Посмертные вещания преподобного Нила Мироточивого Афонского

Глава 1. Первое явление святого Нила Феофану в 1813 году. Искушение Феофана. Впадение в беснование. Нападение бесов. Святой не дает бесам убить Феофана и затем, в сонном видении, исцеляет Феофана от побоев, грыжи и беснования. Новое искушение. Предварительное явление святого. Нападение бесов на каливу Феофана

Не только в древности чудесно являлись по смерти святые угодники и творили чудеса, но и поднесь являются и чудотворят, источая свои благодеяния не только на усердных подвижников, но, что особо знаменательно, творят свои чудеса и над таковыми, которые спят глубоким сном греховным. Сие делают святые для того, чтобы возбудить их от греховного сна, исхитить из рук уловившего их в свои сети врага миродержца и избавить от порабощения диавольского.

Это именно и сотворил преподобный отец наш Нил Мироточивый Афонский с одним монахом Феофаном, которого освободил от пленения бесовского, вывел на спасительную стезю покаяния и руководствовал потом на пути спасения, наставляя и поучая многими поучениями и притчами. Все это и составляет предмет настоящей рукописи».

Такими словами начинает Феофан свое повествование.

Монах Феофан прибыл их Каппадокии во Св. Гору и был принят в послушание одним старцем Кавсокаливского скита; потом восприял постриг. Прожив у старца несколько лет, он соблазнился своим старцем, разочаровался в нем и ушел в общежительный монастырь Руссик. Здесь встретило его новое искушение на метохе, куда его однажды послали, и где он пал тяжким падением, как видно ниже из обличения святого и из признания самого Феофана. Последствием этого падения было беснование, которым Бог покарал Феофана; мучимый сим недугом, Феофан не в силах был долее жить в обители и вернулся на родину. Там, в Назианзе, один благоговейный иерей несколько облегчил недуг Феофана и отогнал, было, беса, но посем Феофан, как видно из обличения святого, впал в новые искушения и тягчайшие грехи; видя пред собою конечную душевную гибель, он сделал последнее усилие и, вырвавшись из мира, решил искать убежища во Святой Горе, чтобы здесь всю прочую жизнь свою посвятить покаянию.

Однако на Афоне Феофан встретил почти непреодолимые препятствия осуществить свое благое намерение, ибо ввиду дурной славы Феофана никто не хотел принимать его. Это вынудило Феофана отказаться от своего благого намерения и возвратиться в мир; Феофан со скорбью стал собираться к отъезду и начал запасать себе продовольствие в путь. С этой целью пришел он однажды на ясную полянку, невдалеке от Кавсокаливского скита, изобиловавшую травой укропом. Феофан думал нарвать укропу, чтобы выменять его на хлеб для дороги. Но труды Феофана были напрасны, ибо перед тем стояли холодные дни и трава померзла.

На полянке той стояла заброшенная ветхая хижина, около которой Феофан увидал незнакомого старика-монаха, который как бы искал тоже укроп. Они поздоровались; Феофан заинтересовался ветхой хижиной и направился к ней, чтобы осмотреть ее. Святой последовал за Феофаном и, видя, что он с любопытством рассматривает хижину, сказал: «Зачем ты ее осматриваешь? Разве поселиться в ней хочешь?»

Феофан: «Где мне здесь выжить. Я и в великих палатах (очевидно, намек на Кавсокаливские корпуса и Руссик, где раньше жил Феофан) не ужился. Да и жили ли когда здесь люди?»

Святой: «Если бы не жили, то и не строили. Скажу тебе лишь одно: если тебе угодно, то поселяйся в ней, а я обещаю промышлять для тебя о всем необходимом». Сказав эти слова, старец вышел из келлии и исчез; Феофан, тотчас вышедший вслед за ним, тщетно искал его повсюду, пока не убедился, что ему было чудесное явление неизвестного по имени угодника Божия. Чувством необычайного мира и радости наполнилось сердце Феофана; у него явилась твердая решимость поселиться в этой пустынной хижине, в надежде на неложность обещания святого пещись о всем необходимом.

Немедленно же Феофан приступил к исправлению хижины и водворился в ней. Условия жизни показались сначала ему такими трудными, что он наконец пришел в уныние и стал сомневаться в возможности продолжать жизнь в пустыне, ибо к хижине вела глухая тропинка; от Кавсокаливского скита надо было подниматься к хижине вверх по труднейшему подъему, все материалы для постройки приходилось носить на себе; с такими же затруднениями было соединено хождение за водой в скит. Если примем во внимание, что Феофан страдал сильнейшей грыжей, тогда понятно будет изнеможение Феофана.

Больше всего затрудняла Феофана трудность подъема от скита; каково же было его удивление, когда однажды утром, будучи в самом удрученном настроении и отправляясь за водой, он увидел, что какие-то неизвестные ему монахи разделывают тропу и исправляют самое трудное место подъема. Таким образом, устранилось то, что больше всего затрудняло Феофана. Эта неожиданная помощь уверила Феофана в том, что обещавшийся пещись о нем угодник действительно печется о нем, и он бросил мысль об уходе.

Семь месяцев мирно прожил Феофан в пустынной своей каливе, занимаясь вязанием шерстяных шапок, пока, наконец, завистнику-диаволу не удалось смутить его покой, прельстив мыслию, что шапки вязать дело малодоходное, а лучше заняться вырезыванием узорных ложек. Феофан увлекся этой мыслью и, оставив рукоделье, начал посещать келлию Спанон, где некоторые занимались сим мастерством, начал учиться ему. Несмотря на ревность и старания Феофана, труды его были неуспешны, искусство не давалось ему; он раздражался и скорбел. Однажды один из братии, желая подшутить над Феофаном, хлопнул его по спине в то время, как он сидел за верстаком. Феофан, который и без того был раздражен неудачей, весьма разгневался от неуместной шутки, вышел из себя и начал поносить брата ругательными словами. За этот неистовый гнев Феофан был немедленно наказан: к нему возвратилось беснование, и он упал, корчась в страшном припадке. Когда у Феофана пробудилось сознание, он пришел в себя и возвратился домой, где припадок повторился; после сего бес каждый день терзал Феофана, причиняя ему сильнейшие мучения, и Феофан один страдал в своей каливе.

В один вечер припадок был особенно сильный; когда же около девятого часа ночи Феофан пришел в себя и несколько успокоился, то бесы внезапно с особою силой напали на него. Вокруг каливы его вся местность озарилась необыкновенным светом; калива наполнилась вооруженными людьми с копьями и саблями в руках, которые, сверкая глазами, яростно взирали на Феофана и, наконец, схватив его, потащили из каливы. Начальствовавший над бесами свирепо крикнул: «Бейте его!» Бесы, ухватив Феофана за ноги, кружили его по воздуху и, размахивая телом, ударяли Феофана о землю и о камни. Феофан, когда начали бить его, потерял всякую надежду спастись и сказал: аминь, т. е. конец. Бесы, ударяя Феофана, приговаривали: «Раньше обещал нам одно, а теперь творишь другое?» Наконец, начальствовавший бес воскликнул: «Тащи его сюда!» Феофана тогда потащили к пропасти, но вдруг бесы бросили его на землю и побежали от него, одни вверх в гору, а другие вниз; на тропинке показался святой Нил, во образе старца Игнатия; Феофан, увидав его, весьма обрадовался и, думая, что он возвращается с рыболовства в скит, решил идти с ним; собравшись с силами, встал и пошел запереть каливу, но бесы, не желая оставить в живых свою жертву, сбросили на Феофана большой камень, который смертельно поразил Феофана в бок. Феофан при обыкновенных условиях должен бы был пасть мертвым, но благодать святого сохранила ему жизнь, и он имел силы встать. Не имея сил позвать Игнатия на помощь, Феофан из последних усилий пошел вслед за ним по тропинке к скиту, пытаясь догнать его, келью же свою он оставил открытой. Игнатий продолжал тихонько идти по дороге, не оборачиваясь; Феофан, несмотря на все усилия, никак не мог догнать его. Так, наконец, дошли они до Кавсокаливского скита и поравнялись с келлией благорасположенного к Феофану духовника Тимофея. Здесь мнимый Игнатий исчез. Феофан, узнав знакомую келлию, постучался; когда его впустили, вошел он в келлию, повалился на пол без сил и, хотя-оставался в памяти, однако не мог двинуться ни одним членом, ни промолвить слова и объяснить братии, что с ним случилось. Он сильно страдал от нанесенных бесами побоев, заснуть же не мог. Братия оставила Феофана и продолжала совершать утреню, не надеясь, что Феофан выживет. К концу утрени, перед рассветом, Феофан уснул; тут ему опять явился святой Нил во образе старца Игнатия и исцелил его.

Феофану представилось, что он в своей каливе и беседует с Игнатием. Указав рукой на огород, который разделал Феофан, Игнатий сказал: «Хорошо ты сделал, что расчистил это место».

Феофан: «Хорошо-то хорошо, да хорошо может ли быть в пустыне?»

Святой: «Твое ли жилище пустыннее моего?»

Феофан удивился этим словам мнимого Игнатия, ибо его келлия была богатая, и возразил: «Кому другому можно бы пожаловаться на убожество, но не Игнатию, у которого столько бизуль» (т. е. огородных и садовых террас на склоне горы).

Святой: «Отчасти ты прав, но не все знаешь (т. е. не знаешь пока, что я св. Нил и что жизнь моя в пещере была гораздо суровее твоей)». Затем святой сказал: «Терпи и живи».

Феофан: «Рад бы здесь и жить и все переносить, но очень это трудно с такой болезнию, как моя».

Святой поднял руку, перекрестил Феофана и сказал: «Во имя Господа нашего Иисуса Христа, да не мучит тебя отныне бес». Феофан, не зная, что это говорит святой Нил, усомнился в словах Игнатия и сказал: «Столько заклинательных молитв было надо мною читано, столько святынь, к которым я прибегал, не помогли мне, а теперь, неужели Игнатий одним своим благословением исцелит меня?» Феофан засмеялся, но вдруг почувствовал, что его грыжа ощутительно увеличивается, и испугался. Святой же сказал: «Это тебе, чтоб не смеялся. Однако сию болезнь терпи благодушно, ибо она способствует отвращению другой страсти (т. е. полового хотения). Всеми силами старайся стяжать терпение, так как тебе от людей предстоят многие искушения». Затем святой вышел из каливы; Феофан пошел за ним проводить его. Дойдя до конца разделанной под огород площадки, святой сказал: «Хорошо, так и будет с тебя, чего тебе еще надо?»

Феофан: «Отцы советовали мне возделать еще больше, да я не послушал их».

Святой: «Слыхал и я сие (т. е. такие любостяжательные советы), но всего дороже терпение». Сказав это, святой повернулся лицом к Феофану и промолвил: «Зайди как-нибудь ко мне, подмети мою келлию и зажги лампаду, сам я стар и слаб». (Прим.: терпение дороже всего; святой говорит о том, что для души подвижника претерпевание некоторых недостатков и скудости гораздо полезнее, нежели обилие всех земных благ).

Феофана удивило предложение святого прийти подмести ему келлию, ибо под начальством Игнатия находилось немалое братство, и он сказал: «Такое у тебя братство, а ты мне говоришь, чтобы я пришел подмести твою келлию? Да разве это возможно, и разве дадут мне это сделать?»

Святой: «Все они так осуетились попечениями о земных, что им нет больше дела до меня, существую я или нет». (Святой намекал на келлию Спанон.)

Феофан: «Как же мне им сказать, когда я приеду к тебе, что я пришел подмести келлию отца Игнатия? Разве не прогонят они меня с бранью? Не прийду я к тебе».

Святой: «Не бойся, если они попробуют помешать тебе исполнить мое повеление, то я накажу их; я знаю, как с ними надо поступить. Терпение. Отныне Бог освобождает тебя от этого страдания. Не бойся, имей терпение».

Феофан: «Ужели и на самом деле освободит меня Бог ради одного только благословения монаха Игнатия? Напрасная надежда».

Святой: «Вот это именно неверие и губит тебя. Но, чтобы ты уверился: се, да исцелится грыжа твоя, и да возвратишься в здравое состояние. Если же ты и этим не уверишься, то сугубо пострадаешь. Не зови меня Игнатием, мое имя не Игнатий, а Нил, жилище мое над Каравостасом» (пещера с храмом преподобного находится над заливом, именуемом «Каравостас» (см. о сем подробнее в последней главе: «Житие св. Нила»)).

Сказав это, святой Нил пошел от Феофана и, выйдя на тропинку, повернул в сторону, противоположную скиту. Феофан же возвратился в каливу; в это мгновение он пробудился, и, о чудо, встал совершенно здрав; от только что нанесенных побоев не осталось и следа, грыжа пришла в здравое состояние, беснование прекратилось. Братия, оставившая незадолго перед сим Феофана в безнадежном состоянии, и, видя его вдруг исцелившимся, удивилась свершившемуся чуду, прославив Всесвятаго Бога и угодника Его Нила. Чувства мира и необычайной радости исполнили душу Феофана; благодарный святому, он поспешил добыть свечей и масла и пошел в пещеру святого. Там он расчистил спуск в пещеру, устроил лампадку, возжег свечи и стал приходить каждый воскресный день возжигать масло и свечи. Прежние обитатели келлии Спанон весьма почитали пещеру святого, которая находится в пределах их владения, постоянно возжигали они здесь масло и свечи, приходили также служить литургию; последние же обитатели осуетились разными предприятиями и перестали посещать пещеру, так что тропу завалило камнями, а паломничество в пещеру прекратилось. Ныне же чудеса, происшедшие с Феофаном, вновь привлекли многих поклонников. Требующие молитвенной помощи искали ее у святого Нила, служили литургию, возжигали свечи и масло.

Через 20 дней после своего исцеления, на день свт. Николая, Феофан пришел в скит, сначала к духовнику Тимофею, а потом вместе с ним пошел на бдение в келлию старца Филарета, где был храмовой праздник. На празднике его попотчевали весьма радушно и отпустили Феофана восвояси, нагрузив его торбу всякими оставшимися от праздника припасами.

На следующий день по возвращении домой Феофан, покушав! досыта и выпив вина, почувствовал вдруг сильнейшее разж-и жение плоти и, чтобы успокоить кровь, вышел в лес поискать! укропу. Возвращаясь домой, увидал он у дверей своей келлии святого Нила во образе старца Игнатия, но не догадался, что! это святой. После взаимного приветствия святой спросил:! «Где ты был, чадо угорелое?»

Феофан: «Ходил пособрать укропу. Собираюсь позвать братий — мастеров помочь сложить каменную стенку вокруг огорода,! а то дикие козлы приходят по ночам и поедают мой лук».

Святой: «И я вижу это, однако терпение — и Бог поможет»,!

Феофан открыл дверь в келлию и они вошли. Святой сотво рил крестное знамение и поклон перед иконою Пресвятой Богородицы, сел на скамью, указал Феофану рукою на эту икону и сказал: «Прибегай к этой иконе, и она защитит тебя»!

Обведя взором келлию и увидав в ней верстак для делания! ложек, святой спросил: «Это что такое?»

Феофан: «Верстак для ложек».

Святой: «Разве ложки делаешь?»

Феофан: «А ты разве только сегодня услыхал о том, что я делаю ложки?»

Святой: «Брось это дело и твори рукоделие отцов. Желание, явившееся в тебе, изучить это мастерство, внушено тебе диаволом с той целью, чтобы увлечь тебя сим делом и не дать тебе прийти в мирное устроение».

