Часть вторая




ЛЕНИНГРАДКА

1

День выдался морозным, сыпал тихий снежок, изрядно выбеливший крыши домов, и люди бодро бежали в разных направлениях. Лене никуда не надо было спешить, и она стояла на месте, держа в руке чемоданчик и притопывая ногами. Вдруг ее внимание привлек подъехавший к вокзалу автобус и пассажиры около него. Она подошла ближе, оказалось, что это экскурсия, направляющаяся на Пискаревское кладбище.　

— То самое, где похоронены жертвы Отечественной войны, — пояснил молодой парень без фуражки.　

— Возьмите меня с собой, — попросилась Лена.　

— Нельзя, — отказал пожилой руководитель группы туристов, поднимаясь в машину.　

— Отчего же нельзя? — удивился парень без фуражки. — У нас свободные места, — и, не дождавшись ответа, взял Лену под руку.　

Руководитель недовольно глянул на незнакомку, и Лена, предупреждая его, сказала:　

— У меня мама здесь умерла в блокаду… И я только что с поезда…　

Парень без фуражки пригласил ее сесть рядом с собой, но Лена, задвинув чемоданчик под заднее кресло, присела тут же, поджав под себя ноги и засунув обе руки в рукава: ей хотелось хоть немного согреться.　

Ехали быстро. Экскурсовод, женщина с серыми живыми глазами, защитница города, рассказывала об улицах и площадях, домах и музеях, памятниках и людях, их создавших.　

Между тем машина подъехала ко входу на кладбище. Экскурсия задержалась у павильонов, в которых разместился музей, а Лена, подхватив свой чемоданчик, торопливо прошла вперед, мимо мерцающего пламени в бронзовой горловине, и с замиранием сердца увидела огромные братские могилы, разделенные широкой аллеей с квадратами увядших цветов посредине, вдали, на красноватом пьедестале, — темную скульптуру женщины. Объятая вся каким-то безотчетным страхом, Лена спустилась вниз и, осторожно ступая на бетонные, припорошенные снегом плиты, направилась к первым могилам. «1942 год».　

— Не здесь…　

Она пошла дальше. 1943… Еще дальше… 1944… Лена стала как вкопанная:　

— Мамочка, дорогая мамочка! — Лена упала на колени, прижимаясь лбом к холодному мрамору.　

Плечи ее вздрагивали от рыданий, и она не могла успокоиться, Лена беспомощно распласталась на мраморной плите и лежала так, обхватив ее руками, ничего не чувствуя и не понимая.　

И будто сквозь сон она услышала ласковые слова: «Деточка, да неужто можно так? Простудишься!» Лена чуть пошевелилась и снова замерла — ей чудится голос матери. «Довольно убиваться! Вставай…» и на плечо девушки легла чья-то рука.　

— Вставай, деточка, вставай, — требовал голос, и Лена подчинилась ему, медленно поднялась на колени.　

— Кто у тебя тут?　

— Мама…　

— Ах ты, моя бедняжка!　

Она повернула голову и увидела рядом с собой женщину в меховой шапке и очках. С трудом поднявшись на ноги, Лена стала отряхиваться от снега.　

— Ноги, наверное, совсем задубели?　

— В пальцах вроде мурашки бегают.　

— Раз бегают — все наладится, — ободряюще заметила женщина и взяла чемодан Лены.　

— Я сама, тетечка…　

— Иди уж…　

— У вас тут тоже кто-то есть?　

— Здесь лежит мой муж, еще с сорок второго…　

И они, ступая на серые квадратные плиты, густо усыпанные снегом, медленно пошли рядом. А скорбная мелодия все плыла и плыла над кладбищем.　

2

Они вошли в один из павильонов, стали в сторонке. Мимо шли экскурсанты, притихшие и задумчивые. Тот парень, что ввел Лену в автобус, пристально посмотрел на нее, словно хотел навсегда запомнить эту девушку с заплаканными глазами и сбившейся косынкой на золотистых волосах.　

— Откуда будешь? — спросила женщина в меховой шапке.　

Лена на мгновение задержала взгляд на сильно увеличенных стеклами очков глазах женщины и, решив, что бояться нечего, назвала город, из которого бежала.　

— И к кому приехала?　

Лена потупила голову: разве все расскажешь? Неправда же ей надоела.　

— У тебя, наверное, родственники в Ленинграде?　

— Откуда! Никого не знаю.　

— Но у покойной они должны быть?　

— Возможно. Но меня увезли в тыл трехмесячной, и я больше никогда здесь не была.　

— Ну, а где мать работала, знаешь?　

— Будто на «Скороходе».　

— Я знаю одну женщину с этой фабрики. Если хочешь, можем съездить к ней. Это не так далеко.　

— Спасибо… Но затруднять вас…　

— Пустяки! Едем! — Женщина решительно двинулась из павильона, и Лене ничего не оставалось, как последовать за ней.　

Регина Ефимовна — так звали новую попутчицу Лены, — пока они ехали автобусом, рассказала, что она учительница, живет вдвоем с матерью, сегодня у нее выходной и свободное время есть. Так почему же не помочь девушке в незнакомом городе?　

Знакомая Регины Ефимовны оказалась дома. Это была полная седая женщина, с трудом передвигавшаяся по комнате: у нее болели ноги. Матери Лены она не знала, но посоветовала навестить еще одну пенсионерку — Сопрыкину. Та работала на фабрике председателем женсовета и, возможно, сможет им чем-нибудь помочь.　

Сопрыкина, как сказала ее дочь, ушла по каким-то общественным делам.　

Ехать к Регине Ефимовне домой было далеко, на другой конец города, а оставить Лену одну она не хотела, и они решили ждать. Ждали долго, прогуливаясь по широкому проспекту, потом зашли в столовую, пообедали.　

«Свет не без добрых людей, — думала Лена, — как-нибудь устроюсь и буду жить не хуже других».　

Около дома, где жила Сопрыкина, их встретила немолодая женщина. Она остановилась, вгляделась в лицо Лены.　

— Вы товарищ Сопрыкина? — спросила Регина Ефимовна.　

— Да.

— Мы к вам.　

Сопрыкина хорошо знала мать Лены. И теперь, увидев ее дочь, обрадовалась:　

— Слава богу, жива девочка! А ведь не думали мы, что выживет — слишком слабое было дитя, даже отправить не решались. Но выхода не было… Вот обрадуется Варвара Ивановна…　

— Кто такая Варвара Ивановна? — спросила Лена.　

— А ты не знаешь? — удивилась Сопрыкина, — да это же сестра твоей мамы, твоя тетя.　

— Где живет моя тетя? — спросила Лена.　

— Вот этого я не знаю, девочка. Но ты не огорчайся! Найдем…　

3

В тот же день Лена была у тети.　

Варвара Ивановна жила с сыном, невесткой и внуком в старом, довоенном доме. Вся семья занимала две комнаты в общей квартире.　

— В спальне у нас молодежь, — говорила Варвара Ивановна, показывая племяннице свое жилище, — а я в зале, на диван-кровати.　

— Я буду стеснять вас.　

— Зазря так говоришь: со мной спать ляжешь.　

В комнате было уютно, чистенько, мебель новая, над диваном ковер в причудливых узорах — Лена задумалась, вспомнив на мгновенье кто она…　

— Хватит печалиться-то, — сказала Варвара Ивановна, посмотрев на ее хмурое лицо, — тебе еще жить да жить… Уж чай готов, пойдем попьем…　

Чай они пили на кухне. И Лена узнала от Варвары Ивановны, что ее сын работает на заводе токарем, невестка — участковым врачом, внук Славик, которому уже исполнилось шесть лет, ходил в детский сад. Словом, все были при деле, а на долю Варвары Ивановны достались заботы по дому. О себе Лена рассказывала скупо: ее прошедшая жизнь укладывалась в одном слове — детдом, а для настоящей вообще не было слов…　

— Слесарь я, тетя, на мехзаводе… — сбивчиво говорила Лена. — Отпуск мне дали, взяла я да и поехала сюда, маму проведать… Расскажите, тетечка, о ней, какая она была?　

— Точь-в-точь, как ты… Волосы, правда, темнее у нее были…　

Варвара Ивановна рассказывала долго, то и дело поглядывая на Лену добрыми глазами. Порою ей казалось, что перед ней Маша, сестра, и тогда слезы сами катились из глаз… Много пережито, еще больше выстрадано. И как награда за все — эта голубоглазая девушка, тихая и покорная. Теперь она останется навсегда с ними, пойдет учиться в институт, а там и замуж…　

Лена молчала, она не хотела вот так сразу развеять мечты своей тетки. Ей и самой в эти минуты представлялось, что она ниоткуда не убегала и прокурор ее не ищет…　

— Кто мой отец? — спохватилась вдруг Лена, краснея от того, что впервые подумала об отце.　

— Я не видела его, — тихо ответила Варвара Ивановна. — Но твоя мать говорила, что он был танкистом и погиб под Ленинградом, в бою…　

Спать Варвара Ивановна уложила ее рядом с собой, и от непривычного соседства Лена поминутно просыпалась, боясь как-нибудь не побеспокоить крепко спящую женщину.　

Под утро стало совсем плохо: все тело ломило, суставы ног и рук выкручивало, а голова раскалывалась на части от боли. Лена понимала, что заболела, но не собиралась никого беспокоить. «Наоборот, нужно скрыть болезнь, — лихорадочно думала она. — Как только на улице рассветет, оденусь и уйду…» Мысли путались, прерывались. Начинался бред.　

— Лена, дочка! Что с тобой? — услышала она полос Варвары Ивановны.　

— Ничего, тетя, мне не так уж плохо, — слабо пролепетала девушка, — Вот только рассветет и я пойду…　

Варвара Ивановна забеспокоилась, положила руку на голову Лены.　

— У тебя жар.　

Вскоре Лену осмотрел участковый врач, невестка Варвары Ивановны, и поставила диагноз: грипп. У диван-кровати появился столик, а на нем — лекарства. Лена протестовала, говорила, что не может оставаться в доме, ибо болезнь опасна для Славика, и просила отвезти ее в больницу.　

— Будет выдумывать-то, — строго остановила девушку Варвара Ивановна. — Выпей лекарства и попытайся уснуть.　

Когда она проснулась, в комнате было очень светло от ослепительного белого свежего снега, укрывшего за ночь плотным слоем крыши и землю. Голова болела по-прежнему, и крутило руки, но Лена сказала Варваре Ивановне, что ей легче.　

— Вот полежу денек, а завтра встану, и домой, — добавила она, — погостила немного, и хватит…　

— Болезнь эта не шуточная, и ее вылежать надо неделю, а то и больше. Вон у нашего соседа, который при гриппе-то работал, осложнение на мозг дало, чуть не умер…　

— Уж лучше умереть…　

— Не говори глупостей.　

— Ах, тетя, ничего вы не знаете, — воскликнула Лена и тихо заплакала, — я совсем запуталась…　

— О чем это ты все толкуешь?　

— Прокурор меня ищет…　

— Бредит, определенно бредит, — подхватилась Варвара Ивановна и поспешила на кухню.　

Она вернулась с мокрой тряпкой и положила ее на лоб девушке.　

— Вы только позвоните в милицию, — не унималась Лена. — И за мной сразу же придут… Вот послушайте…　

— Потом, когда поправишься, все и расскажешь.　

— Разрешите мне, я хочу сейчас… Выслушайте меня! И мне будет легче! Уверяю вас!

— Ну, хорошо, хорошо, голуба, — согласилась Варвара Ивановна и, присев около больной, стала гладить ее золотые волосы.　

Говорила Лена тихо, почти шепотом. Склоняясь над больной, Варвара Ивановна ощущала ее горячее дыхание и видела тот особенный блеск, который бывает: в глазах раскаивающегося человека: безграничное доверие и полная откровенность…　

Она не хотела верить рассказу племянницы. Но и не верить было нельзя: арест, следствие, приговор, — такое не придумаешь…　

— Но как тебя-то оправдали? — удивилась Варвара Ивановна.　

— Меня оправдали потому, что адвокат Алексей Алексеевич…　

— Да ну его, адвоката этого, — перебила Варвара Ивановна.　

— Не говорите так. Алексей Алексеевич очень хороший человек, но я не послушала его…　

Варвара Ивановна встревожилась, хотя вида не подала.　

— Как же дальше думаешь быть-то, дочка? — спросила она.　

— Чуть легче станет, пойду в милицию, и пусть сажают…　

— Сажать-то тебя не за что. Спи.　

4

Лена болела долго — грипп дал осложнение. Однако все осталось позади, и можно было распрощаться с теткой, но Варвара Ивановна почему-то тянула, удерживая, говорила:　

— Лица-то на тебе нет после болезни, а ты ехать… Надо окрепнуть как следует.　

Лена подолгу смотрела в зеркало: нездоровая синева пробивалась под глазами, побледневшие щеки, заострившийся не в меру нос. «Бр-р… Противная, — шептала про себя девушка, — после «закрытки» и то была лучше…». Днем она выходила на прогулку, иногда одна, а чаще с Варварой Ивановной. Они прохаживались по заснеженным улицам, проспектам, пустынным и холодным скверам. Больше говорила Варвара Ивановна, знавшая здесь каждый дом, Лена любовалась дворцами, облицованными гранитом, с восхищением смотрела на простые с виду дома, в которых жили великие люди, о них она слышала еще в школе. У Смольного они стояли долго, и Лена не могла оторвать взгляда от белых колонн, горделиво вырастающих из заснеженного сквера.　

Прогулки приносили много радости, но и страха доставляли не меньше. Хотя Лена и надеялась, что ее звонок в милицию помог изобличить валютчиков, но, бывая на людных улицах, она все равно с тревогой вглядывалась во встречные лица, особенно пугали зеленые шляпы и полные рыжие мужчины. Вдруг ее узнают или, еще хуже — тайно выследят, и тогда вряд ли она отделается так легко, как в первый раз в гостинице…　

Лена понимала, что надо как можно быстрее покончить со своим неопределенным положением. Она соскучилась по заводу, по ребятам, и теперь ей уже не казалось таким страшным открыться перед ними до конца. Пусть они осудят ее, пусть потребуют какого угодно наказания, она со всем согласна… Жить дальше у Варвары Ивановны становилось невмоготу, и Лена готовилась к серьезному объяснению с ней. Однако непредвиденный случай ускорил ход событий.　

В один из дней в квартиру пришел участковый уполномоченный, молоденький лейтенант с розовыми щеками.　

Лена сидела на диван-кровати, поджав под себя ноги, и читала вслух книгу, а Варвара Ивановна что-то штопала. Увидев милиционера, Лена вся выпрямилась, прижав к груди книгу. «За мной», — мелькнуло в ее сознании, и она медленно опустила на пол босые ноги, не попадая ими в тапочки.　

— Что пожаловал к нам, Паша? — спросила Варвара Ивановна, перестав штопать.　

— Да вот насчет гражданочки этой, — кивнул он в сторону Лены.　

— У тебя к ней дело какое-нибудь есть?　

— Прописочку надо бы оформить, Варвара Ивановна…　

— Правильно говоришь, надо бы.　

— Вот я и пришел напомнить об этом, а то ведь нарушаем, Варвара Ивановна.　

— Завтра же, Паша, все будет сделано, как нужно.　

— Нет, завтра я уезжаю, — решительно сказала Лена.　

Лейтенант удивленно посмотрел на девушку, потом обернулся к Варваре Ивановне.　

— Племянница, — объяснила Варвара Ивановна, — приехала в отпуск и заболела.　

— Вот как, — произнес участковый, — для порядка я хотел бы взглянуть на ваши документы, гражданочка, — обратился он к Лене.　

Девушка взяла свой чемоданчик, достала оттуда паспорт и, подавая его лейтенанту, тоскливо подумала: «Видно, не придется мне ехать самой, повезут по этапу».　

Уполномоченный прочел паспорт, глянул на Лену, по-видимому, убеждаясь в сходстве с ее фотографией, и оказал:　

— Все в порядке, товарищ Озерская, — и, прищелкнув каблуками, добавил: — Если, значит, не уедете, то надо прописку оформить. Порядок требует.　

Участковый, ловко козырнув, вышел.　

— Что-то теперь будет, — в волнении стиснула руки Лена.　

— Все обойдется, — уверенно сказала Варвара Ивановна. — Если бы тебя искали, Паша не смолчал бы… Я его хорошо знаю, в нашем дворе поднялся на ноги. Помню, над тимуровцами верховодил…　

— И все равно, тетя, мне больше у вас быть нельзя, надо ехать. Тем более надо, что чувствую я себя неплохо.　

Варвара Ивановна несколько минут молчала, а потом решительно сказала:　

— Раз надо, едем.　

— И вы, тетя?　

— Не могу же я отпустить тебя одну: ты еще не совсем оправилась…　

— Но вы же сами говорили, что из Ленинграда никогда не выезжали, даже в блокаду…　

— А нынче-то придется…　

И они стали готовиться к отъезду.　


ПРОКУРОР

1

Немногим больше суток тому назад в Ленинграде мороз рисовал зазоры на окнах и разрумянивал лица прохожих, а тут, на юге, его и в помине не было. В степи шумела весна, и о зиме напоминали лишь почерневшие островки снега в балках, влажный ветер раскачивал туго провисшие электрические провода и летел дальше, к синим островерхим терриконам, разбросанным по всему горизонту.　

Варвара Ивановна жадно смотрела в окно, не переставая удивляться, и тут уже Лена стала ее экскурсоводом.　

— Скоро подъедем к шахтам, — оживленно говорила она, — а потом пойдут и заводы, больше металлургические и химические. Наш мехзавод по сравнению с ними — крохотулька. И все равно я его люблю… Но вряд ли возьмут меня туда опять, — и глаза ее погасли, стали печальными.　

— Не будем загадывать наперед, — заметила Варвара Ивановна и снова, прильнув к окну, спросила: — Эти терриконы, они что же, из камней выложены?　

— Из породы, мама. Породу вывозят из шахты наверх и ссыпают в одну кучу. Проходят годы, и появляются целые пирамиды.　

— А разве нельзя эту самую породу оставлять в шахте?　

— Вот уж этого не знаю. Но, видно, не всегда можно.　

