Последний вольный

Глава 14

Я стоял на ржавой, гремящей под несуществующим ветром крыше своего дома на Хитровке. Железо под ногами не прогибалось и не скрипело, оно казалось монолитным, словно отлитым из могильной плиты. Ржавчина здесь не была рыжей — она выглядела как черная плесень или запекшаяся, старая кровь, въевшаяся в металл.

Передо мной лежал город… или то, что казалось городом, надев его маску. Кривые переулки, облупленные фасады купеческих особняков, пузатые купола церквей — всё было на месте, топографически безупречно, но выглядело неправильно. Искаженно. Словно безумный архитектор скопировал Москву, но забыл добавить в чертежи красок.

Мир был обесцвечен. Вытравлен хлоркой до основания. Здесь не было полутонов, только резкие, болезненные контрасты. Краски… они были убиты, заменены мертвенным, пепельно-серебристым свечением, которое сочилось не от солнца, а из самого камня, из асфальта, из стен. В этом свете всё казалось плоским, как на передержанном фотоснимке.

Воздух был неподвижен. Абсолютно, пугающе статичен. Ни дуновения, ни сквозняка, ни даже теплового дрожания над крышами. Яуза внизу, обычно мутная и живая, застыла черным, маслянистым зеркалом. Она не текла. Это была жидкий обсидиан или гудрон, в котором вязли отражения. Река смотрела вверх, в небо, которого не было. Вместо привычных облаков или звезд над головой нависала сплошная, давящая свинцовая пелена. Она светилась ровным, больничным светом, и казалось, что это не небосвод, а крышка гигантского бетонного саркофага, опускающаяся всё ниже.

И тишина.

Москва так не молчит никогда. Даже в четыре утра первого января, даже в самые глухие часы перед рассветом город наполнен суматохой: гудят трансформаторы, шумят шины на Садовом, перекликаются поезда в метро. Здесь же тишина давила на уши, вызывая фантомный звон. Это было безмолвие склепа, запечатанного века назад.

Если бы где-то на МКАДе проехала машина, я бы услышал рев мотора, как раскат грома. Но машин не было. Пустые глазницы окон в соседних домах смотрели на меня с безразличием. Не было людей. Не было бродячих собак. Не было даже ворон — вечных хозяек московского неба.

Город был мертв, и в этой смерти было что-то выжидающее. Словно миллионы тонн бетона и кирпича затаили дыхание, наблюдая за единственной живой искрой, посмевшей нарушить их покой. За мной.

Это была не Москва. Это был Кром. Пограничье.

Старые волхвы и деревенские шептуны называют это место «Преддверием Нави», серым лимбом, разделяющим мир живых и мир мертвых. Это мир, но вы не найдете его ни на одной карте, даже на тех, что рисуют безумцы своей кровью. Он кажется пустым, вымершим, но это обман. Куда бы ты ни пошел, в какой бы темный угол ни забился, ты всегда, каждую секунду, чувствуешь на затылке чей-то тяжелый, неморгающий взгляд. Взгляд тысяч глаз, которых нет.

Сюда нельзя попасть в плоти — тело, грубый кусок материи, не пройдет через игольное ушко реальности. Сюда входят только духом, через Врата Сна или в момент клинической смерти. Но не дайте слову «дух» себя обмануть. То, что происходит здесь, реальнее, чем удар кастетом по зубам. Боль здесь не имеет физиологического предела, а смерть разума — необратима. Твари, обитающие в этих сумерках, играют по правилам, которые человеческий мозг, заточенный под трехмерную Евклидову геометрию, просто не в силах переварить.

Даже самые матерые колдуны, боевики, что на «ты» с демонами и пьют с чертями на брудершафт, неохотно суются в Кром. Они знают: здесь ты — никто.

В этих серых переулках обитают Мары. Не просто призраки, а съехавшие с катушек мороки, ментальные паразиты. У них нет своего лица, поэтому они воруют чужие. Они любят надевать личины давно умерших друзей, первой любви или заклятых врагов. Они вытаскивают из твоей памяти самое дорогое или самое больное, чтобы заставить тебя остановиться. Обернуться. Поверить. Они водят путников кругами, сбивают с Тропы, нашептывая ложные истины, пока душа, запутавшись в лабиринте собственной вины, не потеряет дорогу назад навсегда.