Феофан: «Что же прикажешь мне делать, старче Игнатие?! Не видишь разве, что калива мала, а двух станков для расчески шерсти и для свивания ниток в ней не поместить».

Святой: «Твори рукоделие отцев, и хватит тебе на прожитие».

После этого святой спросил: «Что кушаешь ты, чадо угорелое?»

Феофан: «А что мне кушать?»

Святой: «Всеми силами воздерживайся от вина, рыбы и прочей живности. Сходи к подобию образа моего (т. е. к старцу Игнатию, ибо в его образе явился святой), и прикажи ему от меня помочь тебе окончить поскорее стенку твоего огорода, ибо спустя несколько дней, в седьмом часу ночи (т.е. по-нашему, зимой в два часа), тебя должно постигнуть великое искушение, но ты яви терпение. Восстанут на тебя семь смертных грехов, в которых ты раньше согрешал (т. е. те нечистые духи, которые некогда ввели Феофана в смертные грехи), кровь твоя потечет рекой из твоего носа. Эти смертные грехи и впредь во всю жизнь твою не отступят от тебя и будут бороть тебя, так как ты некогда поддался им; поэтому, от совета духовника да не отступиши (т. е. не предпринимай ничего, не посоветовавшись предварительно с духовником, и не верь помыслам твоим, ибо ты, по причине прежней греховности твоей, подвержен мысленному влиянию страстей, мысль твоя превратна и легко доступна лукавым помыслам)».

При этих словах Феофан начал догадываться, с кем он говорит, ибо вспомнил, что недавно являлся ему святой во образе того же Игнатия, и сказал: «Ты не святой ли Нил?» Святой отвечал: «Ты говоришь». И — исчез.

Феофан послушался святого и поспешил окончить стенку; ему помог Игнатий; через пять дней стена была окончена. В эту самую ночь, проснувшись в полночь, Феофан встал и начал по обыкновению совершать утреню на четках, как вдруг услыхал за дверью мяуканье кота. Подумав, что это кот скитский просится впустить его, Феофан пошел было открыть дверь, но тогда за дверью раздался голос осла, потом собаки, коня, верблюда, затем пустыня огласилась диким ревом всех зверей вместе; Феофан в ужасе бросился к постели и от страха спрятался под одеяло, закутавшись в него с головой. Рев зверей сменился шумом и топотом множества людей, которые окружили каливу и по-турецки восклицали: «Чего стоите?» — «Где он?» — «Внутри?» Среди восклицаний вдруг раздался начальственный голос: «Что же вы стоите и не тащите его оттуда?» Вслед за этими словами разлетелось вдребезги окно каливы, бес же, разбивший окно и сунувшийся было в него, отскочил назад, воскликнув: «Как мне войти туда, там царский телохранитель?» Но начальствовавший свирепо и громко возразил: «Хотя бы там был и царский телохранитель, как посмеет он помешать мне? Столько времени жил я с ним, пусть же теперь расплатится за все, в чем задолжал мне». И опять воскликнул он повелительно: «Разрушайте каливу и тащите его оттуда!» Тогда бесы обрушились на один из углов каливы и начали разрушать ее, причем с грохотом летели камни и плиты с крыши, раскидываемые бесами. Вся калива дрожала: Феофан в ужасе ожидал, что сейчас обвалится потолок и его задавит. От страха и ужаса помутилось у него в голове, кровь устремилась в голову и вдруг потекла из носу обильным потоком. Тогда вспомнил Феофан, что сказал ему святой про икону Божией Матери и воскликнул: «Пресвятая моя! Пресвятая моя! Святче Божий, помози мне!» В ответ на это тотчас раздался голос святого: «Не бойся, я здесь, несмысленный; чего испугался? Не страшился раньше того, когда слушался их, и не боялся их тогда, а теперь что в них страшного? Се здрав еси, ктому не согрешай, да не горше ти что будет». Раздавшийся голос святого обратил бесов в бегство, все они мгновенно исчезли; наступила полная тишина, и Феофан мирно уснул до утра. На рассвете он пошел в скит и рассказал братии все приключившееся с ним. Многие ходили поглядеть на произведенное бесами разрушение; видели также на полу каливы следы обильно истекшей из носу Феофана крови и убедились в истинности слов его.

Несколько дней спустя Феофан чуть не был раздавлен обрушившейся скалой, и святой опять чудесно спас его. Он добывал камни у подножия ее, как вдруг услыхал голос: «Уходи поскорей отсюда». Феофан вышел посмотреть, кто зовет его, но, не увидев никого, хотел было вернуться к своему делу; вдруг скала с грохотом обрушилась, завалив камнями то самое место, под которым только что работал Феофан, и где он должен был неминуемо погибнуть, если бы не позвал его святой.

Вскоре после этого святой опять чудесно явился Феофану, показав ему, где взять известки, чтобы исправить разрушения, произведенные бесами.

Когда Феофан впервые поселился в своей каливе, то для исправления ее взял известки самовольно в одной близлежащей печи, хотя потом сказал о сем владельцу, имея намерение расплатиться с ним, но владелец весьма разгневался на поступок Феофана, не хотел даже принимать платы, требуя, чтобы Феофан возвратил’ ему взятую известку. Снова потребовалась Феофану известь, и, так как никто не давал ее Феофану, несмотря на просьбу его, то он решил, будь что будет, взять опять там же, где взял и первый раз; с этой целью, вооружившись необходимыми орудиями и взяв мешок, Феофан отправился к печи. Это, на вид незначительное, дело могло иметь для Феофана роковые последствия, ибо владелец был и без того гневен на него за прежнее; теперь же он и вовсе не простил бы Феофану и стал бы судиться с ним, а это могло бы в конце концов привести к выселению Феофана из лесной заброшенной каливы, на которую он никаких формальных прав не имел. Нужда Феофана и угрожавшая ему опасность вызвали вновь чудесное содействие святого.

Выйдя из каливы и подойдя к большой дороге, Феофан встретил неизвестного ему старика-монаха, который шел в том же направлении. Феофан поздоровался с ним и из вежливости предложил ему следовать впереди, но неизвестный монах не согласился, предоставив сию честь Феофану. Это был святой Нил, которого не мог пока узнать Феофан. Дорогой они начали беседовать и святой спросил Феофана: «Для чего у тебя дикей (т. е. кирка о двух лопастях) на плечах? Куда идешь?» Феофан, не обинуясь, рассказал то, что раньше с ним произошло, и как он теперь хочет добыть себе известки. Святой выслушал его и сказал: «Не доброе дело творишь».

Феофан: «Что же мне остается больше делать?»

Святой, таинственно намекая на свое обещание промышлять о всем потребном для Феофана, отвечал: «Попроси еще у кого-нибудь, не даст ли он тебе».

Феофан: «Имеется у некоторых, да не дают. В чем другое здесь не отказывают, только известки не достать».

Святой: «Это их дело, каждый хозяин над своей собственностию». Наконец, они дошли, беседуя, до одной заброшенной известковой печи, и святой, остановившись, сказал: «Вот здесь есть известь, куда тебе еще идти?» Печь вокруг заросла густым кустарником, внутри ее дно было загромождено камнями; Феофан усомнился и сказал: «Возможно ли быть здесь известке?» «Как не быть, есть». С этими словами святой подошел к печи и сказал: «Имеется ли у тебя чем посечь эти кусты?» Феофан вынул круглый нож и святой сказал: «Срезай эти ветви». Когда Феофан расчистил доступ к печи, святой сказал: «Перекрестись и полезай внутрь». Феофан перекрестился, святой тоже; оба они спустились в печь, начали расчищать дно и освобождать от камней.

Святой сказал Феофану: «В той стороне нет, где ты ищешь, а вот здесь есть», — и указал рукою место, где следовало искать; место было завалено великим камнем, который святой с необычайной легкостию отвалил на сторону. Феофан изумился такой необычайной силе и сказал: «Откуда у тебя, старика, взялась такая сила, что ты с такою легкостию ворочаешь такие камни?»

Святой же, с улыбкой взглянув на Феофана, сказал: «Не будь так любопытен, ибо любопытство не полезно». Затем, указав рукой где именно следует копать, сказал: «Копай здесь».

Феофан: «Хорошо, сделаю, но только какая может быть здесь известь? Пока я вижу одну лишь землю».

Святой: «Сними эту землю; под ней окажется сухая известь, которую и употреби на свою потребу; под ней есть еще лучшая известь, которой воспользуйся, чтобы устроить цистерну, но сделай ее не как-нибудь, а тщательно и прочно».

Когда после сих слов Феофан поднял голову, чтобы взглянуть на старика, его уже не было, он исчез.

Феофан, раскопав землю, действительно нашел известь и исполнил то, что намеревался сделать.

В течение 1813 года, через четыре месяца после поселения Феофана в лесной каливе, было еще одно чудесное явление святого Нила Феофану, но, так как это событие находится в связи с тем, что говорил святой во время явления его Феофану в следующем 1814 году, то оно там и описывается.

Глава 2. Явление святого Нила Феофану в 1814 году во образе пастуха. Данные Феофану заповеди. Возвращение котелка, взятого святым в 1813 году

По исправлении каливы Феофан некоторое время прожил мирно, но доброненавистник диавол, воспользовавшись тем обстоятельством, что Феофан поселился в местах, обильных укропом (где скитяне обычно зимой собирали эту траву), воздвиг в некоторых из скитян зависть к Феофану и вражду за то, что он якобы обирает весь укроп и прочие травы, что им ничего не остается. Феофан сильно вознегодовал на несправедливые притязания скитян; диавол, смутив его, воспламенял Феофана злобой против обижающих его и желанием отомстить им. Итак, Феофан был опять на краю погибели, ибо, с одной стороны, вражда к нему скитян могла привести к тому, что его изгнали бы из его спасительного убежища, и он принужден был бы вернуться в мир; с другой стороны, будучи пленен злобными и мстительными помыслами, он мог совершить какой-нибудь безумный шаг. Но и на этот раз святой Нил пришел на помощь в решительную минуту и спас Феофана.

24 февраля, находясь под влиянием злопамятных помыслов, Феофан до того расстроился, что всю ночь от обиды плакал и не мог нимало уснуть; так промучился он до утра, когда, наконец, рассветало и Феофан сел за рукоделье. В это самое время раздался стук в дверь и голос: «Отче, эй, отче!» Феофан отпер дверь и увидал перед собою старика, одетого так, как обыкновенно ходят лаврские пастухи. Старик был в черном подряснике, на плечи был накинут козий мех, за поясом было заткнуто несколько ножей, в руках была палка. Это был святой Нил, но Феофан не догадался и подумал, что это старец над лаврскими пастухами. Святой сказал: «Есть ли у тебя огонь, погреться?» Феофан, ответив, что есть, пригласил взойти и стал поправлять костер в очаге, но святой продолжал стоять перед открытыми дверьми, в каливу не входил и шепотом читал наизусть Псалтирь, по-видимому справляя великопостные часы (вместо которых некоторые пустынники прочитывают всю Псалтирь). Феофан разобрал стихи 144 псалма: «Царство Твое царство всех веков и владычество Твое во всяком роде и роде» (в Великом посту каждая вечерня оканчивается также сим псалмом). … «Верен Господь во всех делах Своих и преподобен во всех словесех Своих»… и, заключив, что старец оканчивает часы, попытался было прервать молитву старца, начал звать его в келлию, но святой не отвечал на зов Феофана, пока не окончил всей Псалтири и не сделал отпуста; тогда лишь святой вошел в каливу и сказал: «Давай прочтем акафист Богородице». Феофан возразил: «Иди, согрейся сначала, а потом прочтешь». Но святой ответил: «Не вспашешь, и пшеница не взойдет, не польются бразды дождем, не нальется и зерно в колосе», — сказав это, начал он с великим благоговением читать акафист, творя на каждом припеве: «Радуйся Невесто неневестная» — земной поклон. (Чтение святым Псалтири и акафиста должно было, по-видимому, служить к обличению нерадения Феофана, который эту ночь, обуреваемый помыслами, не совершил следуемых молитв, положенных за утреню, и прямо сел, встав с постели, за рукоделье). Когда святой дошел до последнего кондака: «О, всепетая Мати».., то сначала он прочел его обычно, но во второй раз сказал так: «О, всепетая Мати, сохрани противолежащий Кавсокаливский скит, монаха Амвросия и всю о Христе братию»; в третий же раз сказал: «О, всепетая Мати, сохрани сие новое обиталище монаха Феофана и всех благодетельствующих ему». Потом святой обратился к Феофану и сказал: «Теперь ты прочти «Взбранной Воеводе»». Феофан ответил, что не умеет, но святой подсказал ему и сделал следующий отпуст: «Господи Иисусе Христе, молитв ради святых отец наших, иже в сей Горе Афонской, молящих Матерь Твою, приими сие моление и отжени сопротивников, восставших на нас, от которых страждет Гора сия». (Воставшие сопротивники были тогда шайки разбойников, нашедшие на Святую Гору и умыслившие разорить и ограбить монастыри и келлии. Гора была в великом страхе, ибо они уже начали приступать к исполнению своего злодейства, но сия молитва святого отогнала их; неожиданно через два дня после сего они сами удалились со Святой Горы.)

Окончив молитву, святой сказал: «Благослови».

Феофан: «Добро пожаловать, сюда пожалуй, погрейся».

Святой: «Нет, я пойду».

Феофан: «Куда пойдешь? Зачем же тогда входил, если уже и уходить хочешь?»

Святой: «Зашел было погреться, но время ушло, скотина, верно, разбрелась, и надо пойти поглядеть».

Феофан: «Какая беда, если и разбрелась; после успеешь прийти».

Святой: «Ладно, присяду, ибо в другой раз не приведется, пожалуй, больше нам с тобой повидаться и побеседовать уста к устам» (т. е. лицом к лицу).

Феофан: «А разве до этого мы с тобою когда-либо встречались или беседовали где?»

Святой: «И встречались много раз и беседовали, но ты не узнаешь меня. Скоро узнаешь, кто я таков».

Феофан: «А кто можешь ты быть таков, чтобы была нужда знать тебя? Пастух — ты, пастухом и будешь; нечем тебе похвалиться, разве только что мехом твоим козьим. Впрочем, бывало, что и на вас иногда, как с крыши на голову, обрушивалось счастие, и из вашего брата пастухов делались цари, как например тот, который когда-то пас ослов (иконоборец Конон). Поэтому, может быть, и ты когда-нибудь царем сделаешься; ну тогда придется узнать тебя, кто ты таков». Сравнение с иконоборцем весьма прогневало святого; он гневно взглянул на Феофана так, что тот испугался, но святой, снова кротко взглянув на Феофана, сказал: «Ну, что делать с тобой? Погодя немного, я тебя исправлю». Феофан ободрился. Святой обвел взором каливу и, увидав в ней множество разных сосудов с припасами, сказал: «К чему тебе все это? Разве ты поселился здесь, чтобы лавку заводить, а не для того, чтобы безмолвствовать?» Затем, переменив предмет разговора, спросил: «А что, не боишься жить здесь один? И как ты решился поселиться в сей каливе, в которой никто не мог жить? Кто тебе это посоветовал? Как живется тебе? Как переносишь безутешность пустынного жительства?» В ответ на все эти вопросы Феофан подробно рассказал все, что с ним произошло, и как помог ему святой Нил. Святой выслушал внимательно и сказал: «Видишь ли, брате, как Бог, благодетельствующий человеку, сотворил тебе то, чего ты и не чаял, что и людям не верится. Смотри же, чтобы тебе не оказаться неблагодарным Богу». (Как видно, святой именно с той целью и начал речь о сем с Феофаном, чтобы испытать, признателен ли Феофан Богу и святому за все чудесное промышление о нем. Оказалось, что Феофан не забыл благодеяний Божиих и не вознесся ими, но смиренномудрствует о своем недостоинстве и исполнен чувства благодарности; поэтому он явился достойным и дальнейших чудесных промышлений и откровений).

