Порука

ПРОИСШЕСТВИЕ

Еще, наверное, не было и семи часов, но туман, смешанный с заводским дымом, ускорил приход ночи, глухой и темной, какие бывают зимней снежной порой. Сырые грязные капельки влаги оседали на лице, попадали за воротник, и Аркадий, кутаясь в плащ, устало шагал по тускло поблескивающей полоске асфальта. Справа чернели стволы деревьев, похожие на людей, и, внезапно выступая, пугали.　

Аркадий инстинктивно жмется к слабому свету в окнах, который хотя и не виден, но ощущается светлыми пятнами на черной, бесконечной стене тумана. И рассеять эту мглу нечем, да, наверное, и не надо: все, что должно было совершиться, совершилось. Он сказал ребятам: «Никаких встреч больше не будет, ни во время работы, ни на «стыках» смен, ни после. Одним словом — конец». И он, Аркадий Гаев, сдержит свое слово, и пойдет у него жизнь ровная и тихая. Да и как можно иначе, ведь будет ребенок — де-воч-ка! Глазки у нее будут голубые. Хотя почему голубые? У него серые, у Вики черные. Но у Лены… «Фу ты, при чем здесь она!» — подумал Аркадий и зашагал быстрее.　

Широкая лестница круто уходила в туман. Бетонные ступеньки тускло блестели от влаги. На площадке, разделявшей лестницу на два марша, в неярком матовом свете фонаря кто-то маячил. «Наверное, влюбленный», — решил Аркадий и взял влево. Но темный силуэт качнулся и бросился наперерез по ступенькам, дробно стуча каблучками. Аркадий замер как вкопанный: к нему поднималась Лена. «Зачем она это делает, — лихорадочно думал он. — Ведь все кончено. Навсегда!»

Она остановилась ступенькой ниже, задыхаясь. На ней был темный платок, и из-под него выбились пряди волос, мокрые и растрепанные. Он упрямо нагнул голову, готовясь молча пройти мимо, но она схватила его за руку.　

— Ты куда? Трус!..　

Аркадий весь выпрямился, но Лена не отпускала его, повисая на плече. И он с какой-то необъяснимой злостью дернулся всем корпусом, чтобы оторваться от нее. И вдруг почувствовал неожиданную легкость в плече. Еще не понимая в чем дело, он услышал надрывный крик:　

— А-а-ай!..　

Этот крик оглушил его, он донесся откуда-то снизу, из черной глубины. И тут же по ступенькам застучали шаги, раздались голоса, много голосов. Аркадий несколько мгновений стоял, не зная, что ему делать, потом чей-то голос, громкий и отчетливый: «Ее хотели ограбить» вернул ему сознание, и он со всех ног бросился в сторону от лестницы, к темным зарослям кустарника.　

— Держи его! Держи!　

Аркадий, не раздумывая, перемахнул через кустарник, ткнулся коленями во что-то липкое и тут же подхватился, побежал по крутому откосу, скользя и падая. А с лестницы неслось:　

— Стой! Стой!　

Домой он пришел поздно с таким расчетом, чтобы не встретиться с Лукерьей Анисимовной: она обычно в половине одиннадцатого принималась молиться в своей боковушке, и это длилось не меньше получаса, а затем ложилась спать.　

Аркадий осторожно открыл калитку и зашел в кухню.　

В печке чуть тлел антрацит, на плите стояла кастрюлька с ужином. Аркадий зажег свет и зажмурился, радуясь теплу и тишине. Там, на лестнице, задержись он, был бы долгий нервный разговор, слезы и упреки. Здесь все мирно и обыденно, здесь ничего этого не будет.

Аркадий не спеша разделся, долго и тщательно очищал от грязи пальто и костюм, пытаясь не думать о случившемся. Ужинать не хотелось, и он босиком, осторожно ступая, прокрался мимо боковушки, вошел в спальню, сдернул бордовое, расписанное яркими цветами покрывало и улегся в кровать. Но сна не было. Мысли одолевали, непонятные и кошмарные. Вначале ему казалось, что за ним вот-вот придут и заберут в штаб дружины. «Ну и ничего страшного, — успокаивал он себя. — Заберут и отпустят, ведь не станет же Лена клеветать на меня».　

Потом он решил, что она ничего не сказала об их встрече. Не такая Лена дура, чтобы тут же и признаться. Она в тюрьме следователю не призналась. Вполне возможно, что она не стала возражать против версии дружинников о грабителях: так проще было уйти от расспросов. Лена умница, а вот он испугался и побежал.　

Сон начинал туманить голову, но новая мысль отогнала его: почему Лена закричала? Хотела, чтобы он не уходил или это был крик перед опасностью? Холодный пот прошиб Аркадия. Перед глазами, как наяву, представилось недавно пережитое: раскинутые в стороны руки Лены и отчаянный вопль: «А-а-ай…» Так и есть: она испугалась, лишившись опоры — его плеча, и, может быть, даже упала. Нет! Нет! Падения не было — он не слышал. Тогда почему же на лестнице поднялся переполох? Сам он создал эту шумиху, удирая со всех ног. В тот миг можно было подумать о чем угодно… Но вот сейчас все случившееся представляется иначе.　

Он поступил жестоко, не поговорив с Леной. Но разве он мог поступить иначе? Судьбе было угодно покрепче привязать его к Вике, и, хочет он того или нет, оставить ее теперь немыслимо. После того ужасного случая в сквере она перенесла нервное потрясение, тяжело болела, и он дал себе слово бросить Золотоволосую… Однако не сдержал свое слово: Лена занимала все мысли, не видя ее, он не мог дышать, работать, жить. Раньше он смеялся, когда слышал разговоры о чьей-то безумной любви. «Баловство это, выдумки», — твердил он не раз. Какой же он был тогда тупица!.. Аркадий стал встречаться с Леной почти открыто и частенько поздно возвращался домой. Целая буря обрушивалась на него. Вика безутешно рыдала в боковушке, а Лукерья Анисимовна смотрела на зятя с ненавистью. Все шло к тому, что он должен был сделать свои первый шаг на новом пути. И он уже не сомневался, что сделает его, когда узнал, что Вика побывала у парторга завода.　

— На собрании все решится, — сказал он Лене. — Не может быть, чтобы ребята остались глухими к нашей любви.　

— Не может быть… — эхом откликнулась Лена.　

Они очень ждали собрания, чтобы поговорить обо всем честно и откровенно. И вот сегодня, а может быть, уже вчера (Аркадию не хотелось смотреть на часы), рано утром Вика подошла к нему смущенная и робкая.　

— У нас будет ребенок, — тихо сказала она, опустив ресницы.　

И он опять дал слово, сначала Вике, а потом перед лицом всей бригады: «Никаких встреч…» Вел он себя смиренно, как раскаявшийся грешник. Зато Лена не раскаялась. «Я, — говорит, — люблю его и буду любить всегда». «Но у него семья, будет ребенок», — сказал Игорь Вильчицкий. Он, хотя и был уже начальником цеха, но по старой привычке пришел на собрание бригады.　

«Если может, пусть живет с семьей», — и, гордо подняв голову, Лена направилась к выходу.　

Не надо было с ней так грубо на лестнице… Может быть, она хотела сказать ему свое последнее слово, а он побоялся выслушать. Трус! Куда тут денешься…　

— Ужасная ночь! Еле стою на ногах…　

— Хоть чайку попей.　

— Горячий? Пожалуй, можно. Вот только разденусь…　

— И кто же это ее так?　

— Говорят, бандиты.　

Невнятный отрывистый шепот проник в сознание, отогнал сон. «О чем она? — тревожно подумал Аркадий, — Не может быть!.. — и он с силой вдавил голову в подушку, будто хотел остановить то страшное, что вот-вот должно обрушиться на него. — Да нет же! Это что-то другое, какая-нибудь сложная операция, так бывало и раньше…»　

На кухне, куда перешли мать и дочь, разговор продолжался, но очень тихо, и слов разобрать нельзя было. Аркадий приподнялся, прислушался. «Как долго она возится со своим чаем… Хотя, кажется, идет», — определил он, услышав шаги в столовой, и закрыл глаза. Вика сняла тапочки, осторожно приподняла край одеяла, обдав холодом, и тихонько легла рядом.　

— Ты спишь, Аркадий?　

— А?.. Что?..　

— Ну спи, спи! — она обхватила его руками, прижалась худеньким холодным телом. — Спасибо тебе, родной…　

— О чем ты?　

— Я знаю, что было на собрании.　

— Откуда?　

— Корнеевна, наша санитарка, рассказала. Мы ее ночью вызвали из дому.　

— Что у вас там стряслось?　

— Потом, родной, потом… Я ужасно хочу спать.　

«Значит, ничего страшного, — облегченно подумал Аркадий. — Иначе разве бы она не рассказала». Он лежал, не шевелясь, слушая ее ровное дыхание. Она, словно ребенок, прижалась головой к его груди и тихо посапывала. «Моя Снежинка, — прошептал Аркадий, — теперь у нас жизнь пойдет гладко». Пусть его поступок труслив, даже груб, но во имя этой слабой, любящей женщины, во имя ребенка, который у них будет, он не должен был встречаться и говорить с Леной. Все кончено, теперь это поймет и она.　

Он спал часа два, не больше, и ему надо было уснуть во что бы то ни стало, но непонятная тревога не давала сомкнуть глаз, нагнетала беспокойство.　

Несчастье случилось с женщиной, иначе почему бы Лукерья Анисимовна спросила: «И кто же это ее так?» «Как кто? Да я же», — чуть не крикнул он и зажал рот. Вика сонно зашевелилась, убрала руку с плеча. На кухне звякнула крышка о кастрюлю. Аркадий почувствовал, что у него нет больше сил оставаться в неведении, и, стараясь не разбудить жену, потихоньку встал с постели, нащупал в темноте тапочки и вышел на кухню. Глянул на ходики.　

— Ого! Уже половина седьмого.

— Спешат малость, — обозвалась Лукерья Анисимовна, возясь около газовой плитки.　

Аркадий немного постоял, потирая ладонями бугристые мышцы рук, не зная, как начать разговор. Но теща помогла.　

— Вика еле живая приехала из больницы.　

— Наверное, какая-нибудь сложная операция?　

— Всю ночь с Петром Петровичем череп сшивали этой, как ее… Ну да твоей разлюбезной…　

— Лене?!　

— Тебе виднее, как ее звать. Добегалась, шлюха…　

— Замолчите! — крикнул Аркадий, сжимая кулаки.　

Лукерья Анисимовна подняла голову, насмешливо поджала сухие губы.　

— Я, слава богу, еще с целым черепом, и молчать мне нечего. А вот твоя, как ее… в беспамятстве, и выживет ли — еще не известно…　

— Вы изверг! — Аркадий угрожающе двинулся к теще.　

— Чего глаза вытаращил?.. Бей! Тебе нетрудно, видно, это сделать…　

Еле сдерживая себя, Аркадий вышел из кухни. «Как же теперь быть? Как быть?» — мысленно спрашивал себя и не находил ответа. Он не стал делать зарядку, лишь побрился и принял холодный душ. Затем тщательно выгладил высохшую за ночь одежду. «Никаких следов не осталось от вчерашнего происшествия, — подумал он, натягивая на себя брюки. — И, если молчать, никто не узнает…» Есть не хотелось, и Аркадий попытался уйти, не позавтракав. Но Лукерья Анисимовна остановила его.　

— Садись за стол, — строго приказала она и, смягчившись, примирительно добавила: — В жизни всякое бывает, и нечего косяки подавать. Сам всю кашу заварил…　

«Конечно, не надо ссориться с тещей», — молча согласился он и сел за стол.　

— Я чуть свет встаю, гну спину, и все вам неладная… — обидчиво продолжала Лукерья Анисимовна. — Вот умру, тогда узнаете, каково без меня…　

Очутившись на улице, Аркадий понял, что не может не пойти в больницу. Он должен увидеть Лену или хотя бы узнать о ее состоянии. Возможно, ей нужна помощь. Он все сделает, только бы она поправилась, только бы ей было хорошо…　

В больницу Аркадий приехал трамваем и быстро побежал в приемное отделение, но там было сонно и тихо. Прямо перед собой он увидел окошко, заставленное дощечкой, и постучал. Никто не ответил. Наконец окошко открылось. Появилось женское лицо.　

— Что вы стучите? — недовольно спросила женщина.　

— Тут у вас лежит Лена Озерская. Знаете?　

— Не-е…　

— Ей ночью операцию сделали.　

— Это которой бандиты голову провалили?..　

— Да, да. Как она?　

— Лежит в палате.　

— Можно ее повидать?　

— Спрошу дежурного врача.　

Вскоре санитарка вернулась, с любопытством оглядела Аркадия и пригласила следовать за собой. Они поднялись на второй этаж. Дежурный врач — молоденькая приветливая блондинка — привстала навстречу и, вздохнув, сказала:　

— Это ужасно.　

Аркадий вздрогнул: где-то он уже слышал эти слова. «Ах да, Вика сегодня утром…» Потупив голову, он как можно тише, словно боялся, что его услышит жена, спросил:　

— Можно к ней?　

— К сожалению, нельзя. Петр Петрович строго-настрого приказал не пускать никого, даже следователя. Здесь уже были из милиции, им я тоже отказала.　

— Спасибо, — перебил Аркадий словоохотливую блондинку и хотел уйти, но она продолжала рассказывать:　

— Они исправно являются в больницу, а вот грабителей ловят не очень-то исправно. Однажды был у нас случай.　

— Простите. Я должен уйти: мне на работу.　

Находиться здесь и слушать, как ему казалось, бестолковые разговоры было невмоготу. В голове стоял туман, хотелось остаться одному, чтобы переварить заново в себе это «ужасное», которое он сотворил.　