Пока они неторопливо вели беседу, поезд подходил к конечной цели путешествия. Лена, завидев знакомое со шпилем здание вокзала, поспешно взяла оба чемодана, свой и Варвары Ивановны, и устремилась в тамбур.　

— Да не спеши так, успеешь, — сдерживала ее Варвара Ивановна, еле поспевавшая за девушкой.　

Выйдя из вагона, они направились к трамваю. Лена, по-прежнему несшая оба чемодана, расстегнула пальто, подаренное ей в Ленинграде, но все равно ей было жарко от волнения.

— Воздух у вас какой-то дымный, — говорила Варвара Ивановна. — И пахнет вроде бы сожженной резиной.　

— Это с коксохима потянуло, — определила Лена.　

Спустя минут сорок две женщины вошли в приемную прокурора, и Варвара Ивановна первая обратилась к секретарю:　

— Нам к прокурору попасть бы…　

— Прокурор не принимает, — сказала девушка, подняв ресницы и осматривая Лену, которую она узнала. — Можете пройти к заместителю, — и кивнула головой на дальнюю дверь справа, обитую дерматином.　

— Мы приехали из Ленинграда. И нам необходимо видеть прокурора, — твердо сказала Варвара Ивановна, ставя свой чемодан к стенке.　

— Хорошо. Я сейчас доложу.　

Секретарь скрылась за двумя дверями, а Лена, сжав руки в кулачки, замерла в напряжении. «Сейчас все решится, — билось у нее в сознании, — все решится…». Она не мигая смотрела на черную дверь с красной табличкой и ждала… Кто-то вошел в приемную и о чем-то спросил Варвару Ивановну, а та ответила, но Лена, кроме звука голосов, ничего не слышала: ее занимала лишь одна дверь, которая почему-то долго не открывалась.　

— Ты успокойся, — сказала ей Варвара Ивановна. — А то на тебе лица-то нет…　

И в это время дверь открылась. За секретарем вышел сам прокурор Андреев и, окинув взглядом людей в приемной, спросил:　

— Это кто же здесь из Ленинграда?　

— Да я вот приехала, — пролепетала Лена, становясь рядом с Варварой Ивановной, — тетя со мной…　

— Прошу, — приветливо пригласил прокурор, пошире раскрывая дверь.　

Варвара Ивановна прошла в кабинет, а Лена стояла в нерешительности. Живо вспомнила разговор, который состоялся в этом кабинете не так давно, и ей стало стыдно.　

— Я побуду здесь, — глухо сказала она.　

Прокурор внимательно посмотрел в ее исхудавшее лицо и не настаивал на своем приглашении.　

— Хорошо. Побудьте здесь, — он указал глазами на ряд стульев у стены, зашел в кабинет и закрыл обе двери.　

Варвара Ивановна уже сидела у маленького столика, расстегнула верхние пуговицы пальто и сдвинула пуховый платок на затылок. Прокурор отодвинул в сторону кипу бумаг и приготовился слушать, предвидя долгий разговор.　

— Фамилия моя — Спиридонова, — начала Варвара Ивановна и, достав из внутреннего кармана пальто паспорт, подала его прокурору. — Родилась в Ленинграде, муж мой работал на Путиловском и погиб во время блокады. Шел со смены домой и попал под артобстрел… И осталась я с мальчонкой одна. Как мы выжили — долго рассказывать. Скажу только, что если бы не Маша, моя сестра, не сидела бы я сейчас перед вами. Впрочем, сказ тут не обо мне. И если я и начала про себя, так для того, чтобы вы знали, Роман Маркович, какая сестра была у меня.　

— Что же случилось с вашей сестрой? — заинтересованно спросил прокурор.　

— Умерла во время родов Машенька… И дочка-то у нее раньше времени родилась — семимесячная… Я племянницу не сумела разыскать, зато она меня нашла, спасибо ей… Да и женщине одной, нашей ленинградке, тоже спасибо, это она ее полумертвую на Пискаревском заприметила. Небось слышали про кладбище-то это?　

Прокурор помедлил с ответом и, зачем-то пододвинув кипу бумаг к себе, негромко произнес:　

— Я видел, как маленький экскаватор рыл там траншеи, а потом в них хоронили ленинградцев, военных и гражданских… А засыпать траншеи не было сил от голода даже у нас, солдат.　

— Значит, и вам довелось побывать в блокаду?　

— Довелось, Варвара Ивановна…　

— Тогда и понять вам, стало быть, легче, почему мне пришлось приехать.　

— Как не понять…　

— Дочь-то Маши ждет под дверью вашего слова.　

— Трудно с Леной, Варвара Ивановна. Непослушная она.　

— Верно, непослушная и сбежала. Но почему? Это ведь тоже надо взять во внимание.　

— Разумеется, что надо.　

Варвара Ивановна подробно рассказала о болезни Лены и даже не забыла упомянуть об участковом, который здорово их напугал, явившись прямо на квартиру.　

Андреев слушал, изредка перебивая и не сводя глаз с открытого лица собеседницы, на котором залегли глубокие морщины. Перед ним была настоящая ленинградка — правдивая и душевная женщина. Еще до войны он впервые приехал в город на Неве, чтобы поступить в юридический институт. Толпы людей, машины, трамваи и огромные здания ошеломили его, и он не знал куда идти. Какой-то пожилой мужчина подошел к нему, взял за руку и усадил в трамвай, подробно рассказал, как и куда ехать. Эта отзывчивость незнакомого человека тронула до глубины души и запомнилась на всю жизнь. Институт закончить не удалось: началась война, и он стал зенитчиком. Всю блокаду Андреев был в осажденном городе, видел мужество ленинградцев, их нечеловеческие страдания. И теперь перед ним сидела одна их тех женщин, которые целиком отдавали себя людям…　

— Побоялась я отпустить девчонку. Запутается, думаю, пропадет. И решила поехать с ней, — говорила Варвара Ивановна. — И почему бы мне и не поехать: пенсионерка я, кроме домашних дел, никаких забот. — Она аккуратно вытерла платочком вспотевший лоб и, будто рассуждая сама с собою, продолжала: — Да неужто я могла усидеть дома, когда судьба несмышленого ребенка повисла на волоске… Хотите верьте, хотите нет, но Леночка мне роднее дочери. Только вот как вы-то посмотрите на нее.　

— Как человек — сочувствую ей. Но как прокурор — обязан довести дело до конца… Оправдательный приговор в отношении Лены Озерской отменен областным судом, и дело передано на доследование.　

— Стало быть, снова будет суд, — уточнила Варвара Ивановна и натянула на голову платок. — Раз уж иначе нельзя, пойдем готовиться с Леночкой…　

Андреев, перехватив взгляд женщины, встал из-за стола, сел рядом с ней.　

— Напрасно вы считаете, Варвара Ивановна, что прокурор и суд не захотят помочь человеку, сбившемуся с пути… Но все дело в том, как поведет себя Озерская, захочет ли она понять и свою вину, и то, что от нее ждут полного исправления?　

— А вы спросите ее, Роман Маркович.　

— Это можно, — согласился Андреев и, заняв место за столом, нажал кнопку звонка.　

Вошедшей секретарше он сказал, чтобы она пригласила Лену Озерскую.　

Лена несмело переступила порог знакомого кабинета и, опустив голову, осталась стоять у двери.　

— Садитесь, — предложил ей прокурор.　

— Я постою, — отказалась она, осматривая кабинет.　

Здесь все осталось, как прежде, лишь за окном переплетались голые ветки деревьев, ничуть не задерживая потока весеннего света.　

В тот ее приход Андреев выглядел бодрее, а сейчас загар сошел с его лица, и оно казалось усталым и серым, и даже золотистые звезды в петлицах как-то потускнели. Зато взгляд был все тот же — обжигающе-колючий. «Я прошу приговорить подсудимую Озерскую к двум годам лишения свободы», — вспомнила она слова из его речи на суде и, вздрогнув, отвела глаза.　

— В гостях хорошо, а дома лучше, — не меняя выражения лица, сказал Андреев. — Почему же вы сбежали, Озерская? Бросили завод, друзей? А?　

— Я больше не буду, — тихо сказала Лена, чувствуя себя маленькой и беззащитной девочкой; так она говорила раньше в детском доме, а потом повторяла свои прежние проделки. — Если мне поверите, я буду честно работать и жить, — произнесла она заранее приготовленную фразу.　

— Жить так, чтобы всегда была совесть чистой, — мягко уточнил прокурор. — Но надо раскаяться и обо всем рассказать следователю…　

Это она уже слышала не раз, но не понимала, чего от нее хотят. Связи с ворами она давно порвала и хотела бы побыстрее забыть постыдное прошлое, но ей не дают его забыть… Опять следователь будет копаться в ее деле.　

— Я не могу, мне не дают жить с чистой совестью! — выкрикнула Лена, и глаза ее наполнились слезами.　

— Кто вам мешает? — спросил прокурор.　

— Вы! Вы! Вы! — выкрикнула она несколько раз и разрыдалась громко, с надрывом.

Варвара Ивановна поднялась, кинулась к племяннице и, усадив ее на диван, принялась успокаивать:　

— Уймись, дочка… Не плачь.　

Прокурор встал, заходил по кабинету. Ему вспомнился вчерашний разговор со своим школьным товарищем, инженером-строителем. Товарищ спросил его о том обычном, о чем спрашивают друг друга при встрече: «Ну как дела?» В ответ он пожаловался, что работа у него трудная, от которой нервы сдают, и сердце стало шалить. Товарищ удивился такому ответу и даже пошутил: «По-моему, легче работы не бывает: поставил печать, расписался и — пожалуйте в КПЗ…» А вот Озерская и в КПЗ побывала, и опять ее туда очень даже легко можно определить, и она это понимает, но ничего не боится и обвиняет его смело в глаза, хотя сама обвиняемая… Почему она так ведет себя? Разве он делает что-нибудь не по закону? Ее связь с шайкой Шумного доказана, они воровали, она сбывала ворованное, была их пособницей — совершила преступление. А всякое преступление влечет за собой наказание — это как дважды два понятно… И ему в самом деле ничего не стоит поставить печать и расписаться… Судебная машина закрутится полным ходом, и никто не упрекнет его, что он был не прав, особенно если учесть, что она скрывалась от суда и следствия…　

— Все-таки объясните, почему я вам мешаю? — спросил Андреев Лену, когда она затихла.　

— Я хотела жить честно, — начала она прерывистым голосом, — и выбросила из головы все дурное. У меня была работа, я мечтала об учебе… Я счастлива была. И вот появляетесь вы, опять тянете в прокуратуру на допрос… Зачем? Разве вам мало того, что я отсидела три месяца?.. Вы, желая доказать свою правоту, опять топчете меня в грязь, опозорили на весь завод. Я убежала от позора, — и, помолчав немного, добавила, — и от вас тоже…　

— Но вы вернулись…　

— А что оставалось делать? Всю жизнь быть в бегах? И потом я нашла тетю, — она глянула на Варвару Ивановну, и глаза ее стали ласковыми. — И теперь мне ничего не страшно. Даже тюрьма.　

— Заблуждаешься, дочка, — строго возразила Варвара Ивановна. — Хуже да позорнее тюрьмы я ничего не ведаю… Не о ней надо думать, а о том, что дальше-то делать, — и, обращаясь к прокурору, добавила: — Вы уж простите, Роман Маркович, девчонку. Она тут много лишнего наговорила…　

— Нам еще не то говорят, — заметил прокурор.　

«Надо будет все заново обдумать хорошенько», — решил про себя Андреев. На глаза ему попалась недоделанная работа — справка о предупреждении правонарушений среди несовершеннолетних, которую отодвинул в сторону с приходом посетительниц. И вот так уже несколько дней отодвигает: много дел срочных либо непредвиденных, вроде сегодняшнего…　

— Что ж, устраивайтесь, — сказал прокурор с улыбкой.　

И Лена в ответ тоже улыбалась. «Молодость, — подумал он. — Она куда сильнее тоски и неприятностей», — и, посмотрев на строгую Варвару Ивановну, погасил улыбку.　

2

Пропуск лежал в кармане, но она не решалась его предъявить — он наверняка был просрочен и потом не хотелось обманывать. И Лена обратилась к охраннице на проходной, женщине в темно-синей шинели, подпоясанной кожаным ремнем.　

— Мне нужно пройти к Матвею Сергеевичу, — сказала она, подавая охраннице свой паспорт.　

— Зачем? — спросила охранница, глянув в паспорт, а затем на девушку.　

— Я работала в трубозаготовительном цехе и хочу туда снова.　

— Матвей Сергеевич болен, — сказала подобревшим голосом охранница, возвращая паспорт. — Тебе, девушка, в отдел кадров надо.　

Делать было нечего, и Лена пошла в отдел кадров.　

Там она узнала о том, что уже давно не было для нее новостью — о своем увольнении с работы. Но вот как вернуться в цех снова, ей не сказали. Инспектор, крашеная блондинка, с крупными серьгами в ушах, не без досады оторвалась от своих бумаг и обидно отчитала:　

— Девушка, у нас не проходной двор: вы же сами оставили работу, а теперь проситесь обратно…　

Лена ничего не ответила и вышла. Несколько минут она постояла у двери отдела кадров, потом медленно направилась к выходу. Ей встречались рабочие, но никто не попадался из знакомых. «Пойти самой к ребятам, — подумала она. — Нет, нельзя: стыдно… Другое дело, если бы меня приняли… Поеду посоветуюсь с Варварой Ивановной». И, решив так, Лена вышла из здания заводоуправления. В проходной охранница в темно-синей шинели сама затронула ее:　

— Уже справилась?　

— Да, — отмахнулась Лена, проходя мимо женщины, ей не хотелось ни с кем разговаривать.　

— Вижу, неудача у тебя, — не отставала охранница.　

— Разве у них добьешься, что к чему.　

— А ты Алексея Алексеевича знаешь?　

Лена машинально остановилась, чем-то горячим обдало ее.　

— Он у нас на заводе. Советую обратиться: все растолкует. Он, кажись, в трубозаготовительном цехе беседу проводит.　

Лена продолжала стоять перед охранницей, не зная как быть: уйти или дождаться его. Здесь, на заводе, ее судьба, ее будущее. Это ей внушил сам Алексей Алексеевич. Так почему же она должна трусливо удирать? Она виновата и обязана первой сделать шаг к примирению. Пусть он не простит ее, но в помощи не откажет.　

— Я подожду его здесь, — сказала она и отошла в сторону, чтобы не мешать людям, которые шли через проходную.　

И пока они ждали, охранница рассказала, как ушел от нее муж и как Алексей Алексеевич посоветовал обратиться в Народный суд и даже собственноручно заявление составил о взыскании алиментов.　

— И вызвали моего непутевого на суд, поставили перед народом да как взгрели… — оживленно говорила охранница. — И что вы думаете? Прибежал домой. Стал теперь ниже травы, тише воды.　

Лена слушала, а сама, не отрываясь, смотрела через широкое окно на заводской двор. Там то по одному, то группами шли рабочие, а его все не было.　

И вдруг из-за угла склада показалась знакомая высокая фигура с приподнятым правым плечом. Охранница что-то еще говорила, но Лена, не дослушав ее, бросилась из проходной и побежала по асфальтированной дорожке навстречу Алексею Алексеевичу.　

Увидев ее, бегущую, он пошел быстрее, и они встретились на самой середине дорожки.　

— Алеша… Алешенька, — Лена задохнулась от бега и волнения и, прижав руку к сердцу, замерла на месте. Она увидела его разлохмаченные брови, но разгладить их, как это она делала раньше, теперь не смела…　

Алексей Алексеевич молча смотрел в ее похудевшее лицо и не мог произнести ни слова. Он не терял надежды увидеть ее и ждал, надеясь, что она даст о себе знать. Но так вот внезапно очутиться лицом к лицу. Он стоял растерянный, боясь сказать что-нибудь такое, что снова оттолкнет ее. И она тоже забыла, о чем нужно спросить и что сказать: слишком много накопилось на сердце за время их разлуки…　

— Значит, вернулась, — нарушил наконец он молчание.　

— Хочу опять на завод, — сказала Лена. — Но, видно, не возьмут.　

— Не беспокойся, будешь работать, — уверенно пообещал он.　

Она благодарно улыбнулась ему, вспоминая, что и в первый раз он устроил ее на завод и что они тогда были очень счастливы, может быть, и сейчас будет все так же…　

— Я вот в гостях у ребят, — сказал он, показывая широкие в масляных пятнах ладони. — Немного поупражнялся в газосварке, чтоб не забылось… Иду матери позвонить.　

И только он напомнил о своей матери, свет у Лены в глазах погас. «Ничего у нас уже не будет, ничего…» — горько подумала она и с назидательной иронией заметила:　

— Маму надо слушаться…　

Он не уловил перемену в ее настроении, думая о том, как воспримет мать весть о возвращении Лены. Во всяком случае, не обрадуется… Лена тоже замолчала.　

— Ну что же мы стоим, — нашелся он. — Пошли в цех, к ребятам.　

— Да, да, пошли.　

В цехе был обеденный перерыв. Лена задержалась у входа. Ей хотелось спрятаться за грохотом и гулом, чтобы ее видело как можно меньше людей, а тут — тишина, отдых.　

— Может быть, обождем немножко? — сказала она, тронув за рукав Алексея Алексеевича. — Мне как-то боязно…　

— Идем, идем, — подбадривал он ее.　

Здесь все было, как прежде: груды труб, синеватый дымный столб под стеклянной крышей и станки, выстроившиеся рядами. Еще издали она увидела железные столы с решетками и сварщиков, которые, развернув свои свертки с едой, подкреплялись. Среди них узнала Аркадия Гаева. Лене снова захотелось уйти. Но Аркадий первым почувствовал их приближение (его стол был крайним) и, повернувшись всем корпусом на круглом стуле, так и замер от неожиданности, держа в правой руке кусок хлеба, а в левой — колбасу.　

— К нам гости! — воскликнул он, почему-то краснея. — Мы вот завтракаем…　

— Здоровье нужно беречь, — прежним, давним тоном, каким разговаривала с ним всегда, произнесла Лена.　

И ей вдруг показалось, что никуда она не уезжала, что только вчера ушла отсюда — так все было знакомо и обыденно.　

— Ура! — вдруг раздалось из-за колонн и, ловко лавируя между грудами заготовок, показался Ланченко. — Сама Лена!.. Вот здорово!　