Феофан: «А что мне следует делать, чтобы сотворить угодное Богу, явить себя благодарным Богу и святому, расскажи мне».

Святой: «Для чего ты спрашиваешь? Если ты обещаешься исполнить на самом деле то, что я скажу, а не на словах только, то я готов научить тебя».

Феофан: «Скажи, что следует делать мне, я запомню и исполню».

Святой: «Обещаешься ли исполнить то, что я скажу?»

Феофан: «Да, как ты мне скажешь, так я и буду делать».

Святой: «От души ли это говоришь, или устами только?»

Феофан: «От всего сердца и от всей души обещаюсь исполнить все то, чему ты меня научишь. Да будет этому свидетелем святой Нил, и если я не исполню обещания, пусть меня он накажет, как я того буду стоить».

Услыхав от Феофана такую клятву, святой строго сказал: «О, человече! Как решился ты дать мне такое клятвенное обещание, не узнав раньше, ни что я за человек, ни чего я от тебя потребую? Каково было бы, если бы я оказался коварным прельстителем, умыслившим ввести тебя в хулу, сделать причастником каких-либо хульных догматов, хулящих чины небесные, Пресвятую Троицу и Пресвятую Богородицу, ибо тебя, как неграмотного и несведущего в Писании, весьма легко ввести в подобную хулу? Не следует всякому доверяться. Мог бы оказаться на моем месте и демон, который, может быть, внушил бы тебе следовать за ним, подвел бы тебя к пропасти и, сбросив в нее, убил бы тебя. Или повел бы тебя к морю, представил бы тебе мечтательно водную поверхность твердой, как суша, и пошел бы по ней впереди тебя, ты же последовал бы за ним и потонул бы. Это я тебя предупреждаю на всякий случай, чтобы ты впредь был осторожен. Итак, отныне берегись (доверяться лицам, которые неожиданно, или чудесно явились бы тебе), впредь никому не доверяйся, ничьих советов не принимай и ничьих приказаний не исполняй (т. е. хотя бы во образе светоносного ангела кто явился). Пресвятая Госпожа наша Богородица и Владычица мира да сохранит тебя и да покроет от врагов видимых и невидимых и от их искушений».

Затем святой сказал Феофану: «Желание твое я исполню и скажу тебе то, о чем ты просил, только смотри, исполни твою клятву и не окажись клятвопреступником, потому что, если не соблюдешь заповеди, которую я тебе дам, то неминуемо впадешь в великое искушение. Первая из сих заповедей есть следующая: «Чти отца твоего и матерь твою и, взем крест, следуй за мною». Разумеешь ли смысл?»

Феофан: «Нет, совсем не понимаю».

Святой: «Это означает, что ты должен так чтить отцев и братии, как родных отца и мать, чтобы, если кто оскорбит тебя, то принять от него оскорбление так, как ты принял бы от отца или матери, т. е. не считал бы для себя оскорбительным услышать от них какие-либо оскорбительные слова, не злобился и не мстил бы. Как по отношению к родному отцу и матери совесть не позволила бы тебе мстить, враждовать или злопамятствовать за какое-либо полученное от них поношение, так блюди сердце и помыслы твои, чтобы не дать войти в них какому-либо злому расположению против обидевшего брата; пусть совесть твоя не допускает тебя предпринять что-либо мстительное против оскорбившего тебя. Когда же кто тебя опечалит, пойди к нему, поклонитесь друг другу и простите друг друга».

Феофан: «Но что же мне, отче, с ними делать, когда они беспричинно нападают на меня и вводят этим в искушение, а я гневаюсь на них?»

Святой: «Чем же именно они соблазняются, из-за чего нападают на тебя и чем вводят тебя в искушение? Что сделал ты?»

Феофан: «Я ничего противного им не делал, они же понапрасну нападают на меня и кричат, что я будто бы всю траву обрываю, а им ничего не остается».

Святой: «До сего времени всегда ходили много людей и собирали, недостатка в траве не было, а теперь оказывается, что из-за тебя одного стало не хватать им травы? Разве не понимаешь, что это есть наваждение диавола, который восстановил их против тебя с тем, чтобы ввести тебя в беду. А ты предложи им противоядие, и они умирятся».

Феофан: «Какое же противоядие предложить им?»

Святой: «Перестань от сего дня и впредь собирать травы: укроп, дикую спаржу, аврунью, от сего места и до скита, и не только не собирай, но и в пищу употреблять их перестань. Пусть ими досыта наедаются противники твои и пусть отравят (в себе действие диавольской клеветы, которою отравились)».

Феофан: «Не поможет. Теперь, собирай я, или не собирай, все равно будут говорить, что собираю; поэтому пусть кричат, а я буду себе собирать по-прежнему»

Святой: «Нет, перестань собирать травы отселе и до скита; если они и от этого не уймутся, а будут продолжать нападать на тебя, тогда сходи и скажи обо всем духовнику».

Феофан: «Он-то больше всех и восстает на меня».

Святой: «Знаю я это, но ты все-таки к нему обратись и скажи; если же он слов таких не примет, тогда пойди в монастырь, пожалуйся эпитропам и поступи так, как они тебе скажут. Есть ли из-за чего душе твоей обуреваться, вздыматься и ниспадать, когда дело это так легко поправимо? Будь мирен и не бойся. Поминай их на каноне твоем, говоря: «Помяни, Господи, восстающих на мя, ненавидящих и обидящих мя». Берегись еще богобородого Мефодия, потому что он великую бурю подымет против нас».

Феофан: «Отчего ты говоришь: против нас? Что может он иметь против тебя? Допустим, что я безпутный и немысленный (могу восстановить его против себя), но у тебя с ним какие могут быть сношения?»

Святой: «Не знаю, чем мог я его обидеть, но я его знаю, а он меня не знает, я вижу его, а он меня не видит, и тем не менее я для него так же невыносим, как дым от серника, так что он не только глядеть, но и слышать про меня не хочет». (Словами я знаю, — святой хочет сказать, что он ему молитвенно помогает; словом вижу, — что взирает сострадательно).

Феофан: «А тебе что, пусть себе творит, что хочет».

Святой: «Тебе злого он ничего сделать не возможет, но на свою голову сотворит злую волю свою; поэтому, что бы он против тебя ни сделал, ты переноси с терпением, не возмущаясь, не смущаясь и не волнуясь, восходя и нисходя (т. е. не возносись злобою и не нисходи в отчаяние), но возвращай мысль твою к твоим грехам, прежде соделанным тобою, которых у тебя такое множество».

Феофан: «Откуда знаешь ты, что я таков?»

Святой: «По крови лица твоего видно, что ты убийца, отрекся Христа и пал в страстях».

Феофан: «Поверь мне, что воистину я, окаянный, сотворил все то, что ты сказал», — и Феофан стал рассказывать всю жизнь свою и исповедывать все свои грехопадения.

Святой: «Сделанного не воротишь, только теперь берегись, берегись, чтобы тебе отныне и впредь больше не оскверниться. А что другие умыслят против тебя, — этого не бойся: пусть творят, что хотят; что они возмогут сотворить тебе? Поэтому будь спокоен, заботься лишь о том, чтобы собирать помыслы свои во главу свою» (т. е. не давать себе грешить мысленно и мечтать). От этих слов у Феофана на душе сделалось радостно, он утешился и умилился сердцем.

После этого Феофан сказал: «Еще об одном спрошу тебя?»

Святой: «О чем хочешь спросить?»

Феофан: «Что значит слово «богобородый», которым ты прозвал Мефодия?» Святой отвечал: «Богобородым я прозвал его потому, что он безбожник, для него его борода есть бог, он чтит ее, как бога, но не чтит Бога небесного. Не Богородица его упование, но борода; она его утешение, она его упование. Ее почитает он своей промыслительницей, своей спасительницей, но не у Бога надеется обрести покров и спасение. Поэтому и зову я его богобородым. Ты же, если хочешь спастись и не впасть в убийство, смотри, тщательно береги себя от него; не принимай никаких его подарков, никаких его советов, не имей с ним никаких сношений; когда встретишься, то поклонись и тотчас же отходи от него, ибо он всецело поработил себя злу и стал образом нечестивого иерея. Смотри же, тщательно храни себя от него, чтобы и тебе не сделаться жертвой диавола. При всех же враждебных его проступках против тебя соблюдай следующее правило: переноси с терпением. Не бойся, вреда тебе сделать он никакого не возможет; ты же переноси все Христа ради, и Бог, видя твое терпение, отвратит его от его злого умысла, или пресечет его злой совет.

Берегись еще, чтобы тебе, ни отсюда не посылать никаких писем в мир, ни другу, ни родному брату, ни родственнику, ни знакомому, ни из мира никаких писем не получать.

Запомни же хорошенько слова мои и смотри хорошенько, чтобы тебе исполнить их в точности; хорошенько внимай себе, чтобы не явиться клятвопреступником и ни в чем не преступить заповеди сей. Еще остерегайся того, чтобы дерзать тебе входить в алтарь и прислуживать священнику.

Остерегайся еще вообще всякого повода, который мог бы восстановить против тебя скитян, чтобы не нашли бы они благословной причины за злобу твою изгнать тебя отсюда и чтобы тогда диавол опять не угнал тебя в мир и вновь не поработил бы себе.

Когда шествуешь с кем дорогой, как, например, когда идешь совместно с кем-нибудь к литургии в скит, уступай иногда спутнику твоему честь идти впереди (на Афоне дороги — узенькие тропинки; двоим рядом идти нельзя, а надобно одному идти впереди, а другому позади).

Когда приходишь в скит, не дерзай взирать на лица братии, но смотри всегда на землю, воспоминая ту персть, из которой ты создан Богом. Не входи в скит без подориона (т. е. рясы) и наметки и не ходи по скиту в одном подряснике.

Вот первая заповедь, старайся всеми силами соблюсти ее.

Скажем вторую. Она выражается сими словами: «Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе. Мария же благую часть избра». Понимаешь ли, что это значит?»

Феофан отвечал: «Не знаю».

Святой: «Сие есть: храни себя от многоядения (чревоугодия), ибо оно помрачает ум человека, делает его дебелым, неспособным для духовных созерцаний, нерадивым, ленивым к Богослужению и молитве, небрежным к канону; особенно треклятый враг чрез эту страсть, обременяя ум (сонливостию) и отягощая все тело великой тяготою, препятствует ночному бдению. Остерегайтеся есть бобовые растения: ревит, фасоль, бобы и т. п. Остерегайтеся есть сырые фрукты: виноград, груши, яблоки и т. п. Из всех плодов можно тебе есть сии четыре: орехи — простые и волоцкие, маслины, изюм и смоквы, причем, последние только сушеные, а не сырые. Эти плоды можешь запасать себе».

Феофан: «Следовательно, выходит, что и хлеба есть не смей».

Святой: «Хлеб ешь с луком, но не поджаривая его, или ешь с горькими травами вместе с чесноком. Изредка можешь есть пшеничный рис».

Феофан спросил: «Что такое пшеничный рис?»

Святой: «Это значит пшеничная крупа (вареная как рисовый пилав с маслом и называемая «плигури»). Можешь есть и все прочее, что делается из пшеницы, но не объедайся. По субботам, воскресным и праздничным дням и в дни памяти святых, когда есть разрешение (на вино и елей), разрешай и ты себе (елей) во славу Божию и святых Его; в эти дни ешь с маслом, вари плигури, и ешь маслины, в прочие же дни вари куркут (т. е. отварную в воде пшеницу, неободранную и без масла), или орехи, или смоквы, или изюм, или мед, но не все зараз, а в переменку: один день — одно, другой — другое. Старайся блюсти девятый час (т. е. не вкушать ничего до трех часов пополудни).

Без особой нужды, праздно никуда не ходи, чтобы не ввалиться тебе опять, как свинья в болото. Да будет твоя походка умеренна и скромна.

Ничего не предпринимай, не посоветовавшись. Все это выражает слово, подразумеваемое Марфой; разъясним теперь подразумеваемое Марией. «Мария благую часть избра, яже не отымется от нея». Понимаешь ли что я этим хочу сказать?»

Феофан: «Не понимаю, растолкуй мне и это».

Святой: «Сие относится к богослужению: не смей выходить из церкви наружу, чтобы с кем-нибудь побеседовать. Старайся уже находиться в храме, когда произносит священник «Благословен Бог…» — и не выходи, пока не услышишь отпуста: «Молитвами святых отец»… Так же поступай и во время (всенощных) бдений, старайся всеми силами собирать ум свой, не давай ему рассеиваться, скитаться туда и сюда, но вникай умом в божественные слова, как вникала Мария, которая «благую часть избра».

Не вознеради о бдении еженощном, келейном, т. е. посвящай ночь молитве, не давай себе дремать, но бодрствуй.

Соблюди же все, что я сказал, и будешь безопасен (т. е. не пленишься никакой страстью, не постигнет тебя никакое гибельное искушение). Пекись о душе твоей, ибо о всем телесном, нужном для тебя, печется святой, как он обещался тебе, душу же твою он снабдить не может (без твоего собственного труда), он может только указать тебе путь спасения, дать заповеди и наставления на разные случаи: если ты все исполнишь, как он сказал тебе, то стяжешь себе сокровища для души». После этого святой переменил разговор и спросил: «Ходишь ли когда в пещеру (св. Нила) и возжигаешь ли там когда лампаду?»

Феофан ответил: «Хожу».

Святой: «И ходи… А что спуск в пещеру удобен?»

Феофан: «Молодые спускаются, а старики не могут».

Святой: «Исправь тропу, чтобы можно было и старикам спускаться для здравия души и тела. Когда собираешься сходить туда?»

Феофан: «Обыкновенно всегда хожу по субботам, воскресным и праздничным дням».

Святой: «Хорошо делаешь, ходи, святой не оставит тебя и наградит тебя».

Феофан ответил: «В надежде на это я и хожу, а иначе стал ли бы кто туда ходить, спускаться и подниматься по таким трудным скалам, ибо это великий труд».

Святой: «За этот труд ты получишь от меня награду».

Затем святой опять переменил речь и стал расспрашивать, как живет братия на келлии Спанон, которая над его пещерой.

Святой: «А братию когда посещаешь? Как они поживают и что поделывают?»

Феофан: «Что им делать, когда они совсем с толку сбились».

Святой: «Отчего же они с толку сбились?»

Феофан: «Оттого, что старца их никогда дома нет, так как он постоянно уезжает на остров Тассо».

Святой: «Неужели он не оставил еще своих мирских промыслов? Скажи им, что если они не бросят этих мирских сует, если не возвратятся к своим прежним рукоделиям, то понесут большие убытки. Поэтому, пусть послушаются моего совета: пусть продадут судно и пчел, а вырученными от продажи деньгами заплатят часть своего долга; пусть все, старшие и младшие, садятся за свое рукоделье; так мирно, мало-помалу они придут в силу (расплатиться с долгом). Кое-когда могут и в мир послать (по сбору), но только, чтобы основанием их занятий было бы домашнее рукоделье, а не погибельные внешние морские предприятия, от которых разоряется их дом и чрез которые даже рукодельем теперь некому у них заниматься, богослужение оставляется, келейный канон опускается. При таких условиях какое духовное сокровище могут они стяжать на день старости своей и для доброго ответа на день смерти своей? Кроме того (бедствуют они) и теперь: чем уплатят они данку свою и права, на что купят хлеба? Видишь, к какому разорению довело их море?