— Корнеевна, проводите товарища, — сухо распорядилась дежурный врач.　

Выйдя на лестницу, он спросил у санитарки:　

— У вас кто-нибудь работает в заводе?　

— Дочь, — ответила она. — А что?　

— Да так. Ничего.　

Теперь ему была известна та беспроволочная линия, но которой получала информацию Вика.　

— Вы не волнуйтесь, выходим Леночку, — сказала Корнеевна.　

Аркадий хмуро глянул на нее и промолчал.　

Он успел к началу смены. В цехе уже знали о случившемся, и это освободило его от объяснений. Он сообщил лишь то, что был в больнице, но к Лене не пустили. Если бы Аркадия кто-нибудь спросил, как случилось несчастье, он, наверное, без колебаний рассказал бы обо всем подробно. Но никто ни о чем не расспрашивал, все говорили о грабителях… «Не накидывать же мне самому себе петлю на шею, — рассудил наконец он. — Пусть все идет своим чередом. Спросят — расскажу».　

Коля Тишкин считал, что устроился, как принц — было тепло и спокойно. Над головой железный люк, под боком горячие трубы, а вокруг бетонные стены. Вторую неделю обитал здесь Тишкин и ни о каком другом жилье не помышлял. Тут у него была полная независимость, не то, что в общежитии: когда хочешь являйся и спи, сколько душе твоей угодно, некому делать замечания. Единственно, чего он побаивался, так это слесарей, которые иногда заглядывают в яму теплотрассы. Однако приходили они редко, всегда днем, и пока ничего не ведали о своем юном квартиранте.　

Тишкин знал, что когда-нибудь его «жилье» обнаружат, и тогда прощай независимость… Но он никак не мог предположить, что это случится так скоро. Ранним утром, когда сон особенно сладок, люк с грохотом приподнялся и яркий луч карманного фонарика ослепил глаза.　

— Подъем! — раздалось сверху, и в яму кто-то спрыгнул.　

Тишкин согнулся в комочек и открыл левый глаз, у самого своего носа он увидел хромовое голенище и красный кант.　

— Понятно, — оказал Тишкин и сладко потянулся. — Вылезай, приехали…　

— Встать! — скомандовал незваный гость и подтолкнул паренька под бок.　

— Полегче, — огрызнулся Тишкин и нехотя поднялся на ноги. — Такой сон перебить… Можно же было в дневное время, гражданин лейтенант милиции, — отчеканил он, рассмотрев погоны.　

— Ах, простите, юный бродяга, не учел…　

— То-то же.　

— Обыщи его, Рыжов, — приказал сверху чей-то густой бас.　

— Оружие есть? — спросил лейтенант.　

— Само собой: два автомата и одна бомбочка, атомная, конечно.　

Руки лейтенанта принялись ощупывать старую изношенную одежду.　

— Ой, щекотно!　

— Какой неженка! Ага, есть: нож перочинный, гаечный ключ, связка ключей, — перечислял лейтенант, извлекая из карманов Тишкина обнаруженные вещи и подавая их наверх. — Дамские часы с кожаным ремешком.　

Больше у ночлежника ничего не оказалось, и он был эвакуирован из ямы. Перед работниками милиции предстал невысокий парнишка с жесткими волосами цвета меди, круглым лицом и курносым носом, обсыпанным крупными веснушками.　

— Фамилия? — спросил майор милиции, обладавший густым басом и, как понял паренек, самый главный здесь начальник.　

— Тишкин Николай Николаевич, семнадцати лет без двадцати, а точнее, семнадцати дней от роду.　

— Ты, видать, бойкий, — усмехнулся майор и, взяв кончиками пальцев ремешок часов, строго сказал: — Где взял?　

— Нашел вчера ночью. Иду я себе по лестнице, и вижу, что-то на ступеньке блестит. Нагнулся — часы. Ну я их хап — и в карман. Не верите?　

— А ключ откуда же? — майор кивнул на молоденького лейтенанта Рыжова, который обыскивал Тишкина и теперь держал в руке гаечный ключ.　

— Это мой инструмент. Я работал на заводе безалкогольных напитков и прихватил с собой.　

— Зачем?　

— Я же сказал, мой инструмент. Не верите?　

— Что касается связки ключей, то она, наверное, от твоей квартиры?　

— Не угадали, гражданин майор. Ключики от погребов, чужих, конечно.　

— Раз от чужих, — раздельно произнес майор и обратился к третьему, присутствовавшему при беседе рядовому милиционеру, — тогда поехали.　

Коля Тишкин не очень-то опечалился, попав в камеру.　

— Привет, старики, — бойко сказал он, обращаясь к подследственным, и бросил кепку на нары. — Вижу, мое насиженное местечко свободно.　

— Сопляк ты, — сердито отозвался пожилой лысый мужчина. — Твое место в школе, за партой.　

Тишкин не спеша снял свое изрядно потрепанное короткое пальтишко и весело ответил:　

— Ваше место, папаша, тоже не здесь, а за прилавком магазина, насколько я разбираюсь в арифметике…　

— За что попал?　

«Противный вопрос, — с досадой поморщился Тишкин. — Если скажу, что попал за кражи из погребов варенья и разной снеди, то засмеют». Нужно что-то посолиднее, например, раздел дамочку… Тем более, что у него нашли подходящие вещички — часы и гаечный ключ.　

— Так, мелочь, — небрежно произнес он сквозь зубы и полез на нары. — Одну дамочку кокнул, кое-что прихватил, конечно…　

— Что же?　

— Часики.　

— Молодой, да ранний.　

— Какой уж есть.　

— И куда родители только смотрят, — обозвался из угла второй обитатель камеры, укрывшийся с головою.　

Тишкин сделал паузу: он любил разговор на эту тему, и загадочно сказал:　

— Они у меня слепые.　

— Инвалиды, значит? — уточнил человек, укрытый пальто.　

— Здоровы, как буйволы. И видят как следует.　

— Кто же твои родители?　

— Сволочи.　

— Ну, это ты, парень, брось.　

— И не подумаю. Меня они тоже бросили… на крыльце родильного дома. Я уже давно вырос, а родители разлюбезные все не замечают. Так кто же они, если не слепые?　

— Стало быть, детдомовский? — спросил лысый пожилой мужчина, подсаживаясь к нему поближе.　

— Не бывал в такой организации, — ответил Тишкин и улегся на нары, чувствуя, что вызвал к своей особе интерес.　

— Где же воспитывался?　

— До года обитал в компании новорожденных, а затем сердце сестры-хозяйки дрогнуло и она взяла на свое попечение. У нее я пробыл недолго, пока научился топ-топ, а потом она меня передала одной бабушке, и стал я бабушкиным внучиком. Бабушка была золото, и жил я с ней душа в душу… Да вот, не оправдал ее доверия и угодил на полтора года в трудовую колонию. А пока я сидел, бабушка приказала долго жить. В колонии побыл я шесть месяцев, и меня досрочно выпустили.　

— И ты опять за свое?　

— Ты полегче, старик, — ломающимся баском произнес Тишкин. — В моем лице ты видишь рабочий класс. Я три месяца учеником слесаря вкалывал на заводе.　

— Маловато.　

— На первый раз хватит.　

— Как же это ты дамочку оформил? — спросил лысый мужчина.　

У Тишкина так и чесался язык что-нибудь придумать, но он решил, что спешить некуда, пусть помучаются от любопытства сокамерники, а ему тем временем придет в голову какая-нибудь удачная история.　

— Об этом будем вести речь со следователем, — солидно ответил Тишкин. — А теперь — спать, меня рановато разбудили.　

И не прошло каких-либо пяти минут, как он уже аппетитно посапывал, подложив свою кепчонку под голову.　

Но следователю, тому лейтенанту, что извлек его из ямы, Тишкин ничего о грабеже не сказал. Он лишь признал, что бродяжничал и жил в основном кражами из погребов, откуда забирал разные продукты и, в первую очередь, варенье, которое любил больше всего на свете — бабушка приучила.　

— Между прочим, часики, которые ты будто бы нашел на лестнице, принадлежат гражданке Озерской, у которой проломан череп на той же лестнице, и она сейчас в больнице в тяжелом состоянии, — как бы между прочим сказал Рыжов, глядя темными и, как казалось Тишкину, недобрыми глазами.　

— И вы хотите, чтобы это «мокрое дело» я взял на себя? — спросил Тишкин, ничуть не смущаясь строгих глаз следователя.　

— Нет. Я хочу, чтобы ты сказал правду — это облегчит твое положение.　

— Легких путей в жизни я не ищу, и никаких снисхождений мне не надо. Что заработал, то получу.　

— За разбой законом предусмотрено суровое наказание, и шутить я не советовал бы.　

— А я люблю шутить. От меня новорожденные целый год животики надрывали.　

— Может, и меня насмешишь?　

— Можно, но ни о каком разбое я не слыхал.　

— Ха-ха-ха, — рассмеялся лейтенант, и его суровые глаза в самом деле стали веселыми. — У него часы, гаечный ключ, он выступает в камере о том, что «дамочку кокнул», и вдруг — «ни о каком разбое не слыхал». Комик.　

Тишкин не прочь «сознаться» в разбое и поводить за нос лейтенанта, который и старше-то от него года на четыре, но ему хочется показать себя бывалым уркой, который сразу так вот за здорово живешь на первом же допросе не «колется», и он, несмотря на «неопровержимые улики», говорит решительное «нет».　

Хотя улики серьезные и Рыжов в душе убежден, что паренек совершил разбой, он все же не может сделать окончательного вывода о вине Тишкина, пока тот сам во всем не сознается.　

— Что ж, подождем, — сказал Рыжов. — Нам не к спеху.　

Тишкин улыбнулся во весь рот, и его веснушчатый нос задрался кверху: кто-кто, а он знает, какой короткий срок отведен следователю на ведение дела.　

— Мне тоже спешить некуда, — засмеялся он. — В колонии учебный год подходит к концу, а к началу его как-нибудь успею.　

На следующий допрос Тишкин шел с твердым намерением продолжать свою игру и «сознаться» в разбое. Рыжов тоже хотел услышать признание. Потерпевшая, у которой он побывал в больнице, сказала, что у нее болит голова и она ничего не помнит. Стало быть, вся надежда на Тишкина. Если сознается, то и делу конец.　

Только Тишкина ввели в кабинет, как лейтенант поднялся из-за стола, пошел ему навстречу.　

— Ну, как? — спросил Рыжов, в упор глядя на парня.　

— Обыкновенно, — лениво сказал Тишкин и сел на стул, закинув ногу на ногу. — Закурить найдется?　

На самом деле Тишкин не любил курить, лишь изредка баловался, но сейчас он хотел «выжать» из лейтенанта все. И если он хоть в чем-то откажет, никаких показаний не будет.　

Рыжов тоже не курил, но держал в столе на всякий случай пачку сигарет и коробку спичек. И, как видно, не напрасно держал…　

Тишкин затянулся табачным дымом и закашлялся, слезы выступили у него на глазах.　

— Крепкие, — заметил он и, выдерживая характер, еще раз затянулся. — Слушаю, лейтенант.　

— Это я тебя слушаю, Тишкин.　

— Рассказывать все подробно или в общих чертах?　

— Подробно.　

— Так вот, — начал Тишкин, — шел я в тот день к себе в яму и думал, где бы подживиться… — он сделал паузу, нарочито громко кашлянул. — Что-то в горле першит…　

— Может быть, водички? — услужливо спросил Рыжов.　

— Не мешало бы.　

— Сейчас будет, — и следователь торопливо встал из-за стола, вышел в коридор и что-то сказал конвойному.　

— Да, так вот иду и думаю, где бы поживиться. И вдруг вижу: впереди меня идет дамочка, топ-топ-топ каблучками, на шпильке, конечно…　

— Туман же был, как ты видел?　

— Хм… На близком расстоянии видел. И вот дамочка идет уже по лестнице, спускается вниз. Тут я подумал, что хорошо бы подойти к ней и попросить: «Тетушка, дай часики поиграться». Но сразу же отбросил эту мысль. Вряд ли она отдаст свои часики такому маленькому и курносому, как я. И тогда я вспомнил… — И Тишкин опять сделал паузу. — Слушай, лейтенант, а нельзя ли мне поменять камеру? Эти два старика замучили своими нотациями. Есть же у вас молодежь в КПЗ?　

— Немного, но есть.　

— И меня бы к ним.　

— Я поговорю с начальником.　

— Поговорю, договорюсь… Не подходит. Мне надо так: сделаем либо нет…　

— Ладно. Сделаем.　

— И я вспомнил о ключе в кармане. А что, если им малость припугнуть дамочку? Поднести его к ее лицу и сказать вежливо: «Часики, мадам, с цепочкой, конечно». Но тут же усомнился в благополучном исходе своей затеи. Вдруг дамочка имеет силенку, выхватит этот ключ да по голове меня им бац? Э, нет, думаю, надо поосторожней… — Тишкин нарочито несмело взял из пачки сигарету, закурил.　

— Что же дальше было? — заерзал на стуле Рыжов: он не на шутку взволновался, слушая показания этого желторотого птенца, как он мысленно его окрестил.　

— Дальше все просто. Ударил ключом дамочку, кажется, по голове. Она упала, я сорвал часы и — дай бог ноги.　

— В какое время это случилось?　

— Оплошность допустил — не глянул на часы, когда снимал…　

— По показаниям дружинников, это произошло в половине восьмого.　

— Стало быть, половина восьмого, — легко согласился Тишкин. «На следующем допросе я задам баню лейтенанту, — с удовлетворением подумал он. — В тот день я играл с ребятами в картишки до двенадцати ночи. И никак не мог быть на лестнице в половине восьмого. Вот потеха-то будет, мне, конечно».　