Одни теоретики от магии говорят, что Кром — это коллективная галлюцинация, свалка подсознания, зеркало твоего собственного безумия. Мол, всё, что ты здесь находишь: монстров, страхи, пейзажи — это лишь то, что ты сам притащил с собой в черепной коробке.

Другие, те, что чтут Старую Веру, утверждают иное. Они говорят, что этот серый бетон под ногами — это и есть берег реки Смородины. Той самой, что смердит смрадом гнилой плоти. Что это перекресток миров, где Явь встречается с Навью, и если знать, куда идти, можно выйти прямо к Калинову мосту, на ту сторону бытия.

Не знаю, кто из них прав. Да мне и плевать на теорию.

Я знаю только практику. Лично видел сильных магов, которые засыпали с самонадеянным намерением «прогуляться по Крому», а просыпались овощами. Тела их продолжали дышать, сердца бились, но глаза были пустыми, как окна заброшенного дома. Или они не просыпались вовсе, умирая во сне от разрыва сердца, пока их душа, пойманная Марой, вечно блуждает в этом сером, бесконечном тумане, забыв, кто она и откуда пришла.

Я и сам был здесь однажды.

Десять лет назад, в ту самую ночь, когда я бежал из подвалов Воронова. Я не искал Врата Сна, я просто подыхал. Я лежал в сугробе где-то в лесу под Звенигородом, истекая кровью, с пробитым боком и выжженными резервами. Боль была такой, что сознание не выдержало и выскользнуло из тела, провалившись сюда. В Серую Зону.

Для врачей скорой, которые меня подобрали, я был в коме три дня. Для меня, блуждающего по этим мертвым улицам, прошли годы. Я помню этот холод, который не берет ни одна одежда. Я помню, как собственные воспоминания начинали выцветать, как старые фотографии. Я забыл боль, забыл страх, забыл даже свое имя. Здесь было спокойно. Здесь никто не бил и не требовал служить. Кром почти уговорил меня остаться, раствориться в этом белесом мареве, стать частью пейзажа.

Я выбрался чудом. Какая-то злость, какая-то заноза в душе не дала мне покоя. Я выцарапал себя обратно в мир живых, но часть меня… часть меня так и осталась здесь, на этих серых камнях. С тех пор я вижу этот туман периферийным зрением, когда очень устаю. И я знаю: второй раз Кром меня так просто не отпустит.

Повернувшись, вошёл в свою спальню. На столе и в шкафу лежали предметы, заманчиво поблёскивая, но я не остановился, чтобы взять их. Спустился по лестнице на первый этаж своей лавки. К тому времени, как достиг входной двери, мир снаружи изменился: вместо улицы Камдена дверь теперь открывалась во двор из потрескавшихся белых плит. Я вышел и услышал, как мои шаги эхом разнеслись по стенам. Окна смотрели вниз с балконов со всех сторон, и арка вела в то, что выглядело как ещё один двор. Оглянулся и увидел, что моя лавка исчезла. Позади была только глухая стена.

Двор перешел в бесконечную анфиладу арок — искаженную, вытянутую копию Гостиного двора или ГУМа, только без витрин и товаров. Сверху лился тот же мертвенный, белесый свет, от которого резало глаза. Он стирал границы, делая перспективу плоской.

По серым плитам бродили птицы. Белые галки-альбиносы. Они не отбрасывали теней и двигались дергано, как механические игрушки. Ближайшая была метрах в ста, но в вакуумной тишине Крома я отчетливо слышал сухой скрежет их когтей по камню.

Я шел вперед, пока бесконечность коридора не уперлась в глухую стену с единственной дверью. Она была деревянной, тяжелой, дубовой — единственное цветное пятно в этом черно-белом мире.

Через Кром можно коснуться чужого разума. Войти в сновидение, как в комнату, и вытянуть спящего на «нейтральную полосу». Для него это безопаснее, чем для тебя, ты здесь гость, а он хозяин своих кошмаров. Эта дверь вела в голову Леси. Войти или нет, зависело от того, насколько прочны её ментальные щиты.