— Володя! — обрадовалась Лена, сделав шаг ему навстречу.　

И когда он подошел, Лена кончиками пальцев взяла его за подбородок и, покачивая головой, расстроенно упрекнула:　

— Опять под глазом!　

Кругом весело засмеялись, но Володя ничуть не смутился.　

— Это боевой синяк, — выпятил он грудь. — И получен во время охраны общественного порядка!　

К ним подошел бригадир Игорь Вильчицкий и, как во время первого знакомства, когда она впервые пришла сюда, крепко пожал ей руку.　

— Вернулась, — коротко сказал он, и в глазах его было одобрение, даже радость: он тоже надеялся, что девушка одумается и не променяет рабочей жизни на другую, сомнительную…　

У Лены отлегло от сердца: она думала, что ее встретят в штыки, отругают как следует. Но ничего такого не случилось. Ребята больше шутили. Их особенно интересовало, как выразился Володя, ее «временное отсутствие». Лена не могла сказать ничего определенного: неудобно было.　

— Так получилось, — коротко отвечала она, — ошибка вышла.　

— За такие ошибки надо ответ держать, — сердито сказал чернявый сварщик. Он недавно перешел в бригаду из другой смены, и Лена его не знала.　

— Я готова! — она подняла голову, обвела всех глазами, — Хоть сейчас…　

— Не будем подменять администрацию, — шутливо вмешался Володя. — Все в свое время…　

Дальше разговор пошел спокойнее. Аркадий Гаев показал рукой на гору заготовок, которая высилась за столами сварщиков и, сдерживая улыбку, как можно строже сказал:　

— Эти заготовки накопились в ожидании вас, товарищ Озерская. Сейчас вам придется засучить рукава, чтобы наверстать упущенное.　

Перерыв кончился. Пора было начинать работу, но сварщики не торопились. Шутки шутками, а им хотелось услышать из уст самой беглянки о том, что с ней приключилось. Однако появление сменного мастера Наташи Скворцовой заставило их разойтись по своим рабочим местам.　

— А вы, товарищ Озерская, в цехе посторонняя, и вам делать здесь нечего, — сухо предупредила она.　

— Это я привел в цех Лену, — объяснил Алексей Алексеевич.　

Скворцова недоуменно вздернула плечами, словно говоря, что, мол, не к чему возиться с этой девчонкой… Затем, круто повернувшись, направилась на другую половину цеха.　

Лене стало обидно. Она никак не могла понять, почему ее недолюбливает сменный мастер.　

— Идем, Лена, — предложил Алексей Алексеевич, — надеюсь, ты скоро вернешься в цех на законном основании…　

У проходной Алексей Алексеевич задержался позвонить. Лена вышла в раскрытую дверь и очутилась на улице.　

Вдоль заводского забора в шеренгу стояли тополя: зеленоватые, подвижные, среди серых строений они были первыми вестниками наступающей весны. Где-то оживленно щебетали птицы, не обращая внимания на гул и скрежет, доносившиеся с завода. «Нечего мне киснуть», — думала Лена, прислушиваясь к голосам птиц. Уже одно то, что ребята встретили ее как свою, говорило о многом. Они могут пошутить над ней, могут отругать, но в бригаду примут.　

Лена понимала, что от завода ее отделяет еще многое, но ей почему-то казалось: все устроится само собой и никакие защитники не нужны, даже Алексей Алексеевич…　

Вот он звонит куда-то, возможно, по ее делу. А зачем? Если она хочет честно работать, то кто ей может в этом отказать? Все зависит от нее самой. В конце концов если ее не возьмут на завод, она пойдет в другое место, в третье…　

Лена ускорила шаги. Она не станет ждать Алексея Алексеевича. То, что было, прошло, и возврата к нему больше не будет. Ее ждет Варвара Ивановна, ей она и расскажет обо всем, с ней и посоветуется.　

3

После ухода женщин Андреев долго не мог приняться за справку. Работал он прокурором уже больше десяти лет и повидал немало хорошего и плохого, но приезд Варвары Ивановны был для него неожиданностью. Казалось бы, зачем уже немолодой женщине новая забота? И все-таки она, не задумываясь, вмешалась в судьбу племянницы, считая, что без поддержки девушка может погибнуть. Разве это не пример для него, прокурора? Он должен сделать все, чтобы не допустить ошибки по отношению к Озерской…　

Ее упрек не выходил из головы. Конечно, на то он и прокурор, чтобы в случае надобности применять принуждение, а это еще никому не нравилось. Но есть ли такая надобность сейчас в деле Озерской? Может быть, она права, когда возмущается тем, что он готовит для нее еще один суд? А как же иначе? Ее ошибочно оправдали. Установлено, что она совершила преступление и поэтому должна быть наказана. Нужно, конечно, учесть ее явку с повинной, признание и раскаяние и просить суд об условном осуждении… Ну а если суд приговорит к реальному сроку? Правда, это вряд ли случится: судьи, как правило, с ним соглашаются. Однако случилось же: он просил два года, а суд оправдал.　

Но нужен ли вообще суд? Нельзя ли прекратить дело, взяв всю ответственность на себя, как взяла эту ответственность Варвара Ивановна.　

Андреев снял телефонную трубку, набрал номер:　

— Товарищ Хмара? Зайдите ко мне с делом Озерской.　

Вскоре вошел следователь Хмара, узкоплечий, со светлым хохолком на лысине.　

— В прокуратуре только что была Озерская, — сообщил Андреев.　

— И вы ее отпустили? — удивился следователь.　

— Отпустил.　

— Надо немедленно задержать!　

— Зачем?　

— Чтобы взять ее под стражу.　

— На каком основании?　

— У нас есть постановление о ее розыске и аресте.　

— Я такого постановления не помню.　

— Вот оно, — сказал Хмара, находя нужную страницу и подавая раскрытое дело прокурору. — Подписано вашим заместителем. По-видимому, вы отсутствовали.　

— Это постановление надо отменить.　

— Вот те раз! 　

— Да, Егор Лукич. И это еще не все. Видимо, придется обдумать вопрос о прекращении дела вообще.　

— Вот те два!　

— Да, Егор Лукич. Вы ведь знаете, что Озерскую привезла к нам ее тетя из Ленинграда?　

— Слышал, Роман Маркович. Но если мы прекратим дело, то нас могут взгреть как следует… Посему надо эту Озерскую — в изолятор, а Варвара Ивановна пусть себе едет домой.　

— Вот как ты рассудил, — широко раскрыл глаза Андреев. — Но Озерская тяжело болела, а эта женщина ухаживала за ней… С каким же чувством она поедет домой, если мы ее племянницу — в изолятор?　

Хмара смутился, но лишь на мгновение.　

— На мой взгляд, дело Озерской ясное, а мы с ним возимся скоро год. Пора его кончать.　

— Вот с этим я согласен, — глаза прокурора посветлели, в них промелькнула улыбка. — Дело надо заканчивать. Но прежде дайте его мне, я посмотрю кое-что.　

4

Открыв первую страницу дела, Андреев задумался: судебный процесс, в котором он неожиданно потерпел формальное поражение, представился так ясно, словно это происходило вчера.　

«…Прокурор: — Какую кофту, подсудимая, у вас изъяли на рынке?　

Озерская: — Я уже говорила, что одна женщина попросила продать. Я и продавала, но меня задержали.　

Прокурор: — Возле вас никакой женщины не было. А вот Шумный оказался поблизости.　

Озерская: — Не знаю такого.　

Прокурор: — Кто из парней приходил к вам на квартиру?　

Озерская: — Никто ко мне не приходил.　

Прокурор: — Свидетель Журавлева, вам продавала что-нибудь подсудимая?　

Журавлева: — Да, продавала. Как-то Ленка говорит мне: «Тетя, купите кофту». Я не прочь была купить, да тридцать рублей она запросила. Откуда же у меня, пенсионерки, такие деньги? Я и отказалась….　

Прокурор: — Какого цвета была та кофта, которую продавала вам подсудимая?　

Журавлева: — Кажется, зеленая.　

Адвокат Журба: — Скажите, потерпевшая Селезнева, какие кофты у вас были украдены?　

Селезнева: — Бордовая, две белые, моя и дочери, и сиреневая.　

Адвокат Журба: — А зеленая кофта была у вас?　

Селезнева: — Зеленых кофточек я вообще не ношу.　

Прокурор: — Вы хорошо помните, свидетель Журавлева, что вам подсудимая предлагала кофту зеленого цвета?　

Журавлева: — Не-е, гражданин прокурор, забыла я уже все…　

…Адвокат Журба: — Чем вы объясните, подсудимая, показания свидетельницы Журавлевой о том, что к вам приходили какие-то парни и приносили свертки?　

Озерская: — Неправду говорит она… Журавлева воровала электроэнергию, и ее оштрафовали. Она решила, что это я заявила. С тех пор мстит мне… Поэтому и парней каких-то выдумала.　

Адвокат Журба: — Был такой случай, товарищ Журавлева, что вас оштрафовали за электроэнергию?　

Журавлева: — Был.　

Адвокат Журба: — И вы считали, что заявила Озерская?　

Журавлева: — А кто же еще? Ее работа.»　


Приговор был длинный, как все оправдательные приговоры, и в нем все сводилось к тому, что следствием и судом не собрано неопровержимых доказательств вины Озерской…　

Дальше шло постановление о возобновлении дела по вновь открывшимся обстоятельствам, затем протоколы допросов.　

«Познакомился я с Леной Озерской на рынке, — читал прокурор показания Шумного, — и предложил ей продать кое-какие вещи. Она согласилась. Я говорил ей, что вещи принадлежат моим родственникам. Дело пошло у нас хорошо, у нее какие-то особенные способности: подойдет к человеку, уговорит его в два счета, и смотришь — тот купил. Видя это, я не скупился и платил хорошо. Однажды пригласил девушку на нашу конспиративную явку — «малину». Там мы собирались, обсуждали наши планы, пили спиртное и танцевали под магнитофон. Мальчикам Лена здорово приглянулась: красивая, бойкая.　

В квартире артистки Селезневой мы взяли четыре новых кофточки, два модных женских плаща, три пары туфель и шубу норковую. Три кофточки Лена реализовала, а на четвертой — попалась. Плащи, туфли и шубу мы продавать побоялись и спрятали их у Леньки Косого во дворе, в тайнике. Но после моего ареста там сделали обыск и нашли ворованные вещи. Косой выдал меня».　

Трое других обвиняемых из компании Шумного показывали примерно то же самое, но в общих чертах — они мало знали о подробностях сбыта ворованного и пользовались сведениями своего главаря, на которые тот был крайне скуп. Правда, Шумный в категорической форме отрицал свою организаторскую роль. «У нас не было главаря, — заявил он следователю, — мы действовали коллегиально, так сказать, на уровне современности…» Однако его соучастники не согласились с таким утверждением. В приговоре, копия которого находилась в деле, Шумный был признан главарем и в итоге получил десять лет лишения свободы.　

Шайка воров перестала существовать, но один ее пособник — Лена Озерская — еще не наказан. «Все же как тут быть?» — Андреев поднял голову и, похлопывая ладонью по исписанным листам уголовного дела, задумчиво посмотрел в окно, где слабо различались голые темные ветви акаций…　

Что греха таить: если бы не приехала эта ленинградка, Лена Озерская уже находилась бы в КПЗ, и он, наверное, не занимался бы столько этим делом. Выходит, что он как прокурор становится заинтересованным в судьбе Озерской больше, чем в судьбах других обвиняемых. Разве это справедливо? Чего доброго, он из обвинителя превратится в защитника. Но всегда ли он уделял достаточно и времени, и внимания тем, «другим обвиняемым»? Взять хотя бы Шумного. Уже в третий раз он знакомится с ним. И каждый раз происходит одно и то же: санкция на арест, обвинительное заключение, суд. И при этом все правильно.　

«За что же первый раз судился Шумный? — спросил себя Андреев, отрывая взгляд от окна. — Не помню… не помню…», — и он машинально нажал кнопку звонка, но никто не вошел в кабинет.　

— Ого, — вслух произнес прокурор. — Без четверти семь…　

Он встал из-за стола, вышел в приемную. Там уже никого не было. «Придется завтра разыскать материалы по всем делам Шумного», — решил он, возвращаясь в кабинет, куда вслед за ним с ведрами и веником зашла уборщица в черном халате и белой косынке.　

— Домой пора, Роман Маркович, — почти приказала она, ставя на пол ведро с водой. — Сегодня ведь короткий день, суббота…　

— Серьезно, суббота? — удивился Андреев.　

— Заработались вы совсем.　

— Да, тетя Дуся, работы хватает… — вздохнул Андреев и, минуту подумав, спросил: — Скажите, тетя Дуся, вы, случайно, не знаете Шумного? Того самого, что воровством промышлял.　

Тетя Дуся работала в прокуратуре с самой войны, и для нее не было в диковинку, когда к ней обращались за разными справками.　

— Как же, очень даже хорошо знаю. Он с нашей улицы. Дядька у него был картежник и пьяница завзятый, всю жизнь воровством промышлял и племянника научил… Тетка, та тоже далеко не ушла: на базаре целыми днями торчит.　

— Говорите: дядька был, а где же он сейчас?　

— Да кто же его знает, где?.. Еще в пятьдесят шестом как посадили его на двадцать пять лет, так с тех пор ни слуху ни духу… Да вы должны помнить это дело. Вы же тогда, Роман Маркович, уже прокурором были.　

— Дело Диденко?.. Да?　

— Оно самое. Племянник его Виталька залез в окно через форточку и впустил бандитов в дом старухи, уже не помню, как ее фамилия…　

— Бандиты набросили старухе мешок на голову, и она задохнулась?　

— Или задохнулась, или нарочно ее задушили, трудно сказать, как оно там было. Факт, что старухи не стало на свете, а дом ее обобрали до нитки.　

— Значит, Виталька — это и есть Шумный?　

— Он, а кто же еще? Тогда мальчонке лет шестнадцать было, не больше… Но этого никто во внимание не взял, и его посадили.　

— Слишком серьезное было преступление.　

— Так-то оно так, но ведь не помогла отсидка ему: по дяденькиным стопам пошел… И только бы сам, а то и других потянул за собой. Я как вспомню ту девчонку, что водили здесь на допрос, так сердце заходится… Слава богу, суд освободил ее.　

— Опять ее судить надо, тетя Дуся, — вздохнул Андреев и прошелся по приемной.　

— Что-нибудь еще натворила? — быстро спросила уборщица.　

— Нет. За прошлые дела.　

— Бог с тобой, Роман Маркович! Пожалеть девчонку надо.　

— И я так думаю, но не знаю как.　

— Ты у нас, Роман Маркович, башковитый, что-нибудь да придумаешь… — убежденно сказала тетя Дуся и нагнулась над ведром за тряпкой.　

Андреев положил дело в сейф и, попрощавшись с уборщицей, вышел на улицу.　

Вечер был синий, свежий, по-настоящему весенний. Дома тонули в сумерках, а вверху еще виднелось бездонное, не утратившее своей лучезарности небо; где-то журчала вода, в сквере возились недавно прилетевшие грачи, устраиваясь на ночлег.　

В такой вечер не хотелось думать о хулиганах и ворах, и Андреев, медленно шагая, старался забыть о них. Но где-то далеко в сознании появились мысли о том, что Шумного проглядели, не защитили от дурного влияния, а теперь нечто подобное может случиться и с этой девчонкой, если махнуть на нее рукой…


ПОРУКА

1

Варвара Ивановна назидательно посоветовала: «Ты все выскажи прокурору, как мне говорила-то, — сразу полегчает». Но Лена считала, что всего нельзя да и не нужно рассказывать. Зачем вспоминать эту историю с Григорием Борисовичем? О ней ничего не знала ее тетка и прокурор не узнает. Григорий Борисович и его приятели, наверное, уже попались, иначе они не оставили бы ее в покое. И кроме того, не известно, как может истолковать прокурор ее новое «приключение»: вдруг он увидит в нем еще одну ее вину…

Переступив порог кабинета, Лена по выражению лица прокурора поняла, что ему не до нее. Он был чем-то озабочен, на столе лежали в беспорядке исписанные листы бумаги. Она робко заговорила о своем «соучастии в краже», но он рассеянно перебил ее.　

— Хорошо, хорошо. Вы идите к Егору Лукичу, он оформит протокол… Лена возражать не стала и с некоторой обидой вышла из кабинета. Хмара как будто ждал ее и сразу же приступил к допросу. Она рассказала ему все подробно, ничего не утаивая. Давая протокол на подпись, следователь удовлетворенно заметил:　

— Давно бы так, гражданочка Озерская.　

Она не знала, что с ней будет дальше, возможно, ее задержат, как после того первого допроса, когда не призналась. Но Хмара буднично распорядился:　

— Можете быть свободны. Когда надо будет, снова вызовем.　

«Кажется, пока все обошлось», — обрадовалась Лена и как можно скорее распрощалась со следователем. Но, выйдя на улицу, она вдруг остановилась: прямо перед ней был человек в зеленой шляпе, тот самый, что преследовал ее… Он стоял к ней боком и о чем-то разговаривал с шофером, сидевшим в кабине грузовой машины. «Меня поджидает, — ужаснулась Лена и бросилась обратно в здание прокуратуры. Она вбежала в приемную и, не обращая внимания на протесты секретаря, решительно вошла в кабинет прокурора.　

— Я не могу уйти отсюда, — скороговоркой произнесла она, вся дрожа. — Там у крыльца — Зеленая шляпа…　

Андреев, что-то писавший перед этим, удивленно поднял голову, ожидая дальнейших объяснений. Но Лена ничего не объясняла и, бестолково указывая рукой в сторону окна, повторяла:　

— Задержите его… задержите!　

Андреев понял, что в самом деле случилось что-то серьезное… Он встал со своего кресла и подошел к окну.　

— Он караулит меня, я не могу выйти…　

— Кто?　

— Человек в зеленой шляпе. Видите, он стоит у машины…　

— Вижу. Но это наш завхоз.　

— Никакой он не завхоз, он валютчик…　

— Вы что-нибудь знаете о нем?　

— Знаю, Роман Маркович. Только задержите его, пожалуйста…　

Андреев внимательно посмотрел на девушку, и какая-то догадка промелькнула у него на лице. Но он ничего не сказал и вышел.　

