Последняя зима

Конечно, будь шпионки поосторожней, действуй они потоньше, все равно их, как всяких новичков, мы и близко не подпустили бы к диверсионным подразделениям. Минерами становились у нас только тщательно проверенные, много раз испытанные в боевых делах люди. Нетрудно было догадаться об этом и противнику. Просто непонятно, за что Гитлер исправно выплачивал жалованье своей разведывательной службе в Ковеле! Или фашисты решили засылать к нам шпионов числом поболее, ценою подешевле, рассчитывая лишь на случайные удачи? Не знаю. Возможно, и так.

Если вражеским лазутчиком был и перебежчик Иван Лукьянюк, то он, несомненно, принадлежит к шпионам более умным и осторожным. Никуда пока что не совал носа, ни о чем не расспрашивал, исправно нес службу в том батальоне, куда его определили. Работники особого отдела ушли в Ратненский район наводить о Лукьянюке справки, имея с собой его фотографию. Накануне партизанский кинооператор и фоторепортер Миша Глидер снял интересующего контрразведчиков субъекта в группе со многими другими бойцами, затем увеличил и отпечатал его физиономию отдельно.

После разговора с Максимовым прошло несколько дней, а наши люди из района все не возвращались.

- Давайте я потолкую с этим Лукьянюком, посмотрю на него, - сказал я Максимову.

- Не спугнуть бы, Алексей Федорович!

- Да я со многими из новых людей знакомлюсь, особенно с теми, кто от соседей. Ничего необычного тут нет! Возможно, что-нибудь и сболтнет. Пришлите!

Лукьянюк вскоре явился. Высокий темноволосый детина лет двадцати восьми. Повторил мне все, что говорил раньше другим. Был у бандеровцев простым солдатом, убедился, что все у них ложь и обман, вот и перешел к партизанам... Правится ли у нас? Да, очень нравится! Ничего лишнего Лукьянюк не сболтнул, как я ни расспрашивал. Ну, да мы еще выясним, что это за птица!

Не прошло после ухода Лукьянюка и десяти минут, как в дверь заглянул мой ординарец и сообщил с таинственным видом:

- Сеня просится до вас, хочет вести разговор!

- Какой еще Сеня?

- Галицкий Семен, связной из отряда имени Котовского...

- А что ему надо?

- Не говорит! Но только сам весь трясется.

Вошедшего затем подростка и в самом деде пробирала мелкая дрожь. Лицо было бледным, глаза блуждали.

- Товарищ генерал! Вы знаете, кто у вас сейчас был? Это же немецкий жандарм, вешатель, каратель! Он полицаями командовал, когда они в Ратном всех подряд убивали... Он моих папочку и мамочку расстрелял...

- Не обознался ли ты, Сеня?

- Как можно обознаться, товарищ генерал, когда я на чердаке прятался и все видел! На всю жизнь его запомнил... Есть еще евреи в цивильном лагере, которые этого злодея никогда не забудут. Ох, сколько крови на нем, сколько крови!..

Арестованный Лукьянюк на первом допросе отрицал свою службу в фашистской жандармерии, участие в расправах над мирным населением. Не помогли и очные ставки с Галицким и еще с двумя бывшими жителями Ратного, которых удалось отыскать.

- Обознались! Я никогда не был в Ратном... Может, кто другой! спокойно твердил Лукьянюк.

Однако на следующий день вернулись из Ратненского района работники Максимова. Они доставили несколько запротоколированных по всем правилам свидетельских показаний о службе Ивана Лукьянюка в немецкой полевой жандармерии. Причем не только об его участии в карательных экспедициях, но и о руководстве им массовыми убийствами советских людей. Под давлением улик Лукьянюк был вынужден это признать, но тут же начал всячески изворачиваться, стараясь смягчить свою вину:

- Так меня же заставляли командовать расстрелами... Не по своей я воле! Поэтому и сбежал от немцев в УПА!

- Больно часто ты бегаешь! То от одних, то от других! - усмехнулся Иван Иванович Максимов. - А кем был у бандеровцев?

- Я говорил, что рядовым.

- А кто же тогда был у них сотником по кличке Стальной?

- Как?! И это знаете?

- И это знаем. Служба такая!

С минуту Лукьянюк-Стальной молчал. Глаза его сузились, на скулах проступили крепкие желваки. Затем он вскочил, отшвырнул ногой табурет и закричал, багровея от ярости:

- Нет, всего вы не знаете! Но теперь - один бес!.. Сам расскажу! Есть что вспомнить! Только дайте стакан самогону.

И он рассказал о таких своих преступлениях, до которых вряд ли мы докопались бы. Это была не исповедь. На исповеди каются. Бывший жандармский инструктор оккупантов и бандеровский сотник ни в чем не каялся, ни о чем не жалел. Зная, что его ждет, он бравировал, хвастался своими злодеяниями, своей подлостью...

Иван Ляшевич Лукьянюк родился в 1916 году на Волыни в семье сельского учителя. Территория, на которой жили Лукьянюки, после гражданской войны отошла к Польше. Это создало здесь благоприятную почву для пропаганды, которую вели украинские националисты. Попал под ее влияние и будущий бандеровский бандит. Пятнадцати лет Иван Лукьянюк уже вошел в местный националистический "кущ", направляемый юношеским "проводом" ОУН.

С помощью оголтелой демагогии, играя на самых низменных инстинктах людей, руководители ОУН воспитывали в членах своей организации слепую, фанатичную ненависть к русским, полякам, евреям. Но только ли к ним? Когда в 1939 году районы Западной Украины вошли в состав УССР, оуновцы перенесли лютую злобу и на всякого украинца, если только он был за Советскую власть. Вот тогда-то с необычайной четкостью и обнажилась политическая, классовая сущность партии Степана Бандеры.

Первая кровь, обагрившая руки Лукьянюка, была украинской кровью. Пролилась она сразу же после начала Великой Отечественной войны.

- Секретаря вашего коммунистического райкома в лесу порубал, а с ним заодно и начальника милиции, - рассказывал Лукьянюк. - Хотите знать, как дело было? Скажу. Теперь скрывать нечего! Они с оружием, но и у меня топор. Они на мотоцикле, но и у меня веревка. А знаете, что с мотоциклом бывает, когда он на веревку поперек дороги напорется? Ага, знаете! Значит, и остальное объяснять не надо...

Изрубленные тела двух советских работников Лукьянюк чуть ли не на другой день предъявил захватившим район фашистам. Убийцу похвалили и приняли в полицию. Такие помощники были нужны оккупантам.

Служил там Лукьянюк усердно, старательно и вскоре обратил на себя внимание начальства. Подающего большие надежды полицая направили в ковельскую жандармскую школу. Пробыв в ней три месяца, Иван Лукьянюк стал инструктором полевой жандармерии. С тех пор он уже не рядовой палач, а инструктор по расстрелам, руководитель многих казней.

- Жили - не скучали! - цинично улыбаясь, вспоминал Лукьянюк. - Разве только в Ратном была у нас работа? А Малорито! А Заболотье! А Пожежин! В Малорито человек двести пустили в расход... В Заболотье не меньше пятисот...

Он деловито перечислял села, города, местечки, называл цифры.

В жандармерии Лукьянюк прослужил несколько месяцев. Тем временем оуновцы создали собственные вооруженные силы - Украинскую повстанческую армию, воевавшую лишь с партизанами и мирным населением. Сюда, к этим бандитам-националистам, и потянуло Лукьянюка. В мае 1943 года он сбежал от гитлеровцев к новоявленным "украинским повстанцам", как величали себя вооруженные бандеровцы.

Изменения в жизни Лукьянюка произошли чисто внешние. Обращались к нему теперь не по фамилии, а по кличке - Стальной. Числился он не во взводе, роте и батальоне, а в чете, сотне и курене. Носил на шапке не кокарду со свастикой, а трезубец петлюровских времен. Но деятельность Лукьянюка осталась прежней - погромной, палаческой, террористической.

За сочувствие и помощь партизанам бандеровцы уничтожали жителей многих сел и хуторов - мужчин и женщин, стариков и детей. Террор массовый они сочетали с индивидуальным.

Понуро шагает по дороге лошадь, запряженная в крестьянскую подводу. Возницы нет. Наверно, лошадь отвязалась да и пошла себе знакомым проселком. Но, остановив ее, партизаны видят, что в телеге лежит мертвец с распоротым животом и вывернутыми внутренностями. Или в телеге - человек с отсеченной головой, положенной ему на грудь. Тут же рядом дощечка с одним только словом: "Червонный".

Кем был этот простой человек, названный бандеровцами червонным, то есть красным? Чем провинился? Быть может, он из тех, кто помогал в 1939 году делить между бедняками отобранную у помещиков землю... Может быть, радовался, что его детей стали учить в школе бесплатно... Или он партизанский проводник? Или сказал когда-нибудь о бульбашах недоброе слово? Да любая из таких причин могла послужить поводом для расправы бандитов над честным украинским тружеником. Поляка бандеровцы убивали только за то, что он поляк, еврея - за то, что он евреи.

Двигаясь в район Ковеля Волынскими лесами, мы не раз встречали на своем пути небольшие польские хутора. Если где-то над лесом кружится с карканьем воронье, значит, там польский хутор! Он всего из двух-трех дворов. Двери в хаты распахнуты. Несет сладковатым трупным запахом. Но войдешь - увидишь не трупы, а сплошное кровавое месиво. Вся семья изрублена буквально в куски. В качестве орудия казни бандеровцы предпочитали секиру - широкий топор на длинной рукоятке. "Полячишек рубили мелко, как на холодец!" - сказал нам теперь Стальной, по-волчьи ощерясь.

За время оккупации на территории Волынской области было уничтожено около двухсот тысяч мирных жителей. Они пали не только от руки гитлеровцев. Десятки тысяч волынян убиты украинскими националистами. Иван Лукьянюк вел свой собственный счет. Он признался, что сначала в рядах гитлеровцев, а затем в бандеровских отрядах участвовал в уничтожении восемнадцати тысяч советских граждан.

У немцев Лукьянюк получил звание инструктора полевой жандармерии, а украинские националисты сделали его сотником, то есть поручиком. Позже, выражая особое доверие сотнику Стальному, командование УПА направило его в числе других своих представителей в комиссию по переговорам с гитлеровцами о совместной борьбе против партизан.

Да, недолго фашисты немецкие и фашисты украинские вели между собой даже мнимую, формальную войну! У них нашлось на чем помириться, спеться друг с другом. Во Львове уже комплектовалась из оуновцев дивизия СС "Галитчина". На Волыни эсэсовских дивизий, состоящих из предателей украинского народа, не было, по возле села Колки мы видели сооруженный кулачьем огромный дубовый крест с глубоко вырезанной надписью: "Хай живе Адольф Гитлер и Степан Бандера!" Жаль, что я приказал спилить и сжечь этот крест! Надо было бы только снять его и сохранить потом для истории...

Ни раздельные, ни совместные операции гитлеровцев и украинских националистов против партизан не достигали цели. Не потому ли пришлось им усиливать свою разведку? Не потому ли засылают они к партизанам уже не только глуповатых потаскушек, но и таких матерых бандитов, как Лукьянюк-Стальной?!

В начале января 1944 года Стальной был вызван к бандеровскому генералу Рудому и к одному из партийных главарей националистов руководителю северного "провода" некоему Сушко. Задание проникнуть в наше соединение Лукьянюк получил лично от него. Лазутчику разработали подробную легенду, а для того чтобы он мог ее подтвердить - прострелили руку. Стальной пробрался сначала в один из соседних партизанских отрядов, затем уже оттуда перевелся к нам. Но вот теперь разоблаченный вражеский разведчик сидит перед партизанскими чекистами и диктует перечень вопросов, на которые ему надлежало дать ответ своим хозяевам. Цитирую этот перечень по протоколу:

1. Имеют ли партизаны Федорова связь с Москвой?

2. Какую помощь получают партизаны из Москвы или из других мест?

3. Имеется ли у них радиосвязь?

4. Имеется ли типография?

5. Установить партизанских командиров, их происхождение и национальность. Быт, поведение, привычки, склонности командиров, комиссаров и политруков?

6. Каково настроение среди партизанских командиров и бойцов? Их отношение к Советской власти?

7. Количество партизан и их вооружение?

8. Каковы сигналы при приеме самолетов?

Иван Иванович аккуратно записал последний вопрос и обратился к Стальному:

- Наверно, все досконально разузнал! И про связь, и про типографию, и про вооружение... И настроены мы, сам видишь, неплохо, и к Советской власти относимся хорошо. Вот только самолеты последнее время не принимаем, поэтому и сигналов нет!

- Мне сигналы теперь не потребны... Другие выяснят! Нас много! бормочет Стальной и опять вызывающе злобно смотрит на Максимова.

Огромную выдержку надо было иметь особистам, чтобы не пристрелить этого мерзавца во время допроса. Иван Иванович и сейчас, сдержав охвативший его гнев, спокойно заметил:

- А нас еще больше!

Ночью я подписал приказ о смертной казни.

Утром на заснеженной поляне выстроились партизаны. Пришли люди из гражданского лагеря. На переброшенной между двух сосен оглобле уже болталась веревочная петля. Под ней поставили гитлеровского жандарма, бандеровского сотника, убийцу, палача и шпиона Ивана Лукьянюка.

Зачитывается приказ... С посуровевшими глазами слушают партизаны длинный перечень кровавых злодеяний бандеровца.

Когда Лукьянюку надели на шею веревку, он хотел улыбнуться, но не смог этого сделать, а лишь с усилием растянул губы, по-звериному обнажив зубы.

- Що ты, подлюга, скалишься? - спросил, не выдержав, дежурный по комендантской роте.

- Це звичай щирого украинца! - ответил Стальной.

- Выродок ты, а не украинец! - сказал дежурный. - Це мы украинцы... Мы, а не ты!

Через минуту тугая пеньковая петля оборвала подлую жизнь злодея и предателя.

ЛУЦКИЕ ПОДПОЛЬЩИКИ

Никого в местечке Рожище не удивило, что доктор Франтишек Фрид открыл собственную клинику. Появились же частные магазины, ресторанчики, мастерские, так почему и врачу не открыть небольшую частную больничку! Были бы только деньги.