Я толкнул створку.

Звук ударил в меня физической волной. Гул сотен голосов, смех, звон бокалов — шокирующе громко после мертвой тишины Пограничья.

Я оказался в бальном зале. Это была гротескная копия того зала в особняке Морозова, только стены здесь пульсировали, а люстры горели слишком ярко, выжигая сетчатку. Мне пришлось прищуриться, прикрывая лицо ладонью, пока зрение не адаптировалось.

Зал был битком набит людьми. Все они были в вечерних нарядах, но их лица скрывали не венецианские маски, а глухие личины — безглазые, белые, страшные. Все были по парам. Мужчины и женщины, слившиеся в объятиях, танцевали, шептались, смеялись, не размыкая рук. Это был праздник близости, которой Леся была лишена.

Мгновение спустя я увидел её.

В этом огромном зале, где все были приклеены друг к другу, она была единственной, кто шел один. На ней не было маски. На ней было то самое платье от Изольды, но здесь оно казалось белым саваном.

Куда бы она ни шагнула, толпа расступалась. Пары отшатывались, образуя вокруг неё «мертвую зону», идеальный круг пустоты радиусом в метр. Она шла сквозь этот живой коридор медленно, опустив голову, привыкшая к тому, что мир отторгает её. Проклятие одиночества, возведенное в абсолют её подсознанием.

— Леся, — позвал я тихо. Голос потонул в шуме.

Я набрал в грудь спертого воздуха сна и рявкнул:

— Леся!

Она вскинула голову.

И в ту же секунду всё замерло. Музыка оборвалась на полуноте. Фигуры танцующих застыли манекенами. Единственным звуком в мире остался стук её босых ног по паркету.

Она моргнула, глядя на меня через зал.

— Макс?

— Это я. Иди сюда. Быстро.

Она повиновалась инстинктивно. Двинулась ко мне, продираясь сквозь застывшую толпу. Как только она пересекла порог двери, декорации рухнули. Бальный зал, манекены, свет люстр — всё растворилось серым дымом.

Мгновение спустя она уже стояла рядом со мной в гулкой аркаде Крома.

Леся, казалось, даже не заметила перехода. Её каштановые волосы были распущены, падая на плечи крупной волной. Она зябко обхватила себя руками за плечи. Я опустил взгляд и увидел, что она стоит босиком на ледяных каменных плитах.

В этом странном, выбеленном свете она выглядела потерянной и пугающе уязвимой. Совсем девчонка, которую выгнали на мороз.

— Я думала, это сон, — прошептала она, глядя на свои босые ноги. — Просто очередной дурацкий сон про бал.

— Это Кром, — сказал я.

Аркада растворилась в сером тумане, как и дверь в её сознание. Мы остались одни посреди огромного, вымощенного белым камнем плато. Птицы-альбиносы никуда не делись — они сидели тут и там, нахохлившись, как немые стражи. Рядом из пустоты проступила длинная скамья из холодного мрамора. Я сел. Леся опустилась рядом, озираясь с недоверием.

— Если это сон, то я рада, — прошептала она, щурясь от белесого света, льющегося с небес. — Но это не похоже на сон. Слишком… четко.

Она подняла руку, разглядывая свои пальцы, потом потрогала камень скамьи. Перевела взгляд на меня.

— Это реально?

— Да, — ответил я. — И нет. Я реален. Ты реальна. Когда проснешься, ты всё вспомнишь. Каждое слово.

— А как насчет… — Леся сделала неопределенный жест рукой вокруг себя, подразумевая серебристую дымку проклятия.

Мне потребовалась секунда, чтобы понять. Я покачал головой.

— Нет. Здесь, в Кроме, законы физики и магии работают иначе. Твое Лихо спит. Тебе не нужно бояться, что ты меня покалечишь. Не здесь.

— Правда?

Я кивнул. Леся судорожно выдохнула, словно сбросила гору с плеч. Она придвинулась вплотную и прижалась ко мне, положив голову на плечо с каким-то жалобным, довольным звуком.