— Присядьте, Озерская, — мягко предложил он, возвратившись в кабинет. — Вы очень бледны… А вот и наш Николай Федотович…　

И тут вошел завхоз, держа зеленую шляпу в руке.　

— Этот? — спросил прокурор, обращаясь к Лене.　

Лена чуть отступила к столу, разглядывая завхоза. Минуты две все молчали. «Тот был ниже ростом и полнее, — вспоминала девушка. — И потом, лицо у него было какое-то слишком темное, а у этого светлее.»　

— Похоже, что я ошиблась… Простите, Роман Маркович, мне надо идти, — пролепетала она, бочком обходя завхоза.　

— Э, нет, — остановил ее прокурор взмахом руки. — Теперь-то вы должны мне все рассказать, — и не без сожаления глянул на недописанную справку — это была все та же справка, которую он начал писать в день первого посещения Варвары Ивановны и Лены и все никак не мог закончить — что-нибудь да мешало.　

Завхоз ушел, и ничто не препятствовало Лене начать свой рассказ, но она молчала: а вдруг прокурор не поверит ей и посчитает, что она и с валютчиками связана. Тем более, если кто-нибудь из них, тот же Григорий Борисович, захочет ей отомстить.　

— Ладно, — нарушил молчание Андреев. — Я вам помогу: не вы ли аноним, что позвонил в милицию?　

— Я.　

— Да, вы, Озерская, явились к нам как нельзя более кстати… — удовлетворенно сказал Андреев и достал авторучку, чтобы записать показания свидетельницы.　

2

И вот она идет по улице и не боится людского взгляда и разных там зеленых шляп. Давно бы следовало выложить все начистоту. Но разве она знала, что так лучше и для себя, и для людей. У нее были советчики, которые твердили одно и то же: «Молчи, не сознавайся, и ничего тебе не будет». А на поверку, что же вышло? Один обман, на котором не проживешь».　

Она не спеша шла вниз по улице, навстречу людскому потоку, весело улыбаясь. И ей отвечали тем же, так, по крайней мере, ей казалось.　

Еще издали она заметила стройную фигуру Аркадия Гаева, который нес в обеих руках сетки с покупками. Несколько часов тому назад, до допроса, она отвернулась бы, сделав вид, что не замечает его, и прошла бы мимо. Но сейчас она любила всех. Аркадий не заметил ее в толпе. И Лена первая окликнула его.　

— Привет, начальничек!　

От неожиданности он стал как вкопанный. Аркадий нес в двух сетках картофель, лук и еще что-то и, глянув на свои увесистые узлы, под тяжестью которых напряглись, мышцы рук, с обидой в голосе спросил:　

— Почему вы, Лена, так всегда меня называете?　

— Вы же самый маленький начальник — звеньевой, ниже нет.　

— Не в этом дело, Лена. Что-то другое у вас на уме, и вы каждый раз дразните меня.　

«А ведь он прав, — подумала она. — Что-то другое. Что же?»　

Этого Лена не знала. Это само собой получается. Вот и сегодня, после исповеди у Хмары, она прямо на улице затронула семейного человека, которому домой пора, а он стоит как вкопанный и чего-то ждет. И надо бы ему сказать, чтобы уходил. Но она ничего не говорит.　

— На работу? — спросил он, чтобы прекратить неловкое молчание.　

— Я сегодня по повестке, только что от прокурора.　

— И как же у вас там дела?　

— Вроде бы нормально: во всем призналась, — сказала Лена и удивилась, как легко дались ей эти слова. Когда-то при одной мысли, что Аркадий и ребята узнают о ее преступлении, она потеряла голову и без оглядки бежала с завода, а сейчас…　

— Что же дальше?　

— Прокурор сказал: идите и работайте.　

— Их не поймешь: то в тюрьму сажают, то на работу устраивают.　

— Я, кажется, понимаю: меня приняли на завод, чтобы вытрясти всю мою дурь. И вот вы, мой начальничек, этим должны заняться…　

Он моментально взял обе сетки в правую руку, а левой поймал девушку за плечо и энергично потряс.　

— Помогает? Если нет, то можно и покрепче…　

Весело захохотав, Лена сбросила с плеча его тяжелую пятерню, отскочила в сторону и пригрозила пальцем:　

— Э, малый, рукоприкладства не терплю.　

— Ха-ха-ха, — засмеялся он.　

— Хватит, Аркадий, — посерьезнела Лена. — Иначе нас в дружину отведут. И потом, вам домой надо, а то запоздаете — теща по головке не погладит.　

— Мы с тещей мирно сосуществуем.　

— Молодец. Вы добились почти невозможного.　

— Ничего невозможного нет, просто реальный подход к жизни…　

— Не столько к жизни, сколько к теще.　

— И то верно.　

Они опять замолчали. Намек Лены на то, что пора домой, не возымел действия, и она сказала ему прямо:　

— Хватит испытывать здесь свою силу, держа покупки. Идите домой.　

— Почему-то не хочется… Я простоял бы с вами вот так, до самой зари.　

— Идите, идите. И не оглядывайтесь. Заря вам уже не потребуется. — И она, насмешливо глянув ему в глаза, шагнула в сторону и, смешавшись с людским потоком, исчезла.　

3

Ради нее одной собрался весь цех, даже Матвей Сергеевич пришел, хотя был на больничном. В президиуме кроме заводских были прокурор Андреев, Варвара Ивановна и секретарь райкома комсомола. Где-то в зале сидел Алексей Алексеевич. Она видела лишь немногих, но на нее смотрели все, и от этого было не по себе: лицо точно огнем пылало, а в голове путались мысли. «Отсидела бы год — там освобождают по половине срока — и не терпела бы такого позора.»　

Лена встретилась взглядом с Варварой Ивановной, та была какой-то другой, не спокойной, как обычно, а слишком сосредоточенной, и в ее глазах стояла тревога. «Женщина переживает за меня, а я, непутевая, думаю, что лучше уж отсидеть бы», — мысленно ругала себя девушка. На нее глянул прокурор Андреев, улыбнулся серыми глазами, успокаивая.　

— Слово предоставляется следователю, — начал председатель собрания, и Лена, вздрогнув, опустила голову.　

В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то протяжно вздохнул. Из переднего ряда встал следователь Хмара, по узенькой лесенке поднялся на сцену и подошел к трибуне. Лена отчетливо улавливала, как шелестят бумаги, которые докладчик раскладывает перед собой, и, сжавшись в комок, ждала. Хмара между тем не спешил: откашлялся, обвел глазами забитый до отказа зал клуба и, пригладив свой светлый хохолок на голове, бесстрастно сказал:　

— Мне поручено подробно доложить здесь о гражданке Озерской Елене Сергеевне.　

«Неужели нельзя без подробностей? — удивилась Лена, но тут же ответила сама себе: — Видно, нельзя.» Она еще ниже наклонила голову.　

Следователь Хмара говорил монотонно и длинно. Он не забыл даже про такие мелочи, как цена каждой похищенной и проданной кофты и доля, которую получила Озерская…　

И только следователь закончил, как Лена решительно встала и, не дожидаясь разрешения председателя, громко выпалила:　

— Все правильно здесь доложил следователь, и еще от себя могу сказать, что не только четыре ворованных кофты я продала, а и другие вещи, которые перед этим давал мне Шумный. Но я не знала, что вещи — краденые… — она внезапно замолчала; что-то перехватило в горле. Лена беспомощно глянула на президиум, заметила испуганное лицо бригадира Игоря Вильчицкого и недоумевающий взгляд представителя райкома комсомола.　

— И что же дальше, — мягко спросил председатель собрания, рабочий с моложавым лицом и совершенно седой головой. — Почему вы стали на такой путь?　

В горле отпустило, но она уже не могла сказать: «Не достойна ваших порук — не хочу позорить завод». Не могла потому, что глядела на доброе, взволнованное лицо Варвары Ивановны, и в ее глазах читала свой ответ: «Проси людей простить, и они простят».　

— Дурная была я, — жалостливо произнесла Лена и, громко вздохнув, добавила: — У меня ведь не было ни отца, ни матери, ни родственников…　

— Безнадзорность, значит, — довольный ее ответом, вставил слово председатель и, помедлив, продолжал: — Теперь мы будем смотреть за тобой всем цехом.　

— Спасибо, но у меня сейчас есть тетя, она рядом с вами…　

Председатель посмотрел на Варвару Ивановну, но ничего ей не сказал и опять обратился к Лене:　

— Что еще вы хотели бы объяснить собранию?　

— Я все сказала.　

— Все-то, да не все, — вдруг вмешалась в разговор Варвара Ивановна. — А как жить-то думаешь? — и строго, даже колюче, точно прокурор тогда в суде, посмотрела ей в лицо.　

— Я буду жить, как моя мама, защитница Ленинграда, как ты, тетя.　

В зале зашептались, зашумели, а Варвара Ивановна нахмурилась — не все ведь знали, что она и есть тетя, приехавшая из Ленинграда.　

— Не надо, племянница, так возвышать-то меня, — сказала Варвара Ивановна, поднимаясь за столом президиума. — Все, кто остался в блокаде, по мере своих сил защищали родной город. Сейчас я для тебя буду вместо матери… Вот мы стоим перед людьми, и пусть они об этом знают.　

— Теперь все ясно, — заметил председатель. — Садитесь, товарищ Озерская. Кто желает выступить?　

Лена осторожно присела в переднем пустом ряду, ей стало как будто легче. Она высказала самое важное, которое было в душе давно, но отчетливо представилось ей здесь, на собрании…　

Председатель дал слово Матвею Сергеевичу: начальника цеха рабочие уважали, а Лена его просто боготворила. «Как он решит, так и будет», — заметила она про себя, ни на минуту не сомневаясь, что ничего плохого о ней начальник цеха не скажет. И Лена не ошиблась. Матвей Сергеевич, часто покашливая и по привычке щурясь, похвалил ее за хорошую работу, заверил прокурора, что коллектив цеха сделает из нее, Лены Озерской, достойного и честного человека…　

Потом выступили бригадир Игорь Вильчицкий, два газосварщика, не успевшие еще снять свои брезентовые спецовки, девушка-крановщица. Говорили они примерно то же, что и их начальник: просили передать Лену на перевоспитание. Но вот на сцену поднялась Наташа Скворцова.　

— Я не согласна с предыдущими товарищами, — звонко сказала она. — Гражданка Озерская не ребенок, а взрослая женщина. Я регулярно читаю газеты, и там пишут, что на поруки надо брать людей случайно оступившихся, которые поняли свою вину и раскаялись. Разве можно это сказать о гражданке Озерской? Она сознательно пошла на преступление и должна отвечать по закону.　

И как рукой сняло тишину, зал взорвался голосами, кто-то выкрикнул:　

— Правильно!　

У Лены все смешалось в голове, и она плохо понимала, что происходило дальше. На трибуне, будто на киноэкране, менялись ораторы. Говорили горячо, размахивая руками, опровергая Скворцову, соглашаясь со Скворцовой. Прокурор Андреев был последним. Он, как и Матвей Сергеевич, высказался за поруки…　

И вот председатель, охрипший и довольный, что такое бурное собрание благополучно приблизилось к высшей кульминационной точке — голосованию, озирает лес рук, которые «за».　

— Абсолютное большинство, — отметил председатель, хотел что-то сказать, но шум голосов заглушил его слова, все встали и двинулись к выходу.　

И лишь одна Лена продолжала сидеть. Она не знала, можно ли ей сейчас идти и куда, может быть, ее должен сопровождать какой-нибудь поручитель.　

— Все кончилось, — раздался сзади голос Володи Ланченко, — с чем тебя и поздравляю, Ленка. — Он ловко обогнул ряд скамеек и встал перед ней.　

— Спасибо, Володя… Но, может быть, я должна дать подписку?　

— Подписку, говоришь? — переспросил подошедший Матвей Сергеевич, сощурив глаза, и они превратились в две темные щелочки. — Такая подписка уже дана. Всем цехом.　

4

После собрания Матвей Сергеевич пригласил в гости Варвару Ивановну, Лену, Алексея Алексеевича и ребят из бригады сварщиков. Жил он недалеко от завода, вдвоем с женой, и когда был здоров, больше находился в цехе, чем дома. Но теперь, оставаясь один в квартире (его жена работала учительницей), он испытывал невыносимую боль: думалось о смерти, в груди что-то давило, дышалось тяжело, с шумом. И потому он с радостью встречал всех, кто приходил проведать: в кругу друзей забывалась болезнь, и он чувствовал себя прежним — здоровым и нужным людям.　

Алексей Алексеевич и Лена, сидя рядышком на диване, испытывали неловкость оттого, что не удосужились побывать раньше у своего начальника цеха, который помог им, и снова, уже больной, пришел в клуб, чтобы вступиться, по сути дела, за них обоих.　

— Сейчас кофеек поспеет, — сказал Матвей Сергеевич, обращаясь к гостям, заполнившим просторную комнату, — а пока занимайтесь кто во что горазд: вот шахматы, домино.　

— Что нам кофе, — скорчил недовольную мину Володя, — разрешите, я сбегаю за чем-нибудь посущественнее?　

— Отставить, — распорядился Игорь Вильчицкий. — У нас дамы, — он кивнул на Варвару Ивановну и Лену, — и, кроме шампанского, ничего не будет.　

— Тогда давайте играть! — предложил Володя.　

— Я с удовольствием, — отозвался Аркадий Гаев, сидевший молча у стола. — Он взял шахматную доску и принялся расставлять фигуры.　

— Погоди, Аркадий, — сказал Вильчицкий. — Давайте лучше попросим Матвея Сергеевича почитать письмо его друга с фронта.　

Матвей Сергеевич согласился, достал из буфета темную шкатулку, поставил ее на стол.　

— Здесь я храню письма Феди, — сказал хозяин, поглаживая рукой овальную крышку в ярких рисунках.　

Лена смотрела на руки Матвея Сергеевича, которые бережно разбирали мелко исписанные листки.　

Начальник цеха между тем надел очки и, кашлянув, стал читать хриплым взволнованным голосом:　

— Пишу я тебе не в холодной землянке и не в сыром окопе, как бывало прежде, а в просторной комнате, где электрический свет и мебель в чехлах. Фрау и медхен куда-то попрятались. Не слышно ни звука. Но это затишье временное. Скоро все загрохочет вокруг, и мы двинемся на штурм главного логова врага — Берлина. А со мной ты и Настя. Все мы страстно ждем этого, наверняка, последнего боя, чтобы раз и навсегда раздавить фашистскую гадину и покончить с войной. Навсегда покончить!　

Матвей, друг мой! Не знаю, свидимся ли мы? Может быть, я погибну в этом бою, ведь кто-то же должен… Не скрываю, что храню в сердце надежду уцелеть. Ведь до сих пор не брали меня ни пули, ни бомбы, ни снаряды, хотя выпущено их в мою особу немало. Совсем недавно, когда мы шли по чужой земле, в кирхе (по-ихнему это церковь) засел фашист с пулеметом и косит всех наповал. Мы его и с флангов, и в обход — ничто не помогает, четырех бойцов положил. Тогда я обращаюсь ко взводному: «Разрешите, — говорю, — мне». Он тут же соглашается и нарочно приказывает: «Давай, Федя!» И вот я перебежками, какими-то немыслимыми зигзагами, прячась за ограды и дома, продвигаюсь к кирхе. План был такой: добраться до мертвого пространства, где пулемет бессилен, и — гранатами его. По всем, как говорится, статьям мне должна быть крышка. Но пронесло, и я уничтожил фашиста. Правда, взводный считает, что у меня расчет и смекалка. Может быть. В какие только переделки я ни попадал, но за всю войну — одна царапина, по поводу которой провалялся в медсанбате что-то около месяца. Так-то, друг мой Матвей. Наверное, ты и Настя меня хранили. Неужто и на этот раз не поможете солдату? Не хмурься, Матвей. Знаю, что своею грудью защитил бы меня. Но пишу я так от волнения, в ожидании грозного часа, когда загрохочут наши пушки. Говорят, их тысячи. И какой я там ни героический воин, а сердце у меня обыкновенное, человеческое. Чует оно большую радость всей Земли — победу и хочет дожить до этой великой минуты. Ну а если не доведется— тебе, Матвей, поручаю радоваться за меня победе, жизни, цветам…　

Уже сейчас мне видится мой первый день, когда иду я на завод. Кругом знакомые лица, улыбки. «Привет, Федя», — говоришь ты, встречая меня у проходной, и слова эти как песня. Мне и в самом деле хочется петь.　

Видишь, Матвей, я бодр, хоть и плакался немного вначале, и ты меня жди, и все ребята тоже пусть ждут, мы еще соберемся вместе и отметим нашу победу.　

Ах, как быстро тикают мои кировские, это те часы, что мы с тобой покупали в универмаге. Их я не сменял ни на какие трофейные… Мне пора, Матвей, иду, иду. Всего-то и осталось времени, чтобы отослать к тебе письмо. Жму твою руку, Матвей! До скорой…　

16 апреля 1945 года, 3 часа 40 минут. Окрестности Берлина».　

— Окрестности Берлина, — повторил Матвей Сергеевич и, держа письмо перед собой, задумчиво посмотрел на притихших гостей. Ему вдруг представилось, что здесь, среди парней, находится Федя, юный, улыбающийся.　

— Он погиб? — спросил кто-то.　

— Как герой, — сказал Матвей Сергеевич и закашлялся.　

Он положил письмо на стол и торопливо вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и, прищурив глаза, оглядел притихшую молодежь.　

— Федя боролся и за то, чтобы мы веселились, — сказал Матвей Сергеевич. — А посему грустить не надо. Давайте послушаем музыку и потанцуем. Федя был большой охотник до танцев.　

Матвей Сергеевич включил магнитофон и, отойдя в сторону, опустился на стул.　

— Та-а, та-а-а, та-та-там, — подхватил Володя, мелодию. — Вы, Матвей Сергеевич, не отстаете от моды.　

— Угадал ты, Володя, — добродушно крякнул начальник цеха. — У меня собрано немало записей, начиная с «Веселых ребят» и кончая вот этим «та-а, та-а-а…»　

— Пластинок и бобин разных у нас два шкафа, — сказала жена Матвея Сергеевича. — А вот новую кухню все никак не можем купить.　