Возмущало рожищан другое. Всем известно, что доктор по национальности чех. Теперь же Фрид, пользуясь тем, что хорошо знает немецкий язык, объявил себя фольксдойчем и завел дружбу с оккупационными начальниками. Он и лечит их, и в гостях бывает то у гебитскомиссара, то у фельдкоменданта, да и у себя в доме всегда рад принять этих негодяев. Вот как устраиваются бессовестные люди! Мало Фриду собственной клиники, недавно открыл он еще и аптеку в селе Переспа. Раскатывает себе из местечка в село да обратно...

А кого в кучера взял! Этому тоже простить нельзя! На козлах докторской упряжки восседает Василий Николаевич Бега. До войны был он сельским активистом в Тихотине, пользовался общим уважением, а теперь вон куда подался! Правда, не у немцев служит, но все-таки... Шел бы лучше в партизаны. Нет, духу не хватает у Беги, на козлах-то, конечно, спокойнее!

Так думали, так рассуждали жители местечка, не подозревая, что Василий Бега - руководитель самой большой в районе антифашистской подпольной группы, а доктор Фрид - деятельный ее участник.

Покинуть буржуазную Чехословакию заставили доктора его революционные взгляды, жажда активной борьбы с фашизмом. В 1937 году он уехал в Испанию и стал врачом одной из интернациональных бригад. Возвращаться на родину после испанской войны для Фрида было рискованно. Он эмигрировал в Польшу, где подыскал себе должность сельского врача. Работа нашлась в далеком волынском селе Доросины, и это оказалось к лучшему. В 1939 году пришла сюда Советская власть. Доктор встретил ее с огромной радостью.

В первые же месяцы немецкой оккупации оставшиеся в тылу коммунисты привлекли Фрида к подпольной работе. Доктор взялся за нее без малейших колебаний. По заданию подпольщиков Фрид переехал в районный центр Рожище, вошел в доверие к немцам, открыл больницу, а потом и сельскую аптеку километрах в двадцати от местечка.

Положение, которое сумел занять Фрид, было на редкость удобным для подпольщиков. Близость доктора к фашистскому начальству позволяла ему добывать немаловажные разведывательные сведения. Больница и аптека стали отличным местом для конспиративных встреч. Нужные люди приходили сюда якобы за врачебной помощью, за лекарствами, ни у кого не вызывая подозрений. Причем с этими людьми имел возможность говорить не только Франтишек Фрид, но и сам руководитель подпольщиков Василий Бега, поскольку он работал у доктора.

Однако это еще не все. Выглядевшие вполне закономерными частые поездки Фрида со споим кучером то в Луцк за медикаментами, то в Пересну проверить аптеку совершались в интересах подпольной организации. Аптекой заведовал свой человек. Помимо всего прочего он имел возможность, не отходя от фармацевтических весов, прямо через окно, выходившее на шоссе Коведь - Луцк, следить за немецкими автомашинами, видеть, какие и куда ведутся перевозки. В клинике нередко укрывались под видом больных работники подполья. Из медикаментов и перевязочных материалов, отпускаемых немцами Фриду, удавалось выкраивать немалую долю и для нужд ближайшего партизанского отряда.

Мнимая коммерческая предприимчивость доктора отлично прикрывала совсем иные дела. Но до чего же угнетали Бегу и Фрида, как болезненно отзывались в душе косые взгляды, а порой и откровенно презрительные усмешки советских людей по их адресу! Впрочем, таков удел многих подпольщиков.

Полностью отбрасывать вынужденную игру в "хозяина" и "работника" Фрид с Бегой могли главным образом во время дальних поездок. Вот и теперь, возвращаясь из Переспы в Рожище, они, как только выехали за село, начали разговор уже без всякой конспирации.

- Все в порядке, Василь Николаевич! - сказал Фрид. - Приходил вчера в аптеку связной от Крука. Отряд готов принять группу военнопленных из Луцка. Проводник будет ждать в землянке у Матвейчука. Срок дали нам недельный. Уложимся?

- Обязаны уложиться, хотя группа в Луцке скопилась большая. Двадцать четыре человека! Все проверенные, с оружием. Надо бы мне самому по этому делу в город съездить. Сможешь меня туда отправить?

- Что за разговор! Завтра же отправлю. Резервные наряды есть. Поедешь за лекарствами, и все. И пожалуй, ехать надо на комендантской машине. Надежнее! После того как я проиграл этому фон Бальцу двести марок, он особенно со мной любезен. Захватить тебя не откажет, а машина каждый день в Луцк ходит.

- Добре! - усмехнулся Бега. - Помощи коменданта в таких делах мы никогда не отвергали.

На другой день Василий Николаевич действительно уехал в город, удобно расположившись рядом с шофером Немецкой машины. Он сошел у аптечной базы, получил там медикаменты, полагавшиеся по наряду, и уже потом направился в другой конец города.

Царские чиновники строили в Луцке безвкусные особнячки с колоннами, польские паны воздвигали здесь готические костелы и на западноевропейский манер крыли дома черепицей, оккупанты же ничего не строили, а только прибили на углах улиц новые указатели: "Гитлерштрассе", "Герингаллее", "Цитадельштрассе", но для Василия Беги как был Луцк старинным украинским городом, центром родной Волыни, так им и остался. Василий Николаевич знал, что сейчас он шагает по Октябрьской улице, а не по Гитлерштрассе. Стоявшие на перекрестках полицейские, идущие по тротуару немецкие солдаты, катившие в автомобилях офицеры вермахта были только незваными гостями в этом городе.

Для Беги настоящими хозяевами Луцка по-прежнему являлись советские люди. Пусть им плохо теперь, пусть многих из них бросают за колючую проволоку лагерей и в казематы древнего замка на берегу Стыри, все равно хозяева остаются хозяевами! Есть среди них такие, что смело действуют наперекор пришельцам. Вот и Мария Ивановна Дунаева такая.

Кучер рожищанской приватной больницы с оттягивающим ему руку ящиком медикаментов свернул на улицу 1 Мая и чуть замедлил шаг, поравнявшись с домом No 11. На подоконнике крайнего окна стояло два горшка с геранью, не один, а два. Значит, можно было входить.

Мария Ивановна стирала. Она вытерла руки и встретила Бегу как старого знакомого. Ближайшие соседи Дунаевой считали Василия Николаевича даже ее кумом из Рожищанского района.

- Крук может принять, - сообщил Бега. - Пункт сбора в селе Переспа.

- Хорошо, - кивнула хозяйка. - Люди будут там через три дня.

- Доберутся? Документы крепкие?

- Документы надежные. Люди прибудут в Переспу под видом украинских казаков, брошенных на борьбу с партизанами. У них там и взводный есть, все как полагается. Отправить думаем на попутных машинах.

- Понятно! Но тогда им лучше через Рожище не ехать. Комендатура может перепроверить, позвонить в Луцк. Пусть, не доезжая до Рожища, сойдут и лесом пробираются к шоссе, уже по ту сторону местечка. Дальше можно опять на попутных.

- Учтем... Скажу кому надо. А в Переспе где явка?

- Один должен зайти в аптеку. За прилавком будет стоять мужчина в очках. Пароль: "Мучает изжога... Чем сможете помочь?" Мужчина ответит: "Дам соды, но при возможности покажитесь врачу".

- Изжога! - усмехнулась Мария Ивановна. - Ох, если б только она людей мучила!..

Затвердив пароль и отзыв, хозяйка квартиры проводила Бегу до дверей.

Василию Николаевичу и его связным приходилось иметь дело в Лупке только с Марией Дунаевой. Но Бега отлично понимал, что в городе развернула работу большая, хорошо налаженная организация.

У сельских подпольщиков немало трудностей вызывал прием людей из города и отправка их дальше, к партизанам. Однако у горожан в этих делах трудностей, конечно, было во много раз больше! Надо прежде всего тщательно проверить каждого желающего выбраться из концлагеря на волю... Что он за человек? Достоин ли доверия? Не провокатор ли? Невероятно сложно организовать побег, но ведь затем надо еще где-то спрятать бежавших, одеть и обуть их, снабдить документами. Вот теперь новую партию будущих партизан удалось замаскировать под украинских казаков, вооружить. Шутка ли! Нет, конечно, в городе есть сильное советское подполье, и у тех, кто в нем работает, хорошие головы...

Через несколько дней бывшие военнопленные, а затем мнимые казаки, благополучно прибыли в партизанский отряд. И действительно, освобождая их из концлагеря, луцкие подпольщики приложили много труда, того особого, скрытого от посторонних глаз труда, который требует умного, тонкого расчета, величайшей осторожности, непоколебимой душевной силы.

* * *

Для организации подпольной борьбы с оккупантами городской комитет партии оставил в Луцке молодого коммуниста Виктора Васильевича Измайлова. Незадолго до войны он впервые приехал сюда после действительной службы в армии. Уволенный в запас офицер начал работать мастером в одном из ремесленных училищ. Знакомых в городе Измайлов почти не имел. О партийности Виктора Васильевича знали считанные люди, причем всем им предстояло эвакуироваться в глубь страны. Оба эти обстоятельства были немаловажным преимуществом будущего руководителя подпольщиков.

На некоторое время Измайлов исчез, а после захвата Луцка фашистами появился здесь снова. Для оккупантов он был человеком, якобы дезертировавшим из Красной Армии. Советским же людям рассказывал, что бежал из плена. Без особого труда Измайлов поступил возчиком на торговый склад. Эта работа позволяла ему бывать в разных концах города, общаться со многими жителями Луцка и постепенно подыскивать нужных для подполья товарищей. Нащупывать подходящие кандидатуры помогал Виктору Васильевичу его брат Вячеслав, местный старожил, адвокат по профессии.

Ну кого в Луцке мог радовать пресловутый "новый порядок", принесенный на штыках оккупантов? Лишь жалкую кучку изменников и предателей. Многие, очень многие советские граждане готовы были включиться в борьбу с захватчиками.

- Я в этом не сомневаюсь, - говорил брату Виктор Васильевич, - но нам нужны только самые надежные, самые смелые!.. Причем нужны люди, занимающие положение, которое позволит им принести делу наибольшую пользу. Подумай, нет ли подходящих мужчин или женщин в типографии, среди медицинских работников, среди служащих немецких учреждений? Понадобится и опытный радист.

Таких людей искали. Каждого Измайлов тщательно проверял. Вскоре в антифашистскую организацию вошли инженер-полиграфист Алексей Ткаченко, фельдшер Варфоломей Баранчуков, корректор газеты "Волынь" Мария Галушко, кучер магистрата Дунаев и его жена Мария Ивановна, шеф-повар офицерской столовой Антон Колпак, учетчик кирпичного завода Прасковья Савельева, артист городского театра Борис Зюков... Прошло еще немного времени, и подпольщиками стали официантка излюбленного гестаповцами ресторана "Днепр" Зинаида Бибикова, мастер по ремонту радиоприемников Андрей Зворыкин, уборщица генералкомиссариата Анна Остаплюк, горничные офицерской гостиницы Нина Карст и Марийка Василенко.

Трудно было жене советского офицера Марии Григорьевне Галушко работать в дрянном профашистском листке, не легче и Дунаеву возить немца бургомистра, а комсомолкам подавать гитлеровцам выпивку или убирать за немецкими офицерами в гостинице. Но в интересах общего дела всем им приходилось оставаться на своих, очень выгодных для подполья местах. Вступили в организацию люди и без определенной работы, но смелые, энергичные, готовые отдать все свои силы борьбе с фашизмом. В их числе Петр Болдырев, Наталия Косяченко, Александра Белоконенко, Николай Григорьев (Петров), Олег Чаповский.

Всего в распоряжении Виктора Васильевича оказалось до двадцати человек. На первое время этого было достаточно. Ведь многие советские патриоты, и не участвуя в повседневной деятельности подполья, охотно помогали ему проводить отдельные операции. Свои имелись повсюду, даже в городской полиции. Больше того, подпольщикам удалось установить связь с антифашистски настроенным офицером-переводчиком из гестапо. И он в нескольких случаях оказался полезен. При его содействии, например, Паша Савельева смогла, оставив работу на кирпичном заводе, поступить писарем в канцелярию концлагеря.

С этой девушкой Измайлова познакомила Мария Ивановна Дунаева. Виктор Васильевич и Паша встретились в парке и как бы случайно сели на одну скамью. Подпольщик бросил внимательный взгляд на свою соседку. Миловидное усталое лицо с умными темными глазами. Коротко подстриженные русые волосы. На вид девушке было лет двадцать или немногим больше.

- Мне о вас говорили, - тихо начал Измайлов. - Знаю, что вы комсомолка, знаю, что приехали сюда в прошлом году из России... Откуда именно? И почему приехали?

- Сама я калининская... Есть в Калининской области деревня Зарубино, это в Ржевском районе, вот там я и родилась. В Луцк меня направили работать после того, как окончила Московский кредитно-экономический институт. Ну и работала здесь в банке, пока не началась его эвакуация.

- Почему сами не эвакуировались?

- Да разве я не старалась выбраться из города! Но у меня на руках больная мама, тетка, маленькая племянница... Сели мы кое-как в поезд, но не проехали и двадцати километров, пришлось вылезать... Дальше дорогу перерезали немцы. И другие пути ими перекрыты. Вынуждены были возвратиться. Каким-то чудом добрались обратно целыми-невредимыми!

- А потом?

- Надо существовать. Долго ли продержишься, распродавая последние тряпки? Поступила судомойкой в немецкую столовую. И сама сыта, и домой хоть что-нибудь принесешь, но все равно больше месяца работать там не смогла.

- Что, так тяжело?

- Нет, не очень... Но стыдно! Перед собой стыдно. Все думала: "Как же это я, комсомолка, советский человек, инженер-экономист, смею этим проклятым фрицам мыть тарелки?! Как смею крохи с их поганого стола подбирать!" И ушла... Недавно взяли меня учетчицей на кирпичный завод. Хоть немцев там не вижу!

- Понимаю вас, Паша. Но ведь вы хотите помогать Родине, помогать фронту, хотите бороться с врагом?

- Это мой долг, моя обязанность... Как же иначе!