— Леся? — я замер от неожиданности.

— Не уходи, — попросила она, сонно комкая лацкан моего пальто в кулаке. — Сны, единственное место, где я могу это сделать. Просто посидеть рядом с человеком.

Она дрожала.

— У меня был адский день, Макс.

Я колебался долю секунды, потом обнял её одной рукой, прижимая к себе. Какого черта. Здесь нас никто не увидит.

— Рассказывай. Что случилось?

— Они нашли меня. Диана и Хазад.

— Когда?

— Утром. Я пыталась затеряться на Курском вокзале. Они загнали меня в тупик у камер хранения. Я думала, всё, конец. А потом… У Дианы зазвонил телефон. Она послушала, лицо у неё перекосило, и они просто развернулись и ушли. Исчезли.

— Это было около полудня?

Леся кивнула.

Я стиснул зубы. Всё сходилось. Этот звонок был от Горелого. Он сообщил им, что я вышел из Кремля и сел в такси. Они бросили Лесю, чтобы перехватить меня. Я стал более легкой и важной добычей.

— Ты убежала?

— Да. Забилась в какой-то хостел на окраине. Потом увидела пропущенные от тебя. Пыталась перезвонить, но «абонент не абонент». — Её рука крепче вцепилась в мое пальто. — Я не знала, что думать. Я думала, тебя…

— Извини, — глухо сказал я. — Телефон разбили при захвате. Я не хотел, чтобы ты сходила с ума.

— Всё нормально, — пробормотала она в мою куртку. — Главное, ты здесь. Ты же здесь?

— Здесь. А что насчет того типа? Бельского?

— А, этот «бухгалтер»… Он пытался пробиться. Писал, звонил. Предлагал помощь.

— Ты ответила?

Леся покачала головой.

— Я не знала, можно ли ему верить. Побоялась, что это ловушка.

Я невольно улыбнулся.

— Умница.

— Я не умница, — буркнула она, но я почувствовал, как она улыбается в ответ.

Мы посидели так в тишине Крома, слушая скрежет когтей белых птиц по камню.

— Макс? — наконец спросила она.

— Мм?

— Ты когда-нибудь хотел снова стать маленьким? Чтобы не надо было… выживать? Чтобы кто-то другой решал за тебя?

Я вспомнил свое детство. Детдом, потом улицу, потом Воронова и все те ошибки, которые привели меня в тот подвал.

— Нет, — честно ответил я. — Никогда. Детство — это бесправие.

— А я хочу, — тихо сказала Леся. — Когда я была маленькой, проклятие еще спало. Я могла играть с детьми. Мама была жива… — Она замолчала, теснее прижимаясь ко мне. Я чувствовал её тепло, запах её волос — даже здесь, в мире теней.

Когда она заговорила снова, её голос был едва слышен:

— Я почти позволила им себя поймать. Сегодня утром.

— Что?

— Диане. Хазаду. Я почти остановилась.

— Что ты сказала?

— Я просто хотела, чтобы это закончилось, Макс. — Она глубоко, прерывисто вздохнула. — Я подумала… может, быть в плену не так уж и страшно? Может, быть рабой у сильного мага — это выход? Тогда это будет не моя вина. Мне не придется решать, куда бежать и где спать. Не придется бояться, что я кого-то угроблю случайно. Тогда в этом был бы хоть какой-то смысл…

Меня словно ледяной водой окатило. Перед глазами вспыхнула картинка из пыточной: окровавленная Лиза на столе и спокойное лицо Варламова.

— Нет! — Я схватил Лесю за плечи и развернул к себе, заставляя смотреть в глаза. — Леся, послушай меня. Внимательно.

— Макс, мне больно…

— Ты не понимаешь, о чем говоришь! Ты не знаешь, что Темные делают с людьми, которые попадают им в руки. Ты не видела того, что видел я. Ты никогда, слышишь, никогда не захочешь быть у них в плену. Смерть лучше.

Леся сглотнула, и в её глазах заблестели слезы.

— Зато это будет не моя вина! Мне не придется знать, что я причина всех бед…

— Нет! Ты бредишь.

Внезапно в её голосе прорезалась истерика.