Старец же их, ради пристрастия своего к морю сокращает даже молитвы в литургии, не чувствуя, несчастный, какой страшной ответственности он за это подлежит; так укачало его море. От любви к морю и к мирским суетам ум его до такой степени помрачился, что когда он служит литургию, то не вникает в смысл того, что совершает, заботясь лишь о том, как бы поскорее окончить ее и спешит; для этого даже пропускает некоторые молитвы, а именно: «Сотвори с нами богатые милости и щедроты Твоя…» — молитва 1-го антифона; «Господи Боже наш, спаси люди Твоя…» — молитва 2-го антифона; «Подая нам познание Твоея истины»… — молитва 3-го антифона; «Боже наш… сподобивый нас смиренных и недостойных раб Твоих»… — молитва во время Трисвятаго; также и другое многое опускает; меня ужасает ответ, который он должен будет дать за это по кончине своей.

За подобное сокращение литургии, сделанное по повелению Константина, последнего греческого царя, Бог предал все его царство иноязычникам.

Сей царь имел страсть к пиршествам, проводя время в разных пирах и празднествах. Однажды он устроил большой праздник и очень был озабочен им, так что, присутствуя, как полагалось, на литургии, в нетерпении хотел, чтобы литургия поскорее окончилась; поэтому он послал в алтарь сказать служащему, чтобы иерей скорее ее кончал, потому что царь спешит на праздник. Но иерей не дерзнул сокращать чина литургии, продолжая служить с благоговением и не торопясь. Царь, видя непокорство иерея, весьма разгневался и послал за палачом; когда палач пришел, царь послал его к иерею со следующим приказанием: «Пойди, прикажи иерею немедленно сделать отпуст». Палач пошел в алтарь, передал приказание иерею; иерей, убоявшись по немощи человеческой, сделал отпуст, не дослужив половины литургии. Но сия опущенная половина искупилась дорогой ценою: всем своим царством заплатил за нее Константин, сделав отпуст своему царствованию, так как заставил сделать отпуст, не докончив литургии; царством его (греческим) завладели иноплеменники, а царь обнажился и лишился всех царских благ, ибо разоблачил иерея, не дав ему докончить литургии.

Так и сей старец Дионисий окажется при исходе души его из тела в день смерти — нагим, лишенным всех литургийных благ, не сподобится он носить на себе знамение сего таинства, дающего добрый ответ на Страшном суде, но услышит страшные слова страшного Судии: «О, рабе лукавый, где твоя брачная одежда, которую Я даровал тебе?» О, несчастный, что ты тогда на это ответишь?

Видишь ли, видишь ли, к чему привело сего погибающего человека многопопечительное пристрастие к пчеловодству, которое губит его душевно и телесно, ибо и в телесном потерпел он великие убытки? Но как мне помочь сему угорелому, когда он совершенно угорел от своей суеты. Что мне с ним делать? Такие и такие убытки нимало не отрезвили его; прельщаемый диаволом, он продолжает увлекаться разными мечтами, воображая себе пропасть равниною, а море сушею, и еще сильнее пристращается к нему (т. е. к морю), в котором сей прелестник ищет потопить его.

Скажи им, чтобы они с честию покоили старца иеромонаха Иону и не уничижали его, ибо они забывают и не помнят того, что они его хлеб едят, и так грубо с ним обходятся. Положим, что этим они душе его повредить не могут, но свои души они бесчестят теми бесчестиями, которые наносят старцу. Смотри, берегись, чтобы тебе когда-нибудь не пришло бы на мысль похвалиться промышлением о тебе святого и не сказать себе: мне помогает святой; каких мне еще бояться искушений, что может быть теперь опасным для души моей? Нет, нет, выкинь из головы этот помысл. Когда же воспоминанию твоему станут представляться различные яства, тогда приводи себе на память, что чрез сии яства ты соделал, когда был в Руссике и восточных пределах».

Феофан: «Хорошо, я передам твои слова братии, но разве они меня послушают?»

Святой: «Ты только передай им: если же они не послушают тебя, то пожалеют о сем; когда один из них погибнет и тщетно будет их раскаяние, тогда они поневоле бросят все это. Если же они хотят избежать сей беды, то пусть исполнят слово мое и тогда проживут мирно».

После этого святой опять перевел речь и спросил: «У кого останавливаешься, когда приходишь в скит?»

Феофан отвечал, что у Филарета.

Святой: «А в келлию покойного Кир Тимофея когда заходишь?»

Феофан: «И к ним захожу, но часто не смею».

Святой: «Хорошо делаешь». Помолчав немного спросил: «Как поживает он, старец Тимофей, преемник покойного Кир Тимофея? Мирствует ли?»

Феофан: «А какие у него заботы, чтобы не мирствовать? Ест себе и пьет в волю, ублажает душу свою и тело, и в добром здравии пребывает».

Святой: «Отчего ушел от него иеромонах Феодорит? Ужели не мог себе найти в скиту иного прибежища, что счел необходимым совсем уйти из скита? Ведомо да будет тебе, что от этого он столько же потерял, сколько тот земледелец, который, потрудившись над обработкой поля и засеяв его семенами, когда семена прекрасно взошли, и при благорастворении воздухов ожидалось изобилие плодов земных, бросил свое поле, а ему оставалось только сжать и сложить в житницу, пошел себе искать другого места, а его пашней воспользовался другой, который, поселившись на ней, пожал прекрасную жатву и собрал обильно плоды. Тот же первый земледелец, найдя себе иное место, вспахал его и засеял, но семя не взошло. Так поступил и сей иеромонах. Своим уходом он причинил много соблазна и смущения братии. Вестно да будет тебе, что иеромонах Тимофей так скоро умер из-за скорбей, причиненных ему иеромонахом Феодоритом.

Господь наш Иисус Христос не скорбел из-за того, что евреи подвергли Его всем мукам, но молился за них, говоря: «Отче! Отпусти им, не ведят бо что творят». О погибели Иуды Христос весьма скорбел, ибо имел его в доверии, любил наравне с прочими апостолами. Господь скорбел, что предается именно тем, который был у Него в таком доверии и любви. Подобно тому, как Господь Иисус Христос столь сильно скорбел об Иуде, впавшем в порабощение диаволу, так и старец Тимофей скорбел из-за того же».

Феофан возразил: «Он (Феодорит) ушел с благословения своего старца, а не так, как ты говоришь».

Святой: «Мало пользует благословение, вынужденное, похищенное с обманом, данное с воздыханием; таково было благословение, причинившее великую скорбь душе бедного иеромонаха Тимофея». Сказав это, святой прослезился, затем продолжал речь и сказал: «Допустим, что у него мог быть повод скорбеть на покойного старца, а теперь какую причину он находит, чтобы быть недовольным сим иеромонахом Тимофеем, уничижать, осуждать и гневаться на него? Случилось же все это вследствие того, что иеродиакон Герасим (впоследствии иеромонах, списатель сей книги) отдал ему деньги, которых ему не подобало бы иметь, и которые он, скрывая от старца, хранил спрятанными в пеньке».

Феофан: «Как мог ты все это узнать, что так подробно рассказываешь? »

Святой: «Не только это, но и все я знаю про них. Да будет вечно признателен иеродиакон Герасим Кир Тимофею и не забывает того, что он избавил его от ада преисподнейшего. Зачем был он так неразумен, что отдал их (т. е. деньги Феодориту)?.. И зачем он тайно хранил их»…

Феофан: «Что же худого сделал сей бедняга тем, что доверился и под влиянием братской любви отдал деньги? Разве мог он предвидеть, что из-за этого произойдут те скорби, о которых ты говоришь?»

Святой: «Братская любовь? Это прелесть диавольская, а не братская любовь. Т. е. те, по-видимому, братолюбивые чувства, ради которых отдал деньги Герасим Феодориту, происходили не от истинного братолюбия, но были искусственно подогреты диаволом, умыслившим этим погубить их обоих. Знай хорошо, что этим они оба чуть не уловились в капкан; пусть они поминают того, который помог им освободиться от сей западни и да будут благодарны ему. Но по смерти его ненавистник добра диавол расставил им новую сеть, внушая покинуть братство и совершить первоначальное свое намерение; один из них уловился в нее (т. е. Феодорит, который вторично ушел из келлии и из скита), Герасима же спасли молитвы его родителей. Диакон, т. е. Герасим, явив терпение и не покинув своего метания (т. е. места пострига), победил этим семиглавого зверя, попрал его сеть, и теперь мирен. Да мирствует он, да пожинает плоды с пашни, да собирает в свою житницу и да вкушает их».

Феофан: «Да, теперь у них нет раздоров в братстве, и они живут мирно».

Святой: «Дай Бог. И да пошлет им преблагий Господь мир, чтобы они еще более мирствовали. Но только да блюдут себя, чтобы не принимать мысли, что им в ином месте может быть лучше и спокойнее. Нет, нет, пусть совсем выкинут эту мысль из головы. Кто может наперед поручиться, что если пересадить деревцо, оно и на новом месте будет расти? Это неизвестно; посему, если на каком-либо месте дерево хорошо вкоренилось и приносит плод, то какая нужда пересаживать его?

Некто принес в дар своему богатому барину один сосуд, вазу, для украшения палат сего вельможи. Ваза сия, хотя несколько поизносилась, но все же была хороша; барин полюбил ее. Будучи благоутробен и долготерпелив, он скорбел о порче вазы, размышляя, как ее исправить; решил, наконец, отдать вызолотить ее позолотчику, который вызолотил ее, исправил все изъяны и возвратил владельцу палаты. Вельможа поставил вазу во дворце, на видном месте; люди его, глядя, любовались ею и радовались, что приобрели такой красивый сосуд для палат своего барина. Но вот, тот, который подарил вазу во дворец барина, стал требовать, чтобы владелец палат возвратил ему его дар обратно, говоря: «Верни мне вазу, ибо я ухожу от тебя». Вельможа спросил: «Почему, подарив вазу раньше, стал ты ее назад требовать?» Отвечал злообразный: «Я тебе подарил ее, надеясь, что ты по достоинству оценишь ее, как самый красивый сосуд в твоих палатах, и будешь дорожить ею более всех прочих ваз». Тогда вельможа сказал: «Хорошо, я поставлю ее на самое видное место в моем дворце». От этого умирился на некоторое время злообразный, но, если в сосуде вино закиснет, то ничем не сохранишь его от того, чтобы оно окончательно не прокисло, хотя бы ты позолотил сосуд. Так и прельстившийся какой-либо мечтой: не остановится, пока не осуществит мечты своей, тогда только убедится, что мысль была гнилая. Как гранаты не узнать по наружному виду, что она гнилая, так и прелестной мечты; как гнилая граната кажется прекрасной, пока не разрежешь ее; потом по нестерпимому смраду, который из нее изойдет, убедишься, что она гнилая, так и обманчивая мечта кажется благообразной (т. е. полезной), пока не осуществится.

Сей злообразный, прельстившись позолотой своей вазы, возмечтал, как Денница, самому сделаться барином и свои палаты украсить еще краше палат его вельможи. Разыскав для себя в некоем месте палату, успел при помощи коварства приобресть ее и стал мечтать: «Устрою себе залу и унесу тайно вазу из дворца вельмож, ибо я имею на это право, так как она моя собственная, раздобуду себе еще вторую такую же, вызолочу ее и поставлю обе в зале». Но Бог расстроил его замысел. Вельможа, узнав, что он купил поместье, и предвидев, что он станет пытаться унести свою вазу, приказал спрятать ее в кладовую. Тогда злообразный, видя, что не удалось ему тайно унести вазу, начал с гневом поносить вельможу за то, что он убрал вазу с прежнего почетного места, и говорил: «За что снял ты с места вазу? Что я сделал тебе? Верни мне ее, я ухожу от тебя». Вельможа же отвечал: «Не имеешь ты более прав собственности на вазу, ибо ты добровольно подарил ее во дворец. Но, раз ты требуешь, то бери ее себе, только позолоту я сниму с нее, ибо я позолотил ее». Тогда злорасположенныи воскликнул: «Не смеешь снимать позолоты с моего сосуда». Вельможа же отвечал: «Могу и снять позолоту, и оставить ее, ибо я позолотил вазу». Тогда коварный начал препираться с вельможей, чтобы он не снимал позолоты; наконец, сказал: «Пойду к позолотчику, и если он возьмется снять позолоту так, чтобы не повредилась ваза, то пусть снимает». Пошел он к златарю, сказав ему все дело; златарь же начал его уговаривать и говорил: «К чему тебе отбирать вазу, оставь ее у господина, там хорошо ей будет». Но от этих слов коварный еще более озлился, дал волю злобному языку своему, и начал устами своими пожирать вельможу, понося его перед златарем и всеми бывшими там.

Когда вельможа услыхал, каким поношениям он подвергся, то крайне огорчился, печаль уязвила его до глубины сердца, так как он уже тогда болел и страдал чахоткой; от скорби болезнь приняла роковой оборот. Тогда коварный, уразумев, что смерть вельможи близка, притворно раскаялся, перестал требовать свою вазу и стал просить прощенья…

Так поступил Феодорит с Тимофеем. Старец (Тимофей), видя благую перемену в Феодорите и думая, что он кается искренно, принял его, как блудного сына, не ведая скрытого его лукавства, почтил его, доверился ему в три раза больше прежнего, только бы он был мирен и не стремился бы опять уйти. Но, как он был неблагодарен, и есть таков, то не удовлетворился всем этим и все-таки ушел, вынудив старца дать ему благословение перед смертию на это; уходя, унес он грабительски и воровски даже такие вещи, которые составляют священную собственность келлии (т. е. вписаны в омологии)».

Феофан: «Грабительски и воровски он ничего не уносил, но старец добровольно отдал ему все те вещи».

Святой: «С ведома мог ли он отдать вещи, принадлежащие келлии по омологии, зная, что тот, кто отдает их, и тот, кто берет, повинны в святотатстве? Вещи, посвященные скиту, суть священная собственность скита. Если старец когда и давал их Феодориту, то не с тем, чтобы он унес их из скита, но только чтобы пользовался ими в скиту.

Все, покинувшие скит и перешедшие из него в другое место, впоследствии весьма в этом раскаивались. И кто из таковых, покинувших скит, был потом благополучен в жизни, или успел в подвигах, как мечтал, уходя? Все они сделались заблудшими, помраченными (потерпевшими ущерб) душевно и телесно. Не к тому говорю я это, чтобы выхвалять свой скит и уничижать все другие монастыри и скиты. О, нет, не буди сего, Боже Всецарю, — и святой возвел очи к небу, — но я говорю это про всех, которые ушли оттуда, где полагали начало, как это часто бывает в нынешнее время; таким поступком утратили они все, что приобрели».

Феофан: «Скажи мне теперь: вот я пойду к ним и передам все слова твои, как назвать мне им тебя? Кто ты таков?»

Святой: «А ты и до сих пор еще не догадался, кто я таков? Столько раз беседовали мы вместе, и ты все еще не узнаешь?»

Феофан: «Пожалуйста, скажи мне, кто такое ты, и почему ты говоришь, что мы столько раз вместе беседовали? Не Нил ли ты святой?»

Святой: «Вглядись хорошенько, может быть и узнаешь».

Феофан: «Как мне его узнать, когда он является то во образе одного, то во образе другого. Ныне же вижу тебя во образе пастуха. Каким вижу, за такого и принимаю».

Святой: «Каким видишь, за того и принимай, но все-таки исполни то, что я заповедал тебе творить, и вскоре узнаешь, кто я».