— А теперь запишем показания в протокол, — бодро и не без удовольствия сказал Рыжов, положил форменный бланк бумаги перед собой и попробовал авторучку. — Итак…　

— Одну минуточку, — перебил его Тишкин. — Нельзя ли мне удлинить прогулку, хотя бы на часик, все-таки малолетний я, и свежий воздух мне необходим.　

— Ладно, — поморщился Рыжов. — Сделаем, — и принялся по памяти записывать показания.　

В милицию вызвали Володю Ланченко. «Почему не меня, — позавидовал Аркадий. — Я рассказал бы там гораздо больше». Но вызвали Володю, и тот, не медля, прямо со смены поехал. Его возвращения ждали с нетерпением: догадывались, что вызван он по выяснению чего-то связанного с Леной… Володя вскоре вернулся и, сгорая от нетерпения, принялся рассказывать о своей поездке.　

— Ленкины часы отобрали у какого-то бродяги, — ошарашил он сообщением своих слушателей. — Я узнал эти часы, на них ремешок с заклепками моей конструкции. Ремешок порвался, а заклепки выдержали.　

— Этот бродяга ударил ее гаечным ключом, — продолжал Володя, — и сорвал часы с руки…　

— Как ее состояние? — спросил сварщик, стоявший рядом с бригадиром.　

Аркадий нервно поежился, словно ему было холодно, и отошел в сторону.　

— Ленке по-прежнему очень плохо, — глухо ответил Володя.　

— Расстрелять гада!　

Ребята дружно возмущались, ничуть не сомневаясь, что пойманный бродяга и есть грабитель. «Да нет же! Нет! — хотелось крикнуть Аркадию. — Не виноват тот парень. Это все я! Я! Я!» Но какая-то неведомая сила заставляла молчать, и в душе теплилась надежда, что все обойдется… Парень невиновен — это ясно как день, н не может такого быть, чтобы его привлекли к ответу. А он, Аркадий, как только разрешат, пойдет к Лене и спросит ее совета: она уже была в подобной переделке, и ей, безусловно, виднее что к чему… В конце концов это их сугубо личное дело, и они вправе решать его сами.　

Гаев не в силах был ждать до конца смены и, сказав мастеру, что у него болит голова (она и в самом деле болела), отпросился с работы. Он не стал ждать троллейбуса, сел в такси и через пятнадцать минут был уже в больнице. Но и на этот раз увидеть Лену ему не удалось. Аркадий попытался проскользнуть в палату незаметно, но медсестра преградила путь в самом начале длинного коридора. Ее глаза были полны решимости, и он видел: не пустит… Аркадий остановился, прислушиваясь к стонам, доносившимся из-за приоткрытой двери.　

— Гражданин, здесь находиться нельзя. Я прошу вас уйти.　

Аркадий, понимая, что возражать бесполезно, молча вышел на улицу. Теперь ему ничего не оставалось, как ждать, хотя ждать было невыносимо.　

Вика видела его воспаленные глаза, осунувшееся лицо, пыталась поговорить с ним по душам, но ничего не получалось. Аркадий как-то отрешенно и дико смотрел на нее, и она умолкала. Лукерья Анисимовна делала вид, что вообще не замечает зятя в доме, будто он и не существует.　

Однажды, сидя в зале и думая о случившемся, он услышал, как в боковушке ведут разговор мать и дочь.　

— Не будет с него толку, попомнишь мое слово, — скрипуче говорила Лукерья Анисимовна. — Присушила его та…　

— Не верю я в это, мама, — возразила Вика. — Может быть, он заболел?　

— Не о нем, бусурмане, думать тебе следует, а об ребенке своем.　

— Неужто ребенок родится без отца? — и он отчетливо услышал, как Вика всхлипнула.　

— Чем такой отец, лучше без него. Подашь на алименты, а дитя сами воспитаем.　

Он слушал и ужасался: ребенок, его ребенок, которым он недавно бредил, уже ничуть не волнует, и он думает теперь о нем, как о чужом.　

Аркадий оделся и ушел. И никто не задержал его.　

В приемном покое сидел Алексей Алексеевич. Аркадий его встречал здесь и раньше, они молча кивали друг другу и расходились. «Вот кто дал бы мне совет», — подумал Аркадий. Но тут же решил, что не стоит обращаться к своему сопернику.　

— Как она? — первым нарушил молчание Алексей Алексеевич.　

— Врач утром сказал, что лучше, — сухо ответил Аркадий.　

Алексей Алексеевич немного помолчал, но не отходил. Он, видимо, собирался еще что-то сказать.　

— Слышал, что Тишкин сознался? — неожиданно спросил он.　

У Аркадия предательски задрожал подбородок.　

— Какой Тишкин? — с дрожью в голосе переспросил он, хотя уже догадался, о ком идет речь.　

— Разве не знаешь, Гаев, что задержали подростка, который напал на Лену?　

— Кое-что слышал, — раздельно произнес Аркадий, чтобы хоть как-то унять дрожь.　

«Еще одно преступление на мою душу — невинный подросток в тюрьме», — пронеслось в его мозгу.　

— Ты побледнел, Гаев, — сочувственно сказал Алексей Алексеевич.　

— Грипп мучает, на ногах перенес, — и, круто повернувшись спиной к адвокату, Аркадий быстро пошел наверх: «Или подобру дадут свидание или я ворвусь силой в палату», — решил он.

В БОЛЬНИЦЕ

Поведение Аркадия на собрании удивило и огорчило. Лена не могла понять, почему он так внезапно перестроился и у него не хватило духа сказать правду об их отношениях. «Мы изредка встречались, — лепетал он. — Но ничего серьезного между нами не было, просто поговорим и разойдемся. Теперь я понимаю, что поступал легкомысленно…» Как можно было так клеветать на самого себя! Ведь знала же она, что никакого легкомыслия с его стороны нет, что он любит ее. И она его любит не меньше. Почему же они должны скрывать это? Собрание для того и собирали, чтобы выяснить правду, а он струсил, пошел на попятную. Со стороны смотреть — оно вроде бы и правильно: человек осознал вину, дал слово исправиться… Но она-то знает, что на самом деле он смалодушничал, не решился сказать правду, и ничего, кроме вреда, ждать от такого собрания не приходится.　

Эти мысли заставили Лену пойти после собрания не домой, а на лестницу, чтобы встретить Аркадия и попытаться, может быть, в последний раз выяснить: что же случилось?..　

По ее расчетам, Аркадий еще не успел пройти здесь: она раньше ушла с завода, а он, наверняка, задержится.　

Сырой холодный туман сковывал тело, и время тянулось мучительно медленно. Но Лена не могла уйти, слишком серьезный предстоял разговор. Она должна высказать Аркадию все что думает, а он волен поступить, как ему заблагорассудится. И она поймет его. Люди должны понимать друг друга. Так считает и Варвара Ивановна. «Конечно, лучшего мужа для тебя, доченька, чем Алексей Алексеевич, не сыскать, — писала она. — Но ничего не поделаешь, если полюбила другого… Тут уж деваться некуда. Может он, Аркадий этот, семью-то и не бросит, все-таки там жизнь уже налажена, да и жена любит его, как ты пишешь. И не нужно его наталкивать на развод. А тебе, дочь моя родная, придется нелегко, если любовь у тебя настоящая».　

Слова эти глубоко запали в душу, помогли сказать на собрании правду. И никто не поднялся и не осудил ее: ребята поняли, кто из них двоих оказался неискренним…　

Лена ходила по площадке и все время смотрела туда, где должна быть улица, скрытая в непроницаемом тумане, из которого изредка возникали темные фигуры людей, заставляя ее жаться к лестничным перилам. Но когда вниз по лестнице прошли четыре парня с красными повязками, страх улетучился: дружинники в обиду не дадут. И только их фигуры исчезли в черной мгле, как Лена услышала знакомые шаги, медленные и отчетливые, и поспешно приблизилась к фонарю, чтобы лучше было видно.　

Аркадий появился на верхней площадке, глянул вперед и, не замечая девушки, пошел наискось к противоположной стороне лестницы. «Он не хочет со мной встречаться, — с отчаянием подумала Лена. — Да что же это такое?» — и она побежала вверх по ступенькам. Он стал как вкопанный и снизу показался огромным и враждебным. Она ждет целый час, вся продрогла и вымокла, а ему до этого нет никакого дела! Злость и обида захлестнули ее, она назвала его трусом. И, видя, что Аркадий все-таки уйдет, вцепилась в окаменевшее плечо своими слабыми озябшими руками…　

Сознание вернулось только в больнице и с ним разламывающая голову боль и тусклый свет в окне. Больше ничего не было. Так длилось день или два — этого она не помнила, — потом сквозь тупую ломоту в висках появился немой вопрос: «Где я?» Прошло еще несколько часов, пока она смогла задать этот вопрос незнакомой женщине в белом халате.　

— Все хорошо, — ответила сиделка. — Тебе сделали операцию.　

Слова сиделки были не совсем понятны: «Что значит — операцию?» Спросить еще раз Лена не успела и снова забылась беспокойным сном, а проснулась — внезапно представила тот страшный миг: она летит куда-то, в бездну головой вниз; руки беспомощно ловят воздух и не находят опоры. И Лена, вскрикнув что-то нечленораздельное и вся дрожа, вцепилась руками в матрац. Больную с трудом успокоили, сделали укол, и она затихла. Но только на время. Когда лекарство перестало действовать, ей опять вспомнилось случившееся. «Почему Аркадий оттолкнул? — мучилась она в догадках. — Два дня назад он клялся в вечной любви. Обманывал? Не может быть! Струсил? Вероятнее всего… Или, возможно, ее слова, брошенные со злостью там, на лестнице, задели, оскорбили его? И как это она не сдержалась!»　

Обвинив себя, Лена успокоилась. Новое утро принесло новые мысли. Сначала к ней пришел посетитель — молодой черноокий парень, достал из кармана, поднес к ее глазам маленькие часики и спросил:　

— Узнаете?　

— Мои часы.　

— Чем вы можете подтвердить?　

— Володькины заклепки на ремешке.　

— Какого Володьки?　

— Из нашей бригады… Ланченко.　

— Откуда у него мои часы? — встревоженно подумала Лена и скосила глаза в сторону: под белым халатом виднелся темно-синий мундир с блестящими медными пуговицами. — Да это же милиционер, — испугалась она.　

— Где вы оставили свои часы?　

— Не знаю.　

— Прошу вас вспомните. Это очень важно.　

Лена не отвечала.　

— Кончайте, — услышала она голос Петра Петровича и облегченно вздохнула: наконец-то милиционер уйдет.　

И тот сразу же встал со стула и уже в дверях сказал хирургу:　

— Как только больной будет лучше, дайте мне знать.　

«Зачем я нужна? — силилась понять Лена. — Откуда у него мои часы?» — и ничего не могла вспомнить: боль разрывала затылок, и в глазах мельтешили огромные черно-красные жуки.　

В последние дни Лене полегчало, взволновавшие ее вопросы утратили остроту. Из разговоров в палате она поняла, что все считают, будто на нее напали грабители. «Что же, пусть считают», — безразлично подумала она про себя. К Аркадию у нее нет претензий. Но когда-нибудь он поймет, что бесследно любовь не проходит и совсем непросто забыть все, что было между ними…　

— Петр Петрович, — решительно произнес Аркадий. — Мне необходимо видеть больную Озерскую. Сейчас же!　

— Зачем? — спросил хирург, продолжая заполнять историю болезни и не поднимая головы.　

— Я не могу сказать.　

— Вот как? — он продолжал писать.　

— Вопрос очень серьезный.　

— Для кого?　

— Для меня и для нее.　

Синяя ручка остановила свой зигзагообразный бег, хирург поднял голову.　

— Озерскую нельзя сейчас ничем волновать, — раздельно произнес он. — Ей может быть хуже.　

— Нет, она меня ждет.　

— Откуда вы знаете?　

— Знаю…　

Петр Петрович встал, внимательно посмотрел в усталое лицо Аркадия и неожиданно разрешил:　

— Пять минут, не больше.　

Сестра ввела Аркадия в просторную палату. После темноватого коридора яркий свет из окон, за которыми на солнце искрился снег, ударил ему в глаза, и он первые шаги сделал наугад между никелированными спинками коек, затем остановился, ища глазами Лену.　

— Она в самом углу, — подсказала сестра.　

— Я здесь, — услышал он какой-то незнакомый голос.　

Аркадий приблизился к окну, повернулся влево и очутился прямо над ней. Он глянул сверху в ее припухшие глаза и зажмурился от их голубого блеска.　

— Садись, — предложила она очень тихо.　

Аркадий неуклюже присел на стул у койки и только　

сейчас заметил марлевую чалму на голове, закрывающую Лене весь лоб, бледные впадины на щеках и заострившийся нос. Ему надо было сказать ей много, но кругом стояла немая тишина — больные прислушивались…　

— Прости, Лена, — произнес он без слов, одними губами, наклоняясь над ней.　

И она поняла и ответила ему так же, губами:　

— Грубиян.　

— Не можешь?　

— Другого — нет…　

— А меня?　

— Да.

Они молча смотрели друг другу в глаза, но разговор, понятный лишь им одним, продолжался.　

— Твой совет нужен.　

— В чем?　

— Сидит.　

— Кто?　

— Мальчик семнадцати лет.　

— За что?　

— Будто ограбил тебя.　

— Вот как!　

— У него часы нашли.　

— Странно.　

— Как быть?　

Лена замолчала, прикрыв глаза. Сердце сильно забилось, в висках заломило. «Опять прокурор, следствие, допросы, — лихорадочно думала она. — Промолчать? Но это бессовестно», — и после паузы сказала вслух:　

— Иди к Андрееву.　

— Посадит.　

— Глупости.　

Он почувствовал, что сзади кто-то подошел, и сразу замолчал. Это была сестра.　

— Пора, — сказала она.　

— Еще минутку.　