— Да, знаю! — выкрикнула она мне в лицо. — Я ломаю всё, к чему прикасаюсь! Всех! Просто находясь рядом! Это не прекратится, Макс, это никогда не кончится! Чем дольше я живу, тем больше руин оставляю за собой. Разве не… — голос её сорвался. — Разве не было бы лучше, если бы меня просто не стало? Или если бы меня заперли в клетку, где я никому не наврежу? Никто бы даже не заметил пропажи…

Я смотрел в её заплаканные глаза, полные такой черной тоски, что мне стало страшно. Я вспомнил слова Изольды о том, что Леся — «точка равновесия». Вспомнил, как она держала Куб.

— Я бы заметил, — тихо сказал я.

Леся замерла. Она смотрела на меня, не мигая, и слезы катились по её щекам.

— Я бы скучал по тебе, Леся. Мне не все равно.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла.

Я сидел на ледяной мраморной скамье, обнимая её одной рукой. Леся уткнулась лицом мне в плечо и рыдала — горько, навзрыд, так, как плачут только тогда, когда держать лицо уже нет сил. Я гладил её по волосам, здесь, в Кроме, они были мягкими и теплыми, и шептал какую-то успокаивающую чушь. Это было необходимо. Впервые за годы она могла коснуться человека и не ждать катастрофы. Я не торопил её. Пусть выплачет весь этот яд.

Наконец, её плечи перестали вздрагивать.

— Лучше? — спросил я, когда она отстранилась, вытирая лицо рукавом призрачного платья.

Леся кивнула, шмыгая носом.

— Я… я такое ничтожество, Макс.

— Прекрати.

— Нет, правда. Я бесполезна. Я не маг, не боец. Я просто ходячая катастрофа, которая прячется по углам и делает жизнь окружающих невыносимой. — Она посмотрела на меня покрасневшими глазами. — Зачем я тебе? Брось меня здесь.

Я тяжело вздохнул, глядя на белое небо Крома.

— Так, Леся. Отставить истерику. Слушай меня внимательно: ты мне нужна. Ты не бесполезна. Более того: если ты сейчас не соберешься и не докажешь, что ты игрок, а не пешка, меня убьют до конца недели. И очень больно.

Она замерла.

— Что?

И тогда я выложил ей всё. Весь расклад, который сложился у меня в голове. Как Левашов и Варламов дергают за ниточки. Почему Диана и Горелый охотились за Кубом. Где я нахожусь сейчас (в особняке Варламова) и что он планирует.

— Ситуация патовая, — подытожил я. — Варламов уверен, что у него есть всё: Ключ (Куб) и Видящий (я). Он сделает ход через пару дней. Как только мы найдем Клинок, он потащит нас в Кремль, к Вратам. Он вставит Куб в руку статуи… и ничего не произойдет. Потому что без тебя, без Хозяйки, этот камень мертв.

Я посмотрел ей в глаза.

— В этот момент Варламов поймет, что я его кинул. И тогда мне конец.

Леся несколько секунд переваривала информацию. Страх в её глазах сменился пониманием масштаба беды.

— Но что мы можем сделать? Я же не могу ворваться в особняк и всех раскидать.

— Вот тут-то ты и выходишь на сцену. Помнишь того типа, Бельского? «Бухгалтера» из Совета?

— Да. Он оставлял визитку… где-то.

— Найди его.

Леся поникла.

— Макс, я не смогу. Я ничего не умею. Я не знаю их правил, я не умею плести интриги. Я умею только убегать.

— Ты хотела быть полезной? Хотела, чтобы это имело смысл?

— Я думала, что рискую собой! — в отчаянии выкрикнула она. — Я никогда не делала ничего серьезного. Я только создаю проблемы. Что я могу сделать против Совета и Темных кланов? Я не справлюсь…

— Цыц! — рявкнул я. — Слушай сюда. Я сейчас скажу тебе главную вещь, которую большинство магов забывают за своими фаерболами. Самое мощное оружие — это не посох и не заклинание. Это мозг. Магия… это просто инструмент, как молоток. Если ты тупой, ты себе пальцы отшибешь. У тебя, Леся, мозги есть. И у тебя больше нет выбора. Ты уже в игре. Выбор у тебя только один: помочь мне выжить или смотреть, как меня хоронят. Что выбираешь?