В это время вдруг на дворе что-то загремело, как будто стенка повалилась. Феофан выскочил за дверь посмотреть, что такое упало; все стояло по-прежнему на месте, он вернулся в каливу, но святого в ней уже не было; он исчез, на месте же, где святой сидел, лежал небольшой котелок. Феофан взял его в руки, осмотрел и узнал, что это тот самый, который 8 месяцев тому назад у него взял в дороге неизвестный оборванный старик-монах и чудесно потом исчез с ним.

Случилось это за три месяца до беснования Феофана и чудесного исцеления его святым. Произошло сие таким образом.

Когда Феофан, возвратившись из Анатолии во Святую Гору, был целый год в неопределенном положении, потому что никто не желал брать его в послушники, то большую часть времени прожил он в Кавсокаливском скиту, в келлии Кир Тимофея, который приходился ему земляком. Когда, наконец, он решился уехать с Афона и вернуться в мир, тогда впервые явился ему на поляне у пустой хижины святой Нил, обещал ему промышлять о всем необходимом для жизни его и советовал поселиться в ней. Святой тогда не назвал себя Феофану, а назвал себя лишь в следующее свое явление, когда бесы избили Феофана, и святой дважды явился во образе монаха Игнатия: 1) около каливы и 2) в сонном видении в келлии Кир Тимофея, исцелив Феофана от грыжи, беснования и увечий, нанесенных бесами.

Вслед за поселением в лесу Феофана Кир Тимофей заболел и через два месяца скончался. Имуществом своим распорядился, распределив его между братиями по духовному завещанию; одарил каждого, в том числе иеромонаха Феодорита, которому оставил несколько денег и кое-какие вещи. В завещании покойник упомянул, что если Феодорит будет уходить, то ни на какие более вещи он заявлять притязаний не должен. Завещание было утверждено проклятием против тех, кои бы нарушили его. Так скончался и отошел ко Господу Кир Тимофей, иеромонах же Феодорит после его смерти, забрав все, что ему следовало по духовному завещанию старца, ушел совсем из Кавсокаливского скита и перешел в Ксенофский, где купил себе келлию, причем, уходя, сверх положенных вещей, стал требовать еще другие, вопреки завещанию старца. Братия решила отдать их, чтобы не тягаться с Феодоритом. Наконец, из Ксенофского скита Феодорит опять прислал требование переслать ему тот котелок, в котором он раньше варил всегда клей. Братия решила и котелок отослать ему; котелок отдали Феофану, который собрался идти на Карею, чтобы он передал его в Ксенофском скиту Феодориту. Взяв котелок, Феофан положил его в сумку и отправился в путь. Ценность котелка сама по себе была ничтожна, но братия, отдавая котелок, и Феодорит, принимая его, делались повинными в святотатстве, ибо вещи, значащиеся в омологии, неотчуждаемы. Во-вторых, за сие святотатство тяготело проклятие, ибо нарушилось завещание старца. Посему здесь выступил преподобный Нил с вразумлением против святотатцев. Положив котелок в сумку, Феофан вышел из скита и стал подниматься в гору. Дойдя до келлии св. Антония, он присел отдохнуть и, увидав около дороги дерево, пригодное для выделки ложек, решил срубить его, ибо незадолго перед тем взял у одного брата в долг подобное дерево, чтобы учиться делать ложки, пообещав ему вернуть такое же, для чего попросил у владельца сей келлии дозволения вырубить себе дерево, обещая ему заплатить за него. Владелец дозволил, но с тем условием, чтобы Феофан вырубил его себе на высоком и скалистом месте. Последним условием однако пренебрег Феофан и, решив срубить дерево, которое намеревался захватить на обратном пути, пошел в соседнюю келью, попросил топор, срубил дерево, положив его невдалеке от дороги. Затем стал он подниматься в гору и, взойдя на подъем, сел отдохнуть и закусить у источника.

Сняв с себя торбу, он вынул хлебца и сел на солнечном припеке, так как вспотел и боялся простыть, торбу же положил на каменном корыте; начал он закусывать, поглядывая на торбу, чтобы ее кто-нибудь не стащил. Вдруг в чаще деревьев показался какой-то оборванный старик-монах. Феофан, подумав, что это какой-нибудь блаженный (т. е. живущий в пещерке, или скитающийся в лесах), и побоявшись, как бы он не стал требовать от него хлеба, который ему самому был нужен в дороге, встал и поспешно убрал хлеб в торбу. В это самое время подошел старик, который был святой Нил, и сказал: «Час добрый».

Феофан: «Взаимно здравия желаю».

Святой: «Чего на солнце сел?»

Феофан: «Вспотел и прозяб, вот и хочу согреться».

Святой: «Что работал, что так вспотел?»

Феофан рассердился и сказал: «Тебе какое дело знать? Какое право имеешь допытываться?»

Святой: «Отчего так рассердился? Оттого ли только, что я спросил тебя? И ты из-за этого одного так рассердился?»

Кроткий ответ старца успокоил гнев Феофана, и он отвечал: «Один брат одолжил мне дерево, и я срубил другое, чтобы ему вернуть; на возвратном пути захвачу его с собой и отдам кому должен».

Святой: «На каком месте сказал тебе брат срубить его, и на каком ты срубил? Не сказал ли он тебе, чтобы ты вырубил его на горе, на скалистом месте, а ты срубил его на низу? Как скажешь теперь брату, когда вернешься в скит? Скажешь, небось, что срубил на горе, на скалистом месте? Вот за ложь твою ты так и страдаешь и так наказуешься. Ну, а сейчас куда пойдешь?»

Феофан: «Зачем спрашиваешь?»

Святой: «Разве спросить нельзя?»

Феофан: «Не нельзя, а зачем тебе знать?»

Святой: «Пусть так, иди себе куда хочешь, только сперва мою вещь мне верни».

Феофан, подумав, что он просит хлеба, отрезал хлеба, дал ему и сказал: «Не хочешь ли и маслин?»

Святой: «Ничего мне не надо, человече, только я требую, чтобы мою вещь ты мне вернул».

Феофан: «Какой вещи можешь ты от меня требовать? Разве мы с тобой видались, чтобы ты мог мне что-либо дать и теперь требовать возврата?»

Сказав это и увидав, что выражение лица старика сделалось весьма грозным, Феофан испугался (и, чтобы доказать, что у него не может быть чужой вещи), стал вынимать все вещи из торбы и показывать ему. Святой смотрел на вещи, интересовался о каждой, весьма удивившись, когда Феофан вынул селенгозы (род съедобных улиток), и спросил: «Это что такое?»

Феофан отвечал, что селенгозы.

Святой опять спросил: «Куда же ты их несешь и зачем?»

Феофан отвечал, что несет их в подарок в Руссик, и что они съедобные. Потом Феофан остановился было вынимать; святой же спросил: «Еще что есть?»

Феофан: «Ничего больше нет».

Святой же ответил: «Нет, есть еще нечто, вынимай». Феофан, рассердившись (на недоверие старика), начал вынимать и остальное, святой же сказал: «Я знаю, что у тебя та вещь, которую я ищу; знаю, где она лежит, и взял бы ее сам, но не желаю прикоснуться к твоей торбе: поэтому сам давай мне вещь поскорей, иначе выброшу вон все из твоей торбы».

Феофан сказал: «Ладно, все выну, и если только окажется у меня твоя вещь, то бери ее», — начал выкладывать и остальное. Святой же со вздохом сказал: «Змиеязычный… Неблагодарный… Хищник… Осужденный… столько забрал, а все еще ему мало, побольше беззаконности беззаконнику надо…» Феофан спросил, про кого это он говорит? В это мгновение лицо святого засияло, как солнце, так что Феофан не мог смотреть на него, и, пригнув голову к торбе, опять спросил: «Про кого ты это сказал, и что ты за человек?»

Наконец, Феофан вынул котелок, который лежал на дне торбы, завернутый с травой фаскомиля, которую на Афоне пьют вместо чая, и, когда вынул траву, обнаружился котелок; святой протянул к нему руку и, ухватив его, сказал: «Вот та вещь, которую я ищу». Феофан в свою очередь ухватил за котелок, чтобы не дать унести его, и сказал: «Отдай, зачем берешь? Он не мой, а чужой, оставь его». Но святой отвечал: «Ты чужд еси, ибо держишь его у себя в торбе». Феофан стал опять говорить: «Оставь, он чужой, а вовсе не твой, как ты говоришь», — и стал усиливаться отнять его из рук старца, но святой слегка потянул котелок на себя, и котелок так легко отстал от пальцев Феофана, как если от теста кусочек кто пальцами отщипнет (сия борьба Феофана со святым Нилом напоминает библейский рассказ о борьбе Иакова с Богом (Быт.32:24-32)).

Вслед за сим старик стал невидим.

Чудесное и внезапное исчезновение старика на глазах у Феофана так ужаснуло его, что у него затряслись колени и он без сил опустился на землю. Наконец, придя в себя, он продолжал путь и, возвратившись, рассказал все случившееся с ним братии, которая изумлялась и недоумевала, кто бы мог быть сей ревнитель скита и блюститель завета их старца, но не могли представить себе, что это был святой Нил, ибо он, явившись перед тем за четыре месяца Феофану на лесной поляне, не открыл своего имени, а открыл его, лишь спустя еще три месяца, когда, явившись дважды во образе Игнатия, спас Феофана от бесов, потом исцелил от побоев, беснования и грыжи. Тогда святой сказал: «Имя мое Нил, живу я над Каравостасом». Одно только было для всех несомненным, что последнее чудесное явление с котелком не могло быть от силы бесовской, но было небесным явлением какого-либо угодника Божия.

Итак, ныне открылась тайна, кто был тот, который тогда отнял котелок и исчез. Это был святой Нил, и теперь, когда он через Феофана передавал слова свои братиям келий Дионисия и Тимофея и Феодориту, то в удостоверение истинности и божественности слов оставил сей котелок, чудесное исчезновение которого было всем известно.

Феофан передал кому следовало все слова святого и сам стал тщательно соблюдать все его заповеди, а также с помощью некоторых братии исправил спуск в пещеру, согласно повелению святого, чтобы и старики могли посещать ее во здравие души и тела.

После этого около года мирно прожил Феофан в своей пустынной каливе, тщательно стараясь исполнять все заповеди святого.

Глава 3. Феофан нарушил заповедь святого и впал в тяжкое искушение. Святой карает Феофана, является ему в сонном видении и спасает. Открытие мощей святого 8 мая 1815 г.

Первое время по последнем явлении святого Феофан тщательно следил за своими помыслами и усердно подвизался в соблюдении всех заповедей, данных ему святым, но мало-помалу стал допускать отступления, начал пренебрегать некоторыми из заповедей, а поэтому неизбежно должен был подвергнуться искушению, что и не замедлило случиться.

Первая заповедь, которою пренебрег Феофан, была заповедь о неисходном пребывании в келлии, о невзирании на лица при встрече, о взирании в землю и памятовании о персти, из которой состоишь как сам, так и все люди, старые, молодые, красивые и некрасивые, мужчины и женщины… Феофан стал находить всякие благовидные предлоги, чтобы покидать келлию, и не хранил очей своих от взирания на лица; увидав однажды в лавре красивое лицо юноши, — влюбился в красоту его лица; вернувшись домой, вспоминал лицо, которым прельстился; у Феофана явилась потребность повидать его еще раз. Поддавшись сей прелести, Феофан стал учащать свои посещения в лавру и, усладив свои чувства видением издали юного лица, возвращался восвояси.

Здесь считаем долгом заметить, что страсть — прельщение красотою лица — страшно распространена в человечестве. Мы ее в себе мало примечаем, однако недугуем ею с отроческих лет. Кто из нас чист вполне от сего греха, пусть только тот бросает камень осуждения в Феофана. Платоническое пристрастие к красивому лицу, впадение в тяжкие противоестественные грехи блудные — суть лишь различные степени одного и того же греха, действие одной и той же страсти.

Не победив в себе по беспечности своей первых греховных помыслов — младенцев вавилонских, не разбив их о камень Имени Иисусова, Феофан был уведен ими в пленение вавилонское, не мог противиться им, по-рабски повиновался, делая то, что они ему внушали, т. е. мыслью всегда вращался около предмета страсти, учащая все более и более свои хождения в лавру, так что, наконец, находил предлоги ходить туда по два раза в неделю. Наступила первая седмица Великого поста. Хотя в эту седмицу всякие дела прекращаются, Феофан нашел благовидный предлог, чтобы идти в лавру, ибо один брат в скиту обещал укропу архимандриту лавры Нафанаилу и собрал его, Феофан же брался снести. Итак, в среду первой седмицы, прийдя в скит и нагрузив сумку свою укропом, Феофан пошел в лавру, стал подниматься вгору, но когда дошел до креста св. Нила, то вдруг услыхал за спиной громкие шаги нескольких человек, поспешно догонявших его и говоривших: «Оставим его идти вперед». Феофан подумал, что кто-либо из скитян вышел вслед за ним из скита и остановился, вспомнив, вероятно, заповедь святого, чтобы при совместном шествии в пути предоставлять предшествие спутнику. Феофан подождал, чтобы пропустить говоривших вперед, но оказалось, что никто не шел; Феофан продолжал путь, не вразумившись сим знамением, которое святой, по-видимому, нарочно дал, чтобы напомнить Феофану и о прочих данных им заповедях, которые Феофан готов был так тяжко нарушить.

Когда Феофан дошел до моста Ямы, снова услыхал за собою топот, быстро оглянулся посмотреть, кто идет, но никого не увидал, и пошел дальше. Открывая ворота у подъема к келлии Спанон, что над самою пещерою преподобного Нила, он снова услыхал позади себя следующий разговор: «Вот когда дождались, наконец!.. Вот когда попался он нам в руки!» Феофан стал смотреть, но никого не увидал, и все-таки продолжал свой путь, спустившись на нижнюю дорогу. Дойдя до Плана, он вдруг упал на самом краю страшной пропасти, так что сумка его слетела с плеч и повисла над пропастью, зацепившись за камень. От страха угрожавшей смертельной опасности Феофан так ужаснулся, что у него помутилось в голове, сердце замерло; в это время он опять услыхал голос: «О, как хорошо! Так тебе и надо!»

По-видимому, падением на краю страшной пропасти святой хотел дать понять Феофану, на краю какого страшного падения он духовно находится. Феофан, поднявшись, стал глядеть кругом, кто говорил; никого не было, и он пошел дальше. Дойдя до Кафизмы, в лесу около Кир Исайи, он снова упал и ушибся так сильно, что потерял сознание; когда же пришел в себя, то услыхал прежний голос: «Вот хорошо, так тебе и надо!»

Феофан взглянул вокруг себя, но никого не увидал. Тогда в душе он начал колебаться относительно первого своего намерения, ибо другой помысл говорил ему, что все необычайно происходящее в сей день не могло быть принятым, как хорошее предзнаменование, и советовал Феофану вернуться домой; но другой помысл противился первому и говорил: чему суждено было случиться — то и случилось, теперь к чему возвращаться, когда такое расстояние прошел? Чего теперь бояться?

Феофан послушал, было, первого побуждения — вернуться; повернул обратно, но, пройдя так некоторое расстояние, стал жалеть первого пройденного пути, и опять повернул к лавре. Дойдя до трех крестов, Феофан там на спуске упал еще более тяжко, чем в предыдущие разы, и совсем расшибся, так что лежал между ветвями кустарника, и опять услыхал таинственный голос: «Так тебе, безумному, и надо, чтобы не шлялся по таким дням вне твоей каливы!»