- Да, иначе сейчас быть не может. Однако борьба с фашистами, скрытая, подпольная борьба, имеет свои законы, свои особенности... Огромные душевные муки ждут многих участников этой борьбы. Ждут страдания куда побольше тех, что вы испытали, работая у немцев судомойкой.

- Ради общих интересов можно пойти на все. Я что угодно выдержу! Распоряжайтесь мною, приказывайте. Хотите, чтобы я вернулась в столовую?

- Не надо. Есть другое место, где необходим наш человек... Страшное это место!

Измайлов рассказал Паше о возможности поступить на работу в концентрационный лагерь для советских военнопленных. У девушки сузились глаза, она невольно вздохнула. Паша поняла, что ей придется увидеть, испытать, но она согласилась без колебаний.

Вскоре в лагерной канцелярии появилась девушка-писарь, рекомендованная переводчиком гестапо. Немцы были довольны аккуратной, исполнительной "фрейлейн Савельеф". Тяжело давалось Паше ее внешнее спокойствие за рабочим столом. А сколько выдержки, мужества, осторожности проявляла она, организуя побеги из лагеря или содействуя этим побегам! Подпольщики возвращали свободу советским воинам самыми разнообразными и хитроумными методами. Тут было все: подкуп охраны, организация побегов с работ в городе и побегов прямо из лагеря, пленных брали на поруки мнимые родственники, и пленные давали мнимое согласие служить в националистических формированиях. И почти к каждому новому исчезновению заключенных "фрейлейн Савельеф" имела самое прямое отношение.

В большинстве случаев требовалось не только вырвать пленного из лагеря, но и обеспечить его документами. Вот и пригодились люди, в свое время предусмотрительно подобранные Виктором Васильевичем. Теперь инженер Ткаченко доставлял из типографии чистые бланки временных удостоверений, пропусков, всевозможных справок. Анна Остаплюк приносила образцы оттисков нужных немецких печатей. Олег Чаповский искусно подделывал эти печати, Наташа Косяченко вписывала в бланки фамилии - Работа шла по своеобразному конвейеру. Вскоре подпольщики стали выполнять и партизанские "заказы" на документы.

Связь к этому времени наладили не с одним лишь Круком. Ее установили и с отрядами Прокопа, Медведя. Несколько позже ниточка связи из Луцка протянулась через партизан дальше, к подпольному Волынскому обкому.

По заданию партизанских командиров Измайлов делал многое. В лес отправлялись посылки с типографской бумагой, краской, медикаментами. Отряду Медведя понадобились две пишущие машинки. Виктор Васильевич точно выполнил "заказ": добыл одну машинку с немецким шрифтом, другую с украинским. Для операции, очень важной и сложной, отряду был нужен автомобиль. Подпольщики помогли связному партизан угнать "оппель" из гаража гебитскомиссариата.

Много сил, ловкости, отваги требовал сбор нужных партизанам разведывательных сведений. Дислокация военных частей в Луцке, их численность, вооружение, перевозки военных грузов, приезд крупных военных чинов... По всем этим вопросам, да и по многим другим собирались точные данные. Часто они добывались по крупицам одновременно всеми подпольщиками. Руководил же разведкой, обобщал полученные материалы сам Измайлов. Ему помогали Николай Григорьев и Олег Чаповский, советские офицеры, бежавшие с помощью Савельевой из концлагеря и оставшиеся работать в подполье.

"Новый порядок" в Луцке вошел в полную силу. Переполнен узниками старинный замок Любарта. Набит до отказа концлагерь у Гнидавского моста. Открыт недавно еще и новый, не менее страшный лагерь на территории бывшего католического монастыря. Все ночи напролет горит свет в окнах огромного дома, занятого под гестапо.

Но подпольная борьба советских патриотов с немецкими захватчиками продолжается. Только действовать подпольщикам приходится все более осмотрительно, осторожно.

Как-то Паша рассказала Измайлову, что лагерное начальство стало внимательнее к ней присматриваться, строже контролировать.

- Значит, подозревают! - помрачнел Виктор Васильевич. - Придется тебе оттуда уйти.

- А как же дальше с устройством побегов?

- Тебя заменят. Пошлем туда другого человека... Передашь ему все внутрилагерные связи.

Савельева уволилась из лагеря. Вскоре ей удалось поступить в банк на должность младшего кассира. Подполье же возложило теперь на Пашу ответственность за выпуск и распространение листовок.

Работник немецкой мастерской по ремонту радиоаппаратуры Андрей Зворыкин доставлял Паше свежие сводки Совинформбюро. От подпольщиков из типографии поступала бумага. Но листовки надо еще составить, размножить, а самое трудное - сделать так, чтобы побольше людей их прочитало.

Листовки эти, обычно небольшие по формату, называли в городе "красными мотыльками". Они садились на заборы, на стены домов, залетали в открытые окна, пробирались в карманы прохожих. И всегда "красные мотыльки" подпольщиков несли советским людям бодрящую сердце правду. Сначала это была правда о том, что Москва фашистами не взята, что советские войска не разбиты, а Паше уже довелось распространять правду о все новых и новых поражениях гитлеровцев, о победоносном продвижении советских воинов-освободителей на запад.

Однажды Савельева сказала Виктору Васильевичу:

- Хорошо было бы вывесить над городом красный флаг! Поднять его на самую высокую крышу. Пусть все его увидят! Сколько радостных воспоминаний, сколько добрых надежд вызовет у людей наше советское знамя!

- Еще бы! - согласился Измайлов. - Нам надо и дальше поддерживать в народе надежду на близкое освобождение... Над твоим предложением следует поразмыслить. Мне кажется, оно осуществимо.

Прошла неделя-другая. И вот ранним летним утром жители города увидели реющий над оккупационным учреждением красный стяг. Ночью подпольщики пробрались на крышу, сорвали с древка полотнище с черной свастикой и заменили его советским флагом. Реял он в голубом небе недолго, каких-нибудь полчаса, и успели его увидеть немногие, но важно, что увидели. Весть об этом мгновенно распространилась по всему Луцку. Радостней забились сердца истомленных, намученных людей. Они поняли, что борьба с врагом продолжается, что и у них в городе антифашистское подполье живет, действует, борется.

Вскоре в Лупке произошло и другое взволновавшее всех событие. На улице среди бела дня был убит один из самых свирепых гитлеровских палачей офицер по надзору за концлагерями Людвиг Хорнер. Жители города не сомневались, что казнь оголтелого военного преступника совершена подпольщиками. Так это и было. Негодяя и садиста Хорнера приговорила к смерти подпольная организация. Расстрелял его коммунист Николай Григорьевич Григорьев.

Не все операции подпольщиков завершались удачно. Случались и провалы. К началу лета 1943 года организация потеряла треть своего состава. Григорьева и еще двух подпольщиков арестовали. Четверо, спасаясь от преследования полицейских ищеек, ушли в партизанские отряды. А дела не ждали, дел не убавилось! В эти тяжелые для подполья дни ближайшей помощницей Измайлова стала Паша Савельева.

В первых числах июля Виктор Васильевич, встретившись с ней на конспиративной квартире, сказал:

- Есть задание огромной важности от Медведя... Трудности предстоят нам совершенно исключительные, но мы обязаны это задание выполнить.

- В чем оно состоит?

- Советской разведке известно, что у нас в Луцке фашисты хранят запрещенное международными конвенциями оружие - химические снаряды. Враг собирается применить их в наиболее критический для себя момент.

- Гитлер на все способен! А что мы должны сделать? Разведать, где именно снаряды лежат?

- Выяснить это придется! Но сделать надо гораздо больше... Необходимо похитить образец химического снаряда и отправить его Медведю. Нетрудно догадаться, что партизаны переправят снаряд в Москву.

- Но разве мы...

- Это приказ, Пашенька, приказ Родины, а приказы не обсуждают, их выполняют. Вот как лучше и быстрее выполнить задание, надо подумать. Начнем с разведки...

- А дальше?

- Откровенно говоря, пока не представляю, каким образом будем действовать дальше. Все невероятно сложно! Сегодня ночью я отправлюсь на киверецкий "маяк"... Надо передать партизанам новую карту и кое-что на словах. Непременно самому надо идти! По дороге подумаю и над новым заданием. Ты тоже прикинь! Возвращусь числа седьмого-восьмого. Тогда и обсудим.

- Не задерживайся, Виктор! Побыстрей возвращайся.

- Я-то вернусь...

Но он не вернулся. 7 июля 1943 года на обратном пути в город Виктор Васильевич Измайлов пал смертью храбрых в перестрелке с бандеровцами. Он погиб как герой, как коммунист, сражаясь с врагом до последнего патрона.

Гибель Измайлова была тягчайшим ударом для луцкого подполья. Но работа должна продолжаться. Руководство организацией взяла в свои руки Паша Савельева.

Девушка понимала, что сейчас главная задача - добыть образец химического снаряда. На это она и направила все усилия подпольщиков.

Удалось почти с полной вероятностью выяснить, что химические боеприпасы хранятся на воинском складе в районе вокзала. Железнодорожники хорошо помнили необычную обстановку, в какой происходила разгрузка одного из прибывших с запада эшелонов. Поезд сопровождал целый батальон эсэсовцев. Состав загнали в дальний тупик, и у каждого вагона немцы поставили по часовому. Всех свободных рабочих и служащих удалили со станции, Вагоны разгружали солдаты. Железнодорожников удивило, что в подъехавшие машины они переносили как будто самые обыкновенные артиллерийские снаряды. Почему же тогда вся эта суматоха на станции? Почему к ближайшему складу снаряды повезли под эскортом эсэсовцев?

Охрану склада немцы сразу же усилили. Вокруг него поставили три ряда проволочных заграждений, на угловых вышках появились пулеметы. Ночью вся территория склада освещалась прожекторами, где-то рядом повизгивали овчарки. Подпольщики были уверены, что на складе хранится нечто особенно важное, ценное для немцев, скорее всего именно запрещенное оружие.

Теперь Паша во всем советовалась с Алексеем Дмитриевичем Ткаченко. Оба они понимали, что проникнуть на склад невозможно. А если и проникнешь, что дальше? Ведь нельзя же так просто взять снаряд и унести его с собой! Казалось, ничего нельзя придумать... У Паши однажды мелькнула мысль - не обратиться ли за помощью к антифашистски настроенному переводчику из гестапо? Нет, офицер-переводчик очень осторожен и не решится помочь в столь сложном деле. Да и возможности его ограничены.

Время шло. Медведь торопил. Присланный из отряда связной не отлучался из города и поступил в распоряжение Савельевой. Что делать? Как похитить снаряд? Эти вопросы не давали Паше покоя ни днем ни ночью.

Тут-то и пришел от своего человека на вокзале обнадеживающий сигнал. Немцы затевали какую-то особо секретную погрузку. Поданный порожняк тщательно осмотрен эсэсовцами и взят ими под охрану. В ближайшие сутки всем свободным от работы железнодорожникам опять запрещено появляться на станции.

Полученное известие подпольщики сопоставили с какими-то приготовлениями немцев на интересовавшем их воинском складе. Туда дважды только за один день приезжали из города немецкие офицеры в больших чинах. Караульное помещение занял дополнительный взвод эсэсовцев. Обычно закрытые двери склада теперь распахнуты. Несомненно, предстояла перевозка снарядов в другое место. Этим надо было воспользоваться не теряя времени.

Поздно вечером от склада к станционному тупику тронулась первая машина, за ней вторая, третья... Они отправлялись с интервалами в десять минут. Однако разгрузка шла медленно, и машины выстраивались одна за другой на дороге.

К только что подъехавшему грузовику приблизилась женщина в форме немецкого офицера медицинской службы и попросила прикурить у сидевшего рядом с водителем солдата. В это же время к другому солдату, выпрыгнувшему из кузова, подошли эсэсовский офицер и сопровождающий его ефрейтор.

- Проверка! - бросил эсэсовец.

В следующую секунду солдат упал, сраженный ударом ефрейторского тесака-кинжала. Не больше минуты понадобилось ефрейтору, а на самом деле партизану-связному, чтобы извлечь из кузова необычайно легкий, наполненный газом снаряд-баллон. Еще через минуту фигура партизана метнулась в сторону и слилась с темнотой.

Паша, наконец раскурив сигарету и благодарственно помахав солдату рукой, пошла дальше. На ходу она сыпанула горсть махорки в ту сторону, где исчез партизан.

Через несколько шагов Савельеву тихо окликнул Алексей Ткаченко, одетый в черный эсэсовский китель с одним погоном:

- Сюда! Ко мне, Паша! Надо торопиться...

Хотя решающую фазу операции удалось провести молниеносно, все же через какие-нибудь десять - пятнадцать минут похищение снаряда обязательно обнаружат.

Подпольщики быстро свернули с дороги. Они не засыпали своих следов, не старались их запутать. Наоборот, Алексей Дмитриевич вскоре умышленно обронил окровавленный кинжал...

Есть у артиллеристов-разведчиков, проникающих во вражеское расположение, такой радиосигнал: "Огонь на меня!" Его разведчик посылает в эфир, когда ценой собственной жизни готов заплатить за разгром позиций противника. Вот и теперь Савельева и Ткаченко решили принять огонь на себя. Пусть это не шквал артиллерийского налета... Но по их следу непременно рванутся собаки-ищейки, бросятся эсэсовцы с автоматами на изготовку. Так и надо, так и задумано! Лишь бы направить эсэсовцев сюда, в эту сторону, отвлечь от связного!

Обстоятельства сложились благоприятно для подпольщиков. Часть дороги до города удалось проехать на случайно подвернувшейся попутной подводе, и это сбило преследователей. Утром банковская кассирша спокойно пересчитывала деньги за своим окошечком, а инженер-типограф налаживал печатные станки.

Савельева и Ткаченко еще не были уверены, миновала ли опасность. Неизвестно, что будет с ними дальше. Но не это их сейчас интересовало. Выбрался ли из города связной? Доставлен ли снаряд в партизанский лагерь? Вот это действительно важно!

Лишь через два дня, полных тревог и волнений, пришла радостная весть, что операция завершилась удачно. Паша была счастлива. Она понимала, что у Советского правительства имелись теперь не только документальные данные о подготовке Гитлером химической войны, не только свидетельства об уже начавшемся кое-где применении фашистами газов. Появилось и бесспорное вещественное доказательство.

