Последняя зима

Но ничего не могло остановить партизан. Наступление минеров продолжалось. В ноябре на дорогах Ковельского узла мы произвели 65 крушений. Узел оставался по-прежнему парализованным.

Героем наступления был простой советский человек, стойкий, неунывающий, храбрый и самоотверженный, в драном кожушке, с автоматом на груди и небольшим ящиком в руках. У этого человека - триста имен и триста фамилий. Его звали Борис Калач и Всеволод Клоков, Павел Медяной и Владимир Казначеев, Дмитрий Резуто и Николай Денисов, Олег Ярыгин и Владимир Павлов, Нина Кузьниченкова и Мария Абабкова, Иван Грибков и Михаил Глазок... Всех его имен-фамилий здесь не перечислишь. Звание же у героя было одно - высокое звание Партизана-минера.

ДУБЛЕРЫ ИЗ СЛОВАТИЧЕЙ

Дружинин называл цифры, водя пальцем по списку, а я откладывал их на счетах. Цифры были все небольшие, однозначные, только изредка встречались покрупнее, и то лишь в пределах двадцати.

- Три! - сказал Владимир Николаевич.

Я передвинул три желтые костяшки и ждал новой цифры, но комиссар молчал, задумчиво щурясь на пламя свечки.

- Как мало. Всего трое! - наконец произнес Дружинин и вздохнул.

- А где эти трое?

- В Словатичах. Пароль "Ясень", отзыв "Береза".

- Ну для Словатичей и трое хорошо, даже очень хорошо! - заметил я.

- Конечно, три коммуниста для Словатичей - это солидно. Но разве не странно, Алексей, что двух-трех человек мы называем партийной организацией?

- По уставу и в обычных условиях трое могут составить низовую организацию.

- Вот когда-то называли: ячейка. Имелось в виду, что ячейка - часть сети, начальный ее элемент. Но ведь слово это, наверно, от "яйца". Тогда смысл еще точнее! Из ячейки-яйца и возникли более сложные организмы, организации...

- К чему сейчас филологические изыскания?! Не в названии дело. Кстати, уже сегодня есть у нас организации, которые никак не назовешь ни партгруппой, ни ячейкой! В Подгорном пятнадцать человек, в Машево двадцать...

- Так это в почти освобожденном от бандеровцев Любомльском районе! А в тех же Словатичах пока что трое.

- Будет больше... Давай дальше считать, комиссар!

- Уж и отвлечься нельзя! - немного обиженно сказал Дружинин и придвинул к себе список.

Строго говоря, в данный момент мы были не командиром и комиссаром. Отчет для ЦК готовили секретарь подпольного Волынского обкома и член этого обкома. От нас ждали сведений о том, как развернуто на Волыни партийное подполье.

Ветер бросал в окна сухой рассыпчатый снег. Проскрипели валенки часового. Было поздно, первый час ночи... Дружинин опять стал называть цифры, а я прибавлять их к уже подсчитанным. Итог показал, что шестьдесят созданных нами к концу 1943 года организаций объединяют более трехсот человек.

- В среднем по пять, - прикинул Владимир. - А в Словатичах меньше...

- Дались тебе Словатичи! Есть села, где работать приходится и коммунистам-одиночкам.

- А я все думаю о Словатичах. Какую стойкость проявляют эти трое! Какое глубокое понимание своего партийного долга! С первых же шагов работы. Невероятно трудно было создать там организацию. Зато сколько она уже сделала. Вспомни!

- Ах, вот ты о чем! Ну как не помнить! Все отлично помню.

История маленького коммунистического подполья в Словатичах была действительно многим примечательна.

* * *

Как-то осенью к секретарю партбюро 1-го батальона Семену Ефимовичу Газинскому, ожидавшему на дальней явочной квартире связных, пришел человек лет тридцати в крестьянской одежде, назвал пароль и сообщил, что он прислан для переговоров подпольным Киверцовским райкомом.

- О чем говорить будем? И кто вы такой? - спросил Газинский.

- Местный житель. Из села Словатичи. До войны работал в сельпо... Фамилия моя Остапчук, зовут Илья Игнатьевич. Ну а разговор вот насчет чего... Когда Волынь еще под Польшей была, состоял я членом Коммунистической партии Западной Украины. Перевестись во Всесоюзную Коммунистическую, как и многие наши товарищи, не успел... Сами знаете, Советы недолго на Волыни были, война началась... Но в душе я оставался большевиком и сейчас себя им считаю. Хочу работать для партии, для партизан, для победы над фашистами!

Газинский знал, что человека непроверенного, ненадежного райком к нему не пришлет. Да и сам Илья Остапчук производил хорошее впечатление. Секретарь батальонного партбюро начал расспрашивать, какова обстановка в Словатичах.

- Сильно запуганы люди! Зажали народ бандеровцы, дыхнуть не дают. Стоят они в соседнем селе, в Лише, но и к нам часто заглядывают последнее грабить. А чуть что не так, не по-ихнему, - замордуют, спалят. Как говорится, за наше жито та ще нас бито! Ни старого ни малого, подлецы, не щадят!.. Был неподалеку от нас польский хутор Вицентувка, так весь его сожгли, ни одной хаты не оставили. И людей много погибло. А вот в Пшебражье, это село от нас близко, поляки умнее оказались: вооружились и самооборону от бульбашей держат.

- Неужели в Словатичах таких людей, поумнее да порешительнее, нет?

- Как нет? Найдутся... Только поискать надо.

- Работать с людьми, вести их за собой должны коммунисты. Не так ли, товарищ Остапчук? Надо создать а Словатичах хотя бы небольшую парторганизацию. Вы будете ее секретарем. Думаю, что обком утвердит вашу кандидатуру. Кого вы сможете привлечь к работе еще?

- Есть у нас учитель. Хороший человек, советский... Наверно, согласится! Но он, кажется, беспартийный.

- Примем его в партию. Всякий, кто работает в большевистском подполье, работает для партии, становится коммунистом. Только, если вы уверены в этом учителе, лучше сделайте его своим дублером, а для всяких текущих дел подберите еще человека.

- Постараюсь! Подумаю, поищу.

Илья Остапчук говорил спокойно, нисколько не удивился предложению Газинского, ни о чем не спорил. Видно было, что, прежде чем явиться сюда, он ко многому себя подготовил, многое твердо решил. Газинский договорился с Ильей Игнатьевичем, что они снова встретятся ровно через неделю, но не на этой явочной квартире, откуда до Словатичей далеко, а в придорожных кустах у хутора Вицентувка. Остапчук должен был привести с собой и учителя, и третьего товарища, которого надеялся подыскать. Свидание назначили на два часа ночи, установили пароль.

Они распрощались. Новый подпольщик унес с собой несколько партизанских листовок.

Сообщение Газинского о том, что в Словатичах, по всей вероятности, можно будет сколотить подпольную группу, обрадовало командира батальона Григория Васильевича Балицкого. Обком не раз упрекал его в недостаточно энергичной работе среди населения. В Киверцовском районе, где дислоцировался батальон, пока удалось наладить работу местных коммунистов только в селе Суск. Там их было уже шесть человек. В Хойневе, Свозах, Солтысе организации лишь зарождались. Хорошо, если удастся что-нибудь сделать и в Словатичах!..

- Но одного тебя, Семен Ефимович, я на новую свиданку не пущу, сказал комбат Газинскому. - Придется взять с собой взвод!

- Одному пройти легче.

- Пройти, возможно, и легче, ну а там как? Допустим, что Остапчук вполне наш человек. Ну а этот учитель? И еще третий, возможно, придет. Вдруг притащат за собой хвост? Что тогда? Предусмотрим и другое. Все трое распрекрасные люди. Так разве же людям, готовым на многое и которым предстоит многое, - разве им помешает встреча с нашими партизанами?! Пусть посмотрят, какие у нас хлопцы! Такие ли, как расписывают их бандеровцы?! Листовки, инструкции - это, конечно, хорошо, но и пожать руку партизанам, поговорить с ними для подпольщиков много значит. Разве не верно говорю? Я и сам, брат, в прошлом партийный работник.

- Знаю, Григорий Васильевич! Пожалуй, ты прав, надо бы со взводом пойти... Но можно ли отрывать от боевых заданий?

- Подполье - тоже боевое задание! Возьмешь с собой взвод Миколы Бочковского.

От расположения батальона до хутора Вицентувка было километров пятьдесят. Значит, выходить надо за два дня, а пока Газинский занялся обычными своими делами.

В мирное время он работал секретарем райкома партии на Киевщине. Тогда его заботили сев, уборка, фермы, строительство, теперь - подрыв эшелонов, разведка, землянки, боеприпасы. Но дела и заботы Семена Ефимовича всегда были связаны прежде всего с людьми, все равно - убирают ли они хлеб или ставят мины, строят ли школы или ходят в разведку. Почти в любой час Газинского можно было увидеть в самой гуще партизан. Бойцы и командиры любили этого сильного, спокойного человека, ценили его ум, энергию, принципиальность, знали, что секретарь партбюро требователен не только к людям, но и к себе.

Газинский побывал во всех ротах и подразделениях, помог провести у подрывников открытое партийное собрание, выступил на совещании членов редколлегий стенгазет и боевых листков, отругал комсорга минометной батареи за то, что ходит в грязной рубахе и небритый, сделал во второй роте доклад о международном положении, дал рекомендацию в партию пулеметчику Глушко, договорился с комиссаром относительно плана подготовки и XXVI годовщине Октября. Конечно, встретился он и с Николаем Бочковским, которому предстояло выступить со своим взводом в поход к Вицентувке.

- А какое задание? - спросил Николай.

- Задание особое. Пока не дойдем, не скажу. Но взвод должен быть в полном порядке! Выступим в четверг, вернуться постараемся ко вторнику. Маршрут составят в штабе по карте.

Они и выступили в четверг на рассвете. Отряд состоял из двадцати человек, считая двадцатым Газинского.

Двигались глухими лесными тропами, стороной от дорог. Впереди шел дозор. В тронутых осенними красками чащах было тихо, безлюдно. Шагать по таким местам - одно удовольствие. Труднее приходилось, когда лес редел и начинались кустарники, поля, а за ними села. Тогда приходилось идти в обход, петлять по оврагам или ползти, прикрываясь буграми.

К середине дня позади осталось километров двадцать пять. Партизаны сделали привал и пообедали, после чего Бочковский приказал ложиться спать. Дело в том, что следующий переход предстояло совершить ночью. В темноте будет гораздо безопаснее пересечь большую проселочную дорогу Киверцы Тростянец, обычно очень оживленную в дневное время, заполненную автомашинами, обозами, пешеходами.

Выставив часовых, небольшой отряд расположился на отдых в кустарнике. Газинский прилег рядом с Николаем. Командир взвода Николай Бочковский красивый белокурый парень лет двадцати с небольшим. Начал он свой партизанский путь на Черниговщине осенью 1941 года. Первое время был штабным ординарцем, но затем этого расторопного умного хлопца сделали командиром отделения. В первых же боях его отделение показало себя очень хорошо, дралось смело, инициативно, не падало духом в трудные минуты. Вскоре стало ясно, что Бочковский сможет отлично командовать и взводом. Действительно, его взвод стал одним из лучших в батальоне Балицкого. Не случайно Григорий Васильевич послал под Вицентувку именно недавнего комсомольца, а теперь кандидата в члены партии Бочковского с его боевыми, видавшими виды ребятами.

Конечно, Бочковский отлично понимал необходимость секретности во многих военных делах. Но вот сейчас, когда он лежал под кустом рядом с Газинским, его начало одолевать самое обыкновенное человеческое любопытство. Скосив в сторону Семена Ефимовича глаза, командир взвода тихо спросил:

- Спишь, секретарь?

- Отдыхаю, - буркнул Газинский.

- И отдыхай себе на здоровье... Только сначала скажи, куда мы идем? В разведку, что ли?

- Не положено говорить... Завтра узнаешь.

- Что же я, по-твоему, к Гитлеру побегу тайну выдавать? Или, может быть, к Степану Бандере?

- А ну спи, Микола!

Ответ на мучивший его вопрос Бочковский получил только на другой день, когда отряд благополучно перевалил через большак и обосновался в заброшенном, полусожженном хуторе Германовка, в нескольких километрах от цели своего похода. К вечеру послали двух человек разведать Вицентувку и ее окрестности. Разведчики сообщили, что Вицентувка пуста. Только худые одичавшие кошки сидят на каменных крылечках обгоревших зданий. Дорога в сторону Словатичей давно не езжена, вдоль нее кое-где тянутся кусты.

В первом часу ночи все двадцать партизан подошли к месту, возле которого была назначена встреча с Остапчуком и его людьми. Метрах в ста пятидесяти от хутора оставили у дороги на Словатичи засаду из трех автоматчиков, приказав им хорошо замаскироваться и открывать огонь лишь в случае какой-нибудь явной провокации. Основные же силы отряда заняли позицию на окраине Вицентувки, возле разоренной пасеки. Газинский с Бочковским прилегли у дороги, примерно на равном расстоянии от пасеки и от засады. Оставалось ждать двух часов ночи. "Вот она теперь какая, наша партийная работа!" - подумал Семен Ефимович, перекладывая пистолет из кобуры за пояс. Приготовил на всякий случай и гранату.

Наконец светящиеся стрелки часов показали два. Потом пять минут третьего, десять минут третьего... Дорога оставалась пустой.

- У нас время московское, а у него, возможно, берлинское! - шепнул Николай.

- Эх, верно! Не предусмотрели! - с досадой ответил Газинский, снова напряженно вглядываясь в темноту.

Но вот впереди что-то замаячило: или тень, или человеческий силуэт. Нет, конечно, шел человек! Еще минута-другая, и он оказался почти рядом.

- Киверцы! - тихо произнес пароль Газинский.

- Киев! - последовал правильный отзыв.

- Садитесь сюда! - сказал Газинский, помог пришедшему спуститься в канаву и вдруг, всмотревшись, увидел, что это не Илья Игнатьевич. - Кто вы?

- Дублер.

- Кого вы дублируете?

- Остапчука Илью.

- А где он?

- Погиб... Два дня назад Илью задушили бандеровцы.

Ошеломленный страшной вестью, Газинский как-то механически, будто и не к месту спросил:

- Вы кто по профессии?

Из темноты последовал тихий ответ:

- Учитель.