— Меня послал Петр Петрович.　

— Иди, — разрешила Лена и еле заметно чмокнула губами, посылая воздушный поцелуй.　

Он сделал то же самое.　

Она чуть приоткрыла глаза и удивилась сонной тишине в палате. Все спали, даже ее неугомонная соседка, сухонькая старушка, которая всегда бодрствовала, жалуясь на бессонницу.　

Лене захотелось есть, хотя раньше, кроме мучительной тошноты, она ничего другого не испытывала. Она не знала, сколько сейчас времени, и не могла определить, как давно ушел Аркадий. Можно было, конечно, позвать сестру или сиделку, они где-то недалеко, но ей не хотелось беспокоить больных, и она решила потерпеть до утра. Тем более, что почуяла непривычную бодрость, сердце стучало ровно и упруго. «Живем», — засмеялась Лена, нащупала стул и осторожно погладила его мягкую спинку.　

Аркадий снова придет, сядет у ее изголовья, и они будут разговаривать лишь взглядами. Потом она встанет на ноги, он возьмет ее за руку и выведет на улицу, где ветер качает тополя и ярко светит солнце.　

Она лежала радостная и не услышала, как в палату вошла женщина в белом халате и приблизилась к койке.　

— Не спите? — полушепотом спросила сестра.　

— Недавно проснулась. И очень хочу есть, — улыбнулась Лена.　

— Вы крепко уснули, и я не разрешила будить вас на ужин.　

— Перебьюсь до завтра.　

— Зачем же, вам оставили ужин. Я сейчас принесу, — сказала сестра и быстро вышла из палаты.　

«Я где-то уже видела ее», — припомнила Лена, и безотчетная тревога проникла в душу. Она знала всех сестер и нянечек, а вот эту женщину вроде бы нет. Лена старалась восстановить в памяти что-то очень важное и не могла.　

Через несколько минут незнакомая сестра вернулась в палату и принесла на тарелке два ломтика белого хлеба с маслом и стакан молока.　

— Кушайте, — сказала она, ставя тарелку на тумбочку и садясь сама на стул. — Чай остыл, так я вам молочка принесла.　

И хотя она говорила очень тихо и как-будто спокойно, черные глаза ее на бледном лице лихорадочно горели. Такие вот глаза уже однажды Лена видела. «Это же Вика!» — вздрогнула она, пораженная своим открытием, но вовремя сдержалась, больно закусив верхнюю губу.　

— Кушайте.　

— Спасибо. Уже не хочется.　

— Я от чистого сердца, Лена…　

— Не сомневаюсь.　

— У меня нет зла к вам. За то горе, что вы причинили мне, бог вас уже наказал.　

— Я не верю в бога.　

— В кого же вы тогда верите?　

— В людей.　

— Вы разве не видите, как они норовят подставить ножку друг другу…　

— Бывает иногда и такое.　

— Из-за вас я выплакала реку слез.　

— Простите меня, Вика…　

— Какое может быть прощение, если вы крадете у ребенка его отца.　

— У какого ребенка?　

— Он у меня уже бьется под сердцем.　

Лена зажмурилась, чувствуя, что она стремительно проваливается в чернильную черноту, и вдруг в бездонной глубине блеснул свет, вырывая из мрака серые холодные ступеньки.　

— А-а-ай! — крикнула она.　

— Что случилось? — подхватилась на кровати сухонькая старушка. — Помогите же ей, сестра.　

Вика схватила флакончик с нашатырным спиртом, который стоял на тумбочке, и поднесла его к лицу больной. Придя в сознание, Лена увидела Вику, застывшую с флаконом в руке, и громко произнесла:　

— Уйдите!　

На пятиминутке разгорелись споры: одни откровенно осуждали Вику, другие старались смягчить ее вину.　

— Медик в любом случае должен заботиться о здоровье больного, — запальчиво говорила сестра с густой челкой, недавно пришедшая в больницу. — А как поступила Гаева? Она довела тяжелобольную до обморока.　

— Конечно, Вика неправа, — рассудительно заметила врач-невропатолог, полная женщина с близорукими глазами. — Но ее тоже надо понять: она печется не только о себе, сколько о своем будущем ребенке..　

Вика сидела, облокотившись на матово-белый столик, в котором хранились разные лекарства, и ее худые плечи вздрагивали от еле сдерживаемых рыданий. За пятилетний срок работы в больнице ее впервые осуждали… Наверно, выговор объявят, а за что? Ведь не хотела она сделать больной плохо, просто думала обратиться к ее совести и чести. А вышло, что виновата, и все сотрудники, даже Петр Петрович, так или иначе признают ее виноватой.　

— Виквея Станиславна заслуживает строгого наказания, — сказал в заключение хирург. — Но, учитывая долгую и добросовестную ее работу, ограничимся обсуждением. Что же касается больной Озерской, то без моего разрешения никому свидания с ней не давать.　

Петр Петрович сел и вытирал вспотевший лоб, вспомнил, что увидеть Лену хотят многие: адвокат, который каждый день маячит в приемной, следователь из милиции, рабочие завода… Но ничего не поделаешь — пока придется всем отказывать: состояние больной тяжелое.　

Хирург не преувеличивал: Лене было очень плохо. Лицо ее стало землисто-серым, глаза плотно закрыты.　

— Эта ночная сестрица что-то сделала девчонке, — шептались женщины в палате.　

— На поправку было пошла, сердешная, а сейчас опять…　

— Это так сестрице не пройдет. У Лены есть знакомый адвокат.　

— Адвокат? — громко переспросила какая-то больная. На нее зашикали, и разговор перешел на шепот.　

Но до сознания больной, будто сквозь толстую стену, дошло это слово. Вот пришел бы он к ней, Лешенька… Но нет, не придет: обидела она его. Одна, совсем одна, и неоткуда ждать помощи. Лоб и щеки горели, и няня то и дело сменяла больной холодный компресс. Лена бредила, выкрикивая непонятные слова. Днем ей бывало легче, но она по-прежнему оставалась безучастной ко всему, почти ничего не ела. С ней пытались разговаривать — она ничего не отвечала. Тогда Петр Петрович спросил, есть ли у нее какие-нибудь желания.　

— Позовите Алексея Алексеевича, — коротко произнесла она, не открывая глаз.　

Лучистые морщины вокруг глаз хирурга озадаченно насупились, но он сказал:　

— Мы позовем его, только ты, Лена, будь умницей.　

— Буду.　

Алексея Алексеевича разыскали по телефону.　

— Сейчас приеду, — сказал адвокат в ответ.　

В последний раз он видел Лену здоровой и бодрой, а тут перед ним была умирающая с отрешенным лицом, которая заботилась лишь об одном, чтобы он подготовил к неизбежному ее тетку — Варвару Ивановну.　

— Поедем домой, — решительно предложил Алексей Алексеевич и попытался взять ее за руку, но Лена спрятала руку под одеяло.　

Алексей Алексеевич горячо убеждал ее, но она будто не слышала его и не проронила ни одного слова.　

В кабинете хирурга адвокат, такой смирный и послушный раньше, вдруг взорвался.　

— Вы сделали ее затворницей, Петр Петрович, — потрясал он руками. — Она у вас зачахла, и я немедленно, слышите, немедленно увожу ее домой…　

Петр Петрович был так удивлен перемене, происшедшей с Алексеем Алексеевичем, что даже не пытался ему возражать.　

— Разве вы не видите, что она сдается без борьбы, что для нее смерть — избавление от всех страданий… Вы лечите тело, доктор, а вот о душе забыли совершенно и оградили больную от внешнего мира, где жизнь бьет ключом… Поэтому и не пытайтесь возражать, я забираю ее домой…　

— Она не транспортабельна, — наконец возразил Петр Петрович. — Ей перевязки нужно делать.　

— Дома сделаем! Еще лучше, чем здесь!　

— Алексей Алексеевич, будьте благоразумны, успокойтесь… И поймите, что ваши предложения невыполнимы.　

— Значит, все оставить так, как есть?　

— Сегодня созовем консилиум…　

— А я созову ребят, сюда придет весь завод.　

— Целый завод, пожалуй, многовато, — улыбнулся Петр Петрович. — Но тем, с которыми она работала, кроме, конечно, бригадира Гаева, можно будет изредка приходить.　

Лена, естественно, ничего не знала о состоявшемся разговоре. Но ее все-таки удивило появление в палате ребят из цеха. Первым навестил Игорь Вильчицкий. Он принес ранние весенние цветы подснежники, передал привет от сварщиков, пожелал больной быстрой поправки. Лена все слышала, отлично поняла, но глаз так и не открыла. Потом пришел Володя, грустный, подавленный, совершенно на себя не похожий. Он сидел тихо и лишь сморкался в платок. «Почему он такой? — думала Лена. — Куда девалась его веселость?»　

— Расскажи мне что-нибудь, Володенька, — неожиданно попросила она.　

Он вздрогнул, приподнял голову и, всхлипнув, выпалил:　

— Наташа Скворцова замуж вышла.　

— Да ну?　

— Ходит добрая, радостная. Совсем такая, как предсказывал Матвей Сергеевич. «Выйдет Наташа замуж, — говорил он, — и мы ее не узнаем». И точно — не узнаем…　

— За кого же вышла?　

— В производственном отделе есть техник Черных Вася… Знаешь его?　

— Не знаю.　

— Так вот за него вышла.　

— Передай Наташе, что я желаю ей счастья.　

— Сама ей скажешь. Она собирается к тебе с мужем.　

— Не может быть.　

— Да! — хлопнул себя по лбу Володя. — Дядю Гришу знаешь? Ну, того старика, что на опрессовке?　

— Знаю. Он мне о Насте рассказывал. Что с ним?　

— «Москвич» выиграл по лотерейному билету. Говорит, ему этот билет чуть ли не насильно дали вместо сдачи в магазине. Хотел жаловаться на продавщицу. А выходит — «Москвич».　

— Зачем он ему?　

— Как зачем? Говорит, что старуху на рыбалку повезет…　

В палате дружно рассмеялись, и Лена, поддавшись общему настроению, улыбнулась. В эти короткие мгновения общего веселья она вдруг почувствовала, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается… И, словно испугавшись своих мыслей, поджала губы и закрыла глаза.

ГДЕ ПРАВДА?

В приемной миловидная девушка вежливо сказала: — Прокурор занят в выездной сессии областного суда.

— Но мне его необходимо видеть, — настойчиво повторил свою просьбу Аркадий, — и притом очень срочно, по весьма важному делу.　

— Можете зайти к заместителю, он будет через полчаса, — посоветовала секретарь.　

— Спасибо, — поблагодарил Аркадий, — но мне нужен Андреев…　

На улице он задумался: «Куда же теперь?» Ясно было, что тянуть дальше нельзя: в тюрьме невинный человек, а преступник на свободе… «Где-то здесь живет Алексей Алексеевич, — вспомнил Аркадий, — Что, если пойти к нему», — и он быстро, почти бегом направился к телефонной будке.　

Узнав в справочном бюро номер телефона, Аркадий позвонил на квартиру. Пока раздавались длинные гудки, он с испугом подумал: «Зачем спешу? Ведь завтра утром можно…» — и хотел положить трубку, но уже раздался чей-то неразборчивый голос.　

— Алексей Алексеевич дома?　

— К тебе, Алешенька, — произнес женский голос.　

— Говорит Гаев, — торопливо сказал в трубку Аркадий, чувствуя, как на лбу выступают капельки пота, хотя мороз разрисовал стекла будки легкими узорами. — Мне нужно поговорить, просто необходимо…　

— Так в чём же дело, заходи, — радушно пригласил адвокат. — Второй подъезд, квартира номер тридцать один.　

Дверь открыл Алексей Алексеевич и посторонился, чтобы дать пройти гостю. Адвокат был в темно-синем вязаном свитере с белой полоской на воротнике. «До сих пор не бросает спорта», — отметил про себя Аркадий, снял ботинки и в одних носках вошел в комнату, посередине которой лежал недорогой серенький коврик. Он стал на него и с опаской взглянул на низкий потолок— люстра доходила ему почти до носа. Это заметил хозяин квартиры и весело засмеялся:　

— Тут габариты для ниже среднего роста, а такому молодцу, как ты, и не развернуться…　

— Тесновато, — согласился Аркадий и сел на маленький диванчик. — Квартиры-малолитражки все такие…　

— Это у тебя, Гаев, дом, говорят, о пяти комнатах?　

— Лучше бы его не было.　

Алексей Алексеевич быстро глянул на гостя, но от продолжения разговора уклонился:　

— Извини, я выйду на минуту.　

Аркадий достал сигарету, нервно помял ее в пальцах. «И зачем только я пришел к нему? — расстроенно подумал, пряча сигарету. — Вообразит еще, что хочу с его помощью уйти от ответственности». Он шагнул к двери.　

В коридорчике было темно, и Аркадий никак не мог найти свою шапку, шаря руками на вешалке.　

— Я попросил маму ужин приготовить, — сказал Алексей Алексеевич и, включив свет, развел от неожиданности руки. — Ты куда, Гаев?　

Аркадий виновато склонил голову, глянул исподлобья, не зная, как объяснить свое поведение.　

— Пришел поговорить и вдруг уходишь. А ну, раздевайся, я не люблю, чтобы от меня удирали гости.　

«А, ладно, — махнул рукой Аркадий. — Глупо уходить! Глупо!» Он молча стянул с себя пальто и с тоской в голосе произнес:　

— Не гость, а преступник я… — и с нарастающим волнением продолжал: — Был у прокурора, но его нет, где-то на суде. А мне невозможно молчать дальше.　

Адвокат пересел со стула на диван, тронул Аркадия за руку:　

— Ты можешь все по порядку?　

— Могу. Никакого нападения грабителей на Лену не было. Это я ее толкнул со ступеньки!　