Гитлеровцы поняли, какую огромную оплошность они допустили, не сумев предотвратить похищение химического снаряда. Начальник луцкого отделения гестапо Фишер тешил себя надеждой, что снаряд еще находится в городе. Все выездные пути были перекрыты эсэсовцами. По домам шли повальные обыски. Десятки находившихся на малейшем подозрении у гестапо или городской полиции жителей попали в тюрьму.

Арест миновал Алексея Ткаченко, но Пашу схватили и бросили в одну из общих камер замка Любарта. Очевидно, немцы ничего толком об участниках похищения не знали, действовали на ощупь. Можно предположить, что гестаповцы тогда просто не были уверены в полной благонадежности "фрейлейн Савельеф".

На допросах Паша держалась спокойно. Никаких конкретных обвинений девушке предъявить не могли, а собранные гестапо дополнительные сведения об арестованной характеризовали ее лишь с положительной стороны. Через три дня младшую кассиршу городского банка выпустили.

Возвращаясь домой, Паша не могла опомниться от пережитого за эти три дня кошмара. То, что она увидела в замке Любарта, не забудется никогда. Камера, переполненная изможденными женщинами и детьми... Крики и стоны истязуемых где-то совсем рядом... Ночью - автоматные очереди во дворе замка, возвещающие о новых расстрелах... Все это увидела, услышала, пережила отважная комсомолка. Теперь она еще отчетливей представляла, что ее может ждать, но сдаваться, отступать Паша не собиралась. Лодпольная патриотическая организация продолжала работу.

Вместе с тем сообщения, что похищенный снаряд не найден, а виновники происшествия до сих пор не установлены, вызвали в Берлине гнев у крупного фашистского начальства. Из главного штаба имперской безопасности примчалось в Луцк с полдюжины опытнейших ищеек.

Работать подпольщикам становилось все труднее. Но и теперь Паша была готова выполнять задания Крука, Прокопа, Медведя, зная, что через них идут в Луцк боевые приказы Родины.

* * *

Крук - это командир Маневичского партизанского отряда местный уроженец Николай Парамонович Конищук.

Прокоп - это командир партизанского отряда подполковник Николай Архипович Прокопюк.

Медведь - командир партизанского отряда полковник Дмитрий Николаевич Медведев.

Последнее время полковник Медведев был связан с луцким подпольем больше, чем другие партизанские командиры. Через Дмитрия Николаевича и его людей поддерживал связь с подпольщиками и наш обком, лишь частично дублируя ее через Конищука и рожищанскую группу Беги.

С Медведевым обкомовцы виделись часто. Одно время лагерь медведевцев даже находился рядом с лагерем нашего 1-го батальона.

Как-то, заехав к соседу, я познакомился у него с выдающимся советским разведчиком Николаем Ивановичем Кузнецовым, смело и умно действовавшим в стане врага под видом немецкого офицера Пауля Зиберта. Он и в самом деле был очень похож на немца. Голубоглазый, светловолосый, с несколько удлиненным лицом, совсем не славянского типа.

На своем боевом счету Кузнецов уже имел ряд блестяще проведенных операций. Это он похитил в Ровно, прямо с квартиры, фашистского генерала фон Ильгена, командующего особыми войсками на Украине. Это он уничтожил в Ровно крупного гитлеровского чиновника имперского советника финансов Геля, а в Луцке - ближайшего помощника шефа гестапо садиста и палача Готлиба.

Кузнецову удалось, под видом все того же Пауля Зиберта, побывать на приеме и у рейхскомиссара Украины кровавого Эриха Коха. Коммунист Николай Кузнецов был готов пожертвовать собственной жизнью, лишь бы уничтожить этого изверга, одного из самых доверенных лиц Гитлера. Однако охрана рейхскомиссара, находившаяся в кабинете и состоявшая из трех эсэсовских офицеров с овчаркой, оказалась расставленной таким образом, что Кузнецов не успел бы выхватить пистолет.

Последний раз я виделся с Медведевым в январе 1944 года, перед уходом его отряда из Волынской и Ровенской областей дальше на запад, ко Львову. Дмитрий Николаевич передал тогда в наш госпиталь своих раненых для отправки их затем на Большую землю.

С первых минут той последней встречи бросилось в глаза, что Медведев мрачен, неразговорчив. Я подумал, что его самочувствие вызвано какими-нибудь досадными пустяками, и попытался настроить Дмитрия Николаевича на другой лад. Вздохнув, он взял меня за локоть и отвел немного в сторону.

- Случилась беда, Алексей Федорович! - сказал он. - Вторично арестована Савельева и еще кто-то... О том, кто именно, данных пока не имею, связи разом оборвались, но что Савельеву взяли - это точно...

Мы помолчали.

- Нельзя ли что-нибудь сделать? - спросил я. - Концы связей все же у вас. Быть может, послать на выручку Кузнецова?

- Николай сейчас далеко и выполняет другое задание. Но дело не в этом! Нашли бы людей... Есть даже некоторый опыт. Из ровенской тюрьмы мы в свое время вырвали нашего разведчика Жоржа Струтинского. Однако надо учитывать фактор времени! Пашу держат особенно крепко, если взяли во второй раз. Подготовка займет недели... А Красная Армия приближается к Лупку, его освобождение - вопрос дней.

Мы опять помолчали. Дмитрий Николаевич был прав. Я снова заговорил первым:

- Значит, можем надеяться лишь на счастливую случайность?

- Да, конечно... Или сами подпольщики, из оставшихся на воле, что-нибудь предпримут. Люди там решительные, смелые, вы же знаете... Будем надеяться, ждать.

- Будем надеяться! - кивнул я.

Мгновенно испортилось настроение и у меня. Тяжело было сознавать, что ничем не можешь помочь попавшим в беду товарищам.

Медведев со своим отрядом ушел в район Львова. Я пытался связаться с Луцком через рожищанских подпольщиков. Безуспешно! Поступило лишь донесение, что в городе среди оккупантов паника, полным ходом идет эвакуация немецких учреждений. О Паше и ее друзьях - ни слова.

Приходилось ждать, ждать и надеяться, верить.

Луцк освободили 5 февраля 1944 года. Прошла еще неделя-другая, прежде чем к нам в обком, теперь уже через фронт, дошла из Луцка скорбная весть о гибели Паши Савельевой. Затем мы узнали и некоторые подробности.

Гитлеровцы вторично арестовали Пашу в последних числах декабря. Не избежали ареста также Мария Дунаева, Петр Болдырев и два-три подпольщика, фамилии которых не установлены. Савельева была еще жива, когда после зверских истязаний расстреляли ее верных товарищей. Пашу мучили, пытали дольше всех. И смерть ей была уготована самая страшная.

14 января во дворе луцкого замка-тюрьмы запылал огромный костер. У средневековых стен, на средневековом костре современные инквизиторы в фашистских мундирах заживо сожгли славную дочь советского народа комсомолку Прасковью Ивановну Савельеву.

В камере, где героиня луцкого подполья провела свои последние дни, воины-освободители сняли шапки и склонили головы перед неровными, должно быть с огромным трудом выцарапанными на стене, строками:

"Приближается черная, страшная минута! Все тело изувечено - ни

рук ни ног... Но умираю молча. Как хотелось жить! Во имя жизни

будущих после нас людей, во имя тебя, Родина, уходим мы... Расцветай,

будь прекрасна, родимая, и прощай.

Твоя П а ш а".

Люди не могли оторвать глаз от глубоко взволновавшей ид предсмертной записи героини, а мимо древнего луцкого замка все тянулись, двигались к фронту советские войска, наша мощная боевая техника. Там вдали гремела канонада новых сражений за полное освобождение украинской земли от фашистских захватчиков*.

_______________

* Через некоторое время после первого издания в 1965 году этой

книги у меня в Киеве побывали приехавшие из Англии супруги Роуз

(Ружена) и Джек Хьюстон. Ружена, носившая до замужества фамилию

Фридова, оказалась родной сестрой не раз упоминавшегося выше доктора

Франтишека Фрида.

В годы войны г-жа Хьюстон потеряла всякие следы брата и только

из книги "Последняя зима" узнала, что он был активным участником

подпольной борьбы с оккупантами на Волыни. В дальнейшем она выяснила,

что после освобождения Лупка доктор Фрид находился в партизанском

отряде и погиб в бою смертью храбрых. Желание повидать места, где

сражался Франтишек Фрид, познакомиться с его боевыми друзьями и

привело сестру доктора на Украину.

Вместе с мужем она побывала в колхозе им. Энгельса, где хорошо

знали Ф. Фрида. Приняли их там очень сердечно. В память о брате

Ружена увезла в Англию маленькую сосну, выкопанную в лесу, где пал

Франтишек.

В 1967 году мне довелось быть в Лондоне и навестить супругов

Хьюстон, живущих в одном из пригородов английской столицы. В своем

саду они показали украинскую сосну, хорошо здесь прижившуюся. Ее

вечнозеленые ветви еще раз напомнили мне о славном

партизане-интернационалисте.

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Почту с Большой земли получали мы редко. Дважды за всю зиму ее выбросил вместе с боеприпасами покруживший над лесом самолет, а один раз доставил наш обоз, ходивший в Олевск по "коридору".

Когда почта прибывала, некоторым партизанам вручалось сразу по нескольку писем. Жадно схватив драгоценную пачку, счастливчик прежде всего раскладывал корреспонденцию в хронологическом порядке, по датам штемпелей, а затем, то улыбаясь, то хмурясь, принимался читать одно письмо за другим.

Вести от родных и близких всегда радовали партизан, хотя между строк и проглядывала правда о тяжелой жизни в советском тылу, о невзгодах, принесенных войной. Но хорошо, что хоть живы родные, что крепятся они, ждут сына, мужа или брата домой! Пробежав листки, исписанные знакомым почерком, человек будто дома побывал и увиделся со своими близкими.

В каждом взводе бойцы, получавшие письма, перечитывали их вслух для всех остальных. Так повелось. Партизаны одного взвода, живущие в одной землянке, были единой семьей, с общими интересами, радостями и печалями. Случалось, что кто-нибудь, слушая адресованное товарищу письмо, пригорюнится, тяжело вздохнет, тогда ему обязательно скажут:

- Получишь и ты!.. Живы твои, найдутся! Еще встречать тебя выйдут!..

Но почти половина партизан, если не больше, никаких известий о своих родных не имела. У многих семьи остались на занятой врагом территории, у многих затерялись в потоках эвакуированных... Командиру роты Павлу Игнатьевичу Лащенко почта приносила лишь конверты от различных официальных учреждений, и в каждом были одни я те же заставлявшие сжиматься сердце слова: "Местопребывание Ваших жены и дочери установить не удалось".

Старший лейтенант Лащенко расстался с женой и маленькой дочкой в первый же час войны. В этот час он поднялся по тревоге вместе со всем гарнизоном Брестской крепости. Вернуться домой не пришлось. Начались дни героической обороны одного из передовых советских редутов на западной границе. Ударные части фашистских армий успели продвинуться на сотни километров вперед, календарь показывал уже середину июля, а немало верных присяге советских воинов все еще продолжали сражаться в осажденных фортах старой крепости.

Павел Лащенко был среди тех, кто решился однажды на отчаянную ночную вылазку. Каждый второй из храбрецов пал под пулеметным огнем. Старшин лейтенант и еще несколько солдат и офицеров прорвались через немецкие цепи, проскользнули мимо постов и ушли от погони. Лащенко стрелял, полз, снова стрелял, затем плыл через реку, брел по болоту, действуя почти безотчетно. Пришел в себя на другой день утром в лесу под кустом дикой малины. Было тихо, где-то рядом посвистывали птицы... Павел лежал на траве смертельно усталый, исхудавший, обросший щетинистой бородой, но живой, невредимый, с партбилетом в левом кармане промокшей гимнастерки и последним нерасстрелянным патроном в обойме, сбереженным для себя.

Лащенко знал, что если он уцелел, то должен сражаться дальше. Он пошел на восток. Проделал невероятно трудный, полный опасностей путь, пока не очутился в одном из наших партизанских отрядов.

Всю дорогу старшего лейтенанта тревожили мысли о семье... Что с женой, что с маленькой Верочкой? Остались ли невредимы во время бомбежки Бреста? Хотелось верить, что живы, но тогда - где они? Удалось ли выбраться из города, сесть на какой-нибудь поезд? Или офицерские семьи отправляли в тыл автомашинами? Какова судьба жены и дочки, если они застряли в Бресте?

Эти вопросы терзали Лащепко и после того, как он уже стал партизаном. С каждым обратным рейсом прилетавших к нам самолетов старший лейтенант посылал запросы о семье в Штаб партизанского движения, в Наркомат обороны, в ЦК. Ответы приходили неутешительные.

Особенно тоскливо и беспокойно становилось на душе у Лащенко, когда получал письма политрук роты Сергей Петрович Вохмяков, его сосед по землянке. Заметив это, политрук перестал читать письма при ротном, тщательно избегал разговоров с ним о собственной жене и сыновьях, живущих в Ярославле. От Лащенко не укрылся этот маневр политрука.

- Брось, Сережа! Я ведь понимаю: чуткость проявляешь! - сказал он однажды. - Но разве мне было бы легче, если бы и ты не знал о своих?! Рассказывай, брат, рассказывай, как там твоя Ольга, как Алешка и Миша?

Политрук смутился, покраснел даже и начал нехотя, скупо делиться последними новостями из дому.

- Постой! - вдруг перебил его Лащенко. - Я вот о чем подумал: пусть Оля узнает через адресный стол - нет ли в Ярославле моей Полины? Вдруг туда эвакуировалась! Мало ли что бывает!

- Хорошая мысль! Обязательно напишу, сегодня же... Правда, неизвестно, скоро ли почту отправят.

Сергей Петрович не сказал, что он еще полгода назад просил жену навести справки и в Ярославле, и в адресных столах других городов, но Лащенко Полина Ивановна, 1914 года рождения, уроженка бывшей Екатеринославской губернии, там не проживала.