С трудом сдерживая волнение, то повторяясь, то забегая вперед, учитель рассказал о случившемся. В конце минувшей недели Илья Остапчук, человек, близкий ему по взглядам, дал понять, что в селе создается подпольная коммунистическая организация. Учитель встретил это сообщение с радостью, выразил желание помогать подпольщикам. Тогда после большого серьезного разговора Остапчук предложил ему стать дублером руководителя организации. Учитель не возражал. Илья Игнатьевич тут же поставил его в известность о назначенной представителем партизан ночной явке, сообщил время, место и пароль.

Они начали советоваться, кого бы еще привлечь к работе. Решили позондировать настроение одного недавно появившегося в селе человека. Этот человек утверждал, что он красноармеец, бежавший из фашистского плена. Подпольщики рассудили так: если бежал от немцев, значит, свой, советский. Оказалось же, что это специально засланный в село агент бандеровцев, осведомитель "Службы беспеки". Вероятно, в первом же разговоре с ним Илья допустил какую-то неосторожность. Во всяком случае, последовал донос, что Остапчук "смущает селян".

В Словатичи нагрянула целая сотня бульбашей, которая и сейчас там находится. Остапчука схватили. Требуя, чтобы он выдал соучастников, раскрыл свои связи с партизанами, националисты подвергли арестованного излюбленной ими чисто инквизиторской пытке.

На шею Остапчука надели веревочную петлю, которую постепенно закручивали с помощью короткой палки. Когда он начинал задыхаться, петлю ослабляли и снова требовали ответа на поставленные вопросы. Подпольщик молчал. Палачи с бандеровскими трезубцами на шапках истязали его два дня, пока не закрутили удавку до отказа.

- Остапчук был настоящим коммунистом! Вечная ему память! - сказал Газинский.

- Вечная память! - молвил учитель.

- А вы?.. Мученическая смерть Ильи вас не остановила?

- Как видите, пришел...

- Сейчас темно, нельзя зажигать свет, и мы даже не видим как следует друг друга... Но я вам верю, товарищ дублер, и мне хочется пожать вашу руку!..

Они обменялись крепким рукопожатием, затем Семен Ефимович продолжал:

- Вам сначала будет тяжелее, чем Илье... Ведь он рассчитывал на вас, а вы пока можете надеяться только на себя. Но надо бороться!

- Я знаю. Я все уже обдумал и все решил... Что надо делать? Что сейчас главное?

- В вашем селе самое главное - ослабить влияние бандеровцев, а тем самым ослабить их силы. Надо привлечь народ к активной помощи партизанам!

- Понимаю. Но ведь следует добиваться и перехода к вам самих бандеровцев? Мне Илья показывал листовки... Одна прямо бандеровцам адресована...

- Да, предстоит работа и среди обманутых Бандерой, насильно привлеченных им в свои ряды людей.

- Вот-вот! У нас в селе как раз есть сейчас такие люди. Они не совсем бандеровцы, конечно... Это грузины.

- Какие грузины? Откуда?

- Советские грузины. Были у немцев в плену, видно, бежали, а националисты где-то их перехватили и заставляют служить у себя. Морочат им голову! Обещают после победы "самостийной Украины" отправить их с почетом на Кавказ... Наблюдал я за этими грузинами. Томятся люди! Видно, что не по нутру им быть вместе с бандитами. Но разве от бандеровцев легко вырваться! Вот я и подумал: не связать ли грузин с вами?

- Правильно подумали! Непременно надо с ними связаться. И побыстрее! А как это сделать, давайте подумаем вместе. Но сначала скажите: сколько их?

- Примерно человек сорок или чуть больше. Вроде бы отдельная рота! Бандеровцы грузин на той стороне села держат, что к юго-востоку, а эту не доверяют, здесь сами стоят...

- Почему именно эту не доверяют? - не понял Газинский.

- За Вицентувкой, чуть подальше, Пшебражье будет. А там польский отряд самообороны. Вот и опасаются, как бы грузины к полякам не подались!

- Интересно, очень интересно... А какое вооружение у бандеровцев в Словатичах? Не выясняли?

- Как же не выяснить, если к вам шел! Один станковый пулемет, пять ручных, автоматов мало, у большинства винтовки...

Подумав немного, Газинский сказал:

- Надо бы мне встретиться с кем-нибудь из грузин, с одним или с двумя. Вот что попробуем сделать! - Тут он вынул из кармана и протянул учителю сложенную в несколько раз газету. - Держите! Это московская "Правда", относительно свежая, за прошлый месяц. Сами почитайте, а потом постарайтесь подсунуть ее грузинам. Как будут реагировать? Спрячут ли от бандеровцев?.. Своего рода пробный камень! А там уж смотрите, насколько откровенно можно с ними разговаривать. Но во всех случаях соблюдайте осторожность. Хватит с нас одной смерти. И дублера у вас пока нет.

- Буду осторожен. А если дело пойдет на лад, если увижу, что грузины рады связаться с партизанами? Что тогда делать?

- Приведите хотя бы одного. Сюда же, на это место! Действуйте в воскресенье, в понедельник, а в ночь на вторник, в два часа, являйтесь сюда.

- А пароль? Отзыв?

- Останутся прежними.

- Сделаю все, что смогу!

- Желаю успеха.

Они распрощались, учитель бесшумно исчез в темноте, и только тогда Газинский хватился, что так и не узнал его фамилию.

Отряд быстро собрался в обратный путь к хутору Германовка. Решили переждать там до вторника.

- А майор Балицкий что подумает? Во вторник мы уже в батальоне должны быть! - напомнил Николай.

- Обстановка изменилась, - пожал плечами Газинский. - Надо в батальон связных отправить, сообщить, какая здесь ситуация. Правда, жаль людей отсылать! Каждый человек дорог. Ведь неизвестно, как все с грузинами обернется... Не отпустят их бульбаши без крови!

- Это уж точно! - согласился Бочковский. - А все равно связных послать надо... Иначе майор нам головы оторвет!

Подумал Газинский и о другом, хотя и не высказал своих мыслей командиру взвода. А что, если во вторник явка не состоится? Дублер не приведет грузин и сам не придет! Не сможет, обстоятельства окажутся сильнее. Что делать тогда? Придется связываться с Киверцовскнм подпольным райкомом, с его секретарем, а для этого нужно будет пробраться к селу Суск, что займет еще сутки... Но нельзя же бросать или откладывать дело с грузинами. Ведь какой замечательный подвернулся случай!

И тут же секретарь батальонного партбюро понял, что это вовсе не случай.

Все происходило с железной закономерностью. Не узнали бы они, что можно вырвать из бандеровского полуплена большую группу грузин, не окажись в Словатичах дублера! А дублер появился потому, что был Илья Остапчук... А Илья занял свой трудный пост потому, что существовал подпольный райком... А райком возник с помощью коммунистов 1-го батальона... А от партизан-коммунистов требовал создавать в селах партийное подполье обком... А обком выполнял волю ЦК, волю всей партии, хорошо понимавшей, как важна для дела победы народная поддержка на оккупированной врагом советской земле. И вот она, эта поддержка: подвиг Остапчука, смелый поступок его дублера.

Да, оба они стали самоотверженными бойцами партийного подполья. Илья Остапчук погиб героической смертью. Но разве мало стойкости проявил учитель, тотчас же заняв его место? Тело Остапчука еще не остыло, а дублер, стиснув зубы, уже присматривался к появившимся в селе грузинам, наблюдал за отношением к ним бандеровцев, подсчитывал оружие врага... Это и есть работа коммуниста в подполье! Во всяком случае, очень важная часть его деятельности. Вот сегодня учитель, рискуя жизнью, обронит в стане врага номер "Правды"...

Раздавшийся в темноте отдаленный крик совы прервал размышления Газинского.

- Стоп! Дозор сигнал подает... Что-то там неладно! - встревоженно сказал Николай и тенью скользнул вперед.

Вернулся он с неожиданной вестью. Пустовавший всего несколько часов назад хутор теперь занят какими-то вооруженными людьми. Прошло немало времени, пока удалось выяснить, что это свои, партизаны, спецгруппа из соседнего отряда, возглавляемая капитаном Хоменко.

Встреча партизан-соседей вдали от своих лагерей, у самого логовища бандеровцев, была не только радостной, но и взаимно полезной.

Газинского с Бочковским обрадовала возможность использовать имеющуюся у спецгруппы рацию, чтобы сообщить батальону о вынужденной задержке взвода в районе Словатичей. К сожалению, непосредственно с Балицким связаться было нельзя. Радист спецгруппы не знал, да и не мог знать ни позывных батальона, ни волны, на которой принимает батальонная станция, ни шифра. Не знал этого и Газинский: такие вещи строго засекречены. Пришлось действовать по-другому. Радиограмму, адресованную Балицкому, послали в отряд, из которого была спецгруппа Хоменко, попросив срочно переотправить ее соседу пешей или конной связью.

- Предупреди, что через полчаса снова вызовем, - сказал капитан Хоменко радисту. - Кажется, будет кое-что интересное...

И он сразу же начал расспрашивать Газинского с Бочковским о бандеровской сотне, о грузинах.

- Ясно, что грузин можно вырвать! - сказал Хоменко, записав все нужные ему сведения. - Действовать надо агентурным методом. Подошлем туда человека.

- Есть там уже человек, я ведь говорил, - напомнил Семен Ефимович. Кое-что сделать сможет.

- Пусть делает! - кивнул Хоменко. - Но со мной тут боец, которого можно ну прямо в хаты к этим грузинам подкинуть! Цокаев его фамилия... Сам по национальности лезгин, но хорошо говорит по-грузински. Вот его и надо в Словатичи послать. Вряд ли бульбаши всю свою кавказскую роту в лицо знают, а уж земляки земляка не выдадут.

- Ну а если найдется доносчик? Все к чертям полетит! А у нас на вторник явка назначена. Представителя грузин ждем. Нет, пусть уж лучше земляки на явке потолкуют!

- Есть и тут логика, - сказал, немного подумав, Хоменко. - Только вдруг явка сорвется?

- Тогда надо совместными силами ударить по бандеровцам, боем отсечь от них грузин и увести с собой. Перед самой операцией отправим в Словатичи лезгина.

- Не-е-ет! - покачал головой капитан. - Задача нашего спецотряда и нашей группы не стрельба-пальба. Сам знаешь, наше дело - разведка и прочие такие штуки.

- Разве мало получишь данных от грузин? И не только о бульбашах, но и о немцах. Ведь недавно из плена бежали.

- Тоже логика! Слушай, политрук, ты, наверно, здорово Гегеля изучал?

- Приходилось! - усмехнулся Газинский. - Надо готовиться к бою, капитан, просто необходимо!

- Хорошо... Предположим, что бой! А силы какие? У вас двадцать человек, у нас тринадцать, всего - тридцать три. Бульбашей в Словатичах сотня, да пока у них еще сорок грузин. Получается, что сил у противника вчетверо больше наших!

- А внезапность? Да и грузины наверняка будут с нами.

- Не торопись, не забегай! Давай еще покумекаем.

Военный совет продолжался. Хоменко высказал дельную мысль, что не мешало бы попытаться привлечь к выступлению вооруженных поляков из Пшебражья, хотя и сомневался, согласятся ли они. Существовавшие кое-где на Волыни польские отряды самообороны напоминали так называемые "Батальоны хлопски", имевшиеся в самой Польше. Эти отряды брались за оружие только для защиты своих сел, а в остальных случаях предпочитали придерживаться нейтралитета. Все же решили связаться с Пшебражьем. Посланные туда гонцы привели к вечеру на хутор командира самооборонцев, оказавшегося высоким худощавым человеком лет сорока, в линялом, подпоясанном ремешком плаще и с пестрым шарфом на шее. Назвался прибывший Казимиром.

Выслушав предложение партизан, Казимир замахал длинными худыми руками:

- Не можно, паны-товарищи, не можно! Мы никого не торкаем, и нас не торкают... Але дознают бандеры, что мы с партизанами вместе, как вы уйдете, побьют нас всех!

- Надо, чтобы сами бандеровцы ушли. А они и уходят оттуда, где сильно получат по рылу! - сказал Газинский.

- И не трогают вас только до поры до времени... Сами же должны понимать! - добавил Хоменко.

Разговор с Казимиром был долгим и трудным. В конце концов поляка удалось убедить в необходимости совместного выступления, но прежде, чем дать ответ, он хотел посоветоваться с односельчанами. В Пшебражье с ним отправился Газинский. Здесь после длительных споров пришли к окончательному соглашению: если понадобится, поляки будут участвовать в операции.

- А не подведете? Выступите? - спросил на прощание Семен Ефимович.

- Даем слово твердо! Иезус свидетель! - ответил Казимир, набожно поднимая глаза к небу и торжественно крестясь двумя пальцами.

"Пожалуй, не подведет! - подумал Газинский. - Пока для него Иезус все же фигура".

Утром они встретились еще раз, чтобы уточнить план действий. План сводился к следующему.

Вариант первый. Если явка состоится, лезгин Цокаев вместе с пришедшими грузинами и учителем или только с учителем проникает в Словатичи, чтобы быстро, в течение какого-нибудь часа, подготовить выступление кавказцев одновременно с партизанами. Кавказцы начинают бой на северо-западной окраине села, где они расквартированы, а партизаны, как только услышат выстрелы, наступают с юго-востока, то есть со стороны Вицентувки. Поблизости сосредоточиваются и поляки в количестве 50 человек, но они остаются пока в резерве.

Вариант второй. Если на явку до 2 часов 30 минут никто не прибудет, удар по бандеровцам наносится силами партизан и польского отряда. Для этого партизаны делают глубокий обход села и сосредоточиваются у северо-западной его стороны, поближе к грузинам. Поляки пробираются к юго-восточной части Словатичей, где становятся в засаду. Заняв исходные позиции, партизаны направляют к грузинам Цокаева. Несколько позже, в 4 часа 30 минут утра, партизаны первыми начинают бой, ставя своей задачей оттеснить бульбашей к противоположной окраине села, где их встретит огнем отряд Казимира.

Таковы были варианты. Понедельник прошел в последних приготовлениях. Поздно вечером партизаны сосредоточились в кустах возле Вицентувки. Поляки ждали начала событий на самом хуторе, в полуобгоревших его хатах.