Феофан посмотрел, но никого не увидал; поднявшись с трудом, тихо поплелся к лавре, сокрушенный этими падениями, и шел в полусознательном состоянии. Дойдя до лаврского кладбища, он несколько пришел в себя, стал размышлять, что означали эти паденья и отчего все это с ним произошло, чего раньше никогда не бывало? Остановившись у источника, над входом в лавру, Феофан был поражен встречей с предметом своей страсти; в душе Феофана явилось страстное желание побеседовать с юношей. Юноша же сам подошел к Феофану и приветствовал его словами: «Добро пожаловать». Однако Феофан, не поддаваясь страстному желанию, ничего не отвечал. Тогда юноша опять обратился к Феофану с речью и сказал: «Издалека ли, что так устал?» На это Феофан отвечал только: «Из Кавсокаливы». Юноша начал шалить и шутить с Феофаном, приставать к нему с вопросами: что он принес, зачем пришел; от сего страстные чувства еще больше распалились в Феофане, так что он поспешил встать и уйти, не отвечая на вопросы юноши, и направился к воротам монастыря, но, будучи помрачен страстными своими мыслями, он, не заметив, прошел мимо дверей и, миновав монастырь, шел по дороге к пристани, пока не остановил его один встречный брат вопросом: «Куда идешь?»

Тогда только Феофан, оглянувшись, опознался и, не давая брату заметить его ошибки, ответил ему, что идет на арсану. Пропустив брата, он присел несколько у дороги и потом пошел обратно к монастырю. Но вторично, не заметив, прошел мимо ворот, опомнившись только тогда, когда у кафизмы пророка Илии ему в ногу глубоко вонзилась колючка, и так уязвило ногу, что нога онемела, и он не мог больше ступить ни шагу. Это новое несчастие настолько огорчило Феофана, что будь тогда при нем нож, он покончил бы с собой. Наконец, боль утихла и он мог опять идти. Повернул опять к воротам, но и на сей раз не попал в них, а прошел мимо, дошел до кладбища, где обознался; вновь пошел к воротам, но опять минул и заметил это только тогда, когда стукнулся об решетку, которая на краю обрыва, около беседки, что над морем; не будь этой ограды, Феофан свергся бы в пропасть, ибо не видел, куда идет.[158]

Очнувшись, он опять повернул к воротам, шел полусознательно; минул бы их и на сей раз, если бы не стукнулся о косяк ворот и от этого не пришел в себя. Увидав ворота, он наконец вошел в них и направился к лестнице, которая ведет к келлии архимандрита. Подымаясь по лестнице, он снова повстречался с юношей, и тот воскликнул: «Приятная встреча! Опять встречаемся с тобою, отче!»

От звука голоса юноши в сердце Феофана снова закипели страстные чувства, но он не дерзнул ответить на восклицание и, молча пройдя мимо, прошел в келлию архимандрита. Отдав укроп, вышел, пошел в гостиницу, чтобы отдохнуть, но на лестнице в архондарик вновь встретил того же самого юношу, который опять заговорил с Феофаном и шутил с ним, говоря: «Наверное, ты мне что-нибудь принес в подарок? Давай, что принес?»

Феофан серьезно отвечал, что ничего не принес, и что нечего принести, но юноша не унимался и говорил: «Я уверен, что ты хочешь мне что-нибудь подарить, — недаром же мы с тобой так часто встречаемся. Давай, что хотел дать, я возьму и сумею тебя отблагодарить».

Феофан: «Ничего нет у меня, чтобы дать тебе».

Юноша: «Попомни мое слово; мы с тобой об этом еще потолкуем».

На этих словах они разошлись. Феофан пришел в гостинницу, поел и лег, но не мог уснуть, ибо скверные помыслы обуревали мысль его, в очах стоял неотступно образ красивого лица, в ушах раздавался приятный голос юноши. Феофан боролся с этими страстными воспоминаниями, но никак не мог отогнать их от себя. Однако ради молитв святого Господь сохранил его от более тяжкого поражения; враг восторжествовал только о победе в мысленной брани. Так промучился Феофан до самой утрени. Когда ударили в колокол, то он пошел в церковь, но вступить в нее не возмог: на его глазах, один за другим, шли монахи в церковь и входили в двери ее, Феофан же сколько раз ни старался тоже войти в те же двери — не мог обрести их, и каждый раз, думая, что входит в дверь, — упирался в стену. Наконец, отчаявшись, он пошел к Портаитиссе (чудотворная икона Матери Божией, которая стоит среди монастыря в часовне). Здесь Феофан, опустившись на ступеньки, стал всем сердцем молиться ко Пресвятой Богородице, чтобы Она спасла его от сей страсти. Там находился он, пока не рассвело, когда подошел к нему один монах и спросил: «Откуда ты, отче?»

Феофан: «Из Кавсокаливы».

«Чего беспрестанно сюда шляешься? Видно, нет у тебя старца, чтобы в строгости держал тебя? Доколе будешь таскаться сюда в обитель? Или у тебя своего хлеба нет, что сюда таскаешься?» Феофан обиделся и сказал: «Чего расходился? Я по делу хожу!»

«По делу? Какие могут быть у тебя дела в монастыре? Кто поручал тебе здесь что? Обитель не есть постоялый двор, каким ты имеешь ее; входить в нее следует скромно, со страхом Божиим, с трепетом и с великим благоговением, а не так бесстрашно и бессознательно, как ты — приходишь и уходишь. Не видишь разве, что здесь невидимо присутствует Царица, т. е. благодатию почивая с Ее чудотворной иконою?»

При этом старец ухватил Феофана за рукав и потащил его за ворота. Феофан не противился и, взяв в воротах оставленную там свою торбу, вышел из лавры и пошел в скит. Следующую неделю он провел дома, испытывая сильные нападения нечистых помыслов.

В день сорока мучеников (9 марта) Феофан ходил в скитский собор к преждеосвященной литургии. В тот же день возвратился домой и вечером отошел ко сну спокойно (т. е. почувствовав в себе успокоение блудной брани), и заснул. Проснувшись, он увидал, что за ночь выпал снег и покрыл землю толстым слоем, вершка на полтора. Феофан совершил утреню. Когда рассвело, сел за рукодел. Вдруг кот Феофана начал беситься, стремительно бросаться на Феофана, прыгать на него, стараясь достать лица его когтями. Наконец, с ужасом взвизгнув, кот бросился прямо в очаг, где горел костер, чтобы через трубу выскочить из келлии. Феофан выхватил кота из очага и крепко держал его в руках, не давая ему доставать до лица когтями и не пуская его вырваться. В это самое время Феофан услыхал за дверьми голос: «Старец, дома ты?»

Феофан: «Чего тебе здесь надо в такое время?»

«Не видал ли, где стадо?»

«Разве я ходил туда, чтобы мог знать, где стадо?»

«Не могу никак найти его, чтобы волки их поели!»

При этих словах пришедший отворил дверь и вошел в келлию (т. е. без молитвы и без благословения Феофана).

Феофан взглянул и увидал юного отрока, весьма схожего лицом с тем юношей, к которому имел пристрастие в лавре. Феофан подумал, что это сын ланаря, т. е. покупщика и продавца козлов, который часто приезжал на Афон и в лавру, продавая молодых козлят на выпаску и покупая откормленных; поэтому Феофан спросил: «Давно пришли?»

Явившийся же под видом юноши был бес, умысливший, воспользовавшись пристрастием Феофана к тому красивому лицу, погубить его.

Бес отвечал: «Вчера вечером».

Феофан: «Кто из вас еще пришел? Отец пришел ли?»

«Пришли еще братья, старший и младший».

В это мгновение кот[159] вырвался из рук Феофана и выскочил за дверь; Феофан сказал: «Что сделал ты моему коту, что он так боится тебя?»

Бес: «Разве я когда трогал твоего кота, что ты меня спрашиваешь? Что мог я ему сделать?»

Феофан: «Нет, так он не стал бы тебя бояться; наверное, ты с ним что-нибудь сделал?»

Бес, не отвечая на эти слова, подошел к очагу и без стеснения поднял полы своей одежды, якобы с целью просушить их на огне костра, сел у огня на корточки, оголив ноги. Феофан смутился от такого беззастенчивого поступка и сказал: «Бесстыжие твои глаза! Пропади ты совсем! Разве не совестно тебе так делать?»

(Здесь считаем уместным прервать дальнейшее откровенное исповедание Феофана о том, с каким лукавством и бесстыдством старался бес погубить Феофана, причем, когда увидел, что красота его отроческого лица недостаточна, чтобы соблазнить Феофана, то, обнажившись, оказался девицей, к великому удивлению Феофана, который все еще не догадывался, что это бес).

В конце концов, однако, Феофан, который доблестно боролся со своей страстию, стал ослабевать в душевной своей непреклонности на грех, мысленно готов был соизволить на грех, и несомненно жестоко был бы поруган врагом, как это и случалось с некоторыми подвижниками, что нам известно из житий святых, если бы изнемогающему в брани Феофану не помог своею помощью святой. В то мгновение, когда Феофан стал колебаться и начал склоняться мысленно на грех, вдруг раздался стук в дверь и голос: «Несчастный, что хочешь ты сделать? Вследствие неосторожности твоей постигло тебя все это».

От этих слов великий страх и трепет объял Феофана, кровь застыла в его жилах, мороз пробежал по коже; некоторое время он стоял безгласен, наконец, решившись выпроводить пришедшего искусителя, сказал ему: «Нечего тебе у меня делать, бесенок (т. е. убирайся вон)». Тот же отвечал: «Я сам знаю, есть ли мне что делать, и не уйду». Тогда Феофан открыл дверь и, глядя на порог, чтобы посмотреть, не подходил ли кто к двери, был весьма поражен тем обстоятельством, что никаких следов на снегу не было. Удивляясь сему, но все еще не догадываясь, что во образе отрока бес, Феофан воскликнул: «Ах ты бесенок, как же ты прошел ко мне, что и следов твоих на снегу нигде нет? Не диавол ли принес тебя по воздуху ко мне, чтобы соблазнить меня и сделать последним подлецом в мире?»

Тогда бес вдруг превратился в великого змия, ползал, извиваясь, по келлии и, наконец, исчез. Феофан пришел в ужас, уразумев, какую коварную кознь устроил ему диавол, и увидав, какая страшная погибель ему угрожала… Потрясенный всем этим, он сидел, размышляя, — и заснул. И вот во сне святой следующим образом наказал Феофана за нарушение им раньше данной заповеди и потом помиловал его, взяв с него обет: никогда не входить в лавру, никому не помнить зла и не гневаться.

Во сне Феофан увидал себя входящим во врата лавры, причем, как только он вошел, какие-то семь монахов устремились на него и, грубо схватив, потащили к старцу Нафанаилу, который, не говоря ни слова, дал только знак рукой; эти семь потащили Феофана в башню, заключили его там в темнице, наложив тяжкие оковы на руки и на ноги, заковали колени, шею же так туго стянули железной цепью, что Феофан чуть не задыхался. Феофан в отчаянии молил заключавших его о пощаде, но они отвечали, что не могут в определенной каре ни ослабить чего, ни усилить, ни освободить его, сколько бы он ни просил их о том, ибо в точности должны исполнить поведенное. Феофан продолжал умолять и говорил: «Что сделал я вам? За что вы кандалы на меня надели?»

Монахи же те отвечали: «Вопроси о сем совесть свою, вспомни все содеянное тобою, тогда и поймешь за что заключили тебя». Сказав это, они вышли и оставили Феофана одного. Он пришел в такую скорбь, что громко стал рыдать и плакать, пока не вошел к нему какой-то старец-монах (который был святой Нил). Старик спросил Феофана: «Кто ты и чего вопишь?»

Феофану показался вид монаха знакомым, он заметил, что монах сочувственно относится к нему. Святой с состраданием повторил свой вопрос, и Феофан отвечал: «Я — Феофан».

На лице старика выразилось еще большее сострадание к нему и он сказал: «Как попал ты сюда? Что ты натворил, что тебя заключили в темницу?»

Феофан: «На дворе, около ворот монастырских я стоял, а они схватили меня и посадили сюда в темницу».

Святой: «Я могу поручиться за тебя Нафанаилу и выручить тебя, но что ты мне за это обещаешь?»

Феофан: «Что же могу дать я тебе? Ты сам знаешь, что денег у меня нет, и что бы дать тебе, не знаю».

Святой: «Монаху денег и не надо, но вот какие три вещи я от тебя потребую: во-первых, непамятозлобия, во-вторых, безгневия и, в-третьих, нехождения больше в лавру, чтоб отныне тебя более здесь ни один монах не видал и чтобы нога твоя на порог бы не ступала лаврский». (Эти три условия, предложенные святым Феофану, как необходимые для того, чтобы быть помилованным, имеют знаменательный духовный смысл, ибо первое есть оставление долгов ближним, без сего не может отпуститься и собственный долг; второе же необходимо, чтобы не утратить испрошенную милость вслед за получением ее и не быть вверженным во тьму кромешную, как тот помилованный немилосердный евангельский должник; третье же необходимо как свидетельство искренности покаяния и как отсечение поводов для господствующей страсти, которою искушается). Феофан, сознавая безвыходность своего положения, обещался все требуемое исполнить, лишь бы только освободиться из темницы, и сказал: «Исполню, исполню, только избавь ты меня отсюда, я все сделаю, что ты мне ни скажешь».

Святой: «Только эти три я требую, их исполни, больше я не требую».

«Исполню, только избавь меня отсюда».

«Исполнишь ли?»

«Исполню».

Святой вопросил еще в третий раз: «Исполнишь ли?»

Феофан: «Я тебе уже сказал, что исполню, зачем еще спрашиваешь?»

Святой: «Хорошо; так как ты обещаешься исполнить, то я освобожу тебя сейчас, только поминай сие оказанное мною тебе благодеяние и будь за это благодарен».

Феофан: «Яви мне эту милость, и я всегда буду помнить тебя».

Святой: «Да, изредка, ты поминал мои прежние тебе благодеяния и поминал меня, однако я знаю, что сегодняшнее благодеяние и ту беду, из которой я ныне избавляю тебя, ты вскоре совсем забудешь, нимало не помянешь всего этого, и вместо благодарности отплатишь мне неблагодарностию; но Бог знает все, и знает, что не от превратных людей, подобных тебе, ищу я похвалы».

Сказав это, святой вынул ножницы, которые были у него при поясе, и, разрешив цепи, сказал Феофану: «Вставай и иди за мной!»

Феофан же помыслил, что на дворе монастыря его опять схватят те монахи, если увидят, и засадят обратно, и, боясь сего, сказал: «Не выйду отсюда, ибо боюсь попасться тем монахам, так как за это они на меня еще больше разгневаются».

Святой: «Чего испугался? Иди за мной и не бойся».

Феофан встал и последовал за святым, который повел его в какое-то подземелье. Они стали спускаться вниз, по узкой подземной дорожке, шириной в один охват рук и очень низкой, так что должны были идти пригнувшись; на пути следования их перегоняли низкорослые и черные, во образе человеческом, существа; с великой поспешностью и большим старанием они волокли каждый по одному связанному человеку, иного за шею, иного за ноги, иного за руки, иного за волосы, иного за бороду, а одного тащили, зацепив крючком за ребра. Эти черные люди так быстро влекли своих узников, что Феофан едва успевал разглядеть их; слышал только хорошо их вопли, причем разобрал следующие. Так вот, которого тащили за шею, вопиял: «Горе мне, нечестивому иерею, дерзнувшему принять священство, будучи столь окаляным плотскими грехами, — се ныне гряду получить заслуженное возмездие».