Смуглого плечистого Лащенко и типичного русака, светловолосого сероглазого Вохмякова связывали не только служебные отношения, но и самая настоящая крепкая боевая дружба. Политрук знал, как любил командир роты свою маленькую семью, видел, каких переживаний стоила Лащенко неизвестность о ее судьбе. Беспокойство, тревоги Павла не давали покоя и Сергею Петровичу.

Когда соединение пришло на Волынь, у командира роты вспыхнула новая надежда отыскать хотя бы след дорогих ему людей. Где-то в Маневичскоы районе он случайно узнал, что на дальнем лесном хуторе живут две беженки из Бреста. Лащенко помчался туда. Женщины и в самом деле оказались женами брестских городских служащих. Обе выбрались из Бреста уже после того, как его заняли немцы, считая, что прокормиться в сельской местности будет все-таки легче. Знакомых среди семей военных эти беженки не имели, но слышали, что часть жен и детей офицеров успели отправить на восток, а некоторые потом сами ушли неизвестно куда.

Вот и все, что узнал тогда Лащенко. Ничего нового он не услышал, подтвердились лишь его предположения, но обрадовал сам факт встречи с женщинами из ставшего ему родным города. И тут же офицер подумал: а почему бы и Полине с Верочкой не оказаться в этих довольно близких от крепости местах?

С тех пор, в каком бы населенном пункте ни приходилось бывать Павлу Игнатьевичу, всюду задавал он неизменный вопрос: "Нет ли кого-нибудь из Бреста?"

На хуторах и в селах жили беженцы из Ковеля, из Луцка, из Владимира-Волынского, а из Бреста старшему лейтенанту довелось еще встретить только одну женщину. Была она женой офицера, но не того полка, в котором служил Лащенко. И от нее не услышал партизанский командир ничего ободряющего, скорее наоборот.

- Возможно, ваша супруга и на Волыни, - сказала Павлу Игнатьевичу новая знакомая, - но найти ее будет трудно, очень трудно. И вот почему. В первые месяцы войны я вместе с другими женами офицеров нашего полка жила в селах, неподалеку от Бреста. Но кто мы такие, там не знали. Ведь мы не говорили, что мы из крепости, жены военных, и фамилий своих настоящих не называли. Знали бы вы, как злы немцы на защитников крепости!

- Предполагать могу, - усмехнулся Лащенко.

- Ну вот... Попадись им офицерская жена, сразу отправили бы в концлагерь! Да и бандеровцы не пощадили бы! А чтобы донести на тебя, подлец может найтись... Будем надеяться, жива-здорова ваша Полина Ивановна, не исключено, что и находится она где-то близко, но знают ее в селе не как Лащенко, а как Семенову или Петрову, жену бухгалтера или агронома, взятого на фронт рядовым.

Конечно, Павел Игнатьевич продолжал поиски, но безуспешно, и новая надежда постепенно таяла, исчезала. Однако старший лейтенант не подозревал, что вместе с ним ищет Полину Ивановну Лащенко вся его рота. Настойчивые коллективные розыски велись по инициативе Вохмякова.

Он рассудил логично: сто человек могут сделать в сто раз больше, чем один. Пусть и не все сто были привлечены к поискам, но, во всяком случае, каждый из партизан роты, попадавший в новое ли село, на новый ли хутор, независимо от других заданий, обязательно еще наводил справки о Полине Ивановне. Это было дополнительное задание - особое... Спрашивали не только о женщинах из Бреста, но и о любых беженках, появившихся в населенном пункте во время войны, встречались с ними, разговаривали. На тот случай, если Полина Ивановна не назовет себя, Вохмяков сообщил партизанам ее приметы: среднего роста, вьющиеся каштановые волосы, нос с горбинкой, у подбородка родинка овальной формы. Внешность жены командира роты Вохмяков отлично себе представлял по многим его рассказам.

Поиски держались в строгом секрете от старшего лейтенанта. Человек скромный и щепетильный, он сразу бы запретил бойцам отвлекаться от основных дел ради него, хотя дела нисколько от этого не страдали. Пожалуй, у Сергея Петровича хватило б красноречия доказать это старшему лейтенанту. Но нельзя же зря трепать нервы человеку, нести ему вместе с новыми надеждами и все новые разочарования! Ведь шансы отыскать Полину Лащенко или что-нибудь о ней услышать были очень невелики.

Батальон уже не раз менял на Волыни район дислокации, партизаны из роты Павла Игнатьевича перебывали в десятках сел, хуторов, местечек, по ничего о жене своего командира так и не узнали. И вдруг в самом начале февраля след ее обнаружился.

Молодой боец Андрей Зозуля, ходивший на связь в соседнее партизанское соединение, доложил политруку роты, что на хуторе Дубовец, километрах в тридцати отсюда, он разговаривал с женщиной, хорошо знающей Полину Ивановну и вместе с нею покинувшей Брест.

- А не с какой-нибудь другой Полиной Ивановной? Ты хорошо разузнал? спросил Вохмяков.

- Все точно! И фамилия Лащенко, и девочка лет семи была при ней... Да эта гражданка и нашего комроты знает, имя его назвала. Она тоже жена офицера одной со старшим лейтенантом части.

- Ну и где же сейчас Полина Ивановна? Они потеряли друг друга или как?

Оказалось, Зозуля все подробно выяснил. В августе 1941 года несколько жен офицеров Брестского гарнизона, из тех, кому не удалось эвакуироваться, отправились пешком на юго-восток. Все они думали, что война скоро кончится. Решили ждать прихода советских войск в селах, расположенных подальше от больших дорог, где и немцев-то, по всей вероятности, нет. Эта группа женщин, а с ними и детей, добралась до Любешовского района, Волынской области, и там осела на некоторое время.

Полина Лащенко с женщиной, которую отыскал Зозуля, нашли себе пристанище в селе Вулька-Щетинская. Здесь они провели зиму. К весне у беженок кончились вещи, которые они меняли на продукты, да и самим жителям Вульки приходилось все туже затягивать пояса. Ходили слухи, что в районах поближе к Ковелю люди живут сытнее, что там многие крестьянские хозяйства нуждаются в рабочих руках. Поэтому весной 1942 года часть женщин перекочевала дальше на юг, среди них и встреченная Зозулей на хуторе. Полина Ивановна же осталась в Вульке; она умела шить, начала этим подрабатывать, надеялась как-нибудь и дальше прокормиться с дочкой.

- Значит, они расстались почти два года назад? - прикинул вслух Сергей Петрович.

- Выходит, что так, товарищ политрук.

- Нда... Срок солидный! И многое за этот срок могло произойти... Пока точно не узнаем, где сейчас супруга старшего лейтенанта, тревожить его нельзя. Понятно, Андрей? Завяжи свой язык на десять узлов, на губы повесь десять замков.

- Обижаете, товарищ политрук!

- Не обижаю, а предупреждаю: никому ни полслова.

Надо было послать кого-нибудь, хотя бы того же Андрея Зозулю, в Любешовский район. Взять человека да вдруг отправить за сто километров без ведома Лащенко политрук не мог и сказать ему, зачем надо послать, тоже не мог. Пришлось посвятить во все командира и комиссара батальона. Вот почему уже через несколько минут после этого Лащенко получил приказ откомандировать в распоряжение штаба батальона партизан Зозулю Андрея и Конашкевича Виктора для выполнения особого задания.

- Вечно норовит лучших из роты забрать! - с досадой сказал Сергею Петровичу старший лейтенант. - Будто нам самим такие ребята не нужны...

- С начальством особенно не поспоришь! - пожал плечами Вохмяков.

Дорога к Любешову оказалась трудной. Высокий остроносый Зозуля и плотный розовощекий Конашкевич почти все время шли пешком, лишь изредка пользуясь попутными санями. Немцев в этих глубинных местах не было, но приходилось опасаться бандеровцев и полицаев. Большие села обходили стороной. Заночевать остановились на хуторе Гречаны в доме надежного, много раз проверенного человека.

Блаженствуя на жарко натопленной печке, партизаны тихо разговаривали.

- Неужели найдем Полину Ивановну? Просто как-то и не верится, сказал Конашкевич.

- Отчего не найти? Найдем... След теперь имеется! - уверенно ответил Зозуля. - Вот стоял бы наш батальон у Любешова, может, и сам бы ротный со своей женой в этой Вульке столкнулся...

- А что ты думаешь! Бывает... Ты про встречу двух братьев в штабе нашего соединения слыхал? Как они опознали друг друга?

- Что значит опознали, если они братья?!

- А вот послушай! Приезжают к нашему генералу по каким-то делам люди из соседней бригады, есть такая спецбригада Анищенко. Прибыл с ними и начальник связи этой бригады Скрипник. Стоят возле штаба, разговаривают... Тут же рядом несколько хлопцев из нашего четвертого батальона находились. Ну, а в четвертом, сам знаешь, большинство партизан - бывшие пленные, что пришли из-за Буга... Как раз к одному из таких вдруг начал присматриваться Скрипник. Потом подходит и спрашивает: "Вы сами будете из Ростова?" Тот отвечает: "Верно, из Ростова". Скрипник опять ему вопрос: "А звать вас Александр?" Парень из четвертого захлопал от удивления глазами да как бросится к Скрипнику... Что ж оказалось? Два родных брата встретились!

- Почему же они сразу друг друга не признали?!

- Очень просто! Тот, который в бригаде у Анищенко, еще за три года до войны на действительную призвался, когда младший совсем пацаном был... Да еще два года войны прибавь! А началась война, взяли в армию младшего, Сашку. Вскоре на него прислали похоронную... Старший тоже об этом знал. Но Сашка вовсе не убит был, а только ранен и раненным попал в плен... Потом убежал, сначала вместе с поляками партизанил, затем к нам попал... И до того у братьев стежки-дорожки перехлестнулись, что свели их лицом к лицу!

- Вот действительно, гора с горой не сходится... А мы с тобой не на случай надеемся, а идем по верному следу. Значит, найдем Полину Ивановну... От нас все зависит!

- Эх, радость-то какую принесли бы и командиру, и всей роте! Надо найти... Ну давай, Андрюха, храпанем минуток триста... Завтра еще шагать и шагать.

Следующая ночевка была у них уже под самым Любешовом, в расположении 10-го батальона, а на третий день партизаны добрались и до Вульки-Щетинской, небольшого сельца с обгоревшими у южной околицы хатами.

Остановив первую же идущую навстречу девушку, Андрей обратился к ней с вопросом:

- Скажи, красавица, нет ли у вас в селе хорошей портнихи? До того обносился, что и свататься не в чем. Кто бы тут рубахи мог сшить? Материал имеем.

- Есть портниха, и хорошая, городская... Но она по домам ходит работать, своей машинки у нее нет... Хотя если для партизан, так любая хозяйка даст машинкой попользоваться! Вон в том проулке живет портниха, вторая хата по правую руку.

- А как зовут вашу городскую мастерицу?

- Полина Ивановна.

Да, это была она, жена командира роты, усталая, исхудавшая женщина с каштановым локоном, выбившимся из-под косынки, с овальной родинкой у подбородка. Рядом с ней, сидя на лавке, играла тряпочной куклой большеглазая девочка лет десяти, очень похожая на Павла Игнатьевича. Разговор, однако, начался о рубахах.

- Как же, обязательно сошью, с удовольствием... Приносите материю. Эх, ребятки, ребятки, может, и мой муж где-нибудь в партизанах! Не встречали старшего лейтенанта Лащенко?

- Не приходилось... А может, и встречали, разве запомнишь! - сказал Зозуля.

Конашкевич отвел глаза в сторону.

- Вот так и все отвечают, кого ни спросишь, - продолжала со вздохом Полина Ивановна. - Я понимаю, всех в памяти не удержишь. Но может, лицо запомнилось?.. Верочка, доченька, принеси папину карточку...

Девочка бросила испуганно-вопросительный взгляд на мать, но та ее успокоила:

- Этим дядям можно показать! Они с немцами воюют, как и твой папа... Принеси, детка!

Вера убежала за перегородку и вернулась оттуда с завернутой в платочек фотографией. Когда Зозуля взглянул на снимок, его чуть не прошибла слеза. Он увидел своего командира роты, совсем молодого, улыбающегося, еще только с двумя квадратиками в петлицах, а рядом сидела в нарядном платье полная красивая Полина Ивановна, держа на коленях крошечную Верочку.

- Нет, не видел такого, - как можно спокойнее сказал Зозуля. - Да жив он, бьет вовсю фрицев!

- Наверно, жив, но вот где он?.. Ну хорошо, друзья! Приносите материал, машинку я достану...

- Не знаю, сможем ли раньше чем через неделю снова к вам заглянуть... Вы все время здесь будете? Никуда не собираетесь?

- Буду конечно... Пока работа в селе есть.

Партизаны распрощались с Полиной Ивановной. Едва они отошли от хаты, как Виктор обрушился на Андрея с упреками:

- Сволочь ты, гад ты этакий, сердца в тебе нет! Разве можно так над женщиной издеваться? "Не приходилось встречать", "не видел"... Сказать надо было! Обрадовать!

- Не горячись, Витя, остынь... Ну сказали бы, а дальше что?

- Попросить в десятом батальоне сани, посадить на них Полину Ивановну с дочкой - и прямо к нам!

- Не очень-то прямо мы с тобой шли! А бандеровцы? А полицаи? А метель начнется?.. Нет, я все делаю, как политрук приказал... Ты уж моей линии держись, это тоже приказано.

- Я и то держусь.

- Вот все у нас и в порядочке! Теперь только поскорее бы в роту вернуться, доложить.

О результатах миссии Андрея Зозули и его напарника узнали в роте сначала лишь три человека - комбат, комиссар и политрук Вохмяков. Они сразу же начали совещаться, как быть дальше.

- Отправим за семьей самого Лащенко, это ясно, - говорил командир батальона. - Но я полагаю, что ему не надо знать главное прежде времени... Взбудоражится, полетит, еще по дороге в какую-нибудь неприятность сгоряча влезет...

- Вообще-то Павел человек спокойный, выдержанный, но от такой новости у любого характер перевернется! - заметил Сергей Петрович.