Неторопливое время подошло наконец к полуночи. Наступили новые сутки. По-прежнему медленно, словно бы нехотя, время движется дальше. Скоро уже и два... Вместе с Газинским и Бочковским лежит у дороги сухощавый, горбоносый, ловкий и решительный человек, родившийся далеко отсюда, в горах Дагестана. Все они напряженно смотрят в сторону Словатичей.

Нет, явка не состоялась... Никто не пришел. В два тридцать ночи второй вариант оперативного плана вступил в действие.

Партизаны начали обход села. Через сорок минут предстояло двинуться полякам. Газинский и Хоменко шли рядом, изредка переговариваясь шепотом. Бесшумно следовали за ними Николай и бойцы. Вскоре кустарник кончился, километров пять отряд пробирался открытым полем. Не виден он был из села лишь благодаря темноте. К счастью, почти у самой северо-западной окраины Словатичей раскинулась небольшая рощица. В нее партизаны вошли, когда уже забрезжил рассвет.

- Цокаев! - тихо позвал капитан.

Перед ним вытянулась по-мальчишески стройная фигура лезгина.

- Действуй, Цокаев! - сказал Хоменко.

Лезгин передал стоящему рядом товарищу свои автомат, потом ему же протянул самодельный кинжал и вынутую из кармана гранату.

- Может, пистолет возьмешь? Дать? - спросил Хоменко.

- Нельзя! - мотнул головой Цокаев. - Не воевать с грузинами иду, с добрым словом иду... Как друг!

- Там и бульбашей полно! - напомнил Бочковский.

- Я не к собакам бульбашам иду, я к землякам иду... Пусть у меня будет открытая рука!

Лезгин поднял правую руку ладонью вперед, как бы показывая, что в ней нет оружия, потом вдруг присел, проворно стянул сапоги, остался в одних толстых шерстяных носках, сбросил с головы кубанку, снял с гимнастерки ремень, расстегнул ворот... И все поняли Цокаева. В таком виде ему легче будет в ночное время проникнуть к грузинам или пройти мимо бандеровцев.

Цокаев кивнул на прощание, улыбнулся и быстрой легкой походкой зашагал, не оглядываясь, к Словатичам.

Но только успел ли дойти?! Вдруг где-то вдалеке, на противоположном конце села, простучал пулемет и затрещали ружейные выстрелы. Почему поляки начали первыми? Как потом оказалось, первыми начали не они, открыла огонь бандеровская застава, обнаружившая приближавшийся к окраине села отряд Казимира. Выстрелы не смолкая гремели чаще, гуще, там завязался бой, и некогда было гадать, почему он начался.

Партизаны рванулись вперед... Взводу Бочковского предстояло действовать вдоль улицы, а разделившимся на два отделения людям Хоменко теснить бандеровцев по огородам, слева и справа. Навстречу атакующим прогремела пулеметная очередь, но прицел был взят высоко. Когда Семен Ефимович вместе с Николаем добежали до первых строений, они увидели лежащего на земле грузина, который менял диск у "дегтяря".

- Кацо! Против кого ты воюешь?! - крикнул Газинский, бросаясь к пулеметчику и показывая на своей гимнастерке орден Красной Звезды.

Грузин ликующе охнул, будто только ждал эту знакомую звездочку, повернулся к хатам и начал что-то громко выкрикивать на родном языке.

Из ближайших домов и сараев с радостными возгласами выбегали грузины... Улыбающиеся, возбужденные, они складывали оружие у ног Газинского.

- Не надо! Зачем? Берите винтовки обратно... Эй, кацо, поднимай свой пулемет!.. Товарищи, мы - партизаны. Давайте вместе...

- Давай, давай! Командуй! - раздалось несколько голосов.

Еще минута-другая, и партизаны вперемешку с грузинами помчались к центру села. Там небольшая, ушедшая вперед группа, возглавляемая Бочковским, шерстила бандеровцев.

Трескотню одиночных выстрелов перекрывал стук пулеметов... Где-то за хатами бухнула граната... Бой был недолгим. Бандеровцы дрогнули, стали отступать, а потом побежали и вовсе прочь из села, грозя кулаками и мотая чубами. Пулеметчик-грузин выпустил вслед последней кучке полдиска и зло рассмеялся, когда один из чубатых упал.

Газинский с Хоменко наскоро подвели итог операции. Из лап бульбашей удалось вырвать почти всех грузин. Двадцать шесть из них живы-здоровы, находятся при полном вооружении, счастливы, что станут партизанами. Пять грузин ранено. Во взводе Бочковского четверо раненых, в том числе и сам Николай. Три его бойца пали смертью храбрых.

Потери бандеровцев только убитыми - семнадцать человек. Взято в бою два десятка винтовок, три автомата, три ручных пулемета и станок-вертлюга от "максима": ствол бульбаши успели унести с собой. Один из пулеметов и часть винтовок партизаны тут же передали отряду Казимира.

Дольше задерживаться в Словатичах нельзя. Ведь неподалеку, в Лише, находится довольно крупный бандеровский гарнизон. Кроме того, предстояло перейти в дневное время дорогу Киверцы - Тростянец, причем сделать это необходимо побыстрей, пока туда не брошены заслоны противника. Партизаны мобилизовали пять крестьянских подвод, уложили в них раненых и убитых, попрощались с поляками и, выслав вперед походную заставу, тронулись в путь.

Хоменко шагал рядом с грузинами, настойчиво их о чем-то расспрашивая и делая на ходу пометки в тетради. Капитан торопился. Через несколько километров его группе предстояло отделиться от колонны, свернуть в сторону. Возле Хоменко вертелся, выполняя время от времени обязанности переводчика, невредимый веселый Цокаев, давно отыскавший свою кубанку и сапоги.

Вскоре головная застава остановила трех идущих навстречу женщин с корзинами и мешочками.

- Кто такие? Куда?

- Тутошние мы, из Суска... Вам, партизанам червонным, от селян наших подарунки несем!

Они вынули хлеб, сало, горшочек меду, яблоки. В одной из кошелок оказалась и бутыль самогонки.

- А кто сказал вам, что червонные здесь пройдут? - спросил командир заставы.

- Е таки люди, що знали!

В селе Суск имелась подпольная партийная организация... Не до нее ли дошли вести о пребывании поблизости партизан? Не коммунисты ли подсказали крестьянкам вероятное направление обратного маршрута партизанского взвода?

Газинский думал не только об этом. Его больше всего беспокоили причины, помешавшие состояться ночной явке. Что с дублером? Почему он не пришел? Пытался ли выполнить полученное задание? Можно ли рассчитывать на его дальнейшую работу?

Ответ на эти вопросы Семен Ефимович получил позже, когда партизаны, без выстрела перевалив через дорогу Киверцы - Тростянец, расстались с группой капитана Хоменко и сделали к вечеру на лесной поляне первый большой привал. Лишь здесь довелось Газинскому познакомиться с грузинами поближе. Расспрашивая, как жилось у бандеровцев, какие были настроения, он вдруг услышал чей-то голос:

- Последний день хорошо жилось! Последний день очень хорошее настроение!

- В последний? То есть вчера?.. Но почему? - не повял Семен Ефимович.

- Партизан ждали, вас ждали! Как только Нодар Абашидзе поднял у кухни газету "Правда", все сразу догадались, что партизаны близко... Не почтальон же принес! Эй, Нодар! Где газета?

Из толпы вынырнул невысокого роста грузин, молча достал из-за пазухи сложенный, затертый на сгибах номер и протянул его секретарю партбюро. С волнением взял Газинский вернувшийся к нему экземпляр "Правды". Сколько уже сделали эти четыре газетные страницы, отпечатанные в Москве! Читали их партизаны в батальоне, готовились по ним к беседам политруки, побывала газета и у подопольщика, вспыхнула маяком надежды для попавших в беду грузин! Не суждено ли этому же номеру "Правды" продолжать свои славные дела?! Газинский бережно спрятал его в сумку.

- Послушайте, ребята! - снова обратился Семен Ефимович к грузинам. А вот вчера или позавчера никто из жителей не заговаривал с вами о партизанах?

Раздалось сразу несколько голосов. Отвечали и по-русски, и по-грузински, перебивая друг друга. Сначала ничего нельзя было понять в этой разноголосице, но постепенно все выяснилось. Да, какой-то мужчина говорил насчет партизан с Нодаром Абашидзе, поднявшим газету, а потом еще с двумя грузинами. Условились, что ночью кто-нибудь из грузин пойдет с этим мужчиной к партизанским связным. Решили послать Ираклия Мергланию. Они и пошли, но наскочили на засаду, едва не попались в руки бандеровцев. Пришлось повернуть обратно. Мерглания вернулся незадолго до начала партизанской атаки...

- А почему послали Мергланию? - спросил Газинский. - Кто он такой?

- Ираклий - партийный, - объяснил кто-то.

- Где этот Мерглания?

Вперед выступил плотный широкоплечий кавказец с перевязанной рукой.

- Да, я партийный, - сказал он и, неожиданно блеснув белозубой улыбкой, добавил: - Только членские взносы давно не платил. Партбилет у лейтенанта Кублашвили остался.

- Почему у лейтенанта? Что за лейтенант?

- Меня в плен фашист брал, когда я в разведку ходил... А если в разведку идешь, лейтенант документы берет, в железную коробку прячет.

- Правильно! Такой порядок! - кивнул, тоже улыбнувшись, Газинский.

Все теперь стало на свои места... Молодец учитель! И правильно сделал, что не появился, не заговорил с партизанами, когда бой в Словатичах уже кончался. На то он и подпольщик! А снова с ним связаться можно будет через Киверцовский райком. Уверенность, что у дублера Ильи все благополучно и что это отличный дублер, наполнила Семена Газинского радостью еще одной победы.

К вечеру следующего дня партизаны бывалые и партизаны новые подошли к лагерю 1-го батальона.

Выслушав доклад, Григорий Васильевич Балицкий сказал:

- Отдыхай, секретарь, получше! Денька через два опять кое-где побываешь по делам подполья. Ох, сильно жмет обком насчет подпольной сети! Да ведь и правильно делает, что жмет.

* * *

Я припомнил всю эту историю, рассказанную мне многими ее участниками, уже после того, как мы закончили отчет и Дружинин ушел к себе. Что добавить? Учителя звали Алексеем Филипповичем Остапчуком, он оказался однофамильцем погибшего Ильи. Учитель привлек к работе еще двух человек, и все они самоотверженно помогали делу победы.

Небольшими были наши подпольные организации, подчас очень небольшими. Но в них действовали люди такие же стойкие, верные своему долгу, как и дублеры из Словатичей.

МИТЯ, "ТЕЛКА" И МОСТ

В сумке минера среди всяческого нужного ему припаса обычно лежит и кусок автомобильной покрышки. Резина с выпуклым рисунком протектора всегда должна быть под рукой, когда приходится действовать не на железнодорожном полотне и не на шоссе, а на самой обычной проселочной дороге-грунтовке.

Легкую самодельную мину, похожую на школьный пенал, опускают в узкую ямку, вырытую вдоль дорожной колеи. Засыплют ее землей, притрусят песком или снегом, а сверху, для маскировки, обязательно оттиснут автомобильный след.

Мороки много! А подорвется всего-то одна машина. Немцы оттащат ее в сторону, и движение будет восстановлено. При операциях на автомобильных трассах наши подрывники предпочитали минировать не сами дороги, а мосты. Уничтожение даже небольшого мостика всегда приносило более эффективные результаты.

Заместителю командира 6-го батальона по диверсионной работе Дмитрию Резуто приходилось часто бывать на автомобильной трассе Ковель - Брест. Здесь он уже давно присматривался к мосту близ местечка Ратное. Вот это действительно мост, настоящий мостина! Длина его - метров двадцать пять, не меньше. Концы покоятся на солидных железобетонных опорах. Середину поддерживает еще одна опора, но поуже. Перекинут мост через болотистую пойму узкой, лишь весной широко разливающейся речушки. От настила моста до подмерзших болотных кочек довольно высоко, так как дорога проходит по крутой насыпи.

"Если рвануть эту штуковину, - размышлял Дмитрий, - то, пожалуй, фашисты и за месяц не восстановят движение... В объезд придется весь транспорт двигать, или через болото дорогу намащивать, или новый мост строить, а это еще дольше... Эх, только бы рвануть! Интересный бы цирк получился..."

Опытный подрывник прекрасно понимал, что разрушить соблазнительный мост не так-то просто: бетон, железная арматура, толстые балки нешуточное дело все это поднять в воздух. И все-таки мост под Ратным манил и манил к себе Дмитрия.

Однажды, возвращаясь в батальонный лагерь с операции на железной дороге, Резуто свернул к не дававшему ему покоя мосту и заминировал одну из опор десятком килограммов тола. Детонатор поставил автоматический, с замедлителем. Побывав тут в следующий раз, Дмитрий увидел, что мина сработала, но лишь слегка повредила опору. Немцы уже успели заделать трещины свежим цементом. Минер сам себя выругал, пожалев о потраченной без пользы взрывчатке.

С тех пор Резуто обходил ратненский мост стороной, чтобы глаза не мозолил. Однако в начале зимы пришлось снова о нем вспомнить.

После ночной работы минеры сделали привал на маленьком хуторе, километрах в двух от автомобильной дороги. Дмитрий разговорился с хозяевами хаты, в которую зашли. Беседа коснулась и первых дней войны.

- Ох и бомбили в ту пору! - сказал хуторянин. - Не нас, конечно, а все по мосту герман целил. Сколько бомб в болото понакидал! Какие не разорвались, до сих пор вверх хвостами торчат... Одна здоровен-н-ная, что твоя телка!

Партизан всегда интересуют уцелевшие авиабомбы: из них можно выплавлять взрывчатку. Попросили хозяина показать, где валяется "телка". Пошли к болоту. "У страха глаза велики! - думал Резуто. - Наверно, сотка, ровно сто килограммов! Значит, не больше поросенка".

Увидев торчавший из запорошенной снегом травы огромный стабилизатор, Дмитрий понял, что крестьянин не очень-то преувеличивал. Бомба была весом в полтонны.

Хорошо ли это? Нет, плохо. Из такой крупной "начинку" обычным способом не достанешь. Взрывчатые вещества извлекались партизанами из бомб и снарядов по определенной, очень строгой технологии, выработанной длительным опытом. Взрывчатку надо расплавить, довести до кашеобразного состояния, но подогревать для этого корпуса бомб или снарядов на открытом огне ни в коем случае нельзя. Их опускали в котел с водой, которую постепенно доводили до кипения. Ну а где найдешь сейчас котел для полутонной "телки"?!