— Вот как! — воскликнул Алексей Алексеевич.　

— Я пришел хлопотать не за себя, а за советом, как мне поступить, куда пойти и рассказать обо всем…　

Лицо у него было исхудалое, глаза ввалились, и он весь как-то странно подергивался. Алексей Алексеевич видел, как жалок и беспомощен Гаев.　

— Успокойся. Мы же договорились: все по порядку.　

Аркадий качнулся и, сбиваясь, начал вспоминать с　

того самого первого дня, когда он увидел в цехе Лену Озерскую…　

Алексей Алексеевич сидел прямо, приподняв правое плечо, — так всегда слушал показания подсудимых. Но здесь были не просто показания, а исповедь отчаявшегося человека. Любовь вела его по своим лабиринтам и закоулкам, он слепо шел, пока не попал в тупик. И теперь хочет выйти из этого тупика с его, Алексея Алексеевича, помощью. Может быть, это ему и удастся. Есть люди, которым везет. Причем не мужеством и упорством они достигают своей цели, а чем-то другим, теми же исповедями, а то и слезами…　

Алексей Алексеевич понимал, что не надо идти на уступки и размягчаться, но уже ничего с собой поделать не мог. Он узнал главное: Гаев столкнул Лену не умышленно, как он сказал вначале, а скорее всего по неосторожности. Куда уж тут обвинять этого человека — лежачего не бьют. Но правду, какой бы горькой она ни была, ему высказать надо.　

Алексей Алексеевич пододвинулся поближе к гостю, так, что их колени соприкоснулись, и мягко произнес:　

— Вот что я тебе должен сказать, Гаев, — он, немного помолчав, пригнул мизинец на левой руке. — Оставаться бригадиром ты не имеешь морального права. И поэтому из бригадиров уйди сам. — Алексей Алексеевич пригнул безымянный палец. — В партию тебя не примут: не выдержал ты кандидатский стаж.　

— И судить меня будут, — добавил Аркадий и уронил голову.　

Алексей Алексеевич разнял руки, откинулся на спинку дивана.　

— Есть такая форма вины — неосторожность. Человек, хотя и не предвидит наступления тяжких последствий, но по обстоятельствам должен их предвидеть. Ну, как бы это тебе попроще объяснить? Пытаясь освободиться от Лены, ты, вольно или невольно, но столкнул ее на ступеньки лестницы. Уверен, ты этого не хотел. Но ты должен был предвидеть, что она может упасть. Вы-то стояли не на ровном месте.　

— На самом краю лестницы… Но разве я мог знать, что Лена упадет и получит такой ушиб?　

— А твое бегство с места происшествия? Ведь ты бросил девушку на произвол судьбы… И если бы не дружинники… Словом, — продолжал Алексей Алексеевич, — о случае на лестнице напиши прокурору подробно, во всех деталях… Чем скорее, тем лучше. Вот, пожалуй, и все.　

Время было позднее, но Аркадий, молчаливый и подавленный, уходить не собирался. Втайне надеялся получить еще один совет — о том, как быть с Леной… Но адвокат не мог дать такого совета. Он сам нуждался в нем.　

Происшествие на лестнице не на шутку встревожило прокурора Андреева: очень было похоже на месть валютчиков, например, Зеленой шляпы, личность которой никак не удается установить… Лена на днях должна была выехать в Москву на очную ставку с главарем валютчиков — Крамером, Григорием Борисовичем, как он отрекомендовался ей в поезде. И вот все сорвалось — девушка попала в больницу в тяжелейшем состоянии. Как тут было не предположить о злонамеренном покушении на ее жизнь. На ноги был поднят весь уголовный розыск города, и его усилия принесли неожиданный результат: нападение на Озерскую совершил подросток Тишкин, не имеющий никакого отношения к валютчикам. Но и эта, казавшаяся вполне достоверной, версия продержалась недолго. Заявление Гаева опровергло ее. Прокурор чувствовал, что в мелко исписанных листках правда.　

Надо было во всем разбираться самому, положиться только на следователя он не мог. Тем более, что Рыжов еще совсем юнец, и его сумел обхитрить подросток. Если бы Гаев не сознался по своей доброй воле, не миновать конфуза… Андреев снял трубку, набрал номер. Он уже дважды опрашивал Петра Петровича, но тот был на операции и не мог подойти к телефону. Наконец хирург взял трубку.　

— Как здоровье Лены Озерской? — спросил прокурор.　

— Совсем неважное, — напрямик ответил Петр Петрович и, помолчав секунду, объяснил: — Ей было лучше, но потом внезапно наступило ухудшение.　

— В чем же причина?　

— У нее побывали бригадир с завода Гаев и его жена. По-моему, они-то и повлияли отрицательно на больную.　

— Но я тоже хочу навестить ее.　

— Исключено, Роман Маркович.　

— Когда же будет можно?　

— Я вам тогда позвоню.　

Положив трубку, прокурор стал думать о том, что делать дальше. Вызвать и допросить Гаева? Но это уже должен сделать Рыжов. Из заявления Гаева было видно, что он не хотел зла Озерской. Допустим, Гаев говорит правду: он не толкнул Озерскую, а лишь отстранился от нее. Предположим, здесь простая случайность. Но Гаев видел, как упала Озерская. Этого он сам не отрицает. Почему же тогда убежал?　

В уголовном кодексе есть статья об ответственности за оставление человека в беспомощном состоянии. Прокурор смутно помнил эту статью еще с институтской скамьи, на практике ему не приходилось ее применять. Он подошел к столу, из стопки книг, аккуратно уложенных рядом с письменным прибором, выбрал одну в темно-синей обложке. Полистав кодекс, нашел нужную, 111-ю статью и принялся читать вслух:　

— «Неоказание помощи лицу, находящемуся в опасном для жизни положении… исправительные работы на срок до шести месяцев или общественное порицание». Слабовато. Совсем слабо. Женщина лежит на ступеньках с проломленной головой, а тот, кто может помочь, трусливо удирает во все лопатки.　

Прокурор положил на место кодекс, опять подошел к окну.　

Грязный снег и промерзлые стволы акаций навевали тоску. Андреев меланхолически постучал пальцами по оконному переплету, затем подошел к телефону, набрал номер.　

— Товарищ Рыжов? Вы можете зайти ко мне с делом?.. — он запнулся, не зная, как назвать это дело. — Ну, с тем, по которому проходит потерпевшая Озерская… Буду ждать.　

Прокурор опустил телефонную трубку на рычаг. Может быть, Рыжову не под силу это дело и его передать Хмаре?　

Но сможет ли он быть объективным? Еще недавно ему не терпелось взять ее под стражу, и если бы не Варвара Ивановна… Впрочем, будь Озерская под стражей, голова осталась бы у нее целой. Андреев поймал себя на мысли, что именно так сказал бы Хмара. Озерскую незачем было брать под стражу. И то, что случилось с ней, вряд ли нужно связывать с ее прошлым.　

Дверь открылась, и в кабинет вошел лейтенант милиции. Ловко щелкнул каблуками и, поднеся руку к козырьку фуражки, бойко доложил:　

— По вашему приказанию, товарищ младший советник юстиции…　

— Очень хорошо, что явились, — перебил прокурор и, кивнув на стул, сказал: — Садитесь и рассказывайте.　

Рыжов, щелкнув замками коричневого из толстой кожи портфеля, достал дело — стопку не подшитых бумаг в обложке — и, взвесив их на руке, положил перед прокурором.　

— Тут пока еще очень мало, — поспешно предупредил лейтенант, будто боялся, что прокурор станет читать материалы следствия.　

Андреев придвинул к себе материалы дела и, не открывая их, спросил:　

— Что вам мешает выяснить больше?　

— Я не могу допросить потерпевшую.　

— Зачем?　

— На лестнице было двое. Если верить Гаеву, то все произошло совсем случайно.　

— Допустим, потерпевшая подтвердит его показания?　

— Тогда я просто не знаю как быть… Наверное, уголовное преследование придется прекратить.　

— А если бы потерпевшая в результате этого случая погибла?　

— Зачем все так усложнять?　

— Озерская в тяжелейшем состоянии. Я только что звонил в больницу.　

Рыжов снял фуражку, положил ее себе на колени и, усиленно моргая черными, будто подведенными, ресницами сказал:　

— Понимаю, товарищ младший советник… И постараюсь докопаться до сути.　

— Вот этого от вас я и хотел, — удовлетворенно произнес прокурор и отодвинул от себя папку. — Можете идти.　

Но Рыжов продолжал сидеть.　

— У меня к вам еще один вопрос, — сказал он и виновато потупил глаза. — Как быть с Тишкиным?　

Прокурор удивленно глянул на лейтенанта.　

— И кражи отпали?　

— Не-е. Они подтвердились. Но ребята с завода просят отдать Тишкина в бригаду. Мы, говорят, из него человека сделаем…　

— Вот как! А Тишкин как на это смотрит?　

— Он желает в трудовую колонию для несовершеннолетних. Там, говорит, веселее: строем ходят, песни поют и в футбол играют, а вечером кино либо концерт… И потом о еде никаких забот: кормят строго по часам.　

— Выходит, в бригаде ему будет хуже?　

— По его понятиям — да.　

— Тогда пусть идет в бригаду. Там есть Володя Данченко…　

— Я его знаю.　

— Вот к нему и прикрепите. И, кроме того, сами возьмите личное шефство над парнем. Надеюсь, на этот раз ему не удастся провести вас?　

Следователь густо покраснел.　

Что привело Лену на больничную койку, какие причины? Рыжов терпеливо искал ту трудноуловимую суть, которую он пообещал прокурору найти. Допрашивал все новых и новых свидетелей. Но истина не приближалась, а тонула в хаосе предположений и домыслов, заведомо неправильных, категоричных суждений. Вика, не стесняясь, утверждала, что Озерская — женщина легкого поведения, к тому же воровка, и поэтому у нее нет ни совести, ни чести. Рыжов предупредил ее об ответственности за дачу ложных показаний, попросил говорить правду, но ничто не действовало: Вика не жалела черных красок для обрисовки соперницы.　

К концу допроса она разрыдалась, и следователь с состраданием смотрел на ее большой вздрагивающий живот, негодуя в душе: «И зачем только это Озерская лезет в чужую семью»!».　

Однако негодование Рыжова вскоре угасло. На заводе о Лене отзывались рабочие хорошо, искренне сожалея о несчастье, которое с ней стряслось. Ничего из злых и оскорбительных предположений Вики не подтвердилось. Володя, Вильчицкий, ребята и даже Наташа Скворцова — все считали, что между Леной и Аркадием только дружба, а Костя Пятикоп сказал более определенно: «У них любовь».　

Последним следователь допросил Алексея Алексеевича, чтобы полностью восстановить все обстоятельства, которые предшествовали встрече на лестнице. Рыжов, уважая адвоката, постеснялся вызвать его в милицию и сам поехал в юридическую консультацию. Они уселись за узким письменным столиком, какие были у всех адвокатов, и лейтенант, смущаясь, задал свой основной вопрос, который был ему неясен:　

— Это правда, что она была вашей невестой?　

— Да, я считал ее своей невестой, — сухо ответил Алексей Алексеевич, неприятно задетый откровенным вопросом. По его мнению, это не имело отношения к делу и к тому, что случилось потом с Леной.　

— Но ведь она встречалась с другим.　

— По-моему, товарищ лейтенант милиции, вам и следовало бы записать в протокол об этом «другом» — о бригадире Гаеве.　

— Вы считаете, что Гаев виновен?　

— Умышленно причинить Лене тяжкие телесные повреждения он вряд ли хотел, а вот грубая неосторожность у Гаева налицо.　

— А насчет неоказания помощи потерпевшей?　

— И это тоже.　

Рыжов считал, что Алексей Алексеевич, безусловно, заинтересован в исходе дела. Но его ответы были вполне объективны и целиком совпадали с мнением следователя. Правда, мнение это было неокончательное, поскольку без допроса Озерской нельзя было составить полной картины событий. И поэтому Рыжов внес в протокол только факты, сообщенные ему адвокатом. Закончив допрос основных, намеченных по плану свидетелей, лейтенант милиции отправился к прокурору.　

Андреев слушал доклад лейтенанта, а сам нетерпеливо пробегал глазами протоколы допроса свидетелей.　

— Таким образом, тут мы имеем случай настоящей любви, — монотонно закончил следователь.　

Андреев оторвался от исписанных листков, с любопытством посмотрел на лейтенанта.　

— Настоящая, говоришь?　

— Так утверждают свидетели.　

— Со стороны обоих?　

Рыжов подпер голову рукой, уставился в тонкую переносицу прокурора. Чему только ни учили в милицейской школе: праву, философии, всевозможным служебным уставам. А вот как точно определить, где любовь, а где что-то другое, кажется, нет: не было ни такой дисциплины, ни таких учебников. Самому же еще не пришлось ее испытать. Правда, секретарь в приемной прокурора, обладательница длинных ресниц, мило улыбается ему, и от ее улыбки на сердце становится как-то томительно-грустно. Но, может быть, она всех, и его в том числе, так встречает?　

— Не могу я точно сказать, товарищ младший советник юстиции.　

— А кто может?　

— Наверное, сама потерпевшая. Говорят, ей уже лучше.　

Андреев позвонил в больницу. На этот раз ему разрешили навестить больную, и примерно через час он вошел в палату.　

Лена прикрыла левый глаз простыней — над ним еще держалась нездоровая отечность — и удивленно, нараспев произнесла:　

— Крестный… Неужели Аркадий еще не рассказал?..　

— Хотелось бы послушать вас…　

— Наклонитесь ко мне поближе, — попросила Лена.　

Андреев исполнил ее желание, ощущая сильный запах йода, перемешанный с какими-то духами.　