- Пожалуй, верно, придется нам и дальше темнить! - сказал, улыбнувшись, комиссар. - Пришлите к нам, товарищ Вохмяков, старшего лейтенанта.

Явившийся к начальству Лащенко получил приказ завтра утром в 8.00 отбыть на трех санях с десятью автоматчиками в село Вулька-Щетинская для выполнения особого задания. В чем состоит задание, он узнает по прибытии в село из дополнительного приказа, который ему там вручат на явочной квартире. Адрес явки известен партизану Зозуле, которого следует включить в группу.

- От кого будет дополнительный приказ? - спросил Лащенко.

- От меня и от комиссара, - уточнил комбат. - Больше ничего вам сказать не могу... Предупреждаю, что задание очень важное. В попутных населенных пунктах нигде не задерживаться, ночевать на хуторе Гречаны или в расположении десятого батальона. Своим заместителем по роте оставьте политрука. Вопросы есть?

- Вопросов не имею.

- Выполняйте!

...Утром маленькая экспедиция тронулась к Любешову... "Что там может быть? - думал дорогой Лащенко. - Боеприпасы брать? Сказали бы! На связь? Тоже предупредили бы, пароль дали... Возможно, какую-то разведку предстоит вести! Впрочем, на месте все прояснится!" Огорчало командира роты лишь то, что нельзя задерживаться в селах, походить по хатам, порасспросить о беженцах из Бреста, из других мест...

Ночевали на маленьком хуторе Гречаны, а к середине следующего дня были уже в Вульке. Остановились в крайней хате, распрягли коней.

- Ну пошли, Зозуля! - обратился к Андрею командир роты. - Еще Харченко со мной, Татищев... Остальным здесь подождать. За старшего Максимкин... Пока отдыхайте, хлопцы!

До знакомого Андрею переулка было недалеко. Вот он уже, вот и та самая хатка!.. Один только Андрей знал, к кому они идут, какая встреча ждет командира. Сердце Зозули колотилось... Только бы Полина Ивановна оказалась дома!

Все четверо вошли в сени, старший лейтенант стукнул легонько в следующую дверь... "Прошу!" - раздался из комнаты голос, вдруг показавшийся ему знакомым. Лащенко распахнул дверь, на секунду застыл у порога, потом метнулся вперед, а Зозуля уже выпихивал товарищей из сеней на улицу.

- Подождать надо, ребята, - говорил он. - Тут дело семейное! Нашел ротный свою женку...

Павел Игнатьевич вышел к ним через несколько минут счастливый, взволнованный, недоумевающий и прежде всего вопросительно взглянул на Зозулю. Тот уже держал в руке вынутый из кармана пакет.

- Приказано вам вручить! - сказал Андрей и передал конверт старшему лейтенанту.

Лащенко прочел следующие строки:

"Дорогой Павло!

Прости нас, пожалуйста, но мы решили, что лучше тебя прежде

времени не тревожить. А теперь - поздравляем, радуемся вместе с

тобой.

Дополнительный приказ таков: забирай Полину Ивановну и Верочку и

возвращайся в батальон. Передай им привет. Вот и все "особое

задание"!"

Дальше следовали крупная, размашистая подпись комбата и четко выведенная, без росчерка, фамилия комиссара.

- Павлик! Где же ты? - раздался голос Полины Ивановны, и она с еще не просохшими счастливыми слезами на лице показалась в дверях.

- Папа! Па-поч-ка! - кричала из комнаты Вера.

В глазах Лащенко мелькнула не то растерянность, не то смущение.

- Разрешите, товарищ старший лейтенант, быть пока свободными? невозмутимым тоном спросил Зозуля.

- Ну и хлопцы! - сказал, рассмеявшись, командир роты. - Да, свободны до особого распоряжения... Идите туда, к нашим. Вам спасибо, им спасибо, всем спасибо! Детали потом выясним...

Подробности розысков Полины Ивановны командир роты выпытал у Андрея на обратном пути.

А в батальоне уже готовились к торжественной встрече. Первым делом Вохмяков перебрался в другую землянку. Старшина приволок откуда-то перину и сказал, что это для девочки. От ротной кухни тянуло паленой щетиной зарезанного кабана и, кажется, даже самогонным духом.

Встреча старшего лейтенанта, его жены и дочери была шумной, сердечной.

Утром к супругам зашел Вохмяков. От старенького женского халата и тряпочной куклы, лежавших на табуретке, от перемытой до блеска посуды, от расчески с застрявшими между зубцами обрывками длинных волос повеяло на Сергея Петровича такой домашностью, чем-то таким хорошим, полузабытым, что у него защемило в груди.

После приветствий политрук заговорил о том, что его сюда привело:

- Вот ведь какое дело... Хочет рота Полину Ивановну видеть. Просит ее выйти, так сказать, познакомиться...

- Господи! Всех вчера, кажется, переобнимала! - всплеснула руками Полина Ивановна.

- Не всех, далеко не всех!.. А главное, что не все партизаны нашей роты вас видели... Многие вчера в наряде были, одна группа ночью из разведки вернулась.

- Надо тебе, Поленька, по землянкам пройти, - заметил старший лейтенант.

- Нет, не по землянкам! - твердо сказал Вохмяков. - А то опять получится - одни видели, другие не видели...

- Как же мне быть? - чуть растерянно спросила Полина Ивановна.

- Ко всей роте надо вам выйти. Сейчас! Люди уже построены.

Рота стояла двумя шеренгами на небольшой поляне за лагерем, ожидая ту, кого долго искала. Разные находились в этих шеренгах люди. Были среди них и парни с огрубевшей на войне душой, такие, для которых, казалось бы, все трын-трава, но не было среди них ни одного, кто не любил бы свой дом, своих родных, свою семью, кто пренебрегал бы законами партизанской дружбы.

Во имя этой дружбы искали партизаны жену и дочь командира. И каждый, возможно подсознательно, надеялся когда-нибудь тоже встретиться со своими близкими. "Особое задание" политрука удалось в конце-то концов выполнить, Полина Ивановна приехала. Может быть, сбудется и их мечта!

И вот разом, без всякой команды, партизаны в шеренгах подтянулись, выравнялись, приняли стойку "смирно". К ним приближались четверо. Справа шел старший лейтенант Павел Лащенко, защитник Брестской крепости, потом окруженец, затем хороший партизанский командир, уже завершающий свой тяжелый маршрут запад - восток - запад. Слева шагал ярославский рабочий Сергей Вохмяков, добрый, славный человек, тоже получивший от войны нелегкую нагрузку... А между ними шла женщина с широко открытыми сияющими глазами, придерживая за руку девочку в стоптанных валенках.

Вот все они подошли поближе к роте, остановились. Полина Ивановна увидела множество устремленных на нее глаз, взволнованных, потеплевших.

- Здравствуйте, родные! - сказала она негромко и как-то очень уж просто.

В ответ беспорядочно прозвучали ответные приветствия. Отвечали по-разному: "Здравствуйте, Полина Ивановна!", "С приездом!", "Поздравляем вас!" Жещина хотела сказать еще многое, поблагодарить всех, но слова застряли у нее в горле, углы губ дернулись, и Полина Ивановна, беспомощно махнув рукой, побежала к стоящим в строю. Она повисла на шее у растерянно заморгавшего глазами автоматчика Гладышева, что-то тихо причитая, совсем по-бабьи. Плечи ее вздрагивали.

Вот как закончилась эта партизанская быль. Добавлять, пожалуй, нечего... Нет, добавлю! Полина Ивановна не только сшила, но и вышила рубаху Андрею Зозуле, да и не ему одному.

МАРИАН СТАНОВИТСЯ СОЛДАТОМ

При каждом появлении у нас в штабе комиссара польской бригады Виктора Кременицкого его обязательно спрашивали:

- Ну, как там поживает Мариан?

Наверно, и в этот приезд Виктору Александровичу ужо не раз задавали обычный вопрос. Во всяком случае, когда Кременицкий зашел ко мне и я поинтересовался самочувствием и успехами Мариана, лицо комиссара приняло страдальческое выражение.

- Опять! - воскликнул он. - Да что вы - смеетесь надо мной?! Дался всем наш Мариан! А в бригаде кроме Мариана сколько угодно таких же Казимиров и Франтишеков, Эдвардов и Мечиславов, Адамов и Тадеушев... Ничуть не лучше!

- Вот поэтому-то Мариан всех интересует... Он, так сказать, единица измерения! Помнишь, ты же сам сказал, что Мариан станет у вас настоящим солдатом?

- Отлично помню! - вздохнул Кременицкий.

Дверь распахнулась, и вошел, поеживаясь от холода, Владимир Николаевич Дружинин. Увидев гостя, он обрадовался:

- Здравствуй, Виктор! Ну, давай рассказывай... Как там у вас пан Мариан?

Мы с Кременицким расхохотались.

Партизан бригады имени Ванды Василевской двадцатидвухлетний Мариан Фалькевич и не подозревал, какой популярностью пользуется его имя в штабе соединения. Увы, эта популярность не была связана ни с воинскими подвигами Фалькевича, ни с его дисциплинированностью, ни с успехами в боевой подготовке. Еще в начале организации польской бригады Мариан Фалькевич запомнился тем, что за каких-нибудь два-три дня совершил целую серию совершенно недопустимых проступков. Он опоздал на перекличку, разговаривал в строю, дважды вступал в пререкания с командиром роты, без разрешения отлучился из лагеря, не вышел на занятия по изучению материальной части, ссылаясь на болезнь, которой у него не оказалось, и в заключение сладко заснул на посту у взводной землянки. Тогда-то, рассказав нам о похождениях Мариана, комиссар бригады и пообещал сделать из него хорошего солдата.

Не следует думать, что Фалькевич был каким-то злонамеренным нарушителем самых элементарных воинских порядков. Ничего подобного! Любой проступок молодого польского партизана возникал как бы сам собой, помимо воли Мариана, и для каждого проступка находилось у него множество оправданий.

От Кременицкого узнали мы и о диалоге, который произошел у него с Марианом, после того как последний заснул на посту.

- Товарищ Фалькевич! Вам доверили охранять ночной покой всего вашего взвода...

- Пшепрашам, пане комиссар, я охронял, я бардзо добже охронял. Я ходил вкруг бункера, я обсервовал по стронам...

- Обождите, Фалькевич! Во-первых, нельзя перебивать разговаривающего с вами начальника. Во-вторых, называйте меня "товарищ комиссар", а не "пан комиссар". В-третьих, как это вы можете утверждать, что ходили вокруг землянки и посматривали по сторонам, когда командир взвода обнаружил вас сидящим на ящике, с опущенной на колени головой, с крепко закрытыми глазами?.. В таком положении можно видеть только сны!

- Какие сны? Какие сны, товарыж комиссар? Человеку уже нельзя закрыть на минуту глаза в самом конце дежурства!

- Спать часовому нельзя ни в начале, ни в середине, ни в конце дежурства. Если бы к вам подошел не командир взвода, а бандеровец или немец, он не стал бы, Фалькевич, вас будить, а сделал бы что-то гораздо похуже.

- Пшепрашам, товарыж комиссар, но немец к нам не пошел бы, он скорее пошел бы в бункер к минерам.

- А если и у минеров часовой будет спать? Впрочем, Фалькевич, ваше мнение на этот счет меня не интересует... Вы вступили в партизаны добровольно, вы торжественно обязались подчиняться партизанской дисциплине, а теперь на каждом шагу ее нарушаете. Просто стыдно за вас! Отправляйтесь к командиру роты и доложите, что получили от меня два наряда вне очереди. Пусть пошлет вас на кухню чистить картошку!

- На кухню я не можу, пане комиссар! Там працюют Бронька с Иреной, они будут смеяться...

- Правильно сделают! Скоро смеяться над вами будет вся бригада... Идите и доложите командиру роты о полученном взыскании.

Мариан с достоинством удалился. Командира роты он сначала "не нашел", а когда тот сам попался ему на глаза, доложить о приказании Кременицкого "забыл".

Вот каков был Мариан Фалькевич. Вместе с тем это совсем неплохой парень, очень неглупый, физически крепкий. Он сын местного крестьянина-середняка, хозяйство которого разграблено бульбашами. В патриотичности Мариана, в искренности его желания помочь Польше избавиться от оккупантов и обрести самостоятельность сомневаться никто не мог. Вступил Мариан в партизанскую бригаду с самыми лучшими намерениями, но вот стать настоящим, полноценным бойцом ему как-то не удавалось. Причем Виктор Кременицкий был совершенно прав: людей, очень напоминавших Мариана, в бригаде набралось порядочно.

Собственно, никого из нас это не удивляло. Ведь любой человек, новичок, ранее не служивший в армии, вступив в один из наших отрядов, мог бы составить Мариану отличную компанию, решительно ничем от него не отличаясь. Но и Мариан, и всякий другой в любом из наших старых отрядов быстро отрешился бы от своих гражданских привычек, стал бы за какой-нибудь месяц хорошим партизаном.

С Марианом этого в польской бригаде не произошло. В чем же тут дело?

Догадаться нетрудно. Когда новичок попадает в среду более опытных, более умелых товарищей, он изо всех сил тянется за ними, старается ни в чем от них не отстать. И бывалые партизаны всячески ему в этом помогают советом, показом, собственным примером. Глядишь, новичок уже и не новичок! Многое восприняв от окружающей его среды, он уже и сам стал частицей этой среды, как бы растворился в ней.

Совершенно другое положение в новом партизанском формировании, в данном случае - в польской бригаде. Весь рядовой состав был здесь из новичков. Одни быстрее воспринимали воинские порядки, а другие медленнее, одни прилагали больше усилий в занятиях по боевой подготовке, а другие меньше, одни оказались дисциплинированными по натуре, а другие этим не блистали. Людей же, на которых Мариану следовало во всех отношениях равняться, в бригаде можно пересчитать по пальцам. Там их меньшинство, и они еще не в состоянии подчинить своему влиянию всю массу.

Пока что мы рассматривали бригаду имени Василевской не как боевое, а как учебное формирование, где польские партизаны проходили нечто вроде армейской "школы молодого солдата". Курс такой школы рассчитан на новобранцев. Но обычно в каждом учебном армейском полку есть постоянный, хорошо знающий свое дело командный состав, есть люди с большим опытом воспитательной работы. В нашей же польской бригаде таких командиров почти не было. И это - еще одна трудность.