С другой стороны, нельзя же оставлять на болоте заключенную в авиабомбе взрывчатку. Это было бы, по мнению Резуто, вопиющей бесхозяйственностью.

Что же оставалось делать? Ясно, что: надо вытащить бомбу, отвезти ее под ратненский мост и там взорвать. Идея заманчивая! Но на пути к ее реализации стояло множество препятствий, угрожавших к тому же людям смертельной опасностью.

Прежде всего требовалось установить: пожелает ли "телка" вылезти из болота целой и невредимой, не разлетится ли, вылезая, на тысячу кусков? Отослав сопровождавших его партизан подальше, Дмитрий принялся осторожненько окапывать бомбу. Надо взглянуть, нет ли у нее дополнительных боковых взрывателей, похожих на те металлические рожки, какие бывают у плавучих морских мин.

"Телка" оказалась безрогой. Значит, можно тянуть ее на поверхность, не опасаясь задеть при этом один из боковых взрывателей. Но ведь еще неизвестно, почему не сработал взрыватель в головке тогда, полтора года назад. Вероятная причина - ударился о мягкий болотистый грунт. А если не только поэтому? Не исключено, что взрыватель сработал, но не полностью, не до конца, и стоит его сейчас чуть потревожить, как ничего не останется ни от бомбы, ни от самого минера.

Тащить-то "телку" можно, однако делать это придется с большой опаской.

- Вот что, хлопцы! - начал Резуто, подойдя к партизанам. - Мне передохнуть пора, а вы вон за тем бугром выройте окопчик поглубже. Тебе, Григорий, особое задание: обшарить весь хутор и найти хоть метров сто прочной веревки... Кроме того, всем иметь по запасному комплекту барабанных перепонок.

- Да уж где их взять, эти перепонки! Лучше, Дмитрий Миронович, мы рты поразеваем, - сказал Гриша, догадываясь о предстоящем.

- Можно и открытым ртом обойтись. Помогает! - кивнул минер. - Но не обязательно же ей рваться... Не на это рассчитываю.

Через какой-нибудь час стабилизатор бомбы накрепко обвязали веревкой, протянувшейся к вырытому окопу.

- Взялись!.. Теперь плавно! Помалу! - командовал Резуто.

"Телка" охотно поддалась, вылезла из ямы и легла у ее края. Ребята разогнались к ней: интересно же посмотреть.

- Стоп! Всем назад, в окоп, - потребовал Дмитрий. - Торопиться тут нечего. Пусть немного полежит... Мало ли что ей вздумается!

Ничего "телке" не вздумалось. Первым подошел к ней опять Резуто... Да, это была немецкая пятисотка, большая и толстая, с ржавчиной по всему корпусу.

Оставалось сделать самое неприятное: вывинтить у бомбы головку. Заниматься этим всегда страшно, с каким бы весом минер ни имел дело. Для того чтобы разнести человека, вполне хватит и килограмма взрывчатки. Но тут была еще и дополнительная неприятность. Головка у полутонной бомбы настолько велика, что ее трудно прихватить имевшимся случайным инструментом. Придется как-то приспосабливаться... Ничего не поделаешь! И Резуто опять погнал всех подальше от бомбы, обратно на хутор.

* * *

Ранней весной 1942 года из леса, неподалеку от границы между Черниговской областью и Брянской, вышли трое оборванных, изможденных, заросших бородой мужчин с крестьянскими кошелками в руках.

Неизвестные остановили проходивших через поляну девушек и начали расспрашивать, есть ли дальше в лесу люди, а если есть, то кто они такие. Девчата охотно ответили, что сами живут на хуторе, который тут совсем рядом, но в лесу поблизости никого нет. Иногда, правда, проходят через хутор какие-то вооруженные дядьки, кто в немецких, кто в мадьярских мундирах, но кто такие, не разберешь, вроде бы полицаи. Впрочем, и эти давно уже не появлялись.

На встречный вопрос - откуда да куда они идут? - один из обросших бородой мужчин ответил, что направляются из-под Корюковки в брянские села, где хотят поменять кое-что на продукты.

- А сейчас-то, наверно, голодные! - сердобольно воскликнула самая бойкая из девчат. - Обождите, домой сбегаю, молочка принесу... Да вы не бойтесь! Никого сюда не приведу. Вот и подружек в залог оставляю!

Действительно, она вскоре вернулась с полным кувшином молока. Однако побывать она успела не только у себя дома, забежала и в соседнюю хату.

Когда неизвестные уже почти покончили с молоком, из-за кустов бесшумно вышли несколько хлопцев с винтовками и потребовали от бородачей поднять руки вверх. Те повиновались.

- Оружие есть? - раздался вопрос.

- Откуда ему взяться...

Начался обыск. У одного из дядек между днищем корзины и подшитым к нему рядном оказался пистолет ТТ с полной обоймой. У другого тоже нашли ТТ, у третьего наган.

Через час эти пистолеты и револьвер лежали передо мной. В нашу штабную землянку ввели задержанных у заставы неизвестных. По-видимому, они уже сообразили, куда попали, и держались уверенно. На первый же мой вопрос последовал ответ, что все трое являются советскими офицерами-окруженцами и сейчас пробираются к фронту, хотят его перейти. Дальше мы допрашивали задержанных поодиночке и таким образом, чтобы они не слышали ответов друг друга. Однако все ответы сходились даже в мелких деталях.

Выяснилось, что офицеры идут из Киева, где сначала скрывались в разных местах, но потом установили между собой связь. Под Киевом, еще на правом берегу Днепра, их задержала полиция и отправила в ближайший районный центр. Окруженцы убили конвоира, потом нашли для переправы лодку. По левобережью шли они долго, не один месяц, так как, не имея ни компаса, ни карты, часто сбивались с дороги и блуждали в лесах. Все трое хотят, если невозможно перейти фронт и попасть в армию, остаться у партизан.

Последним мы допрашивали темноглазого крепкоскулого шатена, который говорил немного картавя. Попал он в окружение на Полтавщине, где был тяжело ранен. Решил пробираться домой, в Киев, чтобы залечить рану. Ночью, сунув за пояс пистолет и действуя лишь одной здоровой рукой, он переплыл Днепр. В Киеве скрывался в доме отца-железнодорожника, с его же помощью установил связь с другими окруженцами. По своей мирной профессии темноглазый парень - шофер, действительную военную службу проходил в авиации.

- Что ж, оставайтесь у нас, - сказал я окруженцам. - Сегодня и распределят вас по ротам.

- А как с оружием? - спросил тот, что немного картавил.

- Известно как... В бою добывать надо! - усмехнулся кто-то из штабистов.

- Но у нас же есть оружие... Вот оно! - кивнул темноглазый на стол.

- Пистолеты вам не положены, - уточнил я.

- Но ведь мы офицеры!

- У нас пока будете рядовыми бойцами.

Уловив в моем голосе нотку приказа, все трое вытянулись.

Темноглазого, немного картавящего техника-лейтенанта звали Дмитрий Миронович Резуто.

* * *

Солнце поднялось над болотом уже высоко, но времени до вечера хватит, должно хватить, если только пойдет эта окаянная головка. Дмитрий осторожно вставил в ее пазы два железных штыря и начал их пошатывать. Не идет! И не должна сразу пойти. Сверху ржавчина придерживает, на резьбе смазка давно затвердела... И главное, нельзя ее двигать резко, рывком!

Дмитрий то садился на "телку" верхом, то ложился с ней рядом, нажимая на штыри под разными углами. Он обливался потом, но не от мускульного, а от нервного напряжения... Страшно! Не страшновато, а по-настоящему страшно! Резуто старался подавить в себе это чувство, внушал себе, что все обойдется.

Наконец головка чуть сдвинулась влево. Наступило самое опасное. Если взрывной механизм сработал, но не полностью и ударник держится лишь на какой-то заусенице металла, на волоске, то при вращении головки он может сорваться, и тогда...

Лично для него, для Дмитрия Резуто, после этого ничего уже не будет. Минер отчетливо сознавал, какому риску он подвергался, но продолжал осторожно, понемногу, с паузами поворачивать влево чуть поддавшийся взрыватель.

О чем думал в эти минуты Резуто? По традиции чисто литературной, ему полагалось бы вспомнить маленький домик на окраине Киева, добрую старушку мать, отца, шагающего на станцию с железным сундучком... Ну что еще? И себя должен был бы вспомнить, и обязательно таким, когда впервые садился за шоферскую баранку... Любимую вспоминать тоже как будто бы полагается.

Но Дмитрию было не до воспоминаний! Он думал только об одном: как бы плавнее, без малейших рывков вывинтить взрыватель.

Он не знал, двадцать ли минут или весь час ушел на первый оборот. Потом еще несколько таких же, выматывающих душу оборотов. Но вот тяжелая головка авиабомбы наконец освободилась от последнего витка резьбы и тяжело легла на ладони минера. Распрямившись, Резуто отшвырнул ее далеко в сторону. И сразу же из-за кочек, из-за кустов бросились к нему со всех ног партизаны.

"Телку" поставили стоймя на стабилизатор. Она и теперь доходила Дмитрию до подбородка.

- Лошадей надо, - сказал Резуто устало. - И телегу там или сани. Скоро темнеть начнет.

Но хуторяне уверяли, что напрямик, по болотным кочкам и кустам, ни на колесах, ни санями не проехать. Оставалось одно - транспортировать "телку" вьюком. А в ней около тридцати пудиков! Пришлось партизанам немало подумать, прежде чем они нашли подходящее решение.

Попросили у хуторян двух самых крепких лошадей и поставили их рядом. На спины - попоны, всякую мягкую ветошь, а сверху с одной коняги на другую перебросили несколько дубовых жердей. Сюда-то, на эти жерди, уложили с величайшим трудом тяжелую "телку".

В путь тронулись, когда стемнело.

Партизан было пятнадцать человек. Резуто и еще четверо бойцов сопровождали бомбу: кто поддерживал ее, кто вел лошадей под уздцы. Три партизана отправились в разведку, остальным предстояло занять позиции по обе стороны моста, нести здесь охрану, пока минеры сделают свое дело.

Особенно опасаться, что кто-нибудь помешает, не приходилось. Немцы ночью по дороге почти не ездили. Могла появиться лишь одинокая случайная машина, мчавшаяся на полном газу. Такая не страшна. Ну а вдруг все же двинется автомобильная или пешая колонна? На этот случай и выслали к дороге хлопцев. Если заметят опасность, дадут ракету.

Лошади с трудом шагали по болотной тропе, временами приседая под тяжестью необычного груза. Партизаны всячески старались им помочь. Только к полуночи доставили "телку" под мост и сгрузили ее возле средней опоры. Затем Резуто поднялся на дорогу проверить, будет ли видна бомба с подъезжающих к мосту машин. Нет, все в порядке: место, где она стоит, заслоняют откосы.

Теперь оставалось установить взрыватель. Для Дмитрия это уже привычное, нетрудное дело. Быстро и ловко опустил он в бомбу двухсотграммовую шашку тола с механическим детонатором и замедлителем от МЗД-5. Замедлитель нашелся лишь суточный, а нужен был на меньший срок. Но ведь операция с мостом не предусматривалась, когда партизаны выходили из лагеря.

- Можно и сутки подождать, - сказал Резуто. - Пока хоть выспимся на хуторе... Следующей ночью уже не придется! "Телка" разбудит.

Сняли охранение и двинулись обратно. Дмитрий ехал верхом на коне.

Выспались все отлично, подниматься начали только к вечеру. Впрочем, лучше бы проснуться еще позже! Время тянулось изнуряюще медленно, а взрыв должен был произойти лишь в два часа ночи.

Однако в два взрыва не произошло.

- Это же не хронометр! - заметил Резуто.

Не было взрыва и в три часа.

- Запаздывает, случается... Холод на кислоту влияет! - сказал Резуто.

Тихо и в пять часов, и в шесть.

- Что могло случиться? - недоумевал Дмитрий. - Или замедлитель был у меня не суточный, а на больший срок?!

- Нет, суточный. Вместе же мы смотрели! - раздался голос помощника минера.

Вот и рассвело... Тихо на хуторе. Партизаны в унынии. Резуто знал, что все в душе укоряют его: он же устанавливал взрыватель.

Но что же произошло? Никто этого не скажет. А предположений может быть сколько угодно: замедлитель не суточный, - возможно, спутали на заводе маркировку, или плохая кислота, или заело ударник. Вот думал же, что в бомбе заело, и здесь могло случиться! А вдруг еще вчера днем немцы обнаружили "телку"? Нет, с дороги ее не видно, а внизу по болоту никто не ходит. Ну а хотя бы и обнаружили, все равно не решатся подойти... Нет, конечно, просто замедлитель подвел, капризничает на холоде, вот сейчас как грохнет, как загремит!

Тихо... По-прежнему тихо. И нельзя направиться днем к мосту, надо ждать темноты. А ночью? Легко сказать, подойти к бомбе, которая вот-вот может рвануть. Резуто думал об этом и знал, что идти так или иначе придется, идти и что-то делать.

Время тянулось еще медленнее и мучительнее, чем прежде. К вечеру Дмитрий решил, как надо поступить с "телкой". Надо подойти, выхватить из нее и тут же отбросить взрыватель. Затем подвести бикфордов шнур. Вот и все! Шнуром надо бы рвать и вчера. Черт с ним, что опасно! Сегодня будет еще опаснее!..

* * *

Так он и начал свой партизанский путь - рядовым с плохонькой винтовкой, отнятой в первом же бою у мадьяра. Наверно, воевать в пешем строю показалось Мите Резуто скучновато. Ему удалось добиться перевода в кавалерийский эскадрон, но и среди конников бывший шофер и авиатор чувствовал себя как-то не в своей тарелке. Резуто тянуло к технике, вот он и попросился в минеры.

Становились минерами у нас далеко не сразу. Сперва Резуто приучали работать не с минами, а "открытым способом" - подрывать мосты, рушить с помощью толовых шашек телеграфные столбы, вскрывать динамитом сейфы в захваченных полицейских участках.