— Я запуталась, крестный, — шепотом сказала она. — И его запутала. Влюбилась по уши. А у него жена, ребенок будет… Лучше мне умереть.　

— В наше время умирать от любви не годится.　

— А что же остается делать?　

— Вступить в брак с любимым и счастливо жить.　

— На несчастье других не построишь счастья. Тот, еще не родившийся ребенок всегда будет стоять между нами. У других папы, а у него — кто? Плательщик алиментов?　

— Но ведь оставляют детей и устраивают новые семьи!?　

— Эх, прокурор, прокурор… — неодобрительно произнесла Лена, упуская край простыни: лицо ее было пунцово-красным. — Вам к ответу привлекать тех устроителей семей, а вы, оказывается, защищаете их…　

— Правильно, — вмешалась соседка Лены, сухонькая старушка. — Нынешняя молодежь распустилась донельзя: не успеют сойтись, как уже расходятся… А милиция и суд будто и не видят что творится.　

— У меня зятек дочь с тремя детьми бросил, — сказала больная, лежавшая у самого входа. — К молодой подался. И никто ему ничего.　

Андреев озадаченно оглядел палату, чувствуя свой промах: иначе надо было с Леной вести разговор. И в свое оправдание не совсем уверенно произнес:　

— Вы меня, товарищи женщины, не так поняли, — и, увидев, что его со вниманием слушают, продолжал: — Наше общество, конечно, борется за крепкую, здоровую семью. При решении вопроса о расторжении брака в первую очередь учитываются интересы детей. Но бывает, что муж и жена — совершенно разные люди, случайно вступившие в брак. Их совместная жизнь вряд ли пойдет на пользу детям. Поэтому какой же смысл во что бы то ни стало сохранять такие семьи?　

— Оно, конечно, особого смысла нет. И все-таки там, где дети, за семью надо горой стоять.　

Прокурор согласно кивнул головой и обратился к Лене:　

— Мы утомили вас?　

— Немножко, — улыбнулась девушка и опять попросила Андреева наклониться к ней. — Не надо его строго наказывать, — еле слышно произнесла она.　

— Но и так оставить нельзя.　

— Не разлучайте Аркадия с семьей… Вы должны пообещать мне это.　

Андреев на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула колючая тень, но тут же они стали ласковыми и добрыми.　

— Постараюсь, — прошептал он и громко добавил: — Поправляйтесь, Лена.　

— Постараюсь, — повторила она его слово и, лукаво поведя глазами, добавила: — Не забывайте меня, крестный.　

СИЛА МАТЕРИ

После ухода на пенсию прошли годы, но Варваре Ивановне они казались одним большим днем, заполненным однообразной суетой. Она ходила в магазин и на рынок, готовила еду, убирала в квартире, стирала и кое-что шила. И никаких изменений установившегося порядка не предвиделось. Но вот появилась племянница и, став роднее дочери, принесла неведомые ранее заботы и переживания. Поездка же в Донбасс навсегда осталась в памяти, как нечто очень важное, чего еще никогда не было в жизни Варвары Ивановны. Оттуда, из города яркой зелени, белых домов и огромных серых терриконов, шли к ней письма. Писали Лена, Софья Глебовна, девочки из общежития. Варвара Ивановна, надев свои старенькие очки со сломанной дужкой, всем аккуратно отвечала.　

— Тебе, мама, скоро секретарь потребуется, — шутил сын.　

— Я буду твоим секретарем, — охотно предложил Славик, обнимая бабушку за шею.　

— И будешь, когда совсем слабенькой стану, — согласилась Варвара Ивановна. — А пока я и сама могу — в больнице немало историй написала.　

В тот год были жаркое лето и сухая осень, необычные для здешних мест, наступила снежная зима, которую особенно ждала Варвара Ивановна: Лена обещала приехать. Но она не только не ехала, а даже перестала писать. «И что же это у нее там за неуправка такая», — терялась в догадках тетка.　

Наконец-то долгожданное письмо пришло, но, взглянув на него, Варвара Ивановна так и обомлела вся — не Лениной рукой был написан адрес. Чуяло ее сердце беду, и вот она тут, в голубом четырехугольничке. Дрожащей рукой Варвара Ивановна вскрыла конверт, по привычке нащупала на полочке за занавеской свои очки и сразу же разобрала ровный, четкий почерк и прочла: «Пишет вам Алексей Алексеевич по поручению вашей племянницы. Лена немного приболела, но сейчас ей уже лучше, и она передает вам свой горячий привет».　

«Неужто помирились? — с надеждой подумала Варвара Ивановна и принялась читать дальше. Написано было складно, слово к слову, но не очень-то понятно. Будто Лена шла по какой-то лестнице, упала и ушиблась, и не сама упала, а ее толкнул вроде бы по неосторожности Аркадий — тот парень, что был бригадиром сварщиков. И теперь Лена лежит в больнице, самочувствие у нее нормальное. «Какая уж тут нормальность, если даже сама письмецо не смогла написать? — рассуждала про себя Варвара Ивановна. — Видно, успокоить меня хочет Алексей, а в самом-то деле случилось что-то серьезное». Оставив хозяйские дела, она не медля принялась за ответное письмо. Содержание его составляли вопросы, и лишь в конце Варвара Ивановна строго и нравоучительно добавила: «Ты не посмеешь, Алексей, не ответить старой женщине. Мне ни к чему разная хитроумная дипломатия; мне подавай правду, какой бы горькой она ни была. Правда куда лучше ловкого обмана».　

Через неделю она знала, как того хотела, всю правду: Алексей Алексеевич, ничего не скрывая, рассказал о случившемся. «Приезжайте, дорогая Варвара Ивановна, к нам, — писал он. — Может быть, вы поможете поставить нашу Леночку на ноги».　

Лена уже могла сидеть на кровати и, наверное, встала бы на ноги, если бы не слабость, разлитая по всему телу. Не было сил даже на то, чтобы сжать пальцы в кулак. Ей стало совершенно безразлично все. происходящее кругом. Она ни с кем не спорила, со всеми соглашалась. Сестра уговаривала ее поесть, и она обещала, та уходила, а завтрак так и оставался нетронутым. Безразличие сковало мысли, ни о чем не хотелось думать, ни о жизни, ни о смерти. Да и думать некогда было — она больше спала, время для нее как бы перестало существовать. Больная привыкла, что ее постоянно будили, и в этот раз с трудом раскрыла глаза и тут же опять закрыла их, боясь, что видение исчезнет.　

— Доченька, почему не глядишь на меня? — доносился откуда-то издалека до боли знакомый голос. — Или обиделась за что-нибудь?

— Тетя! Мамочка! — обрадовалась Лена и обхватила Варвару Ивановну за шею. — Ты приехала?!　

— Вот глупая! Как же это я могла не приехать-то?　

— Я так рада видеть тебя, так рада, — тихо говорила Лена, прикасаясь то одной, то другой щекой к лицу тетки.　

Варвара Ивановна печально смотрела на стриженую голову Лены, овальную плешь на затылке, заклеенную пластырем, и слезы сами бежали у нее из глаз. «Надо же так изувечить дитя! — возмущалась она в душе. — Когда я уезжала, моя Леночка лучше цветка казалась, а нынче-то одни мощи остались… Эх, беда, беда…»　

— Вот нагляжусь на тебя, мамочка, — взволнованным шепотом продолжала Лена, — а там и умирать можно.　

— Если такие станут умирать, то кто же жить-то будет?　

— Совсем нет у меня сил, — и Лена уронила голову на грудь.　

Варвара Ивановна села на кровать, осторожно обняла больную.　

— Это уже моя забота, доченька, чтобы помочь тебе сил набраться.　

И стала Варвара Ивановна сиделкой. Но главным ее занятием, пожалуй, была кухня. Вместо однообразных и, нечего греха таить, не всегда вкусных блюд, теперь готовилась свежая, ароматно пахнущая пища. Как тут было отказаться.　

— Ох, и вкусные же щи, хоть добавки проси, — хвалила Лена. Варвара Ивановна улыбалась:　

— Вместо добавки вареники с сыром. Зинаида Михайловна постаралась.　

Лена нахмурилась, перестала есть.　

— Зинаида Михайловна — добрая женщина и зла тебе не желает, — словно угадав мысли Лены, сказала Варвара Ивановна.　

— Зато я никчемное создание.　

— Ладно уж… Ешь.　

То, что не смогли сделать врачи и лекарства, сделала слабая пожилая женщина. Лекарства не давали умереть Лене, а Варвара Ивановна помогла ей выжить. Уже на третий день после того как тетка вступила в свои права сиделки и повара, больная встала и с опаской, придерживаясь за кроватные спинки, прошлась по палате.　

— Меня так и шатает то влево, то вправо, — говорила она.　

— Немного пошатает, а потом и бросит, — успокаивала ее Варвара Ивановна.　

Настал день, когда Лена, сопровождаемая теткой, вышла во двор больницы и зажмурилась от свежего ветерка, мягко ударившего ей в лицо.　

— Милые мои, здравствуйте! — нараспев произнесла Лена, осматриваясь кругом.　

— Ты с кем? — удивилась Варвара Ивановна, не видя никого во дворе.　

— Со всеми, мамочка: с небом и землей, солнцем и ветром, домами и деревьями.　

— Вот ты какая, во все влюбчивая.　

— Я по природе соскучилась, так и побежала бы за город, куда-нибудь в степь.　

— Это хорошо, дочечка: больше не станешь думать-то о смерти.　

— Никогда! Как бы трудно мне ни пришлось.　

— С Алексеем трудно не будет.　

— Никто мне не нужен! Никто!　

— И не надо. Поживем пока сами, а там дело покажет.　

Теперь они подолгу бывали на свежем воздухе, сидели на лавочке и грелись на солнышке, радовались зеленым деревцам, слушали нескончаемый птичий гомон и неторопливо вели беседу. И лишь однажды Лене снова пришлось понервничать: к ней приехали прокурор Андреев и следователь Рыжов.　

Петр Петрович предоставил им свой кабинет.　

— Как ваше здоровье, Лена? — спросил Андреев, но девушка сосредоточенно смотрела на граненый стакан на столе, затянутый сверху марлей, отчужденно молчала. Зачем им ее здоровье? Они хотят добиться от нее показаний, чтобы закончить уголовное дело. И желает она того или нет, ей придется вспоминать все то, что уже забыто и теперь кажется дурным сном.　

— По-моему, вам лучше. Вы посвежели.　

— Вы угадали, крестный, — она чуть улыбнулась. — Я чувствую себя хорошо.　

— Рад это слышать.　

— И, наверное, сможете ответить нам на некоторые вопросы, — вмешался в разговор лейтенант милиции.　

Улыбка погасла на губах девушки.　

— Когда-то же нужно внести полную ясность, — осторожно присоединился к лейтенанту Андреев. — И решить судьбу Аркадия Гаева.　

Лена вздрогнула: она уже давно не слышала этого имени и, обращаясь к прокурору, покорно сказала:　

— Раз нельзя иначе — спрашивайте.　

Лейтенант достал из темно-коричневой папки бланки протоколов допроса, разложил бумагу на столе и, поймав взгляд потерпевшей, ровно отчеканил:　

— Вы, товарищ Озерская Елена Сергеевна, предупреждаетесь об уголовной ответственности за дачу ложных показаний по ст. 178 уголовного Кодекса Украинской Республики. Вы должны показывать следствию правду и только правду. Это вам понятно?　

— Да, — ответила Лена, выдерживая взгляд его пронзительных черных глаз. — Одну правду.　

— Кроме вас двоих, на лестнице не было никого, поэтому ваши показания, Лена, будут иметь весьма существенное значение, — напомнил прокурор.　

«Неужели они боятся, что скажу неправду? — подумала она. — Почему?» Хотя у них немало оснований: еще не так давно она лгала упорно и бесстыдно… И теперь может это сделать. Стоит сказать, что Аркадий толкнул ее нарочно, и…　

— Не сомневайтесь, товарищ прокурор, и верьте мне, — подняла на него Лена глаза, полные слез. — Я уже не та, что была раньше.　

— Ну откуда вы взяли, девушка, что мы вам не верим? — горячо заговорил лейтенант. — Просто порядок такой — предупредить свидетеля, и вы должны в этом расписаться, — и он подвинул бланк протокола, подал ей свою авторучку. — Вот здесь.　

Лена поставила свою подпись в самом низу бланка, под печатной фразой, и уже после этого достала из кармана халата платочек и вытерла слезы. И чего это она распустила нюни, будто первый раз на допросе? Надо смелее, тогда и доверия к ней будет больше.　

— Слушайте, крестный, все, как на духу, выложу вам, ничего не скрою, а там решайте… Как решите, так и будет, — повеселевшим голосом начала Лена. — Всему виной пожар этот…　

— Давайте начнем не с пожара, — мягко остановил ее Андреев, — а с того момента, как вы поступили на завод.　

— На завод, говорите? — задумалась Лена. — Что ж, можно.　

Но она молчала. Ей сразу представился тот первый человек, который дал работу — Матвей Сергеевич. Вот он ласково щурится и что-то говорит, но его не слышно — дверь приоткрыта, и в кабинет откуда-то снизу врывается грохот и визг. Он не спеша встает и идет к двери, а она каменеет от страха: неужели откажет?　

— Мы ждем, товарищ Озерская, — напомнил о себе лейтенант.　

Она наклонила голову влево, как бы к чему-то прислушиваясь, и, успокоенная, начала рассказывать.　

Когда протокол был подписан и Рыжов начал собирать со стола бумаги, складывая их в свою папку, Лена спросила:　

— Что слышно о Зеленой шляпе?　

Андреев вдруг задумался, словно решал: отвечать либо нет…　

— Пожалуй вам, Озерская, можно открыть тайну Зеленой шляпы, — ответил прокурор после паузы. — Вы были правы: завхоз оказался пособником валютчиков.　