— Не горюй, мать, купим. Вот только выйду на работу.　

«Вряд ли, — подумал Аркадий Гаев. — Жаль Матвея Сергеевича… Кто же сменит старика? На заводе ходили слухи об Игоре Вильчицком».　

Алексей Алексеевич и Лена не принимали участия в общем разговоре и сидели, нахохлившись, словно повздорившие.　

— Вы что же приуныли? — спросила Варвара Ивановна, обращаясь к обоим. — А ну, танцевать!　

Алексей Алексеевич смутился, он неважно танцевал, но встал. В это время музыка кончилась и хозяин пригласил всех к столу.　

— Это, пожалуй, будет лучше, — заметил Алексей Алексеевич.　

— Кому что, — сказала Лена и отпустила его руку.　

Она направилась на кухню к жене Матвея Сергеевича, помогала ей накрывать стол, расставлять закуски и пирожное, кофейные чашки и блюдца, рюмки и вазы с печеньем. Потом все, человек двадцать, тесно уселись за полукруглым столом. Матвей Сергеевич, прищурясь, потрогал свой круглый подбородок и, когда стало тихо, сказал:　

— Вот и прибыло в нашем рабочем полку, — и, быстро глянув на Лену, многозначительно добавил: — А в полку этом всегда шагают в ногу.　

— Я буду, как все, — смущенно проговорила Лена и, подняв глаза, встретилась взглядом с Аркадием Гаевым.　

«Нет, ты не похожа на всех, — говорил его взгляд. — Ты необыкновенная. Ты особенная…»　

— Я, конечно, хуже вас во много раз, — глухо продолжала она, опустив голову, — но верьте мне, я постараюсь быть такой же, как и вы. Я это говорю в присутствии Варвары Ивановны, моей тети и матери. Или мне уже и поверить нельзя?　

— Ладно, дочка, — ласково сказала Варвара Ивановна и поцеловала Лену в висок. — Не рви-то душу: верим мы тебе. А ты постарайся оправдать наше доверие.　

Притихшая и растроганная, Лена придвинула к себе бокал с шампанским. И хотя ей не хотелось пить, она не могла отказаться: ребята смотрели на нее и ждали. И больше всех, кажется, ждал Аркадий. Лена это заметила по выражению его больших нетерпеливых глаз.　

— Может быть, тебе не следует? — шепнул Алексей Алексеевич. — Ты ведь жаловалась на головную боль.　

— Все мои болезни как рукой сняло, — громко сказала Лена и взяла бокал. Она и в самом деле чувствовала себя необыкновенно хорошо, как никогда раньше.　


ПОЖАР

1

Наконец-то желание Аркадия Гаева исполнилось — он стал бригадиром. Правда, временно, на период отпуска Вильчицкого, который работал над дипломным проектом. Но всем было понятно, что Вильчицкий в бригаду не вернется. Ему, инженеру — в том, что он им станет, никто не сомневался, — найдется другое, более ответственное дело. Ребята не скрывали своего удовлетворения — все-таки прежний бригадир был суховат. Зато Гаев — свой, рабочий парень и лучший в цехе сварщик, с ним можно запросто поделиться по душам и радостью, и горем, ведь разное бывает в жизни. Никаких изъянов в цехе не знали за Гаевым, и это тоже притягивало к нему, честному и искреннему, справедливому и степенному. Он сумел себя зарекомендовать именно таким человеком, и опровергнуть сложившееся мнение не мог никто, кроме разве Кости Пятикопа, которому было известно о новом бригадире кое-что, говорившее не в его пользу. Но Костя никому не открывал своих секретов и делал вид, что никакой дружбы с Гаевым у него нет и не предвидится.　

Игорь Вильчицкий не любил выпивок, по каким бы поводам они ни устраивались, и отговаривал от них ребят. Самым веским доводом у него при этом была фраза: «Нам, членам коммунистической бригады, дурные традиции не к лицу». Но ребята порою, особенно после получки, заглядывали в буфет неподалеку от проходной завода. Такие вылазки проводились без бригадира, и Володя Ланченко, поднимая стакан с водкой, прежде чем выпить, подражая Вильчицкому, морщил нос: «Не к лицу».　

Аркадий Гаев вел себя иначе. В первую же получку он пригласил ребят «обмыть» свое бригадирство. Все согласились, кроме Лены. «Вы и так уж больно чистенький», — насмешливо отклонила она приглашение бригадира. Аркадий ничего не сказал ей в ответ — не нашелся и долго молчал. Но в кафе, куда они ввалились шумной компанией, развеселился. Блестя глазами, он увлеченно рассказывал о том, что их бригаде поручен срочный заказ на оборудование школы, строящейся по новому проекту.　

— Там и отопление, и сантехника решены оригинально. Вот посмотрите, — и Аркадий концом вилки прямо на скатерти стал чертить замысловатые схемы. — Поработать, конечно, придется крепенько, и если выполним заказ, приличная премия обеспечена.　

— Тогда наливай еще по сто, — бодро сказал Володя.　

— Хватит, — остановил его бригадир. — Посидели, поговорили, пора расходиться.　

Когда подошло время рассчитываться, ребята потянули руки к своим кошелькам, но Аркадий и тут проявил инициативу, достал из кармана деньги, небрежно, будто делал это каждый вечер, подал их официантке. Все остались довольны и угощением, и новым бригадиром.　

Но сам бригадир, придя домой, нахмурился. Вика и Лукерья Анисимовна встретили его угрюмым молчанием. Так всегда бывало, когда он приходил подвыпившим, и потому он молча сел на свое место перед телевизором, зная, что Вика не выдержит и первая нарушит молчание. Выступал какой-то коллектив художественной самодеятельности. Оператор выхватил чье-то смеющееся, лукавое лицо, приблизил его к зрителям.　

«Да неужели Лена!» — чуть не крикнул Аркадий, пораженный случайным сходством. И хотя он по-прежнему смотрел на экран, но уже больше ничего, кроме исчезнувшего изображения, не замечал. Он ясно представлял ее такой вот, оживленной и счастливой, вспоминая тот день, когда она снова вернулась в цех в брезентовой спецовке. «Сегодня у меня праздник, — сказала она. — Я работаю.» И впервые с тех пор, как он ее знал, она произнесла эти слова без рисовки, от чистого сердца. Но потом опять стала насмешливой и дерзкой. Это его и обижало, и злило, но изменить он ничего не мог и лишь старался поменьше вступать с ней в словесные поединки, втайне надеясь, что Лена будет другой, когда он станет бригадиром. И вот сегодня все его надежды рассеялись как дым: «Вы и так уж больно чистенький». Почему она так сказала, зачем? Разве ей не нравится его аккуратность и рассудительность? В конце концов он не Володя Ланченко, в котором она души не чает. И никогда им не будет.　

— Ты что, обедать не хочешь? — обиженным голосом спросила Вика. — Где-то уже наклюкался?　

Аркадий молча глянул в ее сторону и подумал: «Лена спросила бы иначе, без истерики».　

— Мы пропустили малость с ребятами, — спокойно сказал он. — Надо же было как-то отметить мое повышение.　

— С приятелями ты можешь ходить по ресторанам, а на семью тебе наплевать.　

— Постой, доченька, не горячись, — вмешалась мать. — Надо ведь разобраться, что и как. С кем выпивал? — в упор обратилась она к Аркадию.　

— Я же сказал: с ребятами.　

— С какими такими ребятами?　

— Все из моей бригады: Костя, Володя, Виталий и другие. Должен я был пригласить их или нет?　

— А с какой стати должен?　

— У вас, мама, свой взгляд на этот вопрос, а у меня — свой, и незачем его обсуждать, — решительно сказал Аркадий, уклоняясь от прямого ответа.　

— Вы все умники, как я погляжу, — недовольно поджимая губы, произнесла Лукерья Анисимовна, отрываясь от экрана. — Ты вот скажи, сколько пропил?　

— Двадцать пять рублей семьдесят копеек, — ухмыльнулся Аркадий, откидываясь на спинку кресла, подчеркнуто положив одну ногу на другую.　

— Ты посмотри на этого пьяницу, мамуля, — заговорила Вика голосом, дрожащим от обиды. — У меня нет осеннего пальто, а ему хоть бы что: захотел — взял и пропил. Чем так жить, лучше разойтись…　

«Зачем я так веду себя», — Аркадий порывисто встал, подошел к Вике, обнял ее за худенькие плечи.　

— Не нужно, Снежинка, расстраиваться: пальто у тебя будет. Мы получили денежный заказ.　

— Не хочу от тебя ничего! Не хочу! — она высвободилась из его объятий. — Можешь возвращаться туда, откуда явился! Я тебя видеть не желаю! Пьяница несчастный!..　

Аркадий стоял подавленный около рыдающей жены и не знал, что ему делать дальше.　


2

Когда Алексей Алексеевич уходил с завода, провожали его всей бригадой и подарили сувенир — миниатюрную сварочную горелку.　

— Чтобы речи твои были такими же острыми и горячими, как пламя, — сказал Игорь Вильчицкий.　

Это напутствие не раз вспоминал адвокат в своих речах, но одними только ими жить не мог: его тянуло на завод, к товарищам. И он частенько появлялся на наряде, проводил беседы. Право, мораль, этика — об этом он рассказывал интересно, остроумно, и рабочие с удовольствием слушали. Порою он увлекался, занимал больше положенного времени, и смена опаздывала. Матвей Сергеевич не видел в этом особой беды. «Ты, милок, малость подзатянул, — говорил он Алексею Алексеевичу, хитро щурясь. — Ну, да твоя беседа не во вред, а на пользу». «Я даже на вопросы ответить не успел, — оправдывался Алексей Алексеевич. «В перерыв ответишь», — советовал Игорь Вильчицкий, и они шли с ним из нарядной к столам сварщиков.　

Новое начальство в цехе не особенно жаловало адвоката. «Не больше пятнадцати минут», — сухо предупреждала его Наташа Скворцова. Аркадий Гаев, после того как бригада приступила к срочному заказу, сразу же после наряда увел сварщиков в цех. «Нам не до бесед-разговоров, Алеша, — сказал он. — Ты уж извини…»　

В другой раз наряд затянулся, и Алексею Алексеевичу вообще не предоставили слова. К нему подошла Лена и, разгладив кончиками пальцев его разлохмаченные брови, участливо успокоила:　

— Не огорчайся, Лешенька. У нас такие срочные дела, что по две смены не выходим из цеха.　

— Значит, сверхурочно работаете? — уточнил Алексей Алексеевич.　

Их разговор услышал бригадир.　

— Никаких сверхурочных у нас нет, — твердо сказал Аркадий. — Чтобы выполнить срочный заказ, сварщики добровольно перерабатывают. Они не гонятся за длинным рублем.　

— При выполнении любой работы, какой бы важной и срочной она ни была, нельзя забывать о трудовом законодательстве.　

— Ты хороший парень, Алеша, — хлопнул его по плечу бригадир, пытаясь разрядить обстановку. — И ты должен нас понять. У нас работа кипит, и не без того, если кто-то задержится на полчаса.　

В словах бригадира не было преувеличения: работа кипела в самом деле. И первые успехи бригады были отмечены переходящими вымпелами. Алый треугольник с золотой бахромой словно вырос из сверкающих вспышек огня и фейерверка золотистых искр и гордо красовался на стене на виду у всего цеха. Такой успех прямо связывали с тем, что бригаду возглавил Аркадий Гаев. Вильчицкий — тот не любил задерживаться на работе, любую свободную минуту отдавал учебе. Зато Гаев, как говорится, и денно и нощно в цехе.　

Особенно много хлопот доставляла соседняя бригада, которая занималась подготовкой оборудования для сварки. Из-за ее нерасторопности порою приходилось простаивать, а это замедляло темпы. И Аркадий решил прийти на помощь соседям. Однажды он, три сварщика и Лена остались во вторую смену. Не ладилась у заготовителей резка углового железа — закапризничал бензорез, и Аркадий взялся исправить его. Он сразу же принялся за дело, и через несколько минут все внутренности: насос, разные прокладки и пружины — оказались на полу.　

— И что ты только наделал, Аркадий, — всплеснула руками Лена. — Вместо помощи — полное разорение.　

— Все будет хорошо, — улыбнулся он, — поднимая лицо, измазанное маслом. — Ты лучше сбегай в кладовую за бензином.　

Пока Лена разыскала кладовщика и принесла в ведерке бензин, бачок был собран и шланги присоединены к бензорезу.　

— А теперь сбегай, пожалуйста, за гаечным ключом, — дал ей новое задание бригадир.　

И Лена с удовольствием отправилась его выполнять, ей было приятно сознавать, что она хоть в чем-то, пусть даже и незначительном, но помогает Аркадию. Взяв ключ в инструментальном ящике, Лена помчалась обратно, минуя станки и груды деталей, в другой конец цеха. Она уже видела Аркадия, склонившегося над бензорезом, как вдруг откуда-то снизу полоснуло бледным пламенем, и оно, мгновенно охватив спецовку бригадира, сомкнулось у него на спине, и огненный язык забился, словно крыло птицы, освещенное заходящим солнцем. Аркадий как-то вяло разогнулся, будто не замечая пламени, но тут же схватился обеими руками за лицо и завертелся на месте. Поблизости никого не было, и Лена поняла, что только она может и должна помочь, иначе не миновать беды — погибнет человек.　

— Пожар! — закричала девушка, срывая на ходу с себя куртку и, ни о чем уже больше не думая, подлетела к Аркадию, сбила его с ног, набросила на пламя куртку и сама упала на нее, обхватив руками ошеломленного бригадира.　

— Ты что это, Лена? — бестолково спрашивал он. — Зачем это, Лена?　

— Так надо! — шептала она, ощущая нестерпимый жар, горечь во рту и запах гари. — Ты загорелся.　

— Пусти! — вдруг потребовал он, пытаясь подняться. — Там шланги, наверное, горят.　

В это время на них набросили фуфайку, и Лена совсем задохнулась. Но кто-то подхватил ее под руки и помог встать.　

— Вот и все в порядке, девушка, — сказал ее избавитель, рослый сухощавый мужчина.　

Лена хотела его поблагодарить, но ее внимание привлек огнетушитель в руках Володи, из которого с шумом вырывалась пенистая струя и брызги, словно снежные хлопья, летели во все стороны. Лена отскочила за какой-то станок, подумав: «Что же с Аркадием?» На том месте, где они упали, толпились люди. «Наверное, сильно ожегся», — испугалась Лена и попыталась протиснуться ближе, но ее отстранили.　

— С ним очень плохо? — дрожащим голосом, готовая расплакаться, спросила она.　

— Штаны горелые снимает, — сказал кто-то.　

Лена радостно улыбнулась: «Невредим!» И если бы не люди, она бросилась бы к нему… Впрочем, что ей люди? Разве она не может быть рядом с ним? Вот только окажут помощь, и она подойдет и скажет ему… Что скажет? То, что чувствует в сердце. Чего ж еще? Но как они долго там возятся! Может быть, что-нибудь серьезное, и ей сказали о штанах в шутку?.. Точно, подшутили, иначе зачем бы бежать сюда сестре из медпункта? Вот сестра в белом халате с черным саквояжем решительно вошла в круг и озабоченно спросила:　

— Что здесь стряслось?　

— Малость ногу прихватило.　

Голос Аркадия, как и прежде, звучал спокойно, басовито, и слышать его сейчас было особенно радостно. Значит, только малость прихватило… Ну и слава богу: можно спокойно уйти, так, пожалуй, лучше будет. И Лена машинально вскинула руки, чтобы поправить косынку, но косынки на голове не оказалось. Под ногами на цементном полу стояла лужа. Володя уже израсходовал весь баллон огнетушителя и, бросив ненужную жестянку в сторону, подошел к Лене.　

— Героиня, — сказал он и протянул руку. — Поздравляю.　

— С чем? — удивилась Лена.　

— С будущей наградой.　

— Не смеши, Володя.　

— До сегодняшнего дня я думал, что в кино о скромности героев здорово перебарщивают. А выходит, нет…　

— Хватит выдумывать. Ты вот лучше помоги мне косынку найти.　

— Ой, Ленка! Да ты волосы свои спалила! Ребята, у кого зеркало есть? — обратился Володя к слесарям, продолжавшим стоять вокруг Аркадия. — Ни у кого? А у вас, сестричка? Есть? Спасибо. Что же это вы делаете? Повязками лечите нашего бригадира. Зря. Ему сто граммов «Старки» помогут.　

«Зачем он так шутит? — с тревогой подумала Лена. — Ведь случилось несчастье». До ее слуха донесся смех, и среди других голосов она различила голос Аркадия. Сомнений не было — с ним все хорошо, и она в самом деле может уйти. Лена наспех подобрала подпаленную прядь волос и, не оглядываясь, пошла из цеха.　

— Лена, постой! — позвал ее Аркадий.　

Она не отозвалась. Ему незачем видеть ее радость, пусть едет себе в больницу и спокойно лечится.　

— Ленка, ты забыла свою косынку и куртку, — крикнул Володя. — Куда же ты?　

Лена остановилась: убегать от своих вещей по крайней мере глупо, да и от мыслей, наверное, тоже.　

— Куда же ты, Ленка, — повторил вопрос Володя, подбегая к ней.　

— Домой, — устало ответила она и взялась за свой лоб. — Голова болит.　

— Переволновалась, — участливо произнес Володя и протянул ей косынку и брезентовую куртку. — Бери твою историческую одежду и носи на здоровье.　

Она повязала косынку, спрятав под нее опаленные огнем волосы, накинула на плечо куртку, увидела, что к ним, сильно хромая, идет Аркадий, и, уже не владея собой, сделала несколько шагов навстречу.　

— Очень больно? — шепотом спросила.　

Аркадий не услышал, но угадал ее слова по движению губ.　

— Немножко, — глубоко вздохнул он, и она поняла, всматриваясь в его широко раскрытые доверчивые глаза: в них было столько теплоты…　

И он тоже видел ее добрый, счастливый взгляд и не боялся, как раньше, дерзкого ответа. Долго, невероятно долго ждали они этого примирения, и вот оно пришло.　

— Надо полежать несколько деньков и все пройдет.　

— Не пройдет. Как говорят в романах, вы спасли, Лена, мне жизнь, но отняли сердце.　