Только после этого Митя начал участвовать и в железнодорожных диверсиях. Он быстро освоил подрыв эшелонов "на палочку", "на шнурок", "на карандаш", одинаково уверенно ставил мины различной мощности и разных типов. Вскоре Резуто назначили командиром диверсионного взвода.

Во время рейда на Волынь, когда у нас был длительный привал на реке Уборть, он вместе с другими партизанами изучал новую мину замедленного действия - МЗД-5. Был Резуто и среди тех, кто первыми ставили "эмзедухц" на дорогах Ковельского узла.

Рассказывали, что обычно спокойный, уравновешенный Резуто в этой операции заметно волновался. Уже установив мину и вернувшись к группе поддержки, он вдруг спохватился, что как будто неправильно подсоединил детонатор. Дмитрий снова пополз к полотну, вырыл свою мину (тогда они были еще без "кнопок неизвлекаемости") и убедился, что все абсолютно правильно. Не успел он вернуться во второй раз, как опять мелькнула мысль: "Кажется, не убрал всю землю!" Снова - на полотно. Неубранной земли не оказалось, все отлично замаскировано. И сработала у Мити первая МЗД тоже отлично.

Многие минеры считали, что ему всегда сильно везет. Лично я в чистое везение не особенно-то верю, думаю, что удача приходит к человеку по его же собственной воле, но получалось так, что судьба действительно часто благоприятствовала Мите.

Однажды он заминировал участок на выемке железнодорожного полотна. Подорвался здесь эшелон с немецкими танками, да так, что половина танков полетела в болото и навсегда в них увязла. Конечно, Резуто правильно выбрал место для закладки мины, однако напоролся на его мину состав не с картошкой, не с поросятами, как это случалось, а именно с танками.

Или вдруг узнаем, что подорвался поезд, на котором из Ковеля в Маневичи ехал немецкий судья, чтобы провести там нечто вроде показательного процесса над местными жителями, арестованными за помощь партизанам. При взрыве судье-фашисту начисто оттяпало обе ноги. По этому поводу ликовали во всем районе. Выясняем, кто ставил мину. Оказывается, Дмитрий Резуто.

Очень трудно подрывать бронированные поезда. За ними приходилось буквально охотиться. Но кто подорвал бронепоезд среди бела дня и всего-то двумя килограммами тола? Опять Митя Резуто.

Став заместителем командира 6-го батальона по диверсионной работе, Резуто продолжал выходить на железные дороги и в качестве рядового минера. На его личном счету значилось больше десятка подорванных эшелонов, он успел перевыполнить "норму" Героя Советского Союза и был уже представлен к этой высшей из воинских наград.

Мите продолжало "везти"...

Но как отнесется к Резуто судьба на этот раз, когда он опустит руку в стоящую под ратненским мостом авиабомбу?

* * *

Снова идут партизаны по болотной кочковатой тропе, опять высылают разведку, заставы...

- Услышите взрыв, все назад к хутору, - напомнил Резуто.

С ним остались только двое: Гриша Воробьев, бывший тракторист, волжанин, и молоденький автоматчик Василь Круковец, Митин земляк - из-под Киева.

Шли молча. Мост выплыл из полутьмы неожиданно близко, большой, невредимый и соблазнительный, как всегда.

- Троим делать там нечего, - сказал Дмитрий, останавливаясь. - Вы давайте вон туда, подальше, к самой насыпи... Она немного прикроет. Лежать, беречь голову! Нужны будете - свистну. Не вернусь - доложите обо всем комбату. Выполняйте!

Партизаны повиновались приказу.

Резуто помедлил с минуту, пощупал, на месте ли сумка, потом пошел вперед. Он двигался бесшумно, ступал мягко, словно его шаг мог поколебать стальное тело тридцатипудовой "телки".

Вот и она! Как оставили, так и стоит. Вплотную к бомбе Резуто подошел почти крадучись. И опять забилась в мозгу тревожившая целые сутки мысль: "Ну что там со взрывателем?" Никто не ответит Дмитрию. Но сейчас все выяснится... Если взрыватель отказал, он извлечет его из бомбы. Если же замедлитель сработал, а ударник висит на каком-то волоске или перекошен, прикосновение руки минера дошлет стальной стерженек вниз до конца. Не станет тогда на белом свете ни моста, ни минера Резуто.

Может случиться и третье, только это будет почти чудо.

Можно коснуться взрывателя так легко и выбросить его так быстро, что он, и сработав, не успеет послать в тол раскаленные искры, а метнет их, уже находясь в воздухе.

"Значит, у меня все-таки два шанса против одного, - подумал минер, но сразу же поправился: - Какое там два! Чудеса случаются редко... Полтора на полтора!"

И в неожиданном для самого себя приливе холодной, трезвой и ясной решимости Резуто опустил руку в пасть "телки", осторожно и цепко обхватил пальцами крышку взрывателя и тут же, ни мгновения не медля, плавным и сильным движением выбросил его наружу. Почти коснувшись земли, а может быть, еще не коснувшись, взрыватель щелкнул, как щелкает пистон, и сверкнул огненным букетиком. Именно в этот момент Дмитрий с особенной остротой почувствовал страх, хотя взрыва уже не могло произойти, - страх был за прошлое, страх перед тем, что могло случиться.

Резуто сел на землю, прислонясь спиной к безобидной теперь "телке", и просидел так минуту или две.

Затем он поднялся, сделал несколько шагов вдоль насыпи и тихо свистнул Василю и Грише.

- В общем, все в порядке, - сказал Дмитрий подбежавшим партизанам. Сейчас пойду на шнур ее брать. Насчет дистанции и прочего объяснять вам больше не надо? Ну и хорошо, что не надо... Отваливайте!

Резуто вернулся под мост. Он вынул из сумки моток шнура и отрезал пять метров. Один конец вставил в маленькую, стограммовую, шашечку тола и опустил ее в бомбу. Проверил, как лежит шнур, нет ли резких изгибов; затем прижал к свободному концу спичку, чиркнул по ней коробком. Шнур зашипел, втягивая в себя пламя. Дмитрий опустил его на землю и побежал от моста.

Бикфордов шнур горит по сантиметру в секунду. У Резуто было в запасе около восьми минут. За это время надо уйти в безопасное место. Только неизвестно, где безопасно, когда поблизости рвется бомба в пятьсот килограммов!

Резуто бежал широкими скачками вдоль насыпи. Мешали кочки, вязкий кое-где грунт. Увидев в полумгле приподнявшихся с земли Василя и Гришу, минер крикнул им:

- Давайте дальше! Дальше! За мной!..

Побежали втроем. Резуто оглянулся и тут же почувствовал, как лица его коснулся тугой, будто спрессованный воздух. Он понял, что это значит; падая, руками потянул за собой хлопцев и в этот момент увидел желтое пламя и черный дым. Донесся оглушительный грохот взрыва. Зашуршали, засвистели на всех тонах летящие над болотом осколки. Да, все произошло как бы в четыре счета: волна - пламя - грохот - полет осколков.

Когда отсвистело и отшуршало, партизаны поднялись.

- Да-а-а! - уважительно произнес Василь, но неизвестно, в чей адрес.

- Надо посмотреть! - сказал Резуто.

Смотреть на мост не пришлось. Его уже не было. Взрыв разломал на части и расшвырял по сторонам все двадцатипятиметровое полотно настила. Исчезла и центральная опора, у которой стояла "телка". Боковые опоры искорежило, помяло, груды бетона повисли на перекрученном железе арматуры.

- Прилично! - одобрил Дмитрий.

Ни одного стекла в окнах на хуторе не осталось. Партизаны пообещали вставить их при случае. Теперь маленький отряд здесь больше не задерживался. Скорее в лес, в лагерь. Там уже беспокоятся, наверно.

Командир 6-го батальона Федор Кравченко, выслушав Резуто, долго пробирал его за излишний риск. Но Дмитрий знал, что выговор делается для проформы, сам Кравченко поступил бы точно так же. И Кравченко великолепно это знал.

Бреясь в землянке перед осколком зеркала, Резуто впервые заметил у себя на висках седину.

- Да и пора! - уронил он вслух.

Ему не было еще и тридцати лет, но случается, что минеры седеют рано.

ПО ТУ СТОРОНУ БУГА

В двадцатых числах ноября, когда уже выпал первый снег и начал прихватывать морозец, из батальона, "обслуживающего" диверсиями дорогу Ковель - Брест, пришла следующая радиограмма: "Нашем расположении находится группа в четырнадцать человек, прибывшая на связь от польских партизан. Просит препроводить наверх. Жду указаний. Тарасенко".

- Пусть немедленно даст провожатых, - сказал я начальнику штаба Рванову. - А здесь приготовьте все для встречи - баньку там, землянку...

Нас очень интересовала обстановка в Польше. Рядом с районом, в котором мы действовали, за широким полноводным Западным Бугом лежала земля братского народа, придавленная сапогом того же агрессора, что вторгся и в Советскую страну. Беды, нужды, настроения поляков не могли быть нам безразличны. Но приближалось уже то время, когда Красная Армия перейдет Буг и Вислу, чтобы громить фашистов за советским рубежом. Поэтому нарастал и чисто стратегический интерес к территории, на которой скоро развернутся новые наступательные операции. Тем, кто их планировал, требовались точные и всесторонние сведения о положении в Польше.

Еще в сентябре специально выделенная нами группа разведчиков выясняла по заданию Москвы, строят ли немцы укрепления по ту сторону Буга. Многое узнавали мы от беженцев из Польши. В наши леса они пробирались целыми семьями, невероятно изможденные, исстрадавшиеся. Нужную информацию удавалось получать и от небольших партизанских отрядов, организованных в Польше бежавшими из фашистского плена советскими воинами.

Собственно, такие отряды мы не считали в полном смысле партизанскими. Бывшие военнопленные объединялись прежде всего для того, чтобы быстрее пробиться на Родину, а воевали, так сказать, попутно, при удобных случаях. И с дисциплиной в подобных отрядах было не всегда благополучно. По-настоящему боевыми, партизанскими отряды из-за Буга становились уже у нас, после переформирования, пополнения и большой работы с людьми.

Данные о положении в Польше, поступающие по случайным каналам, хотя и представляли известную ценность, были разрозненными, отрывочными. Они нуждались в проверке, уточнении. Для этого мы собирались послать в Польшу, в ближайшее к нам Люблинское воеводство, свою глубокую разведку. Одновременно нашим людям предстояло связаться с польскими партизанами. Разведку намечалось отправить примерно через месяц, как только установится зима. Но вот, как следовало из радиограммы Тарасенко, контакт с друзьями по ту сторону Буга мы сможем наладить уже теперь. Нетерпеливо поджидал я прибытия в лагерь посланцев из Польши.

Явились они дня через два. Группа выстроилась возле штаба, я вышел к ней, взглянул на гостей. Стояла шеренга рослых, бодро выглядевших, неплохо вооруженных людей, но почему-то с лицами явно российского и украинского типа. От правого фланга отделился и зашагал ко мне, четко печатая шаг, худощавый человек в белой кубанке. Остановясь на положенной воинским уставом дистанции, он отдал честь и, заметно волнуясь, отрапортовал:

- Товарищ генерал-майор, Герой Советского Союза! Группа партизан в составе четырнадцати человек из русского отряда второго округа Гвардии людовой прибыла на связь в расположение вашего штаба. Потерь в пути не имели. Докладывает командир отряда Ковалев.

"Вот оно что! Значит, русские отряды тоже входят теперь в Гвардию людову!" - понял я и поздоровался с гостями. Ответное приветствие грянуло весело, дружно.

Федор Ковалев оказался лейтенантом Красной Армии, бежавшим из фашистского плена. Вместе с другими бывшими военнопленными лейтенант организовал отряд действительно партизанский, активно боровшийся с оккупантами. На его боевом счету несколько подорванных немецких эшелонов, разгромы полицейских участков, расправы с пособниками врага. В партизанские силы Гвардии людовой отряд влился не так давно. Продолжая им командовать, Ковалев одновременно стал заместителем командующего 2-м округом Гвардии людовой, то есть вошел в руководство всеми отрядами на определенной территории. Пришел к нам в группе связных и комиссар русского отряда Яков Письменный.

Все это выяснилось в первой же короткой беседе, после чего я попросил Ковалева и Письменного зайти вечером в штаб для более обстоятельного разговора.

Вечером они пришли, познакомились с нашими штабными работниками. Только теперь, когда гости разделись, я рассмотрел их получше. Федор красивый темноволосый малый с энергичным крутым подбородком и внимательными карими глазами. Яков - узколицый, несколько угрюмый, тоже еще довольно молодой человек.

Прежде всего требовалось установить, что представляет собой польский партизанский округ, направивший связных.

- Сейчас у нас шесть отрядов, в каждом примерно до семидесяти бойцов, а в моем около двухсот, - ответил Ковалев.

- Почему такие неопределенные цифры? - удивился Рванов.

- Точного учета нет! Люди приходят и уходят. Мы не сосредоточены в одном месте. Часть отрядов в лесу, а часть квартирует по деревенькам, по хуторам...

- Кто командующий вашим округом? - спросил я.

- Товарищ Метек. Это не фамилия, а подпольная кличка. Всех командиров у нас называют по кличке или только по имени. О моем отряде говорят: "отряд Федора", "отряд Феди"... Известно, что Метек входит в центральное руководство Гвардии людовой и является членом ППР, то есть Польской партии робитничей*.

_______________

* Как выяснилось позже, Метек - польский полковник Мечислав

Мочар, один из видных организаторов Гвардии людовой, ставшей затем

Армией людовой.

- Мы знаем, что Польская рабочая партия стоит на правильных позициях, что это самая передовая партия в Польше, - сказал Дружинин. - Ну, а насколько велик ее авторитет? Идут ли за ППР массы?

- Ого! Еще как идут! - воскликнул Ковалев. - Рабочие, крестьянская беднота, часть трудовой интеллигенции видят в ППР своего вожака. Ведь и Гвардией людовой, в которую входят не только партизанские отряды, но и антифашистское подполье, руководит Польская рабочая партия.

- А какая партия в Польше является наиболее реакционной? Партия эндеков, не так ли? - спросил я.

- Конечно, эндеки льют воду на фашистскую мельницу, - ответил Ковалев. - Эндеки - это от названия партии "Народова демократия", но только ни народом, ни демократией у них и не пахнет. Кто состоит в эндеках? Офицеры-пилсудчики, буржуазия, интеллигенты, которые побогаче. А программа? Подай им Польшу "от можа до можа", подай границы тысяча девятьсот тридцать девятого года! Только неизвестно, с чьей помощью эту программу они хотят осуществить...