— Как же он пробрался в прокуратуру? — удивленно спросила Лена.　

— Все бывает… К тому же он работал у нас всего несколько месяцев.　

— И еще надо учесть, — пришел на помощь прокурору Рыжов, — что завхоза, как домработницу, не так-то просто найти.　

Пришло время выписываться из больницы. И сразу встал вопрос: куда ехать? Ее настойчиво звал к себе Алексей Алексеевич.

— Вся квартира в твоем распоряжении, Леночка, — горячо говорил он. — Если ты хочешь, то я буду жить у товарища. Он холостяк, и у него свой дом.　

У Алексея Алексеевича будет хорошо — в этом сомнений не было. Но, поселившись у него, она невольно станет вспоминать каждый день и каждый час своего прошлого, которое отмечено больше несчастьями, чем радостью. И, кроме того, ей хотелось пожить одной и обдумать все по порядку, как бы со стороны поглядеть и на себя и на людей, с которыми столкнула ее жизнь.　

Варвара Ивановна, хотя и была согласна с предложением Алексея Алексеевича, тут не вмешивалась.　

— Ты человек самостоятельный, тебе и решать, — заявила она Лене.　

И Лена решила, что поедет в общежитие.　

И так, прощай, больница, даже грустно стало: тут вернули ей жизнь, и она сдружилась с хорошими женщинами. Но о том, что здесь оборвалась ее любовь, она старалась не думать. И когда порою мысли захлестывали, Лена произносила лишь два слова: «Все кончено!» — и повторяла их много раз, горячо убеждая себя. Это помогало: навязчивые мысли отступали, думалось уже о чем-то другом, обыденном и понятном.　

Проводить вышли хирург, дежурная сестра и выздоравливающие женщины из палаты. Алексей Алексеевич стоял около такси, на котором приехал, и терпеливо ждал, пока Лена и Варвара Ивановна попрощаются с провожающими. Его не покидала надежда, что Лена передумает и поедет к нему домой. Но эта надежда рухнула, как только обе женщины сели в машину.　

— Куда ехать? — спросил шофер.　

Алексей Алексеевич обернулся назад, умоляюще посмотрел в лицо Лене. Она увидела глаза его — добрые и ясные, как у ребенка, и сердце ее затрепетало. Еще одно мгновение, и она сказала бы: «На Ветку». Но что-то заставило ее глянуть в окошко машины. Впереди, около угла здания больницы, одиноко стоял, засунув руки в карманы, Аркадий Гаев. Лена вся вспыхнула и торопливо произнесла:　

— Нет, Леша, — и, наклонившись к шоферу, поспешно добавила: — В общежитие мехзавода.　

Шофер круто развернулся у подъезда больницы и, набирая скорость, помчался по улице, обсаженной низкорослыми деревцами акаций.　

И еще один человек — Вика — наблюдал проводы из окна операционной.　

— Разлучница бесчестная! — шептали ее губы. — Опутала людей и помутила их разум… Господи, открой глаза им. Гнать бы ее в три шеи, а не почет ей воздавать. — И, увидев в стороне Аркадия, со стоном опустилась на кушетку.

КРУГ ПОЗАДИ

Неизвестность, словно черная штора, закрыла от Гаева весь мир. Из головы не выходил разговор с хирургом Петром Петровичем. Тот не вдавался в его душевные муки, а сказал как отрезал:　

— Озерская больше не хочет вас видеть.　

И все-таки через несколько дней Аркадий попытался прорваться в больницу, но его снова не пустили.　

Он мучительно переживал случившееся, замкнулся. За много дней не произнес ни слова. Не выдержав, первой заговорила Лукерья Анисимовна.　

— Не пора ли тебе остепениться?　

— Не знаю.　

— Люди уже огороды копают, а у нас все стоит. Я больна и стара, а Вика на сносях. Сад совсем запущен.　

— Не волнуйтесь, все сделаю сам.　

— Садись обедать.　

Аркадий удивленно поднял голову: уже давно ему не предлагают в этом доме даже стакана воды. И вдруг — целый обед. Он невольно глотнул вязкую слюну — с утра ничего не ел.　

— Спасибо. Не хочу, — глухо отказался он.　

— Не люблю, когда ломаются. Садись и ешь, — строго приказала Лукерья Анисимовна и, взяв его за рукав, с силой посадила на стул.　

Он чувствовал, что не следует соглашаться, но ароматный запах щей кружил голову, и рука сама потянулась к ложке.

На второй день Аркадий рано пришел с работы, взял лопату, грабли и пошел в сад. Прошлогодняя пожухлая трава сухо хрустела под ногами, стоял запах прелых листьев и молодых почек на деревьях. Он окинул взглядом стройные ряды яблонь, угадывая название каждой из них. «Ранет, Белый налив, Антоновка, — удовлетворенно произносил он, гладя шершавые стволы рукой. — Сад молодой, и если уродит, яблок будет тьма».　

Он тщательно, по-хозяйски сгребал опавшие листья и сухой бурьян в кучки и поджигал их; стоял сизый горьковатый дым, окутавший туманной пеленой сад. Уже давно стемнело, но Аркадий не уходил из сада, сидел около потрескивающего дымного костра, шевелил жаркие угли палкой, взбивая яркие искры. Никто не подошел к нему, не поинтересовался его работой. Подворье будто вымерло. И от этого еще тоскливее было на душе. Пусть Лена не желает о нем ничего знать. Но Вика? Разве она не понимает, ради кого он трудится в саду?　

Теперь, когда она не обращает на него внимания, порою очень хочется услышать от нее ласковое словцо. Но не тут-то было: смотрит, словно звереныш, своими черно-серыми бусинками. Как к ней подступиться?　

Остались сырые листья и бурьян, они плохо горели. Откуда-то потянуло холодом. Аркадий встал, отряхнулся. «Как бы там ни было, а в дом идти надо», — подумал он».　

В комнатах было темно — экономили электроэнергию, и Аркадий, которого уже давно никто не встречал, не зажигая свет, разделся в прихожей и, осторожно ступая, вошел в кухню. Из боковушки послышались приглушенные стоны и причитания, и он остановился как вкопанный.　

— Боженька родненький, ты один у меня на свете, с кем я могу поделиться… Только ты видишь мое горюшко: никому я стала не нужная, и ребеночек мой не нужный. Он стучит уже ножками, а мне страшно… Других мужья в роддом отвезут, а я поеду сама, других с цветами встречают, а меня никто не встретит… Боженька родненький, боженька милосердный, помилуй меня и спаси! Прошу тебя слезно! Я всю жизнь буду тебе молиться! Только тебе одному…　

«Что же это получается? — с ужасом спросил себя Аркадий. — Неужели Вика — богомолка?»　

— Святой крепкий, святой бессмертный, помилуй меня!　

Аркадий щелкнул выключателем, решительно открыл дверь и шагнул в боковушку. Под иконами тускло светила лампада. Спертый запах горелого масла и плесени остановил его на пороге. Вика лежала ниц, распластав руки на полу, и ее худенькое тело судорожно вздрагивало.　

— Что ты делаешь, Вика? Встань!　

— Боженька милостивый, образумь нашего папочку! Отвороти его лицо от разлучницы! Боженька! Боженька!..　

Голос у нее был хриплый, надорванный: видно, уже давно она причитала тут… «Так и рассудка лишиться недолго», — подумал Аркадий и взял Вику за плечи.　

— Не трогай меня! — визгливо закричала она. — Уйди, нечистая сила! Скройся с глаз моих!　

— Не строй из себя юродивую.　

— Нехристь ты! Безбожник!　

— И откуда ты слов таких набралась?　

— Не твое дело!　

— У тебя, Вика, среднее образование, ты комсомолкой была… Зачем же ведешь себя, будто кликуша?　

— Ты меня сделал такой! Ты!.. — в исступлении крикнула она и, сбросив его руки, вскочила на ноги.　

Лицо ее было искажено болью и отчаянием, губы, как в ознобе, часто подергивались. «Если оставить одну, пропадет», — подумал Аркадий и привлек ее к себе.　

— Я постараюсь исправиться, Снежинка. Но и ты постарайся! Выбрось из головы весь этот дурман! — он обвел глазами темную келью, увидел отрешенные сухие лица на иконах, решительно взял Вику за плечо и вывел ее из боковушки.　

— И не смей больше заходить сюда! — строго приказал он.　

— Там мой отец. Он у меня один защитник, — подняла она бледное заплаканное лицо.　

— Твой отец герой, и ему не место среди икон.　

— Не трогай! — вскрикнула Вика, метнувшись к двери в боковушку.　

— Ну, ладно, — миролюбиво произнес Аркадий. — Я и не думал трогать.　

Пока выполнялись формальности, Тишкин со скучающим видом сидел на деревянном отполированном посетителями диване.　

— Тебе доверие оказывают, — нравоучительно говорил дежурный капитан милиции с красной повязкой на рукаве. — И ты должен оправдать это доверие честной работой на заводе.　

— Там увидим, — небрежно сказал Тишкин, рассматривая свои растопыренные пальцы, — как мне будут доверять.　

— Тебе уже сейчас доверяют, раз берут в свой коллектив.　

— Я не просил. И коллектив мне вообще-то без надобности.　

— Взять бы лозину да по мягкому месту тебя.　

— В милиции, товарищ капитан, лозины не положены.　

— А ты грамотный…　

— Милиция выучила. Как попадешься, так сразу же разъясняют права.　

— Да-а, — неопределенно протянул капитан и подал Тишкину бумагу. — Это справка об освобождении, по ней паспорт получишь.　

Тишкин быстро сунул в карман справку и живо спросил:　

— Можно удалиться?　

— Подожди, хлопец, — предостерегающе поднял руку капитан. — За тобой придут.　

Тишкин недовольно шмыгнул носом и, поеживаясь, засунул руки в обтрепанные рукава пальто.　

Пришел за ним Аркадий Гаев.　

— Я из бригады сварщиков, — представился он. — Пойдем со мной.　

— Куда? — спросил Тишкин, приподнимая левую бровь и явно не собираясь вставать.　

— В общежитие.　

— А потом?　

— На завод.　

— Что я там буду делать?　

— Для начала поработаешь слесарем-прихватчиком.　

— Прихватчиком? — вскочил Тишкин. — Это, как в милиции: кого-нибудь прихватить на горячем деле? — шутливо спросил он.　

— А что, давай к нам в милицию, — также шутливо　

предложил дежурный.　

— Не возьмут, — угасшим голосом сказал Тишкин. — Анкета на всю жизнь испорчена. Уже судимость есть, и вот вторая.　

— Второй не должно быть, — перебил Аркадий.　

— У тебя все впереди, хлопец, — поддержал дежурный. — Ты можешь героем стать, космонавтом.　

— Космонавтом? — протяжно повторил Тишкин, и веснушки на его щеках полезли вверх от улыбки. — Здорово. Представьте себе, что по радио скажут: Тишкин делает сто пятнадцатый виток вокруг Луны.　

— Положим, не Тишкин, а корабль, — уточнил Аркадий.　

— Какая разница, — весело вмешался капитан. — Главное, что вокруг Луны, а может быть, и Марса.　

— До Марса далеко, — серьезно сказал Тишкин.　

— Зато до общежития близко, — напомнил Аркадий, — Пошли.　

— Конечно, идем, — охотно согласился Тишкин и взял бывшего бригадира за руку.　

Рука у паренька была маленькая, и Аркадий ощутил, как что-то горячее ударило в сердце: ему показалось на мгновение, что он ведет не бродягу Тишкина из милиции, а своего ребенка в детский сад.　

Круглое розовое лицо и сверкающие белизной ровные зубы Игоря Вильчицкого сразу покорили Тишкина. И поэтому все, что говорил начальник цеха, казалось нужным и дельным. Никаких увещеваний насчет перевоспитания и исправления в его словах не было, говорит с новичком, как с рабочим человеком. И взгляд начальника, теплом проникающий в душу, тоже пришелся по нраву.　

— С горелкой надо обращаться на «вы» и правила безопасности строго выполнять, — втолковывал новичку Вильчицкий. — Тут никакие отступления недопустимы. Однажды наш сварщик пренебрег правилами и чуть не сгорел.　

«В воровском деле то же самое: чуть прохлопал — и тебя за шиворот», — подумал Тишкин и покраснел от своих мыслей. — Начальник говорит ему дело, а он черт знает о чем вспомнил».　

— Даю слово, что правила выполню тютелька в тютельку, — твердо пообещал Тишкин и не столько для начальника, сколько для себя, чтобы потом, если надоест возиться с этой безопасностью, не удрать в кусты.　

Вильчицкий всмотрелся в веснушчатое лицо паренька, отметил мягкий пушок на подбородке и одобрительно сказал:　

— Ты как мужчина говоришь, товарищ Тишкин, и я запомню твои слова. И он запомнит, — начальник цеха кивнул на портрет.　

— С портрета смотрел, чуть прищурив глаза, пожилой человек.　

— Деятель какой-то, — заметил Тишкин.　

— Не деятель, а старый коммунист. Он был начальником этого цеха много лет.　

— Сняли?　

— Умер.　

— Жалко старикана.　

— Он для всех нас вроде отца был.　

— Не люблю отцов, — зло отрезал Тишкин.　

— Это почему же не любишь?　

— Так.　

— Ты уж будь добр сядь и расскажи.　

Тишкин нехотя сел на стул, положил на колени кепку. Раньше он рассказывал о своих незадачливых родителях с удовольствием, а тут почему-то далее вспоминать не хотелось.　

— Можно как-нибудь в другой раз?　

Вильчицкий глянул на расстроенное лицо паренька, задержался на его жестком ежике и, немного помолчав, согласился:　

— Ладно. Иди работай.　

В бригаде он занял место Лены.　

— Принимай своего младшего брата, — пошутил Аркадий, знакомя Володю с Тишкиным.　