Командовал бригадой бывший вахмистр польской армии Станислав Шелест, человек лет сорока, уже давно уволившийся в запас. Во главе двух отрядов бригады, рот и взводов стояли также бывшие польские офицеры и унтер-офицеры из запасников. Они сравнительно неплохо разбирались в военном деле, но во многом отстали, партизанского опыта не имели. Им самим приходилось учиться и переучиваться. Конечно, это сказывалось на состоянии бригады. Ее отрядам было еще далеко до других наших подразделений. Вот почему Кременицкий охал и вздыхал, отвечая на расспросы об успехах Мариана Фалькевича.

В таком случае, не проще ли распределить всех поляков по нашим старым батальонам, переварить их там в партизанском котле, научить многому, а уже потом сформировать из готовеньких бойцов польскую бригаду? Да, проще, но не лучше. Мы считали, что это было бы узкоделяческим подходом к начинанию большого политического значения.

Поляки горячо любят и свято чтят свою родину. Захват территории Польши немецкими фашистами, превращение ими суверенного государства в генерал-губернаторство наполнили гневом и болью сердца поляков. Они верили в освобождение своего отечества, знали, что братский советский народ поможет изгнать оккупантов с их родной земли. Истинные польские патриоты хотели и сами участвовать в борьбе с нашим общим врагом. Огромный энтузиазм вызвала у поляков весть об образовании Временного демократического польского правительства. С радостью узнали они и о формировании в Советском Союзе боевых частей Войска Польского... "Ще Польска не згинела", - часто повторяли в те дни поляки слова своего народного гимна. Создание на контролируемой советскими партизанами территории самостоятельной бригады имени Ванды Василевской полностью отвечало настроениям и местных поляков, и тех, кто бежал сюда из-за Буга. Сам факт существования польской партизанской бригады как бы еще и еще раз говорил патриотам: "Польша жива! Польша борется!"

Немало поляков из местного населения и раньше воевало в наших батальонах. В польский же отряд они хлынули целым потоком. Желающих стать партизанами оказалось столько, что понадобилось сформировать не один отряд, а два, объединенных в бригаду.

Нет, конечно, не следовало разобщать поляков, распределяя их по старым батальонам. Польская бригада должна быть самостоятельной. А вот помочь ей мы были обязаны, несмотря на многие трудности. Впрочем, помогать можно по-разному. Нам ничего не стоило бы поставить во главе каждого подразделения бригады своего бывалого, испытанного командира. Формально это выглядело бы помощью, даже щедрой помощью, а на деле принесло бы вред. Ну что за национальная бригада, если поляками командуют русские и украинцы?! Да и лучше подойти к полякам, лучше на них влиять могут, разумеется, свои же польские командиры. Такие командиры нашлись, хотя они и нуждались в нашей поддержке.

Постепенно мы отзывали из бригады временно посланных туда наших советников. К началу 1944 года у поляков остались лишь отлично сработавшиеся с Шелестом комиссар Кременицкий, начальник штаба Капорцев, инструктор по минноподрывному делу Руденко, заместитель комбрига по разведке Григорий Беда и несколько политруков. Думаю, что на бригаду из 400 человек это очень немного.

Порой у меня возникал вопрос: не допущен ли нами перегиб? Кременицкий все время плакался, что дела в бригаде идут неважно. О пресловутом Мариане он не мог сообщить ничего утешительного. Между тем связные доставляли нам все новые просьбы Армии людовой поскорее перебросить бригаду в Польшу.

Как-то еще в первой половине января решил я вместе с Дмитрием Ивановичем Рвановым наведаться к полякам. Выехали с утра. Мой застоявшийся Адам и белый норовистый конь начальника штаба соединения быстро домчали нас до лагеря бригады.

Встретивший нас у штабной землянки Станислав Шелест доложил, что во вверенных ему подразделениях никаких происшествий не случилось, а личный состав занят учебой согласно расписанию.

- Посмотрим-посмотрим, Станислав Павлович, как идут у вас занятия... Давайте пройдем вместе по землянкам, - сказал я. - А где комиссар?

Оказалось, что Кременицкий на полигоне, где сейчас практикуются минеры. Решили заглянуть туда.

Учебный полигон представлял собой лесную поляну, на которой было сооружено несколько метров железнодорожной насыпи со шпалами. Тут же стояли макеты различного типа мостов, стен, фундаментов и других объектов минирования. Партизаны диверсионного взвода расположились у насыпи. Шла тренировка в установке МЗД, конечно, без заряда: его заменял сверток с песком.

Занятиями руководили Петр Руденко, один из лучших наших минеров, и командир взвода поляк Игнаций Мендак, невысокий подвижный человек с энергичным лицом. После всех официальностей Мендак сказал мне:

- Совсем другие мины имела польская армия. Вот я есть командир, а учить все сначала надо. С перший клясс!

- У нас до войны тоже таких мин не имелось. И нам приходилось учиться... Только это не беда! Было бы у кого учиться. А вы своим инструктором довольны? - кивнул я в сторону Руденко.

- О! Профессор! - раздалось в ответ.

Понаблюдали за работой минеров. Несмотря на обилие внезапно нагрянувшего начальства, что, конечно, нервировало новичков, они действовали достаточно уверенно и быстро. Не преувеличивает ли Кремешщкий трудностей, с которыми он столкнулся в бригаде? Я сказал ему об этом, когда мы вместе направились обратно в лагерь.

- Преувеличиваю? - удивился Виктор. - Да ведь Игнаций Мендак отбирал себе самых расторопных хлопцев... Вот вы посмотрите остальных!

Мы побывали в нескольких землянках, и всюду хлопцы как хлопцы. Занятия шли вполне нормально. Конечно, многим польским партизанам еще не хватало военной выправки, многие путались в ответах на не такие уж сложные вопросы, не очень-то хорошо справлялись с разборкой и сборкой оружия. Но ведь это люди, не нюхавшие пороху!

В том взводе, где находился Мариан Фалькевич, изучали ручной пулемет. Я спросил Мариана, какого рода задержки бывают у "дегтяря" и в чем их причина. Ответ последовал хотя и с запинками, хотя и с почесыванием затылка, но правильный. Со сборкой пулемета Фалькевич тоже справился, правда, возился с ним долго.

- Станет хорошим пулеметчиком, - заверил я Кременицкого. Поработайте с ним еще, - получите партизана хоть куда!.. А как у Мариана с дисциплиной? По-прежнему?

- Почти что... Вот недавно самовольно отлучался в цивильный лагерь.

- А зачем?

- Нареченная там у него.

- А ты, Виктор, к своей невесте самовольно не отлучился бы?

- Что-то вы сегодня больно мягкий, Алексей Федорович! Мы здесь не смотрим: к невесте ли ушел, к брату или свату, а греем, наказываем за каждую отлучку.

- Как же! Обязательно следует наказывать... Но нельзя ли устроить, чтобы ваши партизаны могли видеться со своими родными и близкими, так сказать, в организованном порядке? Подумайте об этом.

Хорошее впечатление произвели польские командиры Александр Фудалей, Станислав Матыс, Владислав Скупинский, Адам Козинога. Видно было, что они уже по-настоящему болеют за бригаду, всеми силами стараются поднять боевую выучку своих подчиненных.

На небольшом совещании с командным составом, которое мы провели, я отметил, что дела в бригаде заметно наладились. Побольше настойчивости, терпения, и скоро все окажется в полном порядке.

- Как по-польски "солдат"? - спросил я у присутствующих.

- Жолнеж! По-польски будет - жолнеж! - раздалось несколько голосов.

- Надеюсь, товарищи, что скоро все новобранцы станут хорошими партизанскими жолнежами! И тогда - в Польшу, за Буг!..

- Нех жие Польска вольна! - негромко, но торжественно провозгласил Станислав Шелест.

- Нех жие! Нех жие! - взволнованно повторили собравшиеся в штабной землянке.

Кременипкий решил немного нас проводить и тоже сел на коня. Когда мы отъехали от лагеря, Рванов вдруг спохватился:

- Алексей Федорович! Да ведь мы так и не видели ксендза, ставшего партизаном! Того, молодого, что из Любешова пришел... Помните?

- Видели! Антонина Малышицкого вы видели, - сказал, рассмеявшись, Виктор. - Ты же сам, Дмитрий Иванович, его за быструю сборку автомата похвалил!.. Во второй землянке... Худощавый такой, блондинистый...

- Так это и был любешовский ксендз? - спросил я недоверчиво.

- Он самый!

- Орел! Прямо орел! Не знаю, какого о нем мнения папа римский как о священнослужителе, но фашистам от Малышицкого достанется крепко... Вообще, Виктор, ноешь ты больше, чем следует! Дела идут неплохо.

- Эх, да разве так выглядит хотя бы наш первый батальон! До сих пор душа по нему плачет.

- Нашел с чем сравнивать, - отозвался Рванов. - Первому батальону третий год... Да и не пойдешь ты обратно в первый, если бы тебе и разрешили. Не пойдешь! Многое уже и в бригаду вложил.

- Это верно, - задумчиво подтвердил Кременипкий. - Но трудно, товарищи, трудно! О всех трудностях и не расскажешь. Они на каждом шагу...

- Поэтому тебя сюда и послали, что здесь трудно, - сказал я. - Тяните и дальше Марнана. У вас есть кому тянуть! Станислав за Мариана, Виктор за Станислава, Адам за Виктора... Вот и вытянете! Так, что ли?

- Так... Вытянем, конечно.

Мы попрощались с Кременицким на полпути к нашему лагерю.

В Лесограде прямо с коня направился я к Дружинину рассказать ему о польской бригаде. У комиссара сидел Шандор Ногради. Оба они склонились над небольшой картой Венгрии.

- Вот зовет нас к себе в Будапешт! - сказал Владимир Николаевич, кивнув в сторону гостя.

- Нет-нет... Не сразу в Будапешт! - запротестовал тот, рассмеявшись. - Сначала приглашаю к нам в лес, в горы. Венгерский партизан, советский партизан - вместе фашистов бить. Потом - победа, потом - Будапешт. Вы поняль, товарищ генераль?

- Как не понять! - ответил я. - Мы бы с удовольствием... Только далековато пока до Венгрии!

Смуглый, крепко сложенный, довольно еще молодой Шандор Ногради возглавлял прибывшую к нам по "коридору" группу венгерских антифашистов. В ней было двенадцать человек. Разными путями попали они в Советский Союз. Коммунисту Ногради, например, пришлось эмигрировать из хортистской Венгрии еще в довоенное время. Беспартийные офицеры Уста Дьюла и Пал Корныш перешли на советскую сторону, как только попали на фронт. Часть венгров мы взяли в плен, и уже в плену они поняли, что должны служить не Гитлеру и не Хорти, а своему народу. Все двенадцать венгров были людьми очень разными, но все двенадцать мечтали увидеть свою родину независимой, свободной и горели желанием помочь ей в трудную годину.

Венгерские товарищи прибыли к нам, так сказать, на практику. Они готовились стать в Венгрии организаторами партизанских отрядов.

"Практикантам" мы создали условия, позволяющие получше изучить советский опыт. Часть венгров временно зачислили в разведывательную роту, часть - в кавалерийский эскадрон, Ногради прикрепили к штабу. Венгры жили вместе с нашими бойцами, вместе с ними выполняли задания командования. Отношения между советскими и будущими венгерскими партизанами сложились превосходные, чисто дружеские. Пала Корныша, у которого и отец носил имя Пал, все вскоре стали называть Пал Палычем, а Шандора Ногради - дядей Сашей.

Венгры многим интересовались, ко многому внимательно присматривались, но заняты они были не только своей "практикой". Солдаты и офицеры венгерских оккупационных войск, расквартированных поблизости от нас, все чаще подбирали антифашистские листовки на родном языке. Те, что отпечатаны типографским способом, привез с собой Ногради, но были и рукописные листовки, составленные нашими "практикантами" по свежим, нередко местным материалам. Уверен, что многим подневольным союзникам немцев страстное убеждающее слово венгерских патриотов помогло выйти на правильный путь.

Разумеется, Шандор Ногради только шутил, приглашая нас перебазироваться всем соединением в леса и горы Венгрии. Он отлично понимал, что сейчас это невозможно. Однако время, когда сам Ногради и его товарищи смогут попасть на родную землю, несомненно, приближалось. Там они передадут соотечественникам многое из нашего опыта. А вот бригада имени Василевской двинется в Польшу, и совсем скоро.

Мы по-прежнему поддерживали связь с Армией людовой, а через нее и с Польской рабочей партией. Нас поторапливали, просили выслать бригаду побыстрее. И сами польские партизаны рвались за Буг. Но нам не хотелось, чтобы туда ушли люди, недостаточно подготовленные. Ведь на них будут смотреть как на воспитанников советской партизанской школы, они будут представлять за рубежом наше соединение. Это ко многому обязывало.

С конца января все учебные занятия у поляков шли в обстановке, максимально приближенной к боевой. После проведенных бригадой больших двусторонних маневров в штаб приехали Шелест и Кременицкий. Конечно, комиссара встретили обычными вопросами относительно успехов и самочувствия Мариана.

- Ого! С Марианом прошу теперь не шутить, - весело ответил Виктор. Не далее чем вчера ему объявили благодарность перед строем. Захватил и привез "языка"!

- Постой... Откуда? Какого "языка"? Почему мы об этом не знаем? нахмурился Рванов.

- Успокойся, Дмитрий Иванович! Пока что Фалькевич захватил лишь условного "языка", на маневрах, но и это кое-что значит!..

Нет, первое поощрение, полученное Марианом Фалькевичем, значило гораздо больше, чем кое-что. Если уж и его ставят в пример, значит, многого мы добились, значит, близки к поставленной цели.

После тщательных проверок бригады было решено, что она выступит за Буг во второй половине февраля. Как только объявили об этом польским партизанам, подтянулись и самые отстающие, а те, кто числился на хорошем счету, стали относиться к себе еще строже.