- Почему неизвестно? - перебил его Письменный. - Англичане помогают. Ведь беглое панское правительство, признаваемое эндеками, находится в Лондоне, его англичане подкармливают. Из Лондона и оружие эндекам идет с английской маркой. Однако эндеки одновременно делают ставку на немецких фашистов. Да-да, конечно, делают!

- А откуда это видно? - спросил кто-то.

- Очень просто! Эндеки тоже имеют свои подпольные вооруженные силы. Но эндеки только кричат, что воюют с немцами, а фактически ведут бои лишь с польскими партизанами, мешая им бить фашистов.

В глазах Дружинина вдруг зажглись веселые искорки. Сдерживая улыбку, наш комиссар спросил:

- А не говорят ли эндеки и руководители их вооруженных отрядов, что они копят силы для решающего удара, что ударить еще не пришел час?

Ковалев с Письменным в один голос подтвердили, что подобные заявления эндеки делали нередко. Тогда Владимир Николаевич расхохотался и сказал:

- Товарищи, да ведь выходит, что эндеки самые настоящие бандеровцы, но только на польский манер! И час, которого они ждут, это конечно же момент, когда можно будет нанести Красной Армии удар в спину. Никакой не вижу разницы между эндеками и бандеровским сбродом!

- Чего еще захотел! - обернулся я к Дружинину. - Разницу между всеми националистическими партиями давно раки съели.

По свидетельству наших гостей, мобилизации сил польского народа на борьбу с захватчиками мешало обилие в Польше политических партий. Будь там только пепэровцы и эндеки со своими совершенно противоположными программами, то к Польской рабочей партии примкнуло бы гораздо больше народа. Беда в том, что существует множество промежуточных партий - больше тридцати! - и каждая тянет людей в свою сторону, старается прельстить своими программными установками. ППР стремится сейчас создать единый антифашистский фронт, хочет, чтобы под знамена Гвардии людовой встали все, кому дорога независимость Польши.

Много интересного, нового услышали мы о своеобразных методах партизанской борьбы в польских деревнях, об оккупационных порядках в "генерал-губернаторстве". Жутью повеяло от рассказов о фашистских лагерях уничтожения. Я поручил Рванову и работникам разведки продолжить завтра разговор с Ковалевым и Письменным, все, что нужно, уточнить, зафиксировать и выяснить, в какой именно помощи нуждаются поляки.

С утра гости опять отправились в штаб, а ко мне зашел один из руководителей нашего особого отдела.

- Ну и дела, Алексей Федорович! - сказал он. - Хорошо, что хоть удалось сразу разоблачить! И кто бы мог подумать?! Вот как случается...

- Короче! - попросил я.

- Командир прибывшей из-за Буга группы - немец.

- Что за ерунда?

- Замаскировался. Не иначе как агент абвера!..

- Да откуда такие данные?

- От нашего немца. От Карла. Я вокруг этого Ковалева в кавычках уже и людей своих расставил... Настоящая его фамилия - Альбрехт. Это у прибывших связных выяснили.

- Сейчас же пришлите ко мне Карла.

Особист вышел выполнить приказание.

В нашей контрразведке были неплохие работники. Они обезвредили немало вражеских лазутчиков. Честь за это и слава партизанским чекистам! Не раз предотвращали они покушения бандеровских агентов и на мою жизнь. За это личная благодарность! Однако порой некоторые особисты, как говорится, перегибали палку. Шпионы им мерещились там, где их и в помине не было. Таких, сверхбдительных, приходилось часто поправлять. Утверждение, что Ковалев - немец и агент абвера, показалось мне чепухой.

Вспомнился случай, когда усилиями слишком рьяных контрразведчиков чуть не был превращен тоже в агента немецкой разведки политрук нашей диверсионной роты Николай Денисов.

Однажды уполномоченный особого отдела одного из стоявших у дороги Ковель - Брест отрядов прислал нам вырезку-фотографию из какого-то явно зарубежного журнала. Снимок запечатлел группу военных не то в немецкой, не то в другой иностранной форме, изучавших радиоприемник. С фотографии смотрел на нас... Коля Денисов.

Что за черт? Денисов у нас с 1941 года, и не случайно же мы сделали его политруком роты, да еще такой, как подрывная. И все же факт оставался фактом: Денисов сидит в чужеземном мундире и прилежно изучает радиотехнику.

- Шпион! Подослали!.. Арестовать! - зашумели некоторые особисты.

- Тут недоразумение! Ведь все мы отлично знаем Денисова! - заметил я.

- Замаскировался! Схватить, пока не поздно! Нет, сначала выясним, где он прячет радиостанцию!..

Я велел позвать Николая и показал ему снимок.

- Очень смахивает на меня, но это не я, - заявил Денисов.

А сходство действительно большое: то же узковатое лицо, тот же взгляд... Но откуда вырезка? Что за журнал? Подпись срезана, текста на обороте нет. Приказал отыскать журнал. Посылали за ним к работнику, подавшему "тревожный сигнал". Что же оказалось? Вырезка сделана из польского военного ежемесячника за 1936 год. Изображены на снимке польские солдаты. Конечно, Денисов был только удивительно похож на одного из них... Так, быть может, и прибывший к нам Федор Ковалев имеет лишь внешнее сходство с каким-то немцем?

Пришел из хозяйственной роты сухопарый белобрысый Карл Швендих. Он упорно стоял на своем: человек, называющий себя Ковалевым, - немец.

- Десь я его бачив... Чи в Британах, чи в Каховке! - сказал Карл на чистом украинском языке. - И знайомы до вийны трохи булы. Як вин мене не узнав?!

Карл был из немецких колонистов, начавших селиться по нижнему Днепру еще при царице Екатерине.

- А як его призвище? - спросил я.

- Забув... Тильки не Ковалев, таких призвищ у нимцив не бувае. А зовут? Забув, товарищ генерал!

Отпустив особиста и Швендиха, я пригласил к себе Ковалева и под каким-то предлогом спросил его о национальности.

- Всегда считал себя русским, но русский у меня только отец, а мать немка, из колонисток, - последовал спокойный ответ.

- Ваша настоящая фамилия Ковалев или Альбрехт?

- Ковалев Федор Никитич... Альбрехт - девичья фамилия матери. Я сделал эту фамилию своим партизанским псевдонимом. В Польше я известен еще и как Теодор Альбрехт...

- Для чего же понадобился псевдоним? Под таким именем и фамилией вас наверняка принимают за самого настоящего немца!

- Да... И пусть принимают! Проклятый фашизм опозорил всю немецкую нацию. А разве нет среди немцев честных, хороших людей? Разве моя мать, как и тысячи других немцев и немок, не против гитлеровской своры?! Вот я и решил... Может, это наивно? Пусть и вражеские солдаты, и кое-кто из друзей думают, что партизанским отрядом командует немец, делая отсюда соответствующие выводы... Ну а заядлых фашистов это приводит прямо в бешенство!

- Еще бы! Небось в Берлин уже успели донести.

- Возможно! - усмехнулся мой собеседник.

- Ладно, бейте и дальше врага за двоих - и за Ковалева, и за Альбрехта... А пока ступайте в штаб, еще поработайте с нашими разведчиками.

На том дело о засылке к нам "абверовского шпиона" на сей раз и кончилось. Но до чего все-таки поразительные встречи случаются на дорогах войны! Надо же двум землякам, видевшимся в последний раз на Днепре, вдруг столкнуться в лесу где-то между Стоходом и Стырью! Встречи в партизанских краях бывают еще удивительнее. Я как-нибудь расскажу о них особо.

Выяснилось, что отряды Гвардии людовой нуждаются во многом - в автоматическом оружии, взрывчатке, в радиостанциях, в людях. Наше соединение могло помочь полякам лишь в скромных масштабах. Вопрос о более широкой поддержке Гвардии людовой следовало бы поставить перед ЦК Коммунистической партии Украины и Украинским штабом партизанского движения.

Однако вправе ли мы это делать, представляя себе картину партизанской борьбы в Люблинском воеводстве только со слов Ковалева и Письменного? Нет, разумеется. Необходимо ознакомиться с положением вещей на месте, дать происходящему за Бугом объективную оценку. Нужна встреча наших представителей с Метеком, нужны контакты с руководством Гвардии людовой и ППР. Нельзя кустарничать в больших, чрезвычайно важных вопросах, имеющих прямое отношение к новым наступательным операциям Красной Армии.

Совершенно откровенно поделились мы своими соображениями с прибывшими к нам связными. Решили, что вместе с ними отправится за Буг группа наших разведчиков, которых там со всем ознакомят и сведут с кем следует. Относительно же помощи людьми я просил передать Метеку, что мы комплектуем из местного польского населения бригаду имени Ванды Василевской, готовим ее для переброски за Буг. Эта бригада будет состоять из двух отрядов по двести человек, хорошо вооруженных, обученных и снабженных всем необходимым.

- А потом, друзья, вот еще что! - сказал я Ковалеву и Письменному. Имеет ли смысл дальнейшее существование в Люблинском воеводстве самостоятельных, "диких" русских отрядов? Они малы по составу, слабы... Это даже не отряды, а скорее группы! Не лучше ли им объединиться с вашим отрядом?! Затем все вместе пришли бы сюда. Мы сформируем из вас крепкий батальон, как следует его оснастим, сделаем способным решать серьезные боевые задачи. А потом можете вернуться за Буг!

- Вот это да! Вот это здорово было бы! - воскликнул Ковалев. - Я всегда выступал за объединение мелких отрядов. И часть из них влилась в наш. Но есть командиры, которые не хотят терять самостоятельности, за власть цепляются, что ли...

- Знакомая песня! - кивнул я. - И у некоторых наших командиров были такие тенденции на заре партизанского движения. Это детская болезнь. Вроде кори! Ломали мы такую тягу к автономии, боролись с ней. Опыт партизанской войны на территории Советского Союза - очень богатый опыт - показал, что успех сопутствует только крупным отрядам. Так и передайте вашим "дикарям"-автономщикам! Кстати, скажите им: не будь и наше соединение мощным, сильным, не смогло бы оно пробить себе дорогу от Брянских лесов вот сюда, к советской границе, до самого Буга!

Ковалев с Письменным обещали снова попытаться объединить мелкие отряды, заявив, что надеются в этом на помощь наших товарищей, которые пойдут с ними.

Мы решили отправить в Польшу группу из пяти человек. В нее вошли опытные, хорошо знающие и любящие свое дело офицеры-разведчики Борис Колошенко и Василий Радайкин, а с ними три рядовых бойца-автоматчика. Старшим назначили Колошенко. За Бугом пятерке предстояло пробыть месяц. 2 декабря 1943 года мы распрощались с нашими товарищами. Вместе с бойцами Ковалева они тронулись в дальний путь.

Немало событий произошло в Лесограде и его окрестностях, пока дальняя разведка выполняла полученное задание. Мы подорвали еще десятка два вражеских эшелонов, имели несколько стычек с бандеровцами. Правительство вновь наградило многих бойцов и командиров нашего соединения. Дружинину присвоили звание Героя Советского Союза, мне дали вторую Золотую Звезду. Тимофей Амвросьевич Строкач прислал нам по этому поводу теплую поздравительную телеграмму.

Бежали дни, проходили недели, минул и срок возвращения наших разведчиков, а они все не являлись. Мы начали беспокоиться за людей, за результаты их работы. Фронт уже приблизился к Волыни, и теперь особенно были нужны точные, проверенные данные о положении в Польше, нужна была связь с партизанами Гвардии людовой.

Группа Колошенко получила задание выяснить не только некоторые чисто военные вопросы. Интересовала нас также экономическая и политическая ситуация в "генерал-губернаторстве". Ждали мы от разведчиков сообщений о кровавых, окутанных тайной делах гитлеровцев на польской земле, о лагерях уничтожения - фернихтунгслагерях. Эти хорошо проверенные, полученные из надежных источников факты нужны были Советскому правительству для дальнейшего разоблачения перед всем миром человеконенавистнической сущности фашизма.

Впервые мы узнали о созданных ведомством Гиммлера лагерях смерти несколько месяцев назад. Среди прибывших к нам из-за Буга беглецов оказался невероятно худой мужчина в лохмотьях - бывший студент из Куйбышева, а с началом войны солдат-доброволец Ефим Литвиновский. Не верилось, что ему всего двадцать два года. Ефим выглядел почти стариком. Таким его сделал гиммлеровский лагерь смерти в Сабибуре.

Литвиновский рассказал о чудовищном конвейере истребления многих тысяч людей, о "банях", в которых умерщвляли газом, о штабелях трупов, сжигаемых на кострах. Сам Литвиновский работал последнее время в лагерной похоронной команде. Он участвовал в восстании заключенных и сумел вырваться на свободу.

Ковалев с Письменным сообщили нам и о других фернихтунгслагерях. От связных в ноябре 1943 года мы узнали об Освенциме, где уничтожают евреев, поляков и русских, о Тремблинке, куда шли бесконечные эшелоны с обреченными из многих стран Западной Европы и оккупированных районов СССР, о люблинском Майданеке с его душегубками и крематориями.

Обо всем этом мы, конечно, сообщили на Большую землю. От нас потребовали новых фактов о злодеяниях фашистов в Польше, уточнения уже полученной информации. С тревогой продолжали мы ждать наших разведчиков или хотя бы вестей от них. Наконец в середине января из ближайшего к Бугу батальона пришла радиограмма: "Возвратилась группа Радайкина, проследовала дальше". Но почему Радайкина, а не Колошенко? Ведь старшим был Колошенко! Что с ним?

На этот вопрос могли ответить только сами разведчики. Они вскоре прибыли, бодрые, невредимые, - Радайкин и три автоматчика. Первый вопрос к ним - о Колошенко.

- Ушел вместе с Письменным на розыски Метека, - ответил Радайкин. - В назначенный срок не вернулся. Подождали еще три дня - все нет, оставили ему записку... Придет! Есть сведения, что жив-здоров... А придерживаться сроков не всегда удается. Обстановочка там сложная!

- Значит, Метека так и не видели? - спросил Дружинин.