Парни настороженно оглядели друг друга, отмечая сходство и различие между собой. Володя был выше ростом, не такой рыжий, и веснушек у него на лице не водилось. Зато оба были курносые, с веселыми янтарными глазами.　

— Что ж, здорово, родственник, — первым нарушил молчание Володя и протянул широкую, в ссадинах руку. — Только учти: на работе родственные отношения не в счет.　

— У меня никаких родственников нет, — четко и даже с вызовом произнес Тишкин. — Но раз ты желаешь, то будешь первым, — и крепко пожал упругие Володькины пальцы.　

Володя одобрительно заулыбался и повел новичка на рабочее место.　

Казалось бы, мелочь то, что он сделал: привел в порядок сад, вскопал грядки под помидоры и огурцы, покрасил забор, кое-где вбил гвозди. Но лед в отношениях с женой и тещей был сломан. Теперь теща встречала его дымящимся вкусным борщом, натуральными отбивными, и даже стопку водки наливала перед обедом. Вика стала веселой и доброй, как раньше.　

В семье восстанавливался мир как-то сам собой, без особых усилий со стороны Аркадия. И тут дело не только в том, что он ревностно хозяйничал в усадьбе, просто Вике и ее матери невероятно надоели семейные баталии, впрочем, и ему они надоели не меньше… Вот уже несколько дней все они наслаждались настоящим покоем. Но был момент, когда покой этот мог улетучиться, «как дым, как утренний туман». Виновата во всем Вика. Однажды она сказала:　

— Завтра выписывается из больницы твоя… любовница.　

Зачем было говорить об этом? Наверное, досадить ему хотела. Получилось же иначе: он не выдержал и побежал в больницу. Думал, Лена хоть подойдет к нему. Но она села в такси и отбыла. Алексей Алексеевич, конечно, доволен, удалось уговорить девчонку. На то он и адвокат. Но и ему, простому сварщику, тоже удалось не хуже, а может быть, даже лучше — уговорить Вику. Хорошо, что он догадался сразу же заскочить в больницу, а то в истерике Вика могла бы наделать бед и себе и ребенку…　

Рассуждая так, Аркадий прилаживал за сараем верстак — задумал сделать парник для помидоров и огурцов. И вырастут у него ранние овощи, если не в этом году, то на будущий год обязательно. Вот тебе и рядовой сварщик! Руки у него работящие, и дело себе всегда найдут. Да и что, собственно, изменилось после того, как перестал быть бригадиром? В цехе отношение к нему прежнее. Новый бригадир — молодой парень, опыта у него маловато, и он каждый раз бежит к нему за советом. Это, конечно, ребята видят и начальство примечает. И выходит, что его слово, как и раньше, имеет вес. Взять хотя бы этого бродягу Тишкина. Он самого следователя Рыжова водил за нос, а тут, в бригаде, не узнать чертенка, работает на совесть. Чья в этом заслуга? Любой в цехе скажет, что Аркадия Гаева, который не побоялся прямо из милиции выудить паренька. «Вот только себя я не в силах выудить оттуда», — усмехнулся Аркадий. Следователь Рыжов крепко посадил его на крючок. После допроса Лены надежды на прекращение дела рухнули. Суда не миновать. То, о чем говорил адвокат Журба — «не предвидел, но должен был предвидеть», установлено. Лена подтвердила это совершенно ясно. Аркадий так резко дернул плечом, что она упала на ступеньки.　

Комендант Софья Глебовна приветливо встретила ленинградку и поселила ее в прежнюю комнату. Девушка, которая жила с Леной, уехала на какие-то курсы, и первые дни Варвара Ивановна провела одна. Но вскоре ее стали посещать знакомые. На столе появилась ваза с печеньем и конфетами, Варвара Ивановна потчевала гостей, и они вели бесконечные разговоры. С возвращением Лены посетителей стало еще больше. Вечерами приходил Алексей Алексеевич. Порою было так шумно, что у Лены начинала болеть голова, и она просила:　

— Девочки, не шумите.　

Все умолкали, а потом по одной расходились в свои комнаты.　

Лена пока оставалась на больничном, и теткой ей было строго приказано из общежития не отлучаться. Несколько дней она набиралась сил, а потом не выдержала и нарушила запрет: собралась и поехала на завод. И пока ехала в троллейбусе, от волнения у нее стоял комок в горле, а сойдя на знакомой остановке у завода, почувствовала, как предательски подкашиваются ноги. Она кое-как дошла до скамейки еще с прошлогодней пообтершейся краской и поспешно села.　

Солнце спряталось где-то за облаками, и стало прохладно. По асфальтовому тротуару шли редкие прохожие, и никто из знакомых не попадался. Она и не ждала встретить кого-нибудь из бригады, ведь была середина дня, и все работали. Мимо прошла Наташа Скворцова в красивом сиреневом свитере. Лена хотела окликнуть ее, но передумала: вряд ли обрадуется мастер ее появлению в цехе. И вдруг Скворцова сама оглянулась.　

— Озерская? — удивленно спросила она. — Вот не ждала.　

— С чего бы это вы меня ждали, — пожала плечами Лена, продолжая сидеть.　

— Ты вроде сердишься на меня?　

— Ничуть.　

— На завод?　

— Да. Соскучилась.　

— Тогда идем вместе.　

Лена встала со скамейки, и они направились в сторону приземистых, со стеклянными крышами корпусов.　

— Я хотела прийти с мужем в больницу, но некогда было, — виновато сказала мастер. — Как здоровье?　

— Налаживается. И я готова приступить к работе.　

— Тебя хотят направить на курсы сварщиков. Согласна?　

— Еще бы! — с радостью произнесла Лена. — Я думала, обо мне забыли.　

И волнение, и какая-то сковывающая неловкость замедляли ее шаги по мере того как она приближалась к своему цеху. Скворцова вселила в нее немного уверенности, но все равно было боязно. Лена помедлила не больше секунды и быстро побежала к приоткрытой двери, в цех.　

Она увидела знакомые фигуры сварщиков, склонившихся над столами, и сразу же успокоилась. Огненные искры летели ей навстречу, словно поздравляли с благополучным возвращением. Ребята прервали работу и подошли к ней, и только Аркадий Гаев оставался на месте, и его горелка одиноко шумела.　

В центре оказались Володя и Тишкин.　

— Так вот какой мой преемник! — сказала Лена, обращаясь к Тишкину.　

— Так вот она та дамочка, которую я гаечным ключиком стукнул и часики снял, — произнес Тишкин, подражая девушке и сияя от радостного сознания, что на него обращены все взоры.　

Кругом весело смеялись.　

— Спасибо тебе за часики, Коля, — поблагодарила Лена, когда шум чуть поутих.　

— Больше не теряйте, потому что Тишкин, — он ткнул себя пальцем в грудь, — перешел на оседлый образ жизни и ходит только там, где ему разрешают, — и покосился на Володю Ланченко.　

— Положим, это неверно, — вмешался Володя. — Вчера после работы ты торчал на колхозном рынке. Спрашивается, кто тебя туда послал и что ты там делал?　

— Он уже и об этом знает… — вытаращил желтые глаза Тишкин. — Значит, мне уже и на рынок нельзя? Да?　

— Смотря с какой целью.　

— Выходит, я воровать ходил?　

— Если бы воровать, схватили бы за шиворот.　

— Как раз и не схватили — я у одного южного человека апельсинку свистнул. Вот, — и он мгновенно извлек из кармана куртки большой влажно поблескивающий апельсин. — Прошу, дорогая Леночка…　

Но никто не возмущался, ребята продолжали улыбаться, а Лена взяла апельсин. Тишкин озадаченно оглядел всех и, засмеявшись, сказал:　

— Не верите? И правильно делаете: на свои трудовые купил. На аванс, что мне дали.　

И в этот момент раздался строгий женский голос:　

— Что за шум? Почему работать прекратили?　

Голос принадлежал Наташе Скворцовой, и его хорошо знали ребята. Их словно ветром сдуло, и около Лены остался высокий белобрысый парень — Толя Цветков.　

— Лена к нам пришла, — виновато сказал он и отступил в сторону.　

— Вижу, — сказала Скворцова и мягче добавила: — Поговорили немного и хватит.　

С завода Лена вернулась радостная: там ее не забыли, даже позаботились о дальнейшей судьбе. «Вот что значит настоящий коллектив!» — восторгалась она в душе. Раньше для нее это слово казалось нудным, как политинформация в детдоме. На нее часто кричали: «Снова не была на занятиях, ты подводишь весь коллектив!» Лена слушала и ехидничала про себя: «Какой там еще коллектив? Тебе, старая злюка, я испортила настроение и еще постараюсь сделать то же».　

Теперь же она убедилась, что коллектив существует в самом деле и каждому, кто принадлежит к нему, есть до тебя дело, каждый думает о твоей судьбе, как о своей собственной. Каждый? А Гаев? Почему он не подошел к ней? Решил, что все кончено между ними? Так и она думала, но стоило увидеть его, как все преграды, возведенные в больнице, рухнули. Она совсем не думала о них. Ей нестерпимо, до слез хотелось видеть его, говорить с ним… И не как с членом коллектива, а как с любимым человеком. Как же быть? Зажать свои чувства в кулак либо идти на зов души? Что ответили бы ребята на такой вопрос, на чью сторону они встали бы? Уже однажды ответ был не в ее пользу. Но тогда Аркадий скрыл от ребят правду. А как он поступит сейчас? Вопросы неотступно мучили, и она знала, что ответ на них — на заводе, где коллектив и Аркадий… Оставаться наедине с собой было невмоготу, и Лена, спустя день, снова пришла в свой цех в надежде хотя бы одним словом перекинуться с Аркадием. Но он делал вид, что не замечает ее, пламя газовой горелки озаряло его хмурое лицо, склонившееся над раскаленной заготовкой, и когда она нарочно прошла мимо, он далее не шелохнулся, весь уйдя в работу.　

Аркадий снова заполнил ее жизнь, и она не хотела лгать себе, что не желает встречи с ним. «Я пойду на лестницу, — сказала она себе. — И заставлю его говорить со мной».　

Днем лестница выглядела серой и не очень большой, всего каких-нибудь десятка три ступенек, разделенных площадкой. Лена сбежала вниз, чтобы посмотреть то место, где она упала. «Наверное, вот здесь», — и прикоснулась кончиками пальцев к тупому ребру ступеньки. У нее закружилась голова. Лена осторожно выпрямилась, потихоньку отошла к чугунному столбу и прислонилась к нему плечом. «Я уже не та здоровячка, что раньше», — с грустью подумала она.　

Головокружение прошло, и Лена легко сбежала еще ниже, до конца лестницы. Посмотрев на свои часы, отошла к перилам: он должен быть с минуты на минут. Володя говорил, что Аркадий теперь не задерживается в цехе и сразу же спешит домой. Облокотясь на перила и глядя вдаль на дружно зеленеющий парк, она задумалась. Ей было трудно решиться прийти сюда, но еще труднее будет встретиться с Аркадием. Им просто не о чем говорить. У него дома все наладилось: Вика и ее мать счастливы, в этом не может быть сомнений, да и сам он, наверное, тоже по-своему счастлив. Разве есть у нее право вторгаться в их жизнь? А ее любовь, ее страдания? Этого, к сожалению, слишком мало. Она одна против счастья целой семьи. Впрочем, не совсем одна, с ней время — верный лекарь…　

Мимо шли люди. Лена их не замечала. «Может быть, лучше уйти отсюда?» Неужели она настолько слабовольна, что не сможет заставить себя забыть его, выбросить вон из сердца. Она окинула взглядом лестницу, все еще надеясь увидеть Аркадия. Но его нигде не было. «Пора уходить!» — решила Лена и, держась рукой за перила, стала медленно спускаться по ступенькам.　

Она долго, до наступления темноты, бродила по городу и вышла на площадь. Здесь девушка никогда не была и, не зная, куда направиться дальше, остановилась.　

В площадь, словно река в озеро, впадала широкая улица, и по ней бесконечным потоком текли машины, густо насыщая воздух бензиновой гарью. Отсвечивая полированными боками, машины делали круг и опять уносились уже по другой стороне улицы, как бы вытекая из площади. Что-то привлекло Лену в этом размеренном движении, и она приостановилась, осмотрелась по сторонам, глянула вверх. Там тоже был темно-синий звездный круг, оттуда тянуло прохладой и едва уловимым ароматом молодой листвы и первых весенних цветов. «И жизнь, наверное, чем-то похожа на круг, — подумала Лена, — Люди рождаются, растут, работают, любят и уходят навсегда…» Вечное и неизменное движение. И в него, как корнями, вплетаются неправда и страдания. Выполоть бы их все до единого. Только счастье и радость должны сопутствовать людям.　

Лена горько усмехнулась: «Сама-то я поступаю как раз наоборот». Совсем недавно отзывчивому и доброму Алексею Алексеевичу она отрезала: «Ничего не обещаю». Разве не могут они быть друзьями? Вполне. И он поймет, должен понять, что пока о помолвке и браке не может быть и речи. «Вам надо начинать все сначала», — вспомнила Лена слова, сказанные Алексеем Алексеевичем после суда. А вот теперь и она рассуждает примерно так же: у них все в будущем. И ничего в этом плохого нет. Возможно, когда-нибудь и к ним придет любовь, не такая, конечно, какую она пережила, а другая, еще не известная ни ей, ни ему.　

Совсем рядом, мягко шурша, проносились машины. Куда спешили люди? Может быть, хотели побыстрее вырваться из однообразного круга или, наоборот, возвращались на него. Лена быстро пошла вперед, следом за машинами.　

Она еще была на перепутье, и ей многое казалось неясным. Но в этом она не сомневалась: на тот, старый; круг возврата нет. Он навсегда остался позади.