Другой, которого волокли за веревку, привязанную к тайным удам, вопил: «Увы мне, непокорному монаху, ненавистнику старческих приказаний, завистнику подвизавшихся и нерадивцу к собственному монашескому подвигу, не старавшемуся стяжать наследие на небесах Отчее, не старавшемуся восходить и усовершенствоваться в добродетелях и за это самое ниспавшему в бездну блудных грехов: мужеложства, сваления, малакии, — се ныне низвергаюсь в бездну ада».

Один вопил: «Увы мне, положившему доброе монашеское начало, раздавшему все имущество бедным, чтобы подвизаться в нестяжании, но в монашестве ставшему многостяжателем, клавшим все силы свои на приобретение хищением и неправдою всяких вещественных благ, презревшему подвижничество ради стяжания благ духовных и стяжания добродетелей! Из-за этого, вместо того, чтобы взойти на высоту блаженства, куда мне был открыт доступ, я, впав в хищения, неправды и многостяжательность, нисхожу в бездну адскую».

Другой вопил: «Увы мне, безумцу! Покинул я отца, мать, родных, друзей, братьев, сестер, рабов, служителей, все имение движимое и недвижимое, скрылся от мира под спасительный кров монастыря, но здесь, вместо того, чтобы подвизаться, подражая святым отцам, я удовольствовался тем, что положил доброе начало. Да, положил я истинное начало, но не продолжал подвизаться на пути монашеского спасения, не искал спасительной свободы от страстей и от всяких попечений, но опутал себя многими заботами и житейскими попечениями о умножении своего имущества, о постройке красивых зданий и стяжании прочих привременных благ, оставив ради этого всякое попечение о подвиге иноческом, всякую заботу о стяжании духовных благ, следуя путем беззаконников, вместо добродетелей стяжевая пороки, ревнуя и стараясь превосходить других не добродетелями, а успехами в стяжаниях злата и прочих благ тленных, в разведении садов и в постройке домов. Этими заботами диавол так меня опутал, что я и не замечал, что позабыл Бога и бесполезно трачу жизнь в суете, но был несомненно уверен, что стою на пути спасения, как никто другой. Содействием диавольским я так был прилежен и ревностен в трудах ради стяжания сих временных благ, что никогда не ощущал в себе даже усталости, в сих великих суетах ноги мои никогда не утомлялись. И ныне вот куда довели эти многопопечительные и многостяжательные заботы — из-за них меня теперь волокут за ноги по сему адскому пути в бездну, ибо я и жизнь всю свою работал на пользу ада, а не на пользу душевную».

Еще один вопил: «Увы мне, монаху-фарисею, который сначала имел доброе намерение, желая поступить в убогую обитель и там подвизаться в смирении, но впал в лицемерие и ханжество, стал заботиться о своей наружности — бороде и волосах, стараясь быть привлекательным и искусным в лести, в чем преуспел, и вознесся самомнением. Увлекаемый им, покинул я обитель и отправился в Царьград, там начал завлекать людей своей наружностью, бородой, волосами и обхождением, ища славы человеческой и доискиваясь звания духовника. (На востоке это особое звание и не все священники могут быть ими). Когда же достиг, то уподобился змию, соблазнявшему Еву и обвившемуся вкруг древа познания добра и зла, отгрызшему собственными зубами запретный плод, отравившему его ядом языка своего и тем умертвившему весь род человеческий, сделав людей бесчувственными к страху Божию. Так и я — собственными зубами отгрызал запретные плоды, смертельные для людей, и манил языком своим вкушать от них, и те, которые принимали их от меня, — отравлялись. Так и я делал людей бесчувственными к повелениям Божиим (т. е. бесстрашными ко греху), отравляя их превратными толкованиями и ложными истин духовного ведения древа познания добра и зла (т. е. ложным толкованием заповедей и слова Божия). Старался я привлечь к себе как можно больше духовных чад и, чтобы приманить их, льстил им, как змий, хваля их не только в глаза, но и за глаза; но вместе с тем осуждал духовников иных и духовных чад за грехи их. За это ныне нисхожу на дно ада, в хлад тартарский, чтобы быть вечно мучимым мучителем драконом во чреве ада, где Диосфор».

Такими воплями оглашалась та адская стезя, по которой бесы волокли тех людей.

Наконец Феофан со святым Нилом дошли до одной, боковой, весьма узкой дорожки; святой сказал: «Следуй за мной», — и повел его до конца ее, где виднелся как бы закрытый люк от цистерны, из которого, когда святой открыл его, вырвалось пламя и озарило их. Феофан испугался, но святой сказал: «Не бойся, но только смотри же хорошенько, чтобы ты больше не входил в монастырь, а то я собственными руками кину тебя сюда». Феофан испугался еще больше, как бы он сейчас не привел бы в исполнение своей угрозы и не вкинул его туда, и стал умолять, говоря: «Никогда больше в монастырь не пойду, только не кидай меня сюда». Святой: «Смотри же хорошенько, берегись, чтобы не нарушить тебе слова, ибо тогда здесь мучиться будешь». Феофан спросил: «Что это такое? Колодец сухой или цистерна?» Заглянул в люк, и его глазам представилась глубочайшая пропасть, на дне которой кипела и клокотала расплавленная огненная масса. На поверхности этой массы появлялись тела человеческие, обнажаясь то той, то другой частью тела и вновь погружаясь, — как фасоль, кипящая в воде, восходя наверх и сходя на дно, причем появлявшиеся лица их были уродливы, подобно собачьим и ослиным мордам; из глубины же исходили ужасные стоны и вопли; так одни вопили: «Горе нам, многостяжателям», другие: «Увы нам, злым мстителям», «Увы нам, лжецам», «Увы нам, хулителям», «Увы нам, мужеложцам», «Увы нам, иереям прелюбодействовавшим»; и другие подобные возгласы раздавались оттуда.

Наконец, святой сказал Феофану: «Иди за мной»; Феофан последовал за святым. Они вышли на прежнюю дорогу и, поднявшись наверх, возвратились в темницу, где, посадив Феофана, святой надел ему снова оковы на руки и на ноги, как вначале, и сказал: «Посиди здесь, пока я схожу к старцу Нафанаилу, чтобы взять на себя твое бремя и твою тяготу, но смотри же хорошенько, берегись, ибо, если ты нарушишь обет, то меня посрамишь, ибо я ручаюсь за тебя эпитропам, что ты никогда больше не придешь сюда; и тогда уже не избавишься от сей бездны».

Святой вышел, замкнув за собой дверь; Феофан услыхал его обратные шаги; он открыл дверь и, взойдя, сказал Феофану: «Вставай, ступай в свою каливу, но смотри хорошенько, чтобы впредь ты не только не смел в монастырь входить, но чтобы очи твои и порога монастырского более не видали. Вставай».

Феофан возразил: «Как мне встать, когда я связан?» Святой: «Вставай, я говорю тебе; зачем прекословишь?» Повеление старца, казавшееся Феофану невыполнимым, начало сердить его и он грубо отвечал: «Я уже раз сказал тебе, что не могу; чего же ты все твердишь: вставай да вставай? Разве не видишь, что у меня и руки, и ноги связаны? Разве возможно мне встать?» (Повеление святого встать означало восстание от сна, в котором был Феофан во время видения). Феофан, попробовав сделать движение и убедившись, что встать ему невозможно, сказал: «Вот видишь, как я связан, а ты все говоришь: вставай да вставай! Не знаю, что ты за человек такой!» При этих словах Феофан пробудился, но не мог первое время понять, где он и что с ним, не знал, было ли все виденное с ним во сне, или наяву. Наконец, ощупав руки и ноги и убедившись, что они не связаны, он пришел в себя и уверился, что то, что он только что видал, было с ним в сонном видении; однако руки у него болели, как будто после оков, и не могли свободно действовать; в носу же до трех недель все ощущался тот страшный смрад, который исходил из бездны. Святой, явившись в этом сонном видении Феофану, хотя и не назвал себя ему прямо, но из его речей можно было познать его, а впоследствии преподобный, укоряя Феофана за несоблюдение им заповедей его, винил его и в нарушении сего данного Феофаном обета не ходить в лавру, упоминал о том, как он освободил его из темницы, укоряя за неблагодарность, которою Феофан воздал ему за оказанное благодеяние, что святой раньше предвидел. 8 мая 1815 г., т. е. два месяца спустя после описанного выше видения, неожиданно были обретены св. мощи преподобного отца нашего Нила, были обретены, хотя и с попущением святого, но не с соизволением его на то, ибо святой заклял в предсмертном завещании, чтобы никто не дерзал отрывать его останки. Произошло это вследствие того, что, когда распространилась во Св. Горе слава о чудесных и необычайных явлениях святого Феофану и когда по повелению святого Феофан разделал спуск в пещеру, так что стало возможным и старикам, наравне с молодыми, приходить туда на поклонение — «ради исцеления души и тела», и паломничество в пещеру возросло, то некоторые братия вознамерились построить на карнизике, что под самой пещерой и на отвесной скале, подымающейся от моря, церковь во имя святого. Это намерение, как видно будет потом из обличений святого, не было вполне чистым, но вызвано было отчасти и денежными соображениями.[160] Лавра дозволила; были наняты рабочие и приступили к закладке фундамента. При этом открылась и та пещерка могильная, находившаяся под пещерою, в которой жил святой, где почивали его мироточивые святые мощи. Из этой именно гробовой пещерки истекало некогда обильно чудотворное и всецелительное миро чрез малую трещину в скале. С высоты нескольких сот футов оно стекало в море у Каравостаса, и так продолжало истекать, пока все святое тело не обратилось в миро благоуханное и святое, почерпнуть которое из дальних стран православные стекались к Каравостасу. Но остальные священные останки оставались неприкосновенными в гробу; некие два брата однажды попытались было отрыть мощи, но при самом начале их поисков на одного из них обрушился большой камень и раздавил ему ногу. Тогда другой, оставив раненого в пещере, поспешил в монастырь за помощью и за мулом, но, когда он удалился, оставшемуся явился некий благолепный старец, т. е. сам святой Нил, в образе старца-монаха, и спросил: «Что с тобой случилось?» Тот отвечал, что хотел с товарищем отрыть святые мощи, но на него обрушился камень; святой исцелил раздавленную ногу, но заповедал, чтобы впредь никто не дерзал бы больше искать его мощей, и исчез. Тогда исцеленный побежал в догонку за ушедшим братом, нагнал его в местности Хаир, к великому удивлению последнего, и рассказал ему все случившееся.

Запрещение святого стало известным всей Св. Горе, передаваясь из рода в род по преданию, так что до последнего времени никто не дерзал более возобновлять попытку взыскания св. его мощей. Ныне же, ради Феофана, как объяснил потом святой, попустил он совершиться столь неугодной для него вещи и не возбранил незаповеданной им постройке церкви. Св. мощи неожиданно были обретены и торжественно перенесены в лавру; в соседней же с пещерою св. Нила келлии Спанон была оставлена лишь часть святого для почтения места, где раньше подвизался святой. Так, вслед за одним делом, противным святому, совершилось и второе, не менее противное его воле, а именно перенесение его священных останков из возлюбленной им безмолвной пещеры в многолюдный монастырь.

За все это, как мы увидим ниже, пришлось дать ответ Феофану и пострадать за свое самочиние, ибо он сделал сие, не имея на то повеления святого, и на него пала клятва, положенная в завещании святого. За эту клятву Феофану впоследствии пришлось понести тяжкую эпитимию перед своим пострижением в схиму.

Святой также сказал, каковы были слова той клятвы, которою он заклял, умирая, не касаться его мощей, а именно: «Не воскреснут нечестивии на суд», т. е. те, которые дерзнут нарушить клятву. Сие завещание, как мы видим из слов святого, было написано на дощечке его возлюбленным учеником Илией и утверждено над изголовьем гробницы, в предостережение тех, которые захотели бы отрыть останки по прошествии трех лет, как то водится на Афоне, и взять их себе в молитвенную память.

Открытие св. мощей привело Феофана еще к одному злосчастному последствию — к нарушению данной им клятвы не ходить никогда в лавру, ибо он счел себя вправе при перенесении мощей сопровождать их, за что снова подпал под власть злого духа. Наконец, Феофан прогневал святого еще тем, что роздал некоторые бывшие у него частицы мощей прп. Нила на сторону.

Глава 4. Искушение, постигшее Феофана за нарушение им заповеди. Святой является в сонном видении, обличает грех, объявляет наказание и берет свои мощи. Вторичное явление его Феофану во время соборования и исцеление Феофана. Явление в храм во время бдения, когда святой Нил вернул мощи Феофану

Как мы видели выше, Феофан дозволил себе сопровождать мощи святого в лавру во время перенесения их и этим нарушил ту заповедь святого, которой он запретил ему посещать лавру под каким бы то ни было предлогом. Грех есть смерть; так и в данном случае: как только совершил сей грех Феофан, благодать отступила от него, диавол возобладал снова сердцем его, так что на следующий день, переночевав в лавре после перенесения мощей, Феофан, когда, получив свою часть мощей, отправился восвояси, то почувствовал в сердце сильное уныние и злобу. (Прим.: обращаем внимание читателя на это характерное явление и свойство греха; победил враг Феофана, заставив нарушить одну заповедь о непосещении лавры, и вот, оказывается, Феофан не в силах соблюдать другие заповеди о безгневии и непамятозлобии). Прийдя в скит, Феофан остановился в келлии Филарета, причем ощущал в себе такое смущение и злобу, как никогда. К счастию его, в этот вечер один из братии благой беседой своей рассеял несколько злобные и мрачные чувства Феофана, но когда тот удалился и Феофан остался один, то злоба снова закипела в его сердце. Положив (на стол) св. мощи, Феофан лег, но уснуть не мог, так как голова его была полна воспоминаниями о тех обидах и оскорблениях, которые когда-либо перенес Феофан; сердце его пылало злобой и желанием отомстить. Наконец, перед самой утреней он заснул, и ему явился преподобный Нил в следующем видении.

Представилось Феофану, что он идет из лавры в скит, а навстречу ему идет старец Анания, лавриот, в лавру, который был, как потом мы увидим, святой Нил. Поравнявшись с Феофаном, святой, на приветствие последнего, укоризненно покачал несколько раз головой и промолвил: «Так-то воздал ты мне за оказанное мною тебе благодеяние, неблагодарный человече?»

Феофан: «А что я тебе сделал худого?»

Святой: «А что еще хуже мог ты мне сделать? Ты, может быть, думаешь, что так и следовало разобрать меня на куски, чтобы они почивали завернутыми в грязном мирском белье?» (Последнее святой сказал потому, что, когда открылись его мощи, то бывшие при сем мастера-миряне взяли себе части мощей и, за неимением места для хранения их, поклали в сумки свои, завернув в белье.)

Феофан: «Ты не предупреждал меня, чтобы я не сотворил сего» (т. е. не отрывал бы твоих мощей).

Святой: «Из-за твоей неблагодарности разобрали и растащили меня. Это ты растаскал меня, неблагодарный».