- Я не видел, а Колошенко наверняка встретился. У меня с другими были интересные встречи. Вообще материала принесли много. И такой материал, что нельзя было дольше задерживаться.

- На отдых и все прочее, товарищ Радайкин, дается вам три часа, сказал я. - Затем ждем вас в штабе!

Тут же распорядился, чтобы в штабе были к этому времени командир нашей польской бригады Станислав Шелест и ее комиссар Виктор Кременицкий. Что делается за Бугом, им знать надо в первую очередь.

Послушать Василия Радайкина собрались все штабисты. На стену повесили карту Польши. Начальники служб приготовили блокноты. Радайкину я сказал, чтобы докладывал обо всем поподробнее. Он разложил свои записи, небольшие, исчерканные вдоль и поперек клочки бумаги, какие-то лоскуты с отдельными словами и цифрами, затем начал:

- Наша группа в составе девятнадцати человек, включая Ковалева и его людей, вышла к Бугу в районе Бреста. В ночь на пятое декабря между селами Долгоброды и Ставки мы переправились через реку на лодках. Границу "генерал-губернаторства" по Бугу охраняет немецкая пограничная стража, расположенная небольшими гарнизонами в ближайших селах. Оборонительных сооружений по Бугу нет. Сплошная линия железобетонных укреплений проходит по реке Висле.

Ковалев хорошо знал местность и расположение пограничных постов. Поэтому мы без всяких приключений миновали границу и пошли дальше на запад. В Польше двигались по следующему маршруту: Долгоброды - Погорелец Романов - Мосты - Кодинец - Парчевские и Любартовские леса - Тисменица. Кроме того, делали вылазки в районы городов Демблин, Любартов, Луков...

Все это Радайкин показал на карте, и мы увидели, что группа отшагала не одну сотню километров. Радайкин продолжал говорить, лишь изредка заглядывая в записи, а больше полагаясь на свою цепкую тренированную память опытного разведчика:

- Мы побывали в десятках сел, местечек, хуторов, встречались со многими людьми. Всюду поляки ненавидят оккупантов, жаждут поражения фашистов, а трудовой народ все поглядывает за Буг и за Вислу, ждет прихода Красной Армии, считает, что только она поможет Польше вернуть свободу и независимость. Ох, с каким волнением мы это слушали, товарищи! До чего это было приятно!

Сейчас Польша, по существу, бесправная колония фашистов. Ведь гитлеровцы даже не рассматривают ее как самостоятельную страну, изгоняют из обихода само слово "Польша". Лишь на самые низшие административные должности - сельских и волостных старост - допускают поляков. И не всех допускают! Ставят только явных немецких прислужников, покорных исполнителей распоряжений свыше. А там, повыше - в повитах-уездах, в округах-воеводствах, - вся власть принадлежит только оккупантам. Возглавляет германскую администрацию генерал-губернатор Ганс Франк, личность подлая и мрачная, вроде Эриха Коха, рейхскомиссара Украины.

В каждом городе стоят немецкие гарнизоны. В селах - полиция, жандармерия. Комендантский час начинается в семь вечера. Свободно передвигаться поляки имеют право лишь в пределах своего уезда. За малейшее нарушение введенных оккупантами порядков - штраф, тюрьма. Все, что рассказывали Ковалев и Письменный о лагерях уничтожения, подтвердилось, все правда, но в Польше есть еще десятки обычных концлагерей и для военнопленных, и для гражданских лиц.

Скажу немного об экономическом положении в деревне. Конечно, не только помещики, но и кулаки, имеющие по пятидесяти и больше моргов земли, по нескольку лошадей, живут неплохо. Но таких мало! У подавляющего большинства крестьян земельные наделы не превышают двух моргов. А ведь два морга - это чуть побольше одного нашего гектара! Много ли с него возьмешь? Далеко не все имеют хотя бы одну лошаденку. Нищета страшная! Еще хуже живут рабочие фольварков - имений, то есть помещичьи батраки.

Оккупанты выкачивают из Польши огромное количество продовольствия. Среднее крестьянское хозяйство обязано сдавать в год тридцать пять - сорок пудов хлеба, мясо и жиры фактически отбираются все. Фашисты дело поставили так, что крестьянин не имеет права распорядиться даже собственной курицей!

Бывали мы в крестьянских домах. Идешь через двор, видишь - и куры бегают, и пара-другая гусей имеется, поросенок возле сарая трется, коза гуляет. А хозяин перехватывает наш взгляд, качает грустно головой и говорит: "Бирка! Бирка! Вшистским герман бирку дае!" - "Что за бирка?" интересуемся. Оказывается, немцы взяли у крестьян на строгий учет весь скот, всю птицу, понавешали им бирок с номерами. Ни продать свое добро, ни воспользоваться им для собственного пропитания крестьянин не имеет права. Расти и сдавай немцам! А выполнишь все поставки, получишь карточку, по которой продадут тебе керосин, иголки, водку, больше ничего!

Но польские мужички тоже не дураки. Теперь они сами приглашают партизан забирать у них свиней и овец "с половины".

- Как это "с половины"? - раздался чей-то недоумевающий голос.

- Да очень просто! - улыбнулся Радайкин. - Зарежет крестьянин две овцы, мясо одной отдаст партизанам, другую тушку спрячет для себя, но при этом просит партизан инсценировать налет на его хозяйство... Ну, будто скот у него отобрали! В результате и сам мужичок хоть тайком, но ест изредка мясо, и партизанам помог, да и перед фашистами он может оправдаться: дескать, овец у него люди из лесу конфисковали. Но о партизанах я скажу позже. Сейчас только к слову!

Народ в Польше измучен бесконечными наборами рабочей силы. Узнав об очередном наборе, население нередко разбегается по лесам. И в школы кое-где перестали детей пускать. Ведь что еще гитлеровцы вытворяют! Являются в школу, берут ребят постарше прямо из класса - да и в вагон, отправляют на работы в Германию. И не только на работу берут. Вот совсем недавно, в декабре, насильно увезли куда-то из города Парчева учеников пятого класса гимназии, чтобы использовать их донорами. Видите, дошли до того, что буквально сосут из поляков кровь!

Все мы внимательно слушали Василия Радайкина. Мне нравился его доклад. Чувствовалось, что ко всем явлениям, с которыми столкнулся этот офицер, он подошел не только как разведчик, но и с мерками, взглядами советского человека и коммуниста. Обрисовав нам обстановку в Польше, сделав это подчас очень яркими, сочными мазками, Радайкин перешел к рассказу о польских партизанах:

- Вспомните, товарищи, наши партизанские отряды в сорок первом году, в начале сорок второго, когда они только становились на ноги. Они были еще малочисленны, слабы, тогда разгром каждого полицейского участка мы считали большой победой. Под нажимом карательных экспедиций противника нам порой приходилось оставлять свои районы, перекочевывать в соседние. Вот примерно такое же положение сейчас у партизан Польши. И попали мы в Люблинское воеводство как раз в самый неблагоприятный момент. В конце ноября оккупанты не без помощи эндеков основательно прочесали леса вместе с ближайшими к ним селами и хуторами.

Партизан изрядно потрепали. Часть отрядов распалась, часть отступила за пределы воеводства. Руководители некоторых распавшихся отрядов ушли в глубокое подполье. Был вынужден скрыться и товарищ Метек. Действующих отрядов Гвардии людовой на территории Люблинщины, в сущности, не осталось. Время от времени давали о себе знать лишь выпадовцы... Но, виноват, я не успел еще рассказать, кто они такие!

Наряду с партизанскими отрядами Гвардия людова располагает мелкими группами так называемых выпадовцев. Это не совсем обычные партизаны. Они никуда из своей деревни не уходят, живут дома, занимаются хозяйством, но имеют оружие. Время от времени они делают вылазки против оккупантов, по-польски - "выпады", отсюда и название - выпадовцы. Конечно, большие дела им не под силу. Что же им удается? Уничтожить где-нибудь жандармский пост или патруль, поджечь одиночную немецкую машину, разгромить склад с продовольствием. В общем, с нашей точки зрения, это довольно пассивные методы партизанской борьбы - хотя бы уже потому, что "выпады" производятся не часто. Однако есть немало случаев, когда выпадовцы становятся затем партизанами, уходят в отряды.

Выпадовцев не следует путать с участниками "Батальонов хлопских", БХ. Эти батальоны всего лишь отряды сельской самообороны, созданные при участии эндеков. Но уже сами участники БХ начинают понимать, что на оборонительных позициях сейчас стоять нельзя. Многие из них переходят в Гвардию людову для активной борьбы за свободу Польши.

По словам Радайкина, есть все основания полагать, что в ближайшее время ушедшие на север польские партизанские отряды смогут вернуться на Люблинщину, а распавшиеся будут восстановлены. Так в один голос утверждали работники ППР, с которыми нашим разведчикам пришлось встречаться. Скоро на оккупантов снова обрушатся партизанские удары. Люблинский округ Гвардии людовой еще недавно действовал неплохо. Одним из наиболее активных был здесь русский отряд, но Ковалеву после возвращения за Буг не удалось разыскать всех своих людей.

- Связать нас с Метеком взялся Кирпичный, - продолжал Радайкин. - Это интересный человек! Кирпичный - его подпольная кличка, по национальности он поляк, но до войны работал директором кирпичного завода у нас, в Ровно. Сейчас он активный деятель ППР, возглавляет в Парчевском повите Гвардию людову. Энергичный, умный товарищ! Очень обрадовался, узнав, что мы готовим бригаду для переброски за Буг. "И в оружии, говорит, нуждаемся, и в людях, но самой лучшей для нас поддержкой будет опыт советских партизан!"

Вот с этим Кирпичным и отправился искать Метека наш Колошенко, а также Яша Письменный, ну и автоматчиков пяток прихватили на всякий пожарный случай. Кирпичный предупредил, что найти Метека не так-то просто: возможно, уехал в ЦК, в Краков или находится в Люблине... Но, я думаю, встреча состоялась!

Далее Радайкин рассказал нам о русских отрядах за Бугом. Там их около десятка, разведчикам удалось связаться с четырьмя отрядами или группами Володьки-грузина, Виктора, Карминяка и Буланого. Все это - имена, псевдонимы, клички. Своих фамилий командиры не назвали. "Ну и пусть себе секретничают, если это необходимо в тех условиях!" - подумал я. Отрадно было другое. После разговоров с нашими разведчиками, после расспросов Ковалева о том, как его у нас приняли, командиры маленьких отрядиков решили покончить с автономией. Они влились со своими людьми в отряд Федора и даже успели все вместе провести операцию на железной дороге: подорвали вражеский эшелон с боеприпасами.

Мне придется забежать вперед... В начале февраля Ковалев снова пришел в наше соединение и привел с собой около ста человек. Мы переформировали этот отряд, включили в него опытных партизан, усилили его вооружение. Новый наш батальон стал настоящим воинским подразделением, совершил немало славных боевых дел. Им продолжал командовать Федор Ковалев, он же Теодор Альбрехт.

Вернулся из-за Буга и Колошенко. Ему удалось повидаться с Метеком, установить связь с руководством Гвардии людовой и членами Центрального Комитета ППР. От поляков мне доставили письмо. О всех их просьбах я немедленно сообщил Украинскому партизанскому штабу, добавив, что необходимость поддержки партизан Люблинщины, по моему мнению, назрела. Прошло еще немного времени, и началась переброска воздушным путем - за Буг, за Вислу - грузов для наших соратников по борьбе в тылу врага.

Но это было потом, а пока мы продолжали слушать доклад Василия Радайкина. Многое из того, что происходило в Польше, становилось нам яснее, понятнее, общие представления обрастали конкретными фактами, контуры малоизвестных событий обретали четкость, рельефность, живые краски. Радостным и волнующим был вывод: братский польский народ не покорился оккупантам, он борется за свою свободу, он победит вместе с нами.

Закончил свое сообщение Радайкин эффектно, хотя и перешел на подчеркнуто будничный тон.

- А теперь, товарищи, приведу некоторые разведданные о противнике, сказал он, придвинув к себе записи. - В Люблине, Бялой Подляске, Демблине находятся формировочные пункты резервных частей вермахта, в Люблине и Хельме - учебные армейские пункты, в Замостье - крупная летно-техническая школа... В трех километрах восточнее Демблина - аэродром бомбардировочной авиации... В шестнадцати километрах восточнее Демблина, по дороге на Котск, запасной аэродром превращен недавно в действующий, базируются там двухмоторные бомбардировщики... На западной окраине города Радома, справа от железной дороги, расположен оружейный завод, выпускающий винтовки и пулеметы... В трехстах метрах северо-западнее станции Радом - большой склад горюче-смазочных материалов. Суточный запас достигает трех-четырех эшелонов. Подъездные пути к раздаточным колонкам имеют подковообразную форму и могут служить хорошим ориентиром...

Радайкин еще долго перечислял объекты, представляющие немалый интерес для советской авиации. Присутствующие отлично понимали, какого труда стоило их разведать. Я взглянул на начальника узла связи майора Маслакова, он кивнул, улыбнувшись. Да, хватит ночью работы для шифровальщиков и радистов!

Доклад закончился. Радайкин ответил на множество вопросов, затем я поблагодарил его за проделанную работу. Мы так насиделись, так накурились, что всех потянуло прогуляться.

Зимний вечер давно окутал лагерь темной пеленой. Воздух свежий, морозный... Выйдя из штаба, мы направились к просеке - главной улице нашего Лесограда, потом повернули на запад, в ту сторону, где лежал скованный сейчас льдом Буг. И мысли наши были там, за Бугом.

Медленно шагая вдоль просеки, мы вдруг услышали песенку, доносившуюся из землянки разведчиков. Остановились... Кто-то пел по-польски.

- О, да это Сашка-автоматчик, что с нами ходил! Успел у поляков песням научиться! - объяснил Радайкин.

Под аккомпанемент гармони голос Сашки старательно выводил:

Дисей в Варшаве

Весэла новина

Тысёнца бумбовцев

Пушла до Берлина!

Стоявший рядом Шелест начал переводить:

- Сегодня в Варшаве веселая новость...

- Не надо, Станислав Павлович! Все понятно! - сказал я. - Тем более что когда тысяча бомбардировщиков идет на Берлин, этому одинаково рады и мы, и поляки.

- Так есть! - кивнул Шелест.