В бригаде наступили горячие дни. Продолжалась боевая учеба. Занятия шли слаженно, четко, с какой-то особой приподнятостью. Во всех управленческих звеньях велась подготовка к рейду. Штабники разрабатывали маршрут в нескольких вариантах. Начальники служб получали на складах соединения боеприпасы, продовольствие, медикаменты. Хозяйственники прикидывали, как лучше сформировать обоз.

Соединение выделило своему детищу богатое приданое. Мы снабдили бригаду большим запасом мин и взрывчатки, отпустили много патронов, подобрали крепких лошадей, дали радиостанцию. С таким приданым начинать самостоятельную жизнь можно!

И вот наконец наступил день и радостный, и торжественный, и полный родительских тревог. Польская бригада покидала свой лагерь. Короткий митинг... Добрые пожелания и напутствия... В ответ - горячие слова благодарности советским партизанам, клятвы на верность нашему общему делу. Затем поляки прощаются со своими стариками, женами, невестами, детьми, остающимися под нашей опекой в цивильном лагере. Объятия и поцелуи. Слезы и улыбки.

Но пора по местам. Колонна строится... Станислав Шелест, приподнявшись на стременах, оглядывает ее и протяжно, по-кавалерийски, командует:

- Ма-а-арш!..

За реку Стоход польскую бригаду провожают один из наших батальонов и кавалерийский эскадрон. Некоторое время вместе с ними едем и мы с Дружининым. Скрипят полозья, цокают копыта, ритмично ударяют по мерзлой земле сотни валенок и сапог.

Остановив коней, мы с Владимиром Николаевичем пропускаем колонну мимо себя. Вот прошел наш батальон, а следом потянулись роты первого отряда польской бригады, которым командует Александр Фудалей. Поход, конечно, не бой, но сейчас поляки выглядят ничуть не хуже наших ветеранов. Все подтянуты, молодцеваты, идут хорошо, в колонне порядок. Надеюсь, что и в боевых делах не посрамят они своих воспитателей.

- Смотри! Смотри! - легонько толкает меня локтем Дружинин. - Вон тот крайний, в черном полушубке... Это же Мариан!

В самом деле, мимо нас шагает Мариан Фалькевич. Он идет не отставая, размеренным солдатским шагом, придерживая за ремень винтовку и высоко вскинув голову. Да, Мариан стал солдатом, настоящим жолнежем.

Жарких схваток с фашистами, трудных диверсионных операции, упорных оборонительных боев там, за Бугом, у бригады было немало. Вскоре мы начали получать первые радиограммы Шелеста и Кременицкого о подорванных немецких эшелонах, уничтоженных складах и мостах, поврежденных линиях связи. Польская бригада оказалась для нас и хорошим источником разведывательной информации.

Все это произошло позже, а сейчас мы только провожали поляков в боевой путь. Вот уже показался и замыкающий колонну кавалерийский эскадрон. Среди знакомых лиц промелькнуло строгое задумчивое лицо Уста Дьюлы. Как замечательно, что среди провожающих польскую бригаду оказался венгр!

Наша борьба с фашизмом была интернациональной, она стала для многих народов делом их жизни.

Ратных успехов, больших удач и тебе, Мариан, в боях за свободную Польшу!

НА КОВЕЛЬ!

Высланные вперед квартирьеры провели нас к хате на окраине села Верхи. Первым вошел Рванов и накрыл стол большой, размеченной цветными карандашами картой. С этого момента обычная крестьянская хата превратилась в наш КП - командный пункт предстоящей операции. Рядом - через двор майор Маслаков уже развертывал узел связи.

- Доложите обстановку! - обратился я к Рванову, переступая порог.

Вместе со мной вошли Дружинин и несколько командиров. Сразу стало тесно. Дмитрий Иванович и в самом деле начал докладывать.

- Не надо. Шучу! - рассмеялся я. - Сейчас обстановку сам могу доложить... Все батальоны находятся на марше к исходным рубежам. Настроение отличное. Происшествий нет. Так, что ли?

- На четырнадцать ноль-ноль двадцать второго февраля точно так, Алексей Федорович! Все идет по плану, - ответил начальник штаба, кивнув на карту.

Я подошел к столу. Карта знакома до мельчайших подробностей! Последнее время все мы много над ней работали.

Две большие, идущие сверху красные стрелы, круто загибаясь одна к западу, другая к востоку, уперлись остриями в точку с надписью: "Ковель". Параллельно большим на карте нанесены маленькие красные стрелки, пересекающие выгнутые им навстречу синие дужки обороны противника. Условные значки отмечали будущие командные и наблюдательные пункты частей, подразделений, участки дислокации резервов, места ударов по коммуникациям врага и многое другое.

Задачу операции каждый из нас помнил наизусть: овладеть Ковелем, уничтожить гарнизон противника, разрушить железнодорожный узел и городские предприятия военного значения, захватить документы оккупационных учреждений. Удерживать город в своих руках мы не собирались. Сделать это партизаны смогли бы лишь при подходе и поддержке частей Красной Армии.

Как возникла идея нашей наступательной операции? До сих пор мы в основном занимались диверсиями на железнодорожных путях, ведущих к Ковелю. С задачей парализовать их работу мы справились. В феврале количество подорванных эшелонов приблизилось к цифре 500. Вместе с тем поле нашей деятельности значительно сузилось. Красной Армией уже освобождены Сарны, Ровно, Луцк. Наступление продолжалось. Теперь в распоряжении немцев остались лишь куцые участки дорог, идущих от Ковеля к фронту. С прежним размахом мы могли действовать всего на двух магистралях: Ковель - Брест и Ковель - Хельм (Польша). Вот почему и родилась мысль завершить ваши дела на Волыни мощным ударом по самому центру железнодорожного узла, по Ковелю.

Украинский штаб партизанского движения одобрил этот наш план. Согласился он и с тем, что в операции будут участвовать вместе с нашими другие партизанские отряды. Помочь нам должны отряды В. А. Карасева и Н. А. Прокопюка, которые, совершая в эти дни переход дальше на запад, оказались по соседству с нами. Основную же поддержку обеспечит партизанское соединение подполковника Маликова, переброшенное на Волынь из Житомирской области.

Движение маликовцев обозначено на карте той большой красной стрелой, что упирается в Ковель с западной стороны, а сам Степан Федорович Маликов стоит сейчас рядом со мной, Прокопюком и Карасевым. Это спокойный приятный человек, крепко сколоченный, с умным волевым лицом. Он кадровый военный.

- Ну, товарищ подполковник, будем с вами во Владимирских казармах? спрашиваю я Маликова.

- Постараемся, товарищ генерал! А то я уже и забывать начал, как солдатские казармы выглядят... Все лес да землянки.

По плану операции партизанам Маликова предстояло разгромить фашистов во Владимирских казармах Ковеля, а нашим отрядам действовать прежде всего по своей железнодорожно-диверсионной специальности: взорвать мост через реку Турью, разрушить станционные пути, уничтожить депо, водокачку, железнодорожные мастерские. Затем бойцы обоих соединений встретятся в центре города.

Ковель мы разведали неплохо. Почти у самых его окраин некоторое время назад обосновалась наша разведывательная группа, возглавляемая капитаном Дроздовым. С помощью ковельских подпольщиков (их было несколько групп) Устин Дроздов сумел выяснить многое. Гарнизон Ковеля состоял из двух с лишним тысяч немецких и примерно четырехсот венгерских солдат. Нам известно также, по какой линии проходит передний край обороны города, где находятся минные поля, проволочные заграждения, на каких именно перекрестках в самом Ковеле построены дзоты. Знаем мы и то, что передовое охранение противника расположено в селах Доротище, Облапы, Секуньи местечке Несухоеже.

Операция предстояла трудная. Нашему соединению уже приходилось выбивать фашистов из кое-каких городков. На Черниговщине мы захватили Корюковку, в Белоруссии вместе с отрядами С. А. Ковпака очищали от оккупантов Брагин, здесь, на Волыни, брали Камень-Каширский и Любешов. Но теперь перед нами орешек во много раз крепче! Веря в успех, мы возлагали большие надежды на внезапность нашего удара по Ковелю.

Ударные группировки партизанских подразделений пока продвигались к исходным позициям. Штурм города начнем 26 февраля. До этого одна из наших группировок порасшвыряет в Скулинских лесах притаившихся там бандеровцев, чтобы потом они не путали наших планов. Кроме того, завтра, в День Красной Армии, 9-й батальон займет местечко Несухоеже, где мы предполагаем разместить госпиталь и походные склады.

Местечко это в пятнадцати километрах от Ковеля. Немецкий гарнизон там, по данным на вчерашний день, не превышает роты. Выбить его не представит больших трудов. А немцы уже как-то привыкли, что партизаны вышибают их то из одного населенного пункта, то из другого, и вряд ли придадут потере местечка особое значение. На это мы, по крайней мере, рассчитывали.

Быстро подошел вечер. Батальоны время от времени сообщали по радио, что у них все в порядке, мы с Дружининым, в свою очередь, дали радиограмму такого же характера в Киев, как вдруг, уже поближе к ночи, пришла первая тревожная весть. Командир 9-го майор Григоренко докладывал, что, по только что полученным сведениям, в Несухоеже находится не рота, а до двух батальонов немцев.

Я прочел шифровку вслух и вопросительно посмотрел на командира нашей войсковой разведки Антона Сидорченко.

- Вчера там была рота, - спокойно подтвердил Антон.

- Откуда же взялись два батальона?

- Наверно, из Ковеля... Ведь у них тоже есть разведка.

Ответ звучал логично. Неужели фашисты пронюхали о наших намерениях? Весьма возможно. Иначе зачем им бросать в небольшой населенный пункт такое значительное подкрепление?!

Мы запросили Григоренко, не ошибается ли он в оценке сил противника. Майор подтвердил первую радиограмму, попросив одновременно разрешения атаковать врага собственными силами. Степан Григоренко пошел бы в атаку, только разреши ему это, но бросать один батальон против двух обороняющихся, конечно, нельзя.

Тогда, быть может, отказаться от захвата Несухоеже? Нет, именно теперь оставлять немцев здесь не следует. Иначе два вражеских батальона окажутся в тылу наших подразделений, продвигающихся к городу. Вместе с подвижными бандеровскими шайками это весьма нежелательная комбинация. Гитлеровцев в Несухоеже надо разбить! Придется срочно направить Григоренко подкрепление.

Ближе всего к местечку находились 5-и и 7-й батальоны. Их командирам Николаю Николенко и Федору Лысенко мы послали по радио соответствующие приказы. Вскоре оба подтвердили, что приказы приняты и поняты.

- Ну вот и началось! - сказал Рванов, ваяв остро отточенный карандаш, придвинув линейку и склоняясь над картой.

* * *

Три партизанских комбата встретились, чтобы выработать план действий. Они решили, что Николенко будет наступать с севера, Григоренко с востока, а Лысенко с юга. Потом наступающие сомкнут фланги, и тогда Несухоеже окажется в кольце.

Прежде чем начать атаку, партизанам предстояло перебраться через реку Турью, отделяющую их от местечка. Это - серьезное естественное препятствие. По всему довольно широкому течению Турьи вдоль населенного пункта лед немцами предусмотрительно взорван. Переправа через реку выше или ниже местечка - тоже нелегкое дело. Там лед хоть и есть, но тонок, ненадежен.

- Ночью надо переходить, пока темно! Перебираться небольшими группами. Кто переправился - сразу к своим участкам! - сказал Лысенко.

- Все равно могут заметить! - покрутил головой Николенко. - А если ударят по переправам из минометов, такой получится компот! Отвлечь надо внимание немцев, тогда и переправляться.

- Николай Михайлович прав, - согласился Григоренко. - Сначала вышлю на тот берег одну роту. Она обойдет местечко и сосредоточится у западной его стороны. Немцы, конечно, рванутся туда... А у нас уже все должно быть готово к переправе!

Против этого плана никто не возражал. Условившись о деталях, комбаты распрощались. Подумав минуту-другую, майор Григоренко вызвал к себе командира первой роты Петра Садохина. Явился коренастый темноволосый человек лет за тридцать.

- Садись, Петр Ефимович, ноги сегодня еще пригодятся, - сказал майор. - Ты знаешь, что легких задач я тебе никогда не ставил... И мне их никогда не ставили. А причина простая: оба мы с тобой коммунисты.

- Да ведь мы и не жалуемся! - чуть усмехнулся Садохин.

- А кому пожалуешься! Обязанность наша такая... Вот и сейчас задачка у тебя не из легких. Придется твоей роте первой на тот берег идти.

Садохин внимательно выслушал комбата, уточнил некоторые вопросы и попросил разрешения выполнять полученный приказ. Через час его рота начала переправу.

Темная ночь и партизанский навык пробираться скрытно, бесшумно помогли роте Петра Садохина без препятствий сосредоточиться у западной окраины Несухоеже. Местность тут ровная. Наскоро окопались в мерзлой земле. Изготовлены минометы, люди приникли к "ручникам" и "максимам", на боевом взводе винтовки и автоматы. Минеры протянули бикфордовы шнуры к толовым шашкам, чтобы с их помощью имитировать разрывы снарядов. Для того чтобы создать панику в стане врага, пригодятся и шашки.

Командир роты беспокойно смотрит на часы. Хуже всего начинать по часам, без ракеты. Вдруг батальоны еще не готовы к переправе? Но ракета с того берега может раскрыть немцам тактический замысел наступающих.

Маленькая стрелка подошла к цифре три, а большая к двенадцати. Пора! Петр Ефимович дал сигнальный выстрел. И сразу же рота грянула дружным огнем из всех видов оружия.

Немцы откликнулись быстро. Сначала они стреляли наугад, затем стали бить точнее. Две мины легли совсем близко от партизан. Тогда Садохин приказал рвануть несколько толовых шашек. И по-прежнему не умолкая продолжали стрелять партизанские пулеметы, винтовки, автоматы.

Впереди в предрассветных сумерках Садохин заметил неясные фигуры отважившихся на вылазку фашистов. Значит, пришло время сказать свое слово взводу коммуниста Василия Васильевича Васильева, "трижды Василия", как называли его друзья. Этот взвод начинает умышленно отодвигаться назад, выманивая противника из местечка. Когда выманит подальше, два других взвода обрушат на Врага боковой кинжальный огонь.