Раньше она непременно сказала бы: «Разве можно отнять то, чего нет», или еще что-нибудь обидное, но сейчас не могла.　

— Отдохнете и увидите, что ваше сердце осталось с вами.　

— Оно мне не нужно: я не хочу больше бороться с самим собой…　

— Не хотите, значит, не надо.　

— Спасибо, Лена, огромное спасибо!　

— Ну, что же вы стоите? — крикнул им Володя с середины цеха. — Я уже машину нашел, чтобы отвезти тебя домой, Аркадий.　

— Идем, Володька. Идем, — ликующим голосом ответила Лена, чувствуя, как настоящий пожар охватывает всю ее душу.　

3

Аркадий Гаев, уезжая с завода, пообещал завтра же выйти на работу, однако нога сильно разболелась, и он вынужден был оставаться дома. Вика, невыспавшаяся и от этого еще более бледная, чем обычно, терпеливо хлопотала около мужа. Она сняла старую повязку, смазала обожженное место какой-то мазью, и Аркадию стало как-будто бы легче. Вика запретила ему вставать, и он лежал на диване, изнывая от скуки и досады. Раньше никогда ему не приходилось болеть, даже будучи школьником, он не знал никакой хвори и втайне завидовал тем, кто получал освобождение от занятий по случаю ангины или воспаления легких. Чувствуя себя всегда здоровым и бодрым, он не любил, когда кто-нибудь из бригады вдруг уходил на больничный. Дня за три до пожара на работу не вышел Костя Пятикоп, передав, что у него грипп. «Мотнулся куда-нибудь на машине за рыбой или картошкой», — неприязненно подумал Аркадий, но не сказал ни слова: Костя был у него на особом положении.　

— Как себя чувствуешь, Аркадий? — осведомилась Вика, подходя к больному.　

— Сколько можно спрашивать об одном и том же, — недовольно сказал он, закрывая глаза.　

— Тебе неприятно слышать мой голос?　

— Глупости говоришь, Вика!　

— Я у тебя из глупой не выхожу…　

Он открыл глаза. В сереньком ситцевом халатике она казалась узкогрудой и слабой.　

— Халат у тебя уж больно неказистый. Надо будет купить новый.　

Бледное лицо ее осветилось улыбкой.　

— Для дома сойдет и этот.　

— Посиди около меня.　

— Я собралась кое-что постирать.　

— Успеешь.　

Она покорно присела на край стула, положив на колени худые руки с длинными тонкими пальцами. На голове у нее была высокая прическа из черных как смоль волос, уложенных кольцами, одно на другое.　

— Что там у тебя внутри этой копны наложено? — недовольно спросил Аркадий.　

— Мои волосы, — удивленно ответила она. — Они у меня длинные. Тебе не нравится моя прическа?　

— Прежняя была лучше.　

— Хорошо. Я сделаю, как было прежде.　

Они некоторое время помолчали.　

— Володя вчера говорил, что тебя спасла какая-то девушка, а ты мне почему-то об этом ничего не рассказываешь.　

— Да есть там у нас одна — слесарь-прихватчик.　

— Ты хоть поблагодарил ее?　

Аркадий, закрыв глаза, с минуту помолчал.　

— Не успел…　

— Хоть купи ей духи.　

— Однако дешево ты оцениваешь мою жизнь.　

Вика вскочила со стула.　

— Какой же ты беспощадный, Аркадий!　

— Я пошутил, Снежинка… Сядь.　

— Ты не любишь меня, Аркадий! — истерично крикнула Вика и выбежала из комнаты.　

Он долго и напряженно смотрел на дверь, прислушиваясь к боли в ноге. В комнату вновь вошла Вика. На цыпочках приблизилась к дивану, поставила тарелочку с желтыми мандаринами на стул и шепотом спросила:　

— Ты спишь?　

— А? Что? — отозвался он, делая вид, будто немного вздремнул.　

— Мама тебе мандаринок с базара принесла.　

— Спасибо.　

— Кушай, Аркадик…　

«Больше хорошая, чем капризная», — с удовольствием отметил про себя Аркадий, взял с тарелки мандарины и кончиками пальцев стал разрывать его душистую кожуру. Кисловатый, прохладный сок плода как-будто уменьшил боль. Аркадий заложил руки под голову, лениво потянулся: не так уже плохо поваляться дома, но только денек, не больше, иначе можно стать лентяем и лежебокой. Он пошевелил ногой, саднящая боль опять возвратилась и испугала. «Неужели завтра не пойду на смену и не увижу Лену?»　

Он живо представил ее образ: лицо, глаза, голос. «Эх ты, борец, — насмешливо говорит она. — Ты еще раз подумай, с чем борешься?.. Со своим счастьем, милый…» — «Теперь уж поздно думать о счастье, — возражает он. — Надо было тогда, до женитьбы…» — «Значит, свою бледнолицую жалеешь». — «Почему бы ее и не пожалеть: она слабенькая». — «А ты сильный?» — «Нет, совсем нет». — «Выходит, что делать мне больше тут нечего. Прощай». — «Лена! Не уходи! Не уходи!» — жалобно просит он.　

Но все напрасно: диалог закончился, и продолжить его совершенно не с кем. Да и незачем. Он потерпел полное поражение и лежит теперь безвольный и расслабленный, словно перед последним вздохом, и самому не верится, что когда-то у него были упругие мускулы, толкавшие выше головы многопудовые железные диски…　

— К черту! — крикнул он, вскакивая с дивана. — Вика, где мой костюм? Где мои ботинки? Вика!　

— Боже мой, ты встал! — воскликнула Вика, вбегая в комнату. — Зачем тебе костюм и ботинки? Я взяла их почистить.　

— Еду на завод.　

— Ты с ума сошел?　

— Если буду лежать на диване, определенно сойду с ума.　

— Посиди в кресле.　

— Ни лежать, ни сидеть не хочу. Давай мне костюм.　

— Аркадик, дорогой… Ну чего ты взбеленился? Почищу одежду и бери на здоровье, надевай. Но лучше бы тебе сегодня побыть в пижаме, все-таки она легче и не так травмирует место ожога.　

— Я же сказал, что мне надо ехать.　

— Ну и езжай на свой завод. Потом пожалеешь — будет поздно: с ожогом шутки плохи.　

В комнату заглянула Лукерья Анисимовна и, скрестив руки на груди, стала у порога, чтобы самолично поприсутствовать при споре дочери с мужем, но те, увидев ее, замолчали.　

— Бешеные вы какие-то сегодня, — хмуро глядя на обоих, сказала она. — Хочет ехать — не держи его… Ему виднее что к чему.　

— Мне надо, — неуверенно произнес Аркадий и, глядя на больную ногу, замолчал.　

— Ты возьми да хорошенько обдумай: надо ли?　

— Я уже обдумал.　

— Мне сдается, что нет, — Лукерья Анисимовна поджала сухие губы и, помолчав, недовольно продолжала: — Ты обжегся почему? Об этом ты подумал? По своей глупости обжегся, полез куда не надо. И вот заявишься на работу, а там только и ждут, чтоб спросить с виновника…　

— Но какой же я виновник?　

— Машинку испортил, пожар в цехе устроил — за это, поди, по головке не погладят.　

«Похоже, она правду говорит, — растерянно подумал Аркадий, садясь на диван. — Что-нибудь подобное мне трудно было даже предположить…»　

— Как же теперь быть, мама? — покорно спросил он.　

— Как быть? — удовлетворенно переспросила Лукерья Анисимовна и, усевшись на стул, нравоучительно посоветовала: — Сидеть дома, пока не выздоровеешь.　

— Но я долго не могу.　

— Куда торопишься?　

— Без меня дело станет.　

— Тем лучше, если станет: больше авторитета тебе будет.　

— У меня и так его достаточно. Тут весь вопрос в том, что мы срочный объект сдаем — школу…　

— Школ у нас хватает, даже с избытком. Так что успеешь.　

— Но это же образцовая, — вмешалась Вика. — Первая в городе.　

Мать строго глянула на дочь, безапелляционно заявила:　

— За несколько дней ничего не случится, — и, обращаясь к Аркадию, подобревшим голосом добавила: — А твои неприятности, сынок, перемелются… Без них и школу легче будет строить.　

В это время на улице послышался сигнал автомобиля.　

— Наверное, врач, — спохватилась Вика и посмотрела в окно. — Точно, «Скорая помощь» у ворот, — сообщила она и побежала встречать.　

— Ложись-ка, — приказала Лукерья Анисимовна зятю, окинула зорким взглядом комнату, поправила скатерть на столе, расставила стулья и, захватив жакет Вики, бесшумно скрылась на кухне.　

Врач, высокий блондин в белом халате, внимательно выслушал рассказ больного и приступил к его осмотру.　

— Я смогу завтра выйти на работу, доктор? — с надеждой спросил Аркадий.　

— Через недельку, молодой человек, не раньше.　

Закончив осмотр, он достал авторучку из нагрудного карманчика халата, присел к столу и стал быстро писать, затем приподнял голову и, глянув через плечо на Аркадия, лежащего на диване, сказал:　

— Вам повезло, молодой человек: жена ваша — отличная медсестра, а то бы пришлось вас госпитализировать…　

Вика, приятно задетая похвалой хирурга, с которым ей приходилось часами выстаивать у операционного стола, скромно призналась:　

— У вас научилась, Петр Петрович…　

— А медицинская школа не в счет?　

— Если иметь в виду практику, то не в счет…　

— При ожогах полагаться только на практику рискованно, — поучающе оказал врач. — Тут могут быть разные неожиданности…　

«У каждого свое, — думал Аркадий, — они толкуют о моем ожоге так, как на наряде о каком-нибудь отопительном узле. Но узел нем, а я вот возьму, да и вмешаюсь…»　

— Через два-три денька я заеду, — говорил врач, собираясь уходить. — А пока вы, Виквея, сделайте все, что я назначил.　

— Через три дня, доктор, меня здесь не будет, — отозвался Аркадий.　

— Где же вы будете?　

— В цехе.　

Лучистые морщинки побежали по лицу хирурга.　

— Имея такую сиделку, как у вас, — он кивнул в сторону Вики, — с болезнью можно справиться гораздо быстрее, чем обычно.　

— Вы меня совсем захвалили, Петр Петрович, — смущенно опустила темные ресницы Вика и пошла следом за врачом, чтобы проводить его.　

«И ничуть не захвалил, — возразил Аркадий. — Ничуть. Вика знает свое дело», — и он долго лежал с этими мыслями.　

4

Прошло три дня, а Гаев по-прежнему продолжал валяться на диване, и только на четвертый день стало легче. Прихрамывая, бригадир вышел во двор и уселся на лавочке под вишней. К нему немедленно примчался Космос и улегся, положив на колени хозяина свою лохматую голову с добрыми блестящими глазами.　

Солнечный свет, отраженный дружно цветущими вишнями и абрикосами, с непривычки слепил глаза, словно молодой снег, в воздухе порхали бело-розовые лепестки, устилая землю под деревьями, кругом стоял пчелиный гомон, чем-то напоминая звенящий свист пурги.　

— Здорово! Ах, как здорово! — восхищался Аркадий, поглаживая пса. — Твои собратья кружатся по орбите, а ты блаженствуешь… Голубой шатер над нами, песик… Красиво, но обманчиво. Стоит только врезаться в эту голубизну, и человека охватывает дикий холод и удушье… Не лучше ли блаженствовать на земле?　

Опустив голову, Аркадий долго думал, собираясь с мыслями. В самом деле, зачем ему стремиться куда-то, где голубеют чужие дерзкие глаза? Здесь у него маленький рай — Вика, цветы. Правда, Лукерья Анисимовна порою злит, но в итоге получается, что она права. Вчера его проведали ребята и рассказали, что главный инженер рвал и метал, грозился за нарушение техники безопасности взгреть как следует. Но потом узнал, что бригадир лежит больной, и поостыл. Лене объявили благодарность в приказе за смелый поступок, в газете о ней написали, а о нем пока молчок. Ну а если бы он явился сразу же на завод, как хотел? Взгрели бы по первое число. Вот тут и попробуй возражать теще. Все-таки у нее жизненный опыт.　

Спору нет — ему хорошо и покойно в этом доме, и незачем искать что-то другое, лучшее.　

— Правильно? — вслух спросил Аркадий. В ответ пес ткнулся мокрым носом в больную ногу. — Э, да ты начинаешь шкодить, милый… — и осекся, пораженный и словом, которого он никогда не употреблял, и интонацией, с которой оно было произнесено…　

С самого утра он только и делает, что убеждает сам себя, но, как видно, из этого ничего не получается… «Приворожила она меня, что ли?» — он взялся за голову, зажал руками виски.　

Но мучительные раздумья тут же были прерваны: кто-то громко постучал в калитку, и не успел Аркадий понять в чем дело, как Космос метнулся к воротам и, вставая на дыбы, злобно залаял.　

— Убери своего волкодава, — послышался голос из-за забора.　

— Костя, — воскликнул Аркадий и, бодро вскочив, пошел к калитке. — Космос, на место! — приказал он, и пес недовольно, но покорно юркнул в будку.　

Аркадий взял цепь и на всякий случай пристегнул к ошейнику собаки.　

Костя Пятикоп вошел во двор, с опаской поглядывая на будку. Он был в легком светлом костюме и новеньких босоножках последней моды. Под мышкой держал какой-то сверток.　

— Иди сюда, — пригласил его Аркадий.　

Костя молча пожал протянутую руку, подошел к скамейке и положил на нее сверток.　

— Ты откуда? — спросил Аркадий.　

— Из дому.　

— Ты ведь тоже на больничном, — вспомнил Аркадий. — Как самочувствие?　

— Завтра на работку.　

— А у меня, брат, что-то не ладится — ожог медленно заживает.　

— Заживет.　

— Оно конечно.　

— Я тут кое-что принес, — и, развернув газету, он достал оттуда две рыбины с золотистым отливом, бутылку коньяку.　

— Да это же рыбец! — обрадованно воскликнул Аркадий. — Такого деликатеса я уже давно не пробовал.　

Костя, загадочно улыбаясь, вынул из кармана складной нож и принялся резать рыбец узкими полосами, пахучий жир протекал между пальцами.　

— Я посуду принесу, — сказал Аркадий и, не услышав возражения, поднялся и пошел в дом.　

Через минуту он вынес стопки, тарелку, вилки и хлеб. «Интересно, разрешила бы нам выпить Лукерья Анисимовна? — спросил он себя. — Пожалуй, нет… А я вот возьму и выпью…»　

Для начала налили по стопке коньяку, и Аркадий быстро захмелел: болезнь ослабила его. Костя, наоборот, держался бодро, и лишь язык у него развязался.　

— Ты чем болел? — спросил друга Аркадий.　

— Ничего особенного: надо было, вот и заболел…　

— Личные дела устраивал?　

— Уметь жить надо, Аркаша.　

— Я вот возьму, да и попру тебя со двора с твоим подношением.　

— Так у меня ж не один рыбец, а и чехословацкое пивко к нему, — и Костя, громко смеясь, извлек из свертка две бутылки.　

— Ты прав: с таким набором не выгонишь, — согласился Аркадий. — И вообще, Костя, я тебе всегда рад.　

— Я тоже, Аркашка. Другим делаю одолжения, потому что нужно, а тебе без всякого… Мы ведь с тобой не какие-нибудь первые встречные, а сызмальства дружки.　

Они опять выпили, и Аркадий, смакуя рыбец, спросил:　

— Где все-таки ты достал такой цимес?　

— Это мне один знакомый рыбак удружил из своих запасов.　

«Делец, — как-то безразлично отметил про себя Аркадий. — Такого бы зятя Лукерье Анисимовне — на руках носила бы…» Когда-то Костя Пятикоп был неравнодушен к Вике и даже пытался за ней ухаживать, но соперничать с Аркадием не стал: увидел, что нет у него никаких надежд…　

— Ты почему не женишься? — спросил у него Аркадий.　

— Успеется, — равнодушно ответил Костя, обсасывая рыбий хвост. — Закончить техникум надо…　

— А после техникума куда?　

— Пойду в снабженцы.　

— Комбинировать думаешь?　

— Как я там буду поступать — мое дело, но трубами твоя бригада всегда будет обеспечена.　

После коньяка они принялись за пиво, сладко-горьковатое, утоляющее жажду после соленой рыбы. Костя говорил об их общих знакомых, но ни словом не обмолвился о Лене. Это злило Аркадия, но он не хотел выдавать себя расспросами. Наконец Костя произнес долгожданное имя.　

— Еду я вдоль бульвара и вижу парочку. Алексей Алексеевич что-то быстро втолковывает Лене, а она молчит и пуговочку на кофточке крутит… Я никак не понимаю, почему этот адвокатишка все к ней пристраивается? Карта его бита, это точно. Не с его птичьим носом удержать такую красотку…　

— А с моим? — ухмыльнулся Аркадий. — Можно?　

Костя озадаченно посмотрел на друга.　

— Твоя Вика лучше.　

Вскоре Костя ушел, провожаемый злым лаем. Аркадий не захотел идти в комнату и, подложив под голову фуфайку, вытянулся на скамейке.　

Когда домой вернулась Лукерья Анисимовна, она ахнула: около скамейки валялись бутылки и рыбьи кости, а ее зятек сладко спал.　

— Срамота! Позор! — глухо произнесла она и двинулась к спящему. — А ну, поднимайся, бесстыдник этакий! — и затрясла его за плечо.　

Аркадий подтянул под себя здоровую ногу и невнятно проворчал:　

— Закройте форточку, дует…


ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1

Все дни, пока Аркадий отсутствовал в цехе, Лена не переставала думать о нем. Она уже собиралась навестить Аркадия вместе с ребятами, но в последнюю минуту решила, что не должна появляться у него в доме. Семья есть семья, и незачем нарушать ее покой. И самое главное — не известно, как он к этому отнесется. Лучше всего набраться терпения и ждать. И она ждала. Даже приказ о благодарности не обрадовал: как-то даже неловко было — слишком уж расхвалили.　

О пожаре в цехе прослышал Алексей Алексеевич и примчался на завод. Он долго жал Лене руку, поздравляя, и глаза его радостно блестели. «И чему только радуется, — недоумевала девушка. — Если бы знал, что наделал этот пожар, сразу бы переменился…»　

— Я провожу тебя домой, Леночка, — предложил он. — Хорошо?　