ПАРТИЗАНСКАЯ ФАМИЛИЯ

С подлетевших к штабу саней соскочил запорошенный снегом Петр Федорович Солоид, мой заместитель по разведке, и начал отряхивать прежде всего не полушубок, не шапку, а свои роскошные буденновские усы. Увидев меня, Петр Федорович доложил, что в 11-м батальоне, откуда он вернулся, все в полном порядке.

- Дорога плохая? - спросил я.

- Совсем ее нет... Замело!.. Но ведь дядя Максим без дорог и до Берлина в лучшем виде доставит! - ответил Солоид, кивнув на стоящего у саней ездового.

Да, ездовой у Солоида был отличный. Я поинтересовался у Максима Глазка, повидал ли он в 11-м сына.

- Видались. Как раз с операции Михаил пришел, всё мины ставит... Совсем повзрослел парень! Теперь бы в седьмой наведаться.

В 7-м батальоне находилась дочь ездового, санитарка Поля.

С первых же месяцев войны многие советские люди шли в партизаны целыми семьями. Колхозник Хижной прибыл к нам в отряд вместе с женой, дочерью и сыном. Народный судья Кирилл Романенко после расстрела фашистами его жены вступил в отряд сам и привел с собой двух сыновей. Секретарь Добрянского райкома комсомола Маруся Скрипка пришла к партизанам вместе с матерью и двумя младшими сестрами. Хорошо знали у нас и трех сестер-комсомолок Анастасию, Прасковью и Александру Товстоног.

Директор завода в Холмах, Черниговской области, Михаил Демидович Олейник стал партизаном вместе с женой, сыном и дочерью. Мне и дата запомнилась - 26 августа 1941 года. В тот день я обедал у Олейников. Когда мы встали из-за стола, хозяева быстро собрались и ушли вместе со мной в отряд.

Старый колхозник Иван Жук и его жена были партизанами еще в гражданскую войну. Теперь дед Иван снова в партизанских рядах, а с ним и дочь его Вера. Несмотря на преклонные годы, дед участвовал во многих боях, в операции под Соловьевкой его ранило в руку.

А куда, как не в партизаны, было идти двум оставшимся в живых членам семьи колхозника Зибницкого? Всю жизнь Дмитрий Зибницкий трудился, его большие крестьянские руки привыкли всегда что-то делать, держать: грубые, почерневшие пальцы были полусогнуты, не распрямлялись. Оккупанты, узнав, что этого рядового труженика выбирали до войны в сельский Совет, нагрянули к нему в хату. Зибницкий работал в сарае. Сквозь щель он увидел, как жену, дочь и сына эсэсовцы вывели на улицу и поставили под дула автоматов. Прежде чем раздались выстрелы, сын успел метнуться к темнеющему поблизости лесу. Жену и дочь эсэсовцы расстреляли.

Ночью Зибницкий сам поджег свою хату. Он ушел в лес, сначала на поиски сына, а потом, уже вместе, они отыскали партизанский отряд.

Конечно, не только на Черниговщине, но и всюду, где хозяйничали оккупанты, партизанами часто становились люди с одной фамилией: братья и сестры, отцы и дети, жены и мужья. Вскоре после прихода на Волынь я узнал, что в Камень-Каширском районе еще в самом начале войны первыми подняли оружие против оккупантов семь родных братьев по фамилии Нерода. Их звали: Никита, Александр, Максим, Владимир, Иван, Борис и Григорий. Семеро молодых, сильных мужчин - это уже сам по себе маленький партизанский отряд.

Ездовой моего заместителя по разведке Максим Титович Глазок был главой одной из самых славных партизанских семей. До войны он работал колхозным бригадиром и жил со своими домочадцами в селе Клюсы, на севере Черниговской области, у самых ее границ с Белоруссией и РСФСР. Петухи в Клюсах поют сразу на три республики.

В день начала войны не было дома у Глазков лишь одного из пяти сыновей - Ивана, кадрового офицера. Лейтенант Иван Глазок первым оказался в боевом строю. Через неделю-другую пошел на призывной пункт и сам Максим Титович со вторым сыном - Николаем. С матерью остались дочери Зинаида и Полина, старший сын инвалид Семен, тринадцатилетний Миша и совсем маленький Сашок.

Гитлеровцы продвигались быстро. В сентябре фашистский сапог уже топтал древнюю черниговскую землю. Но прежде чем оккупанты захватили Клюсы, пришла туда скорбная весть: в бою за Родину пал смертью храбрых красноармеец Глазок Николай Максимович... Совсем недавно провожали его на фронт. И вот уже нет Коли! Война успела выхватить из семьи Глазков первую свою жертву.

Какова судьба Максима Титовича, жив ли, здоров Иван - родные не знали. По слухам, Максим Титович, которому уже перевалило за пятьдесят, не попал на фронт, его будто бы взяли на строительство оборонительных сооружений. Ну, а Иван, думали, сражается в рядах своей части...

Вскоре клюсовцы испытали на себе, каков он, этот принесенный фашистами "новый порядок". Разграблен колхоз. Проходящие через село немецкие солдаты гонялись за поросятами, курами и прочей живностью. Появились комендатура, полиция. Шли аресты советских активистов. А известные всей округе хулиганы и пьяницы, нацепив полицейские повязки, злобно косились на дом бригадира Глазка. Ведь в этом доме вырос советский офицер!

Лейтенант Иван Глазок тем временем находился под Бахмачом, в одном из немецких лагерей для военнопленных. Сообщив эту весть, бежавший оттуда красноармеец тихо добавил: "Ваня тоже хочет бежать. Охрана пока слабая! Отнесите ему гражданскую одежду".

Выполнить эту непростую задачу семья поручила Мише. С узелком за плечами мальчик смело тронулся в опасный и дальний путь. И вот бывают же счастливые случаи! На десятом километре Михаил столкнулся нос к носу с братом, уже успевшим бежать из плена.

Дома лейтенанту пришлось жить на полулегальном положении. Показываться на улице он избегал. Встречался только со своими друзьями Павлом Битковым и Ефимом Мельником, людьми тоже военными, заскочившими в родное село после того, как они вырвались из окружения.

Миша стал замечать, что Иван исчезает куда-то по ночам и возвращается лишь под утро. Появлялся он всегда со стороны протекавшей поблизости речки Цаты, за которой стояло русское село Раковка.

Лейтенант Глазок был одним из организаторов небольшой партизанской группы в этом селе. Позже раковская группа стала ядром партизанского отряда имени Щорса, влившегося в наше соединение.

Раковцы начали действовать. Ивану хотелось остаться вместе с ними в лесу, но кое-кто из односельчан знал, что он бежал из плена и находится дома. Если теперь он вдруг исчезнет, в Клюсах догадаются: подался к партизанам. А дойдет это до фашистов, они могут уничтожить всю семью.

Пришлось друзьям Ивана инсценировать его похищение. Ночью к дому Глазков подъехали вооруженные люди. С криком и руганью, так, чтобы привлечь внимание соседей, связанного Ивана Максимовича вывели на улицу, бросили в сани и увезли неизвестно куда.

Однако версия о насильственном увозе Ивана продержалась недолго. Раковские партизаны постоянно беспокоили оккупантов то налетом на полицейский участок, то разгромом небольшого немецкого обоза, то расправой над пособниками фашистов. И уже не раз видели среди народных мстителей Ивана Глазка.

Его родных полицаи пока не трогали. Они, видимо, решили дождаться, когда партизан придет навестить семью, и тогда схватить всех вместе. За домом Глазков установили слежку. Но Иван в село не заходил, а лишь изредка тайно встречался в лесу с Мишей и сестрами.

Весной 1942 года в Клюсы неожиданно вернулся Максим Титович. Он действительно был на строительстве оборонительных сооружений под Белгородом. Затем всех самых пожилых строителей, в том числе и его, распустили по домам. Добираться в родное село пришлось долго, через множество опасностей.

Возвращение старого Глазка обрадовало не только жену, детей, но и... местную полицию. "Теперь-то Иван непременно заглянет домой, чтобы повидаться с отцом! Тут мы его и схватим!" - надеялись фашистские прислужники. Миша заметил: чуть ли не каждую ночь вокруг их дома устраивались засады. Иван, конечно, не появлялся. Повидать отца он сумел в другом месте.

Отряд рос, набирался сил, действовал все активнее, а это еще больше озлобляло полицию против семьи Глазков. Ее положение становилось с каждым днем опаснее. Нельзя было дальше оставаться в Клюсах. И не только потому, что угрожала полицейская расправа. Максим Титович сам хотел стать партизаном. Рвались в отряд Зина и Поля. Извел своими просьбами отпустить его к партизанам Михаил. Но если уйти в лес еще четверым, то что же станет с матерью, с маленьким Сашей, инвалидом Семеном?

И вот 25 июня, в день четырнадцатилетия Миши, из села вдруг исчезло все семейство Максима Глазка. В список партизанского отряда занесли еще четыре одинаковые фамилии. Матери вместе с маленьким Сашей пришлось скрываться у добрых людей в соседней Брянской области. Семен тоже начал скитаться по чужим селам, перебиваясь случайными заработками. Несмотря на инвалидность, он оказался полезным для отряда человеком: выполнял обязанности связного, помогал разведке.

Жизнь партизанской семьи стала понемногу входить в новую колею. И вдруг обрушился новый удар: в бою с захватчиками под родными Клюсами погиб Иван Глазок. Не успели высохнуть слезы по Ивану, как еще одна могила приняла тело зверски замученного полицией Семена Глазка.

Рассказывали, что в те дни на Максима Титовича нельзя было смотреть без боли. За год человек потерял трех сыновей! Безутешная тоска стояла в его глазах, горе пригнуло плечи... Тяжело переживали смерть братьев и Миша, Зина, Поля. Что же говорить тогда о матери! Она страдала больше всех. Надо лишь восхищаться душевной силой этой простой женщины, благословившей мужа, четырнадцатилетнего сына и дочерей на продолжение борьбы с ненавистным врагом.

И они продолжали бороться, каждый как мог, каждый на своем месте.

Должность Максима Титовича в отряде определилась сразу же: ездовой. Скромно, очень скромно звучит это слово рядом с такими, как автоматчик, разведчик, минер. Однако труд ездового, особенно в партизанских условиях, - это по-настоящему боевой труд, очень нелегкий и совершенно необходимый.

Единственное транспортное средство у партизан - телега летом, а зимой сани. На колесах или полозьях партизаны везут все свое имущество - тяжелое оружие и боеприпасы, продукты и одежду, штабные документы и нехитрую утварь. Везут раненых, едут сами. Когда мы совершали, например, рейд с Черниговщины на Волынь, у нас не было ни одного пешего партизана. Естественно, что на каждом ездовом - "водителе" возка - лежит большая ответственность. От его сноровки, от того, как относится он к делу, зависит многое.

Надо при этом иметь в виду, что движение партизанской колонны обычно не эшелонируется. Партизанский обоз - не только обоз, но и боевой порядок. Нередко ездовому приходится быть под огнем. Нередко, взяв винтовку, он и сам стреляет.

А дороги? Сколько сил выматывают у ездовых разбитые, раскисшие или заметенные снегом дороги! Иной раз двигаться приходится и вовсе без дорог - лесом, кустарниками, полями, болотами.

Ездовому всегда тяжелее, чем пешему бойцу. Пеший заботится только о себе, у ездового есть еще заботы о лошади, об упряжке, о грузе. Если же ездовой со своими конями закреплен за партизанским командиром, то становится для него и ординарцем, и адъютантом, и охраной, и верным другом.

Да, хороший ездовой - очень даже почетная фигура среди партизан, а Максим Титович Глазок был настоящим мастером своего дела. Его дочери Зинаида и Полина стали в отряде санитарками. Труд санитарок и медсестер это тоже боевой, ратный труд. Нередко наши чудесные девушки, отважно спешившие на помощь раненому бойцу, сами погибали в бою. Перевязать раненого, вынести его в безопасное место, потом помочь ему вылечиться, вернуться в строй... Много требуется для этого сил и самоотверженности. Кроме того, наши санитарки и медсестры часто и бельишко выстирают бойцу, и одежку починят, и повариху заменят в роте, и за оружие возьмутся в нужный момент.

Зина и Поля отлично справлялись со своими обязанностями, а вот самый младший из Глазков - четырнадцатилетний Миша - первое время как-то не находил себе в отряде определенного занятия. Использовали его связным, давали раза два задания по разведке... Ничего другого и не поручишь такому мальцу! А Мише хотелось большего, он хотел бить врага, мстить за погибших братьев. Но он, наверно, и сам понимал, что из-за малолетства его не могут посылать на серьезные боевые дела. Пожалуй, именно поэтому смуглый, немного скуластый мальчик с круто разлетевшимися темными бровями почти всегда выглядел грустным, задумчивым, даже угрюмым.

Он не был похож на своих сверстников, озорных, непоседливых пацанов, тоже ставших партизанами. У Миши - лирическая натура. Часто видели его сидящим под сосной с томиком Некрасова или Маяковского. И где только доставал он книжки! Миша сам писал стихи, любил живопись, хорошо рисовал, до войны он мечтал стать художником. В партизанском отряде у Миши появилась совсем другая - суровая, недетская мечта: сделаться минером.

Сначала робко, потом все настойчивее мальчик просил командиров направить его в диверсионное подразделение. Ему отказывали, советовали подрасти, а один раз жестко сказали:

- В минеры берут ребят комсомольского возраста, а у тебя он еще пионерский!

Миша отошел в сторону, опустив голову. Но от своей мечты не отказался.

Весной 1943 года наше соединение разделилось на два самостоятельных. Одно, под командованием Н. Н. Попудренко, не покинуло Черниговской области, другое, во главе со мной, двинулось в дальний рейд на правобережье Днепра. У Попудренко осталась Зина Глазок, чтобы находиться поближе к матери, а с нами ушли Максим Титович, Поля и Михаил.

Почти уже заканчивая рейд, мы остановились на берегу реки Уборть, где создали знаменитую "партизанскую академию" для массовой подготовки минеров. Отбор был строгим. Все же Миша добился, чтобы приняли и его.

Будущие минеры изучали многое: устройство мин, монтирование механизмов, подготовку зарядов, технику закладки мин, тактику подхода к объектам. Все это Миша Глазок усваивал настолько успешно, что к окончанию занятий в "академии" стал не просто рядовым минером, а инструктором по минноподрывному делу.