Леся долго смотрела на меня. Потом глубоко вздохнула, закрыла глаза и выпрямила спину. Когда она снова посмотрела на меня, в её взгляде появился стержень, который я видел, когда она спорила с Дианой на балу.

— Говори, что делать.

Я объяснил. План был простым и наглым, как удар кирпичом.

К тому времени, как я закончил, брови Леси уползли на лоб.

— Ты уверен, что это сработает? Это же… безумие.

— Нет, не уверен. Это чистой воды авантюра. Но если мы будем сидеть ровно, нас передушат по одиночке. Левашов и Варламов рано или поздно поймут, что ты — единственный ключ к Вратам. И тогда за тобой придут уже всерьез. Это единственный способ стравить их и дать нам шанс выскользнуть в суматохе.

Леся молчала, прокручивая схему в голове.

— Что мне сказать Бельскому? — спросила она деловито.

— Он будет крутиться возле бункера или в своем офисе. Найди способ выйти на связь. Скажи ему, что Варламов готовит штурм. Что у него есть Куб и он ищет Клинок. Скажи, что ты можешь привести его к Варламову в нужный момент.

Я сжал её плечи.

— Но есть одно «но». Главное правило. Ты должна держать в секрете то, что ты — Хозяйка Куба. Ни единой душе, слышишь? Ни Бельскому, ни Глебу, никому. Для них ты, просто связная, моя помощница. Это наш единственный козырь. Если они узнают, что ты можешь открывать Врата, они тебя запрут в сейф навсегда.

— Я поняла. Молчать как рыба. А как же ты?

— Я это уже проходил. Я выкручусь.

— А если нет? — тихо спросила она.

Я выдохнул.

— Тогда всё в конечном итоге замкнется на тебе. И тебе придется решать, открывать Врата или нет.

Леся посмотрела на меня, и в её взгляде было столько боли, что мне стало не по себе.

— Макс…

И вдруг воздух Крома изменился. Стало холодно, но не как зимой, а как в морге. Белесый свет померк, сгустились тени. Птицы-альбиносы исчезли, словно их стерли ластиком.

Волосы на затылке встали дыбом. Иное менялось. Кто-то — или что-то — почувствовало нас. Чужое присутствие, древнее и голодное, приближалось из серой мглы.

— Мы засиделись, — я вскочил, рывком поднимая Лесю. — Уходи. Быстро. В ту дверь.

Леся замешкалась, оглядываясь в темноту.

— Подожди! — начала она.

— Нет времени! Вали отсюда!

Я потащил её к деревянной двери, которая вела обратно в её сон. Распахнул створку — за ней был темный бальный зал, пустой и гулкий.

— Помни: Бельский. Информация про Варламова. И молчание про твою роль. Не забудь!

Я схватил её за плечи, глядя в глаза с бешеный интенсивностью.

— И еще одно, Леся. Самое главное. Я буду тянуть резину. Я буду водить Варламова и его цепных псов за нос столько, сколько смогу. Мы будем искать этот проклятый Клинок в каждой подворотне, в каждой антикварной лавке Москвы. Я придумаю сотню ложных следов, я запутаю их так, что они забудут, как их зовут.

Я встряхнул её.

— Пока мы ищем Клинок — мы не идем в Кремль. Пока мы не у Врат — Варламов не узнает, что Куб в его руках — пустышка. Я буду оттягивать момент открытия до последнего вздоха. Я выиграю тебе время. Неделю, может, две. Используй их, чтобы закрепиться. Поняла?

— Поняла, — выдохнула она.

— Макс! — Леся вдруг уперлась, пытаясь заглянуть мне за спину, где сгущался холодный, голодный мрак Крома. Из тумана проступали очертания чего-то, что не должно существовать. — Что там идет? Давай я…

— Уходи!

Я втолкнул Лесю в проем, в тепло и свет её сна, и с силой захлопнул тяжелую дубовую дверь, отсекая её от Крома и от того, что приближалось ко мне.