Отказать ему было невозможно, и она согласилась, хотя сейчас ей больше, чем когда-либо, не хотелось оставаться с ним наедине.　

Перед концом смены Лена работала кое-как, ошибалась, чем немало удивляла Володю, но он даже вида не подал, понимал, что она спешит на свидание с адвокатом.　

Недалеко от завода начинался бульвар Шахтостроителей, и Алексей Алексеевич уговорил Лену немного пройтись. Он любил стремительную асфальтовую тропу бульвара, теряющуюся где-то далеко внизу и вновь взбегающую на пригорок. Вокруг буйно зеленели трава и листья на деревцах с шаровидными кронами, цвела сирень, и над всем этим по голубому небу плыли легкие белые облака.　

Алексей Алексеевич был весел, пытался шутить.　

— Видишь, Ленок, какая перспектива открывается? — говорил он, показывая рукой вперед. — Не зря комсомольцы нашего завода потрудились. И знаешь, орудия у них были самые примитивные — кайла и лопаты. Не то что сейчас…　

Но Лена не разделяла настроения своего спутника.　

— Как у тебя на работе?　

— Все нормально, перевоспитываюсь.　

— Твой смелый поступок — лучшее тому доказательство.　

— Тебе разве нужны доказательства?　

— Мне — нет, но другим… Сегодня я видел в суде прокурора Андреева, так он в восторге от твоего подвига.　

— Как знать: был это подвиг или падение…　

— Ты говоришь загадками, Лена…　

— Это от того, что у меня болит голова.　

— Здесь рядом аптека. Ты посиди на скамеечке, а я сбегаю за таблетками.　

— Спасибо, Леша, не поможет.　

— А мне помогает.　

— Вот видишь, какие мы разные.　

— По-моему, ты не права: мы очень похожи.　

— Были…　

Она сразу же остановилась, оглядела его всего и заметила непорядок: галстук, сбившийся набок, но не поправила, отвернулась.　

— Что бы ни случилось, Лешенька, не сердись на меня…　

Он не понял ее слов.　

— Может быть, дома у тебя не ладится? — спросил Алексей Алексеевич наугад.　

— Разве у меня есть дом?　

— Стоит тебе пожелать — и он будет.　

— Ого! Как у той принцессы…　

— Я не принц и не колдун, но мама не возражает, чтобы мы были вместе.　

«Значит, не возражает, — с каким-то неясным раздражением отметила она про себя. — Поздно, слишком поздно…»　

— Почему ты молчишь, Лена?　

— Твоя мать тоже молчит.　

— Ну, знаешь… Она все-таки постарше тебя, и с этим надо считаться.　

— А я не буду… Твоя мать мне сама сказала, что я не подхожу для нее как невестка.　

— Ты злопамятна, Лена… И это нехорошо.　

— А читать нотации лучше?　

— Но если ты не права, неужели нельзя сказать тебе об этом?　

Ветер раздувал полы ее пальто, и она, быстро запахнув их, пошла вперед. Алексей Алексеевич догнал ее, попытался взять под руку, но она ускорила шаги.　

— Значит, нельзя? — повторил он свой вопрос.　

— Возможно, я не права, но ничего менять не намерена, — с вызовом ответила девушка, опуская руки.　

— Ты должна увидеться с моей матерью.　

— Ни к чему это мне.　

— Ты серьезно? — спросил Алексей Алексеевич.　

— Серьезно! Я слов на ветер не бросаю, — отрезала она.　

2

Домой Лена пришла расстроенная. Ей казалось, что она никогда не избавится от раскаяния: зачем нагрубила Леше, верному другу своему, доброму и честному…　

Разве нельзя было как-то дать понять ему, что дело не только в Зинаиде Михайловне? Или еще лучше прямо, без обиняков сказать… О чем? О том, что ей приглянулся женатый и она, как воровка, лезет в его семью?.. Об этом не расскажешь!　


— Ты что ж это, Леночка, такая рассеянная, — заметила Софья Глебовна, входя в комнату. — Туфли оставила в коридоре, а пальто бросила на кровать.　

— Извините, — виновато сказала Лена.　

Ей надо было заниматься уборкой в комнате, но все валилось из рук.　

— Ты, наверное, очень устала, — участливо спросила Софья Глебовна, садясь рядом с ней.　

— Что вы, — встрепенулась Лена. — У нас бригадир болеет, и работать приходится с прохладцей: то заготовок нет, то давление газа слабое.　

— А при бригадире все есть?　

— Обязательно. Он у нас энергичный. И красивый: высокий, глаза большие, а волосы каштановые, вьющиеся…　

— Нравится?　

— Он женатый…　

— Тогда и думать о нем нечего.　

«А если думается?» — хотела сказать она, но лишь вздохнула.　

После ухода Софьи Глебовны Лена взялась за письмо в Ленинград. Долго собиралась с мыслями, затем вывела крупными ровными буквами: «Дорогая мамочка! Прости, что давно тебе не писала. У нас тут такое случилось, что до сих пор голова кругом идет. Помнишь Аркадия Гаева, того парня, что сидел напротив нас в гостях у Матвея Сергеевича…» — и перо замерло.　

Подперев подбородок рукой, она долго сидела неподвижно, вся уйдя в невеселые думы.　

3

С непонятной тревогой ждала Лена появления Аркадия на работе. Но вот он у своего стола и делает вид, будто не замечает ее, хотя она стоит в трех шагах.　

Гаев возился, осматривая горелку, затем как бы случайно глянул в ее сторону.　

— A-а… Леночка, — протянул он, — моя спасительница. Теперь я в неоплатном долгу перед вами.　

«Не бойтесь, долга не потребую», — хотела ответить она, но воздержалась, втайне надеясь, что он скажет одно-единственное слово, которое свяжет невидимой ниточкой тот и сегодняшний дни.　

— Пока хворал, накопилась уйма дел, — буднично произнес Аркадий и, обращаясь к сварщику, громко закричал: — Толик, шланги проверь! Шланги!.. — припадая на ногу, он заспешил прочь.　

— Пожалуй, так будет лучше, — мысленно согласилась она и направилась к огромной куче патрубков, которые нужно было готовить для сварки.　

Когда окончилась смена, Лена, переодевшись, зашла в контору получить зарплату. У кассы уже были рабочие, и она заняла очередь.　

— Где же премиальные? — спросил в окошко сварщик из их бригады. — Не знаете? Здорово! Вкалывали по две смены, а получать — шиш!..　

— Ты, парень, не шуми, — сказал рабочий, стоявший в очереди за сварщиком. — Лопнула ваша премия.　

— То есть как?　

— Очень просто: батареи на объекте дали течь…　

— На каком объекте?　

— На том, где вы премию зарабатывали, в школе.　

— Это ты брось, товарищ.　

— Если не веришь, зайди в бухгалтерию и спроси.　

— Пусть идет бригадир Гаев. Он нам обещал золотые горы, когда уговаривал оставаться на вторую смену, — и сварщик с недовольством вышел из комнаты.　

Лена тоже надеялась на премию, даже себе платье присмотрела в универмаге, а выходит — ничего нет. Что теперь Аркадий будет говорить ребятам?　

Она получила меньше, чем обычно: с нее удержали за плащ, купленный на прошлой неделе в кредит. Значит, придется пока обойтись без нового платья. Да и зачем оно ей? Все равно не для кого наряжаться…　

Настроение испортилось окончательно, и Лена решила побыстрее уйти с завода. Хотелось побыть одной, присесть где-нибудь, закрыть глаза и, откинув голову назад, забыться. На проходной заученным движением протянула охраннице пропуск, даже не глянув на нее, но та заметила:　

— Что-то похудели вы, Леночка…　

Девушка подняла голову и узнала знакомую охранницу.　

— Работы много, — приветливо сказала Лена.　

— А здоровье как?　

— Не жалуюсь.　

— Матвей Сергеевич тоже никогда не жаловался, а болезнь взяла да и свалила.　

— Он в больнице?　

— Дома. И говорят, совсем плохой…　

Лене стало стыдно, что она забыла о нем. «Он как отец родной ко мне…» — и, чувствуя, что слезы душат ее, торопливо попрощалась и выбежала на улицу.　

Лена плохо помнила, где жил начальник цеха. Немного проблуждав по переулкам, наконец нашла трехэтажный дом в окружении тополей, взметнувшихся выше крыши.　

Матвей Сергеевич, провожая Варвару Ивановну и всех их после того памятного вечера, увлеченно рассказывал о тополях, любовно называя каждое дерево по имени. Тогда тополя были совершенно голые, неуютные, зато сейчас в своем светло-зеленом наряде выглядели настоящими красавцами.　

В доме было три подъезда. Лена не помнила, в который ей нужно, и вошла в крайний. На двери слева, чуть ниже звонка, в узкой рамочке увидела знакомую фамилию. «Здесь», — и рука застыла у коричневой кнопки.　

Открыла жена Матвея Сергеевича и сразу же узнала Лену.　

— А я думала, вы нас забыли… Мой-то… — и женщина заплакала, но тут же смахнула слезу, пригласила: — Проходите.　

— Как там? — кивнула Лена головой на приоткрытую дверь в спальню.　

— Почти никого не узнает…　

Лена сняла туфли и, бесшумно ступая, вошла в спальню. Кругом стоял зеленоватый полумрак, окно было открыто настежь, и молодые побеги винограда заглядывали в комнату.　

Матвей Сергеевич лежал на деревянной кровати лицом к окну, и голова его была высоко поднята на подушках, дышал тяжело, с присвистом. Лена присела на краешек свободного стула, вглядываясь в исхудалое, пожелтевшее лицо, и слезы сами собой полились из глаз.　

— Матвей Сергеевич, зачем же так? — громко прошептала она. — А?..　

Не открывая глаз, больной пошевелил рукой, лежавшей поверх одеяла, и Лена взяла эту безжизненную руку.　

— Это ты, Настя?　

— Я, Лена. Помните, вы меня на завод приняли?　

Матвей Сергеевич открыл глаза, долго и сосредоточенно смотрел на виноградные листья, чуть вздрагивающие на ветру, затем перевел взгляд на девушку.　

— Вот я тебя и дождался, Настя… Здравствуй, родная…　

— Я не… — хотела возразить Лена, но стоящая сзади жена шепнула на ухо:　

— Не надо.　

— Кого он зовет?　

— Настя — довоенная любовь. Она погибла во время бомбежки.　

— Настенька… Не уходи… — хрипло произнес Матвей Сергеевич— Будь здесь…　

4

На второй день сразу же после работы Лена приехала к Матвею Сергеевичу. И только она присела у кровати, как он узнал ее.　

— Откуда ты? — удивленно спросил он.　

В его взгляде появилась лукавинка, он даже глаза прищурил, как раньше, и потянулся рукой к подбородку, но сил не хватило, и рука упала на одеяло.　

— Пришла проведать вас.　

— Спасибо, дочка.　

— Как вы себя чувствуете, Матвей Сергеевич?　

— Сносно… Ты и вчера была здесь?　

— Была.　

— Я, случайно, не наболтал лишнего? О Настеньке, наверное, вспоминал?　

— Вспоминали.　

— И Шура слышала? Она всю жизнь ревнует меня к Настеньке, — он помолчал, глядя в открытое окно на светло-зеленые листья, и спросил самого себя: — Но разве есть в том моя вина, что не могу ее забыть?　

— Вы ни в чем не виноваты, Матвей Сергеевич.　

— Э, нет… Виноват. Не был до конца дней своих верным ей…　

Он устало закрыл глаза, и Лена ни о чем не посмела расспрашивать его. Значит, это не выдумка, что любовь остается в сердце навеки, и ничто, даже смерть, над ней не властно. Раньше она, наверное, не придала бы значения такому открытию, но сейчас — другое дело: ее любовь будет жить, и Лена не изменит ей никогда. И, может быть, вот так же на смертном одре, забывшись в бреду, назовет его имя…　

5

На наряде Лена рассказала о тяжелом состоянии Матвея Сергеевича.　

— Вчера вечером ему было лучше, пришел в себя, немного поел, а под утро опять начал бредить. Я предлагаю организовать дежурства, чтобы Матвей Сергеевич ни минуты не был один.　

— Дежурства — это получается как-то по-казенному, — сказал Володя. — Давайте просто будем навещать Матвея Сергеевича.　

С ним согласились. Володя и еще два сварщика пообещали после работы проведать больного.　

В обеденный перерыв Лена вышла из цеха и медленно пошла аллеей среди акаций. Солнце жгло по-летнему, но на песчаной дорожке лежали прохладные тени, и ноги, ступая на них, отдыхали. По этой аллейке редко ходили — она уводила в сторону от цеха.　

Лена не спеша прогуливалась, стараясь думать только о работе. Сегодня она самостоятельно управлялась с горелкой, отрегулировала пламя не хуже, чем Володя, и заварила четыре штуцера. Все было бы хорошо, если бы у нее выработалась сноровка держать как следует горелку и прутик, особенно при левом способе сварки, придется специально потренироваться.　

Сзади послышались шаги, и Лена оглянулась.　

— Аркадий! — удивилась она, ощущая гулкие удары своего сердца.　

— А я, знаешь, искал тебя, Лена, — деловито произнес он, сосредоточенно рассматривая ногти своих пальцев. — И случайно увидел, что ты прохаживаешься тут…　

— Но сейчас ты уже меня не видишь?..　

— Почему же нет? — он разжал пальцы и, весь зардевшись, мельком глянул ей в лицо. — Я к тебе по делу. Бригаду лишили премии, ты об этом знаешь, и ребята настаивают, чтобы мы обратились в суд.　

— При чем здесь я?　

— Вот если бы нам Алексей Алексеевич составил заявление и все в нем юридически обосновал.　

— Думаю, что он не откажет.　

— Но лучше будет, если ты, Лена, его попросишь.　

— Откровенно говоря, я не ожидала услышать такую просьбу от тебя, Аркадий, — усмехнулась она. — И просить Алексея не могу.　


Ходатаем, доверенным лицом бригады стал Костя Пятикоп. Первым делом он обратился в юридическую консультацию к Алексею Алексеевичу. Тот попытался уладить конфликт миром и позвонил на завод директору, которого лично знал. Директор ответил, что с фондом зарплаты у них трудно и выплатить сверхурочные при всем его желании он не может.　

— Нужно обратиться в КТС, — предложил Алексей Алексеевич.　

— Куда? — не понял Костя.　

— В комиссию по трудовым спорам.　

Пятикоп отличался настойчивостью. И КТС, и завком заявление бригады рассмотрели в течение нескольких дней. Но администрация завода стояла на своем, и нигде к соглашению не пришли. Спор был перенесен в суд. По делу выступил Алексей Алексеевич и добился взыскания сверхурочных. Костя получил исполнительный лист, привез его на завод и, торжествуя свою победу, сдал в бухгалтерию.　

Вскоре все члены бригады, работавшие сверхурочно, получили вознаграждение. Можно было набрать на платье, но Лене почему-то не хотелось. Ребята тоже будто не обрадовались деньгам. Лишь один Пятикоп ходил по цеху этаким гоголем, остальные же хмурились и молчали.　

Настроение испортилось вконец после того, как бригаде, вопреки ожиданию, не поручили заказ на работы для нового корпуса Института цветных металлов. Передавали, будто бы главный инженер сказал: «Бракоделам там не место», — и послал сварщиков из другого цеха.　

6

В один из июньских дней, когда солнце заливало заводской двор потоками золотисто-голубого света, пришла горестная весть: умер Матвей Сергеевич. Его тихая смерть показалась оглушительным взрывом, и перед ней стали вдруг мелкими и незначительными все невзгоды и неполадки последних дней.　

Еще вчера Лена видела Матвея Сергеевича, держала его исхудалую руку. И хотя знала, что он уже пять дней без сознания, все же теплилась надежда, что не все потеряно и, может быть, случится невероятное: болезнь отступит.　

И вдруг — конец. Уже никогда больше не войдет мягкой походкой под стеклянные своды цеха умный, чуть насмешливый Матвей Сергеевич.　

— С ним все было просто. Растолкует, покажет, — печально вспоминал Володя. — Бывало, и пожурит, но за дело, разве ж обидно.　

Весь день цех шумел, будто растревоженный улей, и о чем бы ни шла речь, как-то сам собой заходил разговор об умершем, о том, что он любил, чем интересовался, кого жаловал, а кого терпеть не мог.　

У железного чана, заполненного до краев мутной водой, шел спор между пожилым рабочим в рыжей спецовке и Наташей Скворцовой. Лена, проходя мимо, прислушалась.　

— Мы никогда по два раза эти штуцера не опрессовываем. И нам Матвей Сергеевич замечаний не делал. Но если вы считаете, что нужно…　

— Ладно, дядя Гриша, — сухо оборвала его Скворцова и, ни на кого не глянув, быстро удалилась.　

— Дядя Гриша, — обратилась Лена к пожилому рабочему, — вы давно знаете Матвея Сергеевича?　

Дядя Гриша опасливо глянул вслед удаляющейся начальнице, сдвинул на затылок кепку и приветливо ответил:　

— Давно уж, лет тридцать будет, а то и боле.　

— А Настеньку тоже знаете?　

— Как не знать!　

— Говорят, она в заводе погибла.　

— Было такое несчастье. В сорок первом немец сильно бомбил, и мы прятались в щелях. Они были отрыты, где сейчас новый котельно-сварочный цех. По тревоге все в щели убежали, а Настенька задержалась. Вон там тогда стояли токарные станки, — и дядя Гриша показал рукой в дальний угол цеха. — И надо было такому случиться, что бомба ударила прямо в стену. Видите, там кирпич поновее — это потом заделали пробоину. Настенька снаряды точила. Вот и задержалась. Это сейчас семь часов отдежурил — и домой, а тогда неделями из цеха не выходили.　

— Именно неделями, — прошептала Лена. — И сверхурочные не требовали. А мы — в суд… Стыд, позор!　

Невдалеке, согнувшись над столиком, что-то пилил ножовкой Аркадий, но Лена прошла мимо. «Как жаль, что он не слышал нашего разговора», — подумала она.　

7

У заводского клуба из репродуктора лилась тихая скорбная мелодия и печалила сердца притихших, грустно озабоченных людей, которые все шли и шли в настежь раскрытые двери.　