Затем святой повел речь о Феофане. «Доколе злобиться будешь? Доколе огорчаться, доколе оскорбляться будешь? Разве мало повторял я тебе, чтобы ты, когда найдет на тебя огорченье и гнев, побеждал их терпением? Не говорил ли я тебе, как поступать впредь и столь подробно, как действовать в том и в другом случае? Не обещался ли ты мне никогда не ступать больше на порог монастыря? Не предупреждал ли я тебя (что в противном случае беда будет)? Теперь же ты еще меня винишь во всем и в твоей гневливости!» (По-видимому, Феофан, страдая ту ночь от воспламенения в нем злобы и огорчения, роптал и винил святого). Феофану стало жалко благого старца, он раскаялся в своих словах, упал ему в ноги, просил прощения, и так лежал ниц, пока тот не сказал: «Не меня жалей, но собственную свою душу пожалей, несчастный», и затем: «Буди прощен; и да почиет на той части (мощей), которая у тебя, моя благодать». Феофан восстал от земли и увидал святого уже в некотором отдалении от себя и страшно изменившимся: святой шел нагой, тело его было растерзано, отдельные же суставы и части валялись по дороге позади его, справа и слева; Феофан воскликнул: «Остановись, вернись, куда идешь в таком виде? Давай сначала соберем?»

Святой: «Это ваш долг, ибо вы самовольно раскидали их; я же не поручал вам переносить меня в монастырь и не требовал от вас сего. Итак, немедленно же соберите то, что раскидали, чтобы мне возвратить все в целости, когда я за ними прийду, чтобы возвратиться обратно». (Этими словами святой пророчествует, что впоследствии его св. мощи перенесутся обратно в его пещеру.)

Феофан: «Ну, теперь, попав в монастырь, едва ли возможно будет тебе вернуться целым обратно».

Святой: «Отчего же ты полагаешь, что мне не отдадут (мощей) в целости обратно?»

Феофан: «Разве ты впервые с лавриотами познакомился, что меня спрашиваешь?»

Святой: «Я их знаю, но и они меня узнают» (если воспротивятся моему возвращению).

Феофан: «Прежде, чем дашь им себя узнать, они разошлют тебя в поездки со сборщиками, и дожидайся тогда, когда вернешься назад».

Святой: «С поездками я не знаком, ибо никогда не покидал своей пещеры, и не пойду (по сбору); если же они сотворят мне это, то понесут великий урон. Болезнь и пожар постигнет их обитель».

После этого святой сказал Феофану: «Смотри же хорошенько, смотри, хранись и берегись, если хочешь, чтобы моя благодать хранила бы тебя». Сказав это, святой повернулся и подвигся в путь, подымаясь в гору, а Феофан пошел к скиту — и проснулся. Пробудившись, он почувствовал, что от св. мощей преподобного, которые положил на стол, когда ложился спать, исходит чудное благоухание. Сердце Феофана было преисполнено такого умиления, что слезы неудержимо струились из глаз, а от бывшей злобы и огорчения — и следа не осталось.

Оставив св. мощи на хранение при церкви келлии Филарета, Феофан вернулся в свою каливу, около 8 месяцев мирствовал и посильно подвизался.

Но в начале 1816 года Феофан, позабыв прещения святого за раздробление его мощей, вновь прогневал этим святого, ибо паломничество в пещеру св. Нила по открытии и перенесении его мощей еще больше возросло. Многие поклонники посещали Феофана, причем были и земляки с родины его. Феофану дарили деньги, прося его уделить им частицы мощей от его части, и Феофан уступил настояниям некоторых. По-видимому, и лавра[161] тоже уделила некоторые части, чем был весьма недоволен святой. Наконец, Феофан стал впадать в страсть человекоугодничества и сребролюбия, т. е. ухаживал за поклонниками, копил деньги, которые ему давали, и таким образом оказался снова на пути погибели. Он совершенно погиб бы, если бы святой не вернул его на путь спасения, обличив его грех и покарав его.

13 января 1816 г., в первом часу по заходе солнца, уснувшему в своей каливе Феофану явился святой Нил, во образе архимандрита Нафанаила, игумена лавры и потребовал, чтобы Феофан подал ему его ковчег с мощами. Феофан подал ковчег; святой же, открыв его и взглянув, сказал: «Где же остальное?» (Т. е. куда девались прочие части?)

Феофан: «Я раздал».

Святой: «Разве для того дал я тебе мощи, чтобы ты их раскидал?»

Феофан: «Нужда была и отдал».

Святой: «Какая могла быть нужда? Испытал ли ты когда-либо с самого твоего поселения здесь нужду в чем-либо? Кто же доставлял тебе доселе все это, неблагодарный? (Т. е. разве не исполнял я обещания своего промышлять о всем потребном для жизни твоей, а ты говоришь, что ради нужды отдал часть мощей моих за деньги?) Но ты нимало не признателен мне за это».

Феофан: «Какой же признательности ты еще от меня требуешь?» (Т. е. ведь кажется, я все заповеди твои исполняю.)

Святой: «Не наказывал разве я тебе, чтобы ты не связывался с ними, а ты зачем связался с ними?» (Т. е. с мирянами и земляками.)

Феофан: «Я и не связываюсь с ними».

Святой: «Да, ходить ты к ним — не ходишь, но лукаво ухаживаешь за ними. (Т. е. льстишь и угодничаешь, когда они приходят поклониться в пещеру.) Я велел тебе только спуск в пещеру разделать, и не заметил ты разве, как все это как бы само собой сделалось? Ты и не почувствовал, как все совершилось. Но кто приказывал тебе церковь строить? Разве когда говорил я тебе, чтобы ты сделал церковь? Но пусть так, построили вы ее, но где же ваше богослужение в ней? Построили вы ее не ради спасения душ ваших, а втайне рассчитывая получать доход от нее, как от торгового заведения».

Феофан: «Так отчего же, если это так неугодно было святому, он не остановил сего чудом?»

Святой: «Тебе ли еще требовать чуда? Мало с тебя разве тех чудес, которые ты видал, что еще просишь и требуешь? Мало разве оказал я тебе милостей и долготерпения, до сего времени терпя и милуя тебя, не взирая на твою злопамятность?» (Памятозлобие пресекает действие благодати.) «Получи же заслуженное наказание, чтобы и другим оно было в пример, и одумайся хорошенько!»

При последних словах святого Феофан увидал, слева от него, устремлявшегося громадного дракона и, громко закричав, перевернувшись на ложе своем, на котором спал, упал с ложа, пробудившись в страхе и трепете. Вспоминая потом подробности видения, Феофан убедился, что это святой Нил являлся ему и вспомнил, что он отдал ему ковчег с мощами и не получил его обратно. Феофан обеспокоился, не случилось ли что с его мощами, которые хранились в келлии Филарета.

На следующее утро пошел посмотреть, целы ли они. Прийдя в келлию Филарета и отомкнув сундук, он нашел ковчег нетронутым, но мощей в нем святого не нашел — осталась лишь вата, в которой они были завернуты. Все эти события до того потрясли Феофана, что пять ночей он нисколько не мог уснуть и беспрестанно дрожал. Тогда позвали трех священников совершить над ним елеосвящение. Это ему несколько помогло, ему стало легче, и он мог заснуть, но ломота осталась во всех членах. По временам боль делалась такой острой, что он кричал. Подобные припадки острой боли продолжались с ним до четверти часа. В ночь на воскресенье 23 января, когда Феофан был у заутрени в церкви, с ним сделался обморок; упав, он вывихнул себе совершенно руку в плече, так что из плечевого сустава она выскочила назад, рот его так свело судорогой, что он не мог нисколько открыть его, чтобы что-либо съесть или выпить, и не мог проговорить ни слова. Это произошло на келлии Филарета. Братия, подняв Феофана, снесли его в готовую комнату, где и положили его. Феофан, хотя и пришел в сознание, но владеть ртом не мог, страдая от жажды и голода, не мог открыть рта для принятия пищи, и мучительно страдал от вывиха, а еще более тяжко страдал душевно. От этих невыразимых страданий он пришел, наконец, в такое отчаяние, что увидав висевшие близ себя ножницы, протянул к ним правую руку, схватил их, решив покончить с собой и вонзить их себе в живот; держал их уже готовыми в руке, соображая только, каким образом удобнее это исполнить, — но вдруг, в это самое мгновение, забылся и очутился, в видении, заключенным в темницу в лаврской башне и накрепко закованным в железные тесные кандалы, которые причиняли ему такую нестерпимую боль, что он в отчаянии грыз зубами свое тело на руках и на ногах. В это время вошел к нему какой-то старец монах, держа в руках бумагу, перо и чернильницу. Это был святой Нил. Увидав, как Феофан яростно грызет свою плоть и терзает себя, святой укоризненно произнес: «О, маловерный и косный сердцем. Кому этим отмщаешь? Не себе ли самому досаждаешь?»

Феофан: «Что же мне делать, когда страдания невыносимы? Не видишь разве, как я связан?»

Святой: «А кто в этом виноват, как не ты сам? Ибо ты и не исполнял того, что повелел тебе, и не удерживался от того, что запретил тебе. Мало разве я терпел тебя?»

Феофан: «Но тебе что я сделал худого?»

Святой: «А что еще хуже мог ты мне сделать? За то именно и засадил я тебя сюда, и посему в моей власти и выпустить тебя отсюда, но так как ты не достоин того, то я и не желаю, чтобы ты освободился. Впрочем, если за тебя попросят три ходатая, то тебе возможно будет освободиться, но только наперед скажи, как будешь потом жить?»

Феофан: «Как я буду жить? Как все живут, так и я буду жить».

Святой: «Ты на других не гляди».

Феофан: «Ну, так как же мне надо жить, чтобы освободиться?»

Святой: «Сам должен знать: за что тебя посадили? Значит, впредь живи так, чтобы в этом больше не провиняться. Как жить, тебе в особенности хорошо должно быть известно, ибо я столь крат вразумлял тебя, как следует жить, чтобы не попасть сюда. Несмотря на то, что ты все это прекрасно знаешь, ты все-таки следуешь влечению развращенного желания твоего, представляя себе свет тьмою и тьму светом, ибо ко тьме влечет тебя твое грехолюбие, как свинью — кал тинный».

Феофан: «Ты только выпусти меня, я пойду в свою каливу, все буду соблюдать и не буду больше приглядываться к другим — что делает тот, и что делает другой».

Святой: «Ты это уже много раз обещал мне и слово давал, но потом попирал данное обещание, ибо мысль твоя непостоянная. Но, будь по-твоему, только напиши сперва на сей бумаге все то, что отныне обещаешься исполнять».

При этом святой подал Феофану бумагу и перо, чернильницу же продолжал держать в своих руках.

Феофан: «Что же именно писать?»

Святой: «Запиши все, чему я тебя учил».

Феофан: «Чему же ты меня учил?»

Святой: «Ты сам хорошо помнишь, чему я тебя учил».

Феофан: «Поверь мне, что ничего не помню».

Святой: «Лживому ли верить, или истинному? Я говорю тебе, что ты помнишь, а ты говоришь мне: поверь, что ничего не помню. Посему, предай письму все, что я с тобой раньше говорил, что ныне говорю и что впредь скажу, не утаевая слов, не делая так, чтобы одни слова хоронить, а другие являть.

Никогда ни в чем не лукавь. Никогда не говори себе: когда похоть влечет на грех, авось сойдет, или будь что будет, а я все-таки исполню желание свое; ибо за это самое многие попали в темницу и не освободились больше оттуда.

Без совета ничего не начинай, ни во внешнем, ни во внутреннем, т. е. ни предприятий каких, ни начинаний каких в келейной жизни и в духовной. Не посоветовавшись, ничего не твори. Слышу я еще, как ты озабочен попечениями и хлопотами о заготовлении и запасении себе разных припасов для пропитания. Ужели доселе ты не уверился в том, что я пекусь о тебе, и не заметил, как я промышляю о тебе, не взирая на неверность твою и на развращение мыслей твоих, что я, впрочем, предвидел.

По праздничным дням и в субботы дозволяется тебе есть рыбу, но не больше того. Однако ешь только, если случай будет, но отнюдь не запасай вперед.

При каждом смущении в мыслях ты должен ходить к твоему духовнику».

Феофан: «Нет у меня духовника и взять негде».

Святой: «Что же со всеми случилось?»

Феофан: «Ты, как монастырский, накажи которому-нибудь из них принимать мои помыслы».

Святой: «Не могу я никого назначить тебе, чтобы он не возомнил потом о себе, что он всех лучший, ибо тогда и овца сия, т. е. духовник, может погибнуть; поэтому того, что ты говоришь сделать, — невозможно, но ты сам сходи и попроси; если тебя не примет — отряси прах ног твоих, и иди к другому».

Феофан: «Буди по слову твоему, ты только освободи меня отсюда, а я сумею как-нибудь устроиться».

Святой: «На сей раз ты освободишься, но только смотри, берегись, чтобы тебе вновь сюда не попасть, ибо тогда не выйдешь больше на свободу.

Для того, чтобы освободиться, тебе следует пригласить семь иереев, дать каждому на литургию, т. е. отслужить литургию о здравии, раздать всем отцам на четки, т. е. чтобы протянули четки за исцеление Феофана; чтобы не вообразил бы ты потом, что своими силами освободился. Нет, нет, и не воображай, что тебе самому, т. е. без посторонней молитвенной помощи, возможно освободиться, только ради предстательства трех ходатаев это может состояться, чтобы тебе выйти на свободу».

Феофан: «Кто же ты таков и какое твое звание в монастыре?»

Святой: «Я тот, который освободил тебя, пленного. Я тот, который напитал тебя, алчущего. Я тот, который одел тебя, нагого, но ты каким был неблагодарным, таким и остался. Ты рассек меня, за все мои тебе благодеяния, на куски и раскидал повсюду; как будто на злодея, скрывающегося в пещере, напал ты на меня, и, как какого вора пойманного, потащил в монастырь, стремительно, как вихрь, налетел на мою пещеру, и внезапно унес меня в монастырь».

При этих словах святого Феофан заметил, что руки святого повреждены и поранены, на пальцах недостает ногтей, и в ужасе спросил: «Что случилось с тобой, куда девались твои ногти?»

Святой: «Об этом ты лучше сам себя спроси, куда ты их подевал».

Феофан: «Когда видал я их, как могу знать о том, как тебя изранили?»

Святой: «Тебе это хорошо известно, но, смотри, помни, чтобы ты опять собрал меня, ибо ты виноват в том, что меня сокрушили».

Феофан: «Те ногти, которые унесли, — пропали, и где мне разыскать их? Не заказать ли кузнецу новые?»

Святой: «Разве ты носил когда медные ногти, что предлагаешь мне сделать такие?»

Феофан: «Ну, а как же мне быть, если, в случае, я тех не разыщу?»

Святой: «Спроси тех, которые были при открытии мощей, чтобы и им не пострадать так же, как те, упавшие и разбившиеся». Т. е. каменщики, клавшие церковь у пещеры святого, которые, взяв частицы мощей при открытии их, не хотели потом отдать их по требованию святого, переданному им Феофаном». За это святой покарал их; они упали со стены, расшиблись и тогда, устрашившись, вернули взятые части мощей.

Феофан: «Положим, что я знаю, у кого они, но разве отдадут мне те части (мощей, которые имеют)?»

Святой: «Ты только расскажи им, как меня видел; скажи, если они не принесут частей, которые у них, туда, где лежат и прочие (т. е. в лавру), то их часть будет с теми, о которых сказал царь Давид: «Не воскреснут нечестивии на суд» (Пс.1, 5 (по русскому переводу): «Не устоят нечестивые на суде»). Этими самыми словами заклял я (умирая) своих учеников, чтобы они не раскидали моего тела; возлюбленный мой ученик Илия запечатлел это на дощечке, которую поместил над моим изголовьем, для сведения прочим, чтобы не упала на чью-либо душу тягость (клятвы)».

Феофан: «А разве не нравится тебе место, куда ты ныне перешел?»

Святой: «Тем только оно хорошо, что я удалился от той суетной келлии» (разумеется Спанон, которая над пещерой, и которую преподобный обличал).

Феