавил:　

— Простите, если что не так…　

Лена молча повернулась и вошла в лифт, а Григорий Борисович продолжал о чем-то разговаривать с друзьями. Может, извинялся за нее, Лену, или договаривался о новой встрече. Но ей уже все было безразлично, хотелось лишь одного — спать. Лифтерша, будто прочитав ее мысли, напомнила троим мужчинам, что пора ехать. Григорий Борисович шагнул в кабину, отчего она вздрогнула и чуть подалась вниз, стало совсем тесно.　

— Ну и дяденька, — промолвила лифтерша, нажимая черную кнопку.　

Их плавно поднимало вверх, и Лене отчетливо представилось, как позади быстро углубляется колодец с черным зловещим дном и лишь тонкий пол отделяет от бездны. Топни ее попутчик ногой как следует, и полетят они вниз, во тьму… «Не топнет, — подумала она, глянув на сонные выпуклые глаза Григория Борисовича, — трезвый он человек…». И эта мысль придала ей уверенность, что Григорий Борисович не ровня Дику и ему подобным.　

— Вы, дядечка, золото, — сказала Лена, когда они вошли в номер, и осторожно, даже нежно погладила ладонью его крупное плечо. Завтра она расскажет ему о своих бедах, и он, такой сильный и добрый, поможет… А теперь — в кровать…　

Она вошла в номер и с удовольствием сбросила тесные туфли, затем быстро сняла платье и, не мешкая, юркнула под теплое одеяло. В голове слегка кружилось, все тело охватила приятная усталость. Откуда-то из темноты вихрем летели танцующие пары, голубые, оранжевые, зеленые, и она стояла на возвышении, в центре, вся в воздушном белом наряде. И из этого мелькающего круга вдруг появился высокий парень с гладко зачесанными назад блестящими волосами и протянул к ней руки. «Дик!» — крикнула она, просыпаясь. И еще не поняв, что случилось с ней, услышала скрип паркета и голос Григория Борисовича:　

— Что с тобой?　

— Мне снился плохой сон, — ответила Лена, натягивая на себя одеяло. — А почему вы не спите, Григорий Борисович?　

— Нам надо немного потолковать.　

— Это так срочно?　

— Не очень. Но хотелось бы сегодня… Ты, Лена, произвела на моих друзей впечатление…　

Раньше он не называл ее на «ты». Значит, что-то новое предстоит в их взаимоотношениях. Что же? Она повернула голову в сторону. Григорий Борисович уселся на стул у изголовья и в тусклом свете с улицы походил на загадочного сфинкса. Лене стало как-то жутко и тоскливо: зачем она здесь?　

— Тебе больше в гостинице оставаться не следует, — продолжал Григорий Борисович. — Завтра ты переедешь в другое место.　

— Почему?　

— Хотя бы потому, что тебя нельзя прописать.　

— У меня есть паспорт.　

— Знаю. И ценю твою находчивость — не предъявлять его здесь.　

Лене стало еще тоскливее, и она, словно защищаясь, подтянула колени к груди, свертываясь в клубочек. Кто же он такой, этот Григорий Борисович, если разгадал ее предосторожность?.. Но сознаться в этом она не хотела:　

— Я думала, что забыла паспорт дома, но потом вспомнила, что положила его в чемодан.　

«Конечно, никакой он не академик, а его дружки — тоже никакие не ученые», — машинально отметила она про себя, чувствуя, что попала в какую-то западню, из которой выбраться будет совсем не просто. И поэтому надо как можно собранней и ловче вести сейчас разговор, вынудив противника первым раскрыть свои карты.　

— Говорите, произвела впечатление?　

— И ты понимаешь, что не только внешностью…　

— Не ошибитесь: у меня сомнительное прошлое.　

— Знаю, — он придвинул стул поближе к кровати и полушепотом продолжал: — Состояла в воровской компании, продавала ворованное. Тебя поймали с поличным, но ты была тверже гранита и никого не выдала. В наши дни таких немного, и мы это особенно ценим. Теперь же ты подследственная. Разыщут — опять тюрьма. К тому же тебе просто некуда деваться.　

Он раскрыл свои карты быстрее, чем она предполагала. Игра упрощалась…　

— Меня порядком напугала Зеленая шляпа.　

— Ты и этого болвана приметила, — захохотал он. — Молодец, ничего не скажешь… Для нас ты находка.　

— Так и Шумный говорил. А потом предал меня.　

Григорий Борисович поморщился, как от зубной боли: Шумный и ему не внушал особого доверия.　

— Он, конечно, вел себя на следствии не лучшим образом. Но потом ему подсказали, как надо.　

Значит, Шумный всерьез предлагал ей в сквере заняться «тонкой коммерцией»?　

— Мне скоро за работу?　

— Сейчас тебя использовать нельзя, — хрипло шептал Григорий Борисович, нависая над ней, как зловещая гора. — Нужно выждать, пока прекратят за нерозыском твое дело, а за это время мы постараемся тебя законспирировать.　

— Но как это можно сделать?　

— Очень просто: выйти замуж.　

— Не собираюсь! — вгорячах отрезала Лена, забывая о своей игре.　

— Можно фиктивно зарегистрировать брак и получить новый паспорт с московской пропиской, — подсказал Григорий Борисович, не обратив внимания на ее молчание. — Возражений не будет?　

Лена продолжала молчать.　

— Вот и отлично, — он грузно поднялся и пошел к двери, но у выхода обернулся: — Спокойной ночи, прекраснейшая…　

Она проводила взволнованным взглядом темную фигуру и, приникнув головой к подушке, замерла, прислушиваясь: хотя бы не вернулся назад! Но уловив шум льющейся воды из крана, облегченно вздохнула. Потом он прошел к себе в комнату, и все затихло. Выждав еще минут десять, Лена осторожно встала и, босиком, крадучись, вышла в прихожую. Приложив ухо к двери, она услышала богатырский храп. «Слава богу — спит», — прошептала она и вернулась к себе в комнату. Не теряя ни минуты, девушка извлекла из шкафчика чемодан, быстро уложила свои вещи.　

Окинув взором уютную комнату, Лена потихоньку открыла дверь и вышла в прихожую. Григорий Борисович храпел мощно и ровно. «Все в порядке, — обрадовалась она. — Путь свободен».　

И опять, как утром, улица, жгучий холод, но только уже нельзя повернуть назад, под плоскую крышу этой нарядной спичечной коробки, притушившей свои огни. «Куда деваться?» — с тоской спросила себя Лена, вся дрожа от холода. Если некуда идти, то непременно нужно вперед. Об этом она, кажется, где-то читала.　

Улица была пустынна, и лишь яркие фонари лили холодный свет на белый от мороза асфальт. «Добраться бы на какой-нибудь вокзал, там хоть тепло», — с надеждой подумала Лена и, гулко стуча каблуками, побежала по тротуару. Запыхавшись, пошла шагом. Метро не работало, троллейбусы — тоже. Все спали, даже милиционеров нигде не видно, и не у кого спросить, как добраться до ближайшего вокзала. Усталость подкашивает ноги, и ей так хочется присесть и подремать. А вот и скамеечка… Но в это время послышался шум машины. Лена выбежала на асфальт, подняла руку. «Москвич» резко затормозил, открылась дверца.　

— Вам куда? — спросил водитель.　

— На вокзал… В Ленинград еду.　

— Садитесь. Мне это не совсем по пути, но я вас довезу…

— Спасибо.　

— Вы, я вижу, замерзли, — и водитель, чуть подавшись вперед, нажал на какую-то ручку. — Сейчас будет тепло.　

Лена с благодарностью глянула на него. Это был средних лет мужчина в серой кепке и черном коротком пальто.　

— Вы, наверное, приезжая?　

— Из Донбасса, я рабочая, слесарь-прихватчик…　

— Я тоже рабочий, — сказал водитель и впервые пристально посмотрел на нее. — А в Ленинград зачем же едете?　

— Мама в блокаду умерла. Хочу на могиле ее побывать.　

— Вот оно какое дело, — сочувственно проговорил водитель и замолчал, задумчиво всматриваясь вперед сквозь лобовое стекло.　

Тепло охватило ее ноги. «Как хорошо, что встретился этот добрый человек, иначе замерзла бы от холода», — подумала она, закрывая глаза.　

На вокзал Лена прибыла в самый раз — до отхода поезда оставалось немногим более десяти минут. Купив билет, она почти успокоилась, но вдруг подумала, что вот уезжает, а те, с которыми встречалась в ресторане, остаются и будут делать свою грязную коммерцию. Было очевидно, что так это оставить нельзя. Хорошо бы послать письмо прокурору Андрееву, пусть займется этими молодцами как следует. Однако где взять бумагу и конверт, если все закрыто? Писать же в пути или из Ленинграда, значит, выдать свое местонахождение. Как же быть? А не позвонить ли здешней милиции? Она, пожалуй, сработает еще оперативней… Не раздумывая больше, Лена бросилась к телефону-автомату. Зашла в кабину и набрала 02.　

— У меня срочное сообщение, — скороговоркой произнесла она, закрывая микрофон рукой. — И попрошу вас, товарищ дежурный, зафиксировать это… — Сделав паузу, она назвала гостиницу и номер комнаты, в которой отсыпался «опасный валютчик», перечислила поименно его «ученых»-дружков и повесила трубку.　

Медлить нельзя было ни минуты, и Лена бегом бросилась на перрон. И только она вскочила на подножку вагона, как поезд тронулся.