Но не только люди — тополя тоже не забыли того, кто дал им жизнь. Они тянулись ветвями к окнам. Зеленая листва, перемешанная со свежими яркими цветами, образовала живой холмик посередине зала, в самом центре которого виднелось приподнятое бледно-желтое лицо покойника, а подбородок, когда-то такой круглый и мягкий, стал прозрачно-пергаментным. Зато покатый лоб остался таким же, как прежде: высоким и спокойным, и добрая, еле уловимая улыбка навечно застыла на чуть приоткрытых губах. «Все обстоит как и следует, — казалось, говорил он, — так что выше головы.» Но, видимо, не все внимали его совету. У гроба сидели заплаканная тетя Шура, Лена в черной косынке и еще несколько женщин. И ребята в почетном карауле стояли грустные, безмолвные.　

«Мы долгие годы знали вас, Матвей Сергеевич, привыкли и полюбили, и расставаться навсегда невыносимо тяжело и больно…»　

«Почему же расставаться, ребятки? Я совсем не собираюсь бросать вас…»　

«Как не собираетесь, если скоро придет машина, обитая красным?»　

«Но останутся люди, похожие на меня, надеюсь, они есть, завод и машины в нем, которые я собирал и чинил, мои любимые тополя Миша, Слава, Рубен, Малыш… Небо синее бездонное, как сегодня… Разве этого мало?»　

«И ваша мудрость».　

«И ваша чуткость и доброта к людям».　

«И ваше доверчивое сердце».　

«И ваше правдивое слово».　

«Что же вы молчите, Матвей Сергеевич? Скажите, может, преувеличиваем? Нет!»　

Плачет Лена. И Аркадий мрачнее тучи, стоит как вкопанный. Кто посоветует, как им быть?　

Аркадию нелегко. Семья, дом и вдруг — Золотоволосая…　

«Он и думать обо мне забыл, Матвей Сергеевич».　

«Э, нет, Ленка! Аркадий думает о тебе с того самого дня, как ты с моей верхотуры спустилась в цех и он увидел тебя».　

«Я буду его любить, как вы любили Настеньку… И он об этом ничего не будет даже подозревать».　

«Поздно, Ленка, он уже все знает. И потом расстояние у вас — один шаг, а до Настеньки никак нельзя было дойти… Нет, Ленка. Только на земле можно встретиться со своим счастьем».　

А люди тем временем входили, подолгу смотрели на покойника, тоже ведя с ним свой разговор. И всем он отвечал именно то, что им больше всего хотелось услышать. И ничего удивительного в том не было — Матвей Сергеевич был добрым и щедрым человеком.　

Наконец время, отведенное для прощания, истекло. На улице выстроилось шествие. Девушки в легких платьицах вынесли зеленые венки с траурными лентами. И везде стояло: «Дорогому, любимому, незабываемому…» — слова вроде бы и обыденные, но лучше других говорящие о чувствах тех, от имени кого они начертаны. Из венков составилась целая процессия, которая двинулась на улицу, а перед подъездом освободилось небольшое пространство для оркестра. Далее длинном вереницей растянулись легковые машины и автобусы.　

В раскрытой двери клуба показался высоко поднятый на руках гроб. Косые лучи солнца осветили лицо Матвея Сергеевича, и он будто прищурился. Но в этот миг внезапно и жалобно вывел первую ноту оркестр, с металлическим звоном ударили тарелки, и на лицо покойника набежала тень. И ветер, дремавший весь день, вдруг подул резко и свежо. И от его дуновения заволновались тополя, горестно качая остроконечными верхушками…


ЛЮБОВЬ

1

Еще издали Аркадий заметил ее легкую фигурку. Лена шла по солнечной стороне улицы. На ней было коротенькое белое платьице и светлые босоножки.　

Костя Пятикоп, сидевший за рулем, тоже увидел девушку и, кивнув своему другу, лихо затормозил «Победу», как только она поравнялась с Леной.　

— Прошу, Лена, — радушно пригласил он, ловко открывая заднюю дверцу.　

— Далеко?　

— На природу посмотреть.　

— И я с вами, — сказала Лена и села в машину.　

Аркадий обернулся к ней, поймал ее шершавую руку и крепко пожал. Вдруг с переднего сиденья поднялась лохматая голова собаки и послышалось угрожающее рычание.　

Лена испуганно отодвинулась в угол, подальше от собаки.　

— Космос, на место! — приказал Аркадий, — Любит покататься, но меня — еще больше, потому и рычит…　

Космос покорно улегся у ног хозяина.　

Машина летела полевой дорогой среди густой высокой пшеницы. За рулем низко склонился Костя, он не оглядывался назад, не разговаривал и делал вид, будто никого в машине нет.　

Пшеничные поля кончились, «Победа» свернула в посадку, промелькнули зеленые ветки, и между ними заблестел пруд, отражая солнце. Под развесистым дубом машина стала.　

— Приехали, — сказал Костя и открыл переднюю дверцу.　

Космос первым выпрыгнул на зеленую траву и с громким лаем бросился в кусты.　

Лена, выйдя из машины, остановилась посреди луга.　

— Кукушка, здравствуй! — и замерла, прислушиваясь к близкому и отчетливому «ку-ку». — Раз, два, три, четыре… И все?　

Луг походил на пестрый ковер, сотканный из голубых, желтых, синих, белых и красных цветов. Осторожно ступая, Лена принялась собирать букет.　

Аркадий как зачарованный следовал за ней.　

— Собирай цветы, — сказала она.　

— Никогда не приходилось.　

— А ты попробуй. Вот видишь: горная фиалка, она чудесно пахнет. — И Лена протянула ему тоненькую былинку с беленькими лепестками.　

Аркадий взял цветок, повертел его в пальцах.　

— По-моему, у нас в саду такие растут… — и тут же замолчал: напоминание о доме было совсем не к месту.　

Подул свежий ветер. Сухо затрещали камыши, а по водной глади пруда пробежала легкая рябь.　

— Догоняй! — крикнула Лена и стремглав помчалась к пруду.　

— Вернись! — позвал ее Аркадий. — Вода холодная!　

Но Лена не обращала внимания на его слова и продолжала бежать. На крутом берегу она на мгновение остановилась и вдруг спрыгнула вниз, к самой воде. Аркадий увидел, как сверкнул ее тяжелый золотистый узел волос, и испугался: «Вдруг она утонет…» Еще в детстве он видел, как в озере утонула женщина, воспоминание об этом подстегнуло его. Аркадий, не раздумывая больше, последовал за девушкой.　

Лена тем временем сняла с себя платье, сложила его на песке и без колебаний вошла в воду, но окунуться не решалась. Наверное, она постояла бы еще, но Космос вдруг громко залаял и испугал ее. Она взмахнула руками, синие брызги полетели вверх, и над водой закачалась золотистая шапка волос.　

— Лена, пруд глубокий! — кричал Аркадий, — вода холодная, и могут быть судороги…　

— Ничего не будет, — смеялась она, удаляясь от берега.　

Аркадию хотелось последовать за Леной, но как это сделать, если не умеешь плавать? Он бестолково метался по берегу.　

Лена, достигнув середины пруда, повернула обратно. Это успокоило Аркадия. Он устало опустился на траву.　

Сверху, из зеленой чащи, раздался сигнал автомашины: Пятикоп давал понять, что пора возвращаться домой. Но Аркадий будто не слышал гудка и не отзывался. Он думал о том, что никого, пожалуй, нет у него дороже, чем эта девушка, плывущая к берегу.　

2

Иногда после работы Аркадий и Лена ходили вместе в кино, чаще всего они отправлялись в лесопосадку и бродили по берегам прудов, растянувшихся на несколько километров вдоль городской окраины. Прудов было три. Первый им не подходил, на нем всегда многолюдно, а Аркадий избегал показываться в таких местах с Леной. Даже в кино они шли раздельно: она входила в зал одна, а он появлялся после того, как гас свет. Зато у второго и третьего прудов они чувствовали себя совсем свободно. Тут лишь изредка попадались одинокие парочки, как и они, ищущие уединения. Аркадий твердил, что им нужно соблюдать конспирацию, и она соглашалась, хотя и не представляла, зачем это нужно — ведь все равно рано или поздно все станет известно… Каким образом это будет, она тоже не знала и не хотела знать. «Сегодня нам хорошо — и ладно», — говорила Лена.　

То короткое время, что было в их распоряжении, пролетало как одно мгновение. Каждый раз, оставаясь одна, Лена заново переживала свидание, а он, торопясь домой, придумывал, как объяснить жене причину своей задержки.　

Пока стояло лето, они встречались два-три раза в неделю, и каждый раз это было ново, волнующе.　

Но вот пришла осень, ранняя в том году и дождливая. Теперь для встреч оставался только кинотеатр — самое ненадежное место. И действительно, все предосторожности влюбленных оказались тщетными. В одну из суббот, выйдя из кинотеатра, Аркадий и Лена долго прогуливались под слабым моросящим дождиком, вспоминая веселую кинокомедию и беззаботно смеясь.　

Домой он явился в чудесном настроении.　

— Где был? — внешне спокойно спросила Вика, но голос ее дрожал.　

Аркадий под впечатлением недавней встречи не уловил ни дрожи в голосе Вики, ни настороженного блеска ее глаз и шутливо ответил:　

— Знаешь, субботник затеяли — в цехе приборку делали. Вот такую швабру мне в руки… — он показал, какая была швабра, и тут увидел искаженное гневом Викино лицо.　

— Обманщик негодный! Любовницу завел! В кино с нею ходишь! — выкрикивала она, заламывая руки. — Но это так не пройдет! В партком пожалуюсь! Директору!　

Он стоял бледный, растерянный и не знал, что делать. Одно было несомненно: кто-то увидел их вместе и сообщил Вике. Теперь уже не оправдаться… «Признаться: — лихорадочно думал он. — Но тогда все погибло: разве сможет он без Лены? Сказать правду и уйти, навсегда уйти из этого дома? Но она будет жаловаться, и его лишат бригадирства, не примут в партию…»　

— Почему молчишь? — наступала Вика. — Был ты в кино или нет?　

— Был. Но никакой любовницы у меня нет.　

— Врешь, Аркадий! Вас видели вместе, когда вы выходили из кино.　

— А-а-а, вот оно что… Это ты о той девушке, слесаре-прихватчике? Я случайно встретил ее. Я выходил, а она сзади хлоп меня по плечу. «Здорово, бригадир», — говорит. Я ответил: «Здравствуйте». Что же мне оставалось делать? Потом она спрашивает: «Сам, значит, в кино ходишь?» А я в ответ: «Приходится, жена приболела». Ну извини, Снежинка, сделал тебя больной.　

— А почему пошел без меня в кино?　

— Я хотел взглянуть, когда начало сеансов, и слышу — звонок, а у кассы никого. Я и взял билет…　

— А после кино где ты был?　

— Пешком шел. Если не веришь, попробуй, — и он поднял руку, показывая потемневший от дождя рукав.　

Он подошел к ней, поцеловал ее густые волосы, большим узлом уложенные на голове.　

— Каюсь, дорогая Снежинка…　

— И больше никаких комедий.　

— Конечно. Раз это тебя так волнует…　

На пороге появилась Лукерья Анисимовна. Она в упор посмотрела на зятя из-под полуопущенных морщинистых век и, ничего не сказав, прошла мимо. «Не поверила», — похолодел Аркадий.　

Обедали молча. Аркадий начал рассказывать содержание кинофильма, но Лукерья Анисимовна неодобрительно глянула в его сторону, и он замолчал. Когда Вика вышла на улицу, чтобы покормить собаку, теща, хмуро глядя на свои узловатые руки, глухо сказала:　

— Тебе удалось уговорить несмышленую. Но меня ты не проведешь.　

— Ничего не было, мама. Я в самом деле…　

— Не лги лишний раз, — резко оборвала она. — Спокойствие и мир в семье — самое главное. Я ничего не скажу дочери против тебя. Но ты брось эту девчонку, иначе худо будет… — она степенно встала, перекрестилась и медленно удалилась в свою боковушку.　

3

Начальство оказалось не злопамятным. Авторитет бригады и доверие к ней постепенно были восстановлены. Ребята работали на совесть, и никто больше не называл их бракоделами и рвачами. Без авралов бригада успешно справилась с таким же объемом работ, как по экспериментальной школе. Производственные дела бригадира налаживались. Но этого нельзя было сказать о личных делах Гаева. Они безнадежно запутались.　

Теперь Аркадий должен был вовремя возвращаться домой, и всякое опоздание вызывало бурю. Вика плакала, грозила пойти на завод… Даже с друзьями он не мог посидеть в баре за кружкой пива. И если ему все же нужно было задержаться, он звонил Вике в больницу, и она, закончив смену, шла с ним на лекцию и собрание, на воскресник и в бар… Когда они возвращались домой после очередного такого похода, Аркадий хмурился, а Вика, наоборот, добрела.　

— Ты не сердись, Аркадий, — вкрадчиво говорила она. — Я тебя люблю и никому не отдам…　

«Это уж точно — не отдаст», — мысленно соглашался он, а вслух недовольно ворчал.　

— Удивляюсь, как тебе не надоедает твердить каждый раз одно и то же. Ведь меня у тебя никто не пытается отнять.　

Говоря так, Аркадий лгал. Он знал, что любим другой. Бывали минуты, когда он готов был пожертвовать всем на свете: семьей, работой, репутацией и пойти хоть на край света за ней, Золотоволосой…　

И этого не могла не чувствовать Вика.　

— С Аркадием что-то неладное творится, — пожаловалась она как-то матери.　

— Говорила же я тебе: поменьше бегай за ним, — сердито отвечала Лукерья Анисимовна.　

— Я не буду бегать — другие увяжутся…　

— А ты пойди и выследи, кто вяжется.　

— И пойду, и выслежу! — решила Вика.　

Сказала и задумалась: «А что, если в самом деле выследить?» Эта мысль не давала ей покоя.　

Как-то утром, когда Аркадий собирался на работу, Вика сказала:　

— Мама сегодня едет с ночевкой к тете Клаве, а я на работе задержусь. В холодильнике борщ и котлеты, разогреешь их и пообедаешь.　

— Ты разве на обед не придешь?　

— Хорошо, если на ужин успею.　

— Что же это за собрание такое?　

— Отчетно-выборное.　

— А-а-а…　

— Так ты все понял?　

— Борщ съесть холодным, а котлеты разогреть, — широко улыбнулся он.　

4

Больных, как нарочно, было много, и Вика сбилась с ног, меняя перевязки, помогая Петру Петровичу делать простые операции. Она нервничала, боясь, что не сумеет уйти раньше трех часов. Петр Петрович заметил, что сестра чем-то обеспокоена, и спросил ее об этом. Вика не ждала вопроса и растерялась, не зная, что ответить.　

— Тетя у меня заболела, — немного помолчав, нашлась она.　

— Надо вызвать врача, — озабоченно сказал Петр Петрович, и лучистые морщины на его лице стали глубже.　

— Врач был вчера, а сегодня мы с мамой поедем к ней. Так что разрешите уйти мне ровно в три.　

— Какой может быть разговор, Виквея.　

Тетя Клава действительно недомогала, и Лукерья Анисимовна собиралась к ней ехать. Тут Вика не покривила душой. Но сама она уже не раз мысленно проделала другой путь — к заводу, где работал Аркадий. Ей нужно было успеть ровно к четырем часам, когда кончалась смена. И она успела, хотя ехала сначала трамваем, а затем двумя троллейбусами. Ждать ей пришлось недолго: вскоре гудок возвестил о конце смены. Вика стала за пустым киоском. Отсюда ей хорошо был виден каждый выходящий.　

Некоторое время проходная была закрыта, а потом из нее, словно из кинотеатра после сеанса, толпой повалили люди. Рабочие шли к троллейбусной остановке, и она видела одни только спины в спецовках и пальто. «Неужели прозевала? Или они ушли раньше?»　

Поток рабочих постепенно редел, Вика устала, замерзла и уже начала подумывать, что ничего из ее затеи не получится, когда из проходной вышел Аркадий, приостановился, глянул почему-то на киоск, но сразу же отвернулся и пошел вместе со всеми. «Один, — отметила про себя Вика, — может быть, никакой любовницы у него и нет».　

Аркадий быстро удалялся, и она временами теряла его из виду, но все же заметила, что он стал в очередь на остановке.　

Подошел троллейбус, и Вика побежала, чтобы сесть в него тоже, но не успела. «Пусть едет, — решила она, — дома встретимся, — и пошла шагом. — А если нет? Если любовница уже уехала и у них свидание?» — Она глянула на дорогу, не едет ли троллейбус, и, заметив вдали машину, подняла руку.　

Водитель остановил «Волгу»:　

— Вам куда?　

Не отвечая и не спрашивая разрешения, Вика взялась за ручку дверцы, потянула ее на себя и, пригнувшись, уверенно села в машину.　

— Поезжайте за троллейбусом, — сказала она, — нужно догнать одного человека.　

Вскоре они настигли троллейбус и, держась на небольшом расстоянии, поехали следом.　

Они миновали несколько остановок, но Аркадий не выходил. Вика нервничала, поглядывая на небо, обложенное тучами. Сгущались сумерки. Можно считать, что вся затея лопнула. Машина миновала рынок, опять никого, но на остановке «Сквер» Вика встрепенулась:　

— Это он!　

Аркадий торопливо шагал от троллейбуса вверх по тротуару. Вика быстро достала из кошелька деньги, протянула шоферу и торопливо открыла дверцу.　

Аркадий был хорошо виден на фоне деревьев, он ходил взад-вперед и курил. Как и предполагала Вика, «возлюбленная» приехала троллейбусом. Аркадий взял ее под руку, и они пошли в сквер по центральной аллее. Сумерки сгущались, и Вика различала лишь силуэты идущих и совершенно не слышала, о чем они разговаривают. Под ноги ей попался ивовый прут, она машинально подняла его. В глубине аллеи Аркадий и Лена остановились, и Вика увидела, как он обнял ее…　

Словно жар опалил Вику с ног до головы, и она, уже не отдавая себе отчета, бросилась к ним напрямик, через высокие кустарники акации.　

— Ага, попались! — выкрикнула, трудно дыша, и принялась яростно хлестать их прутом.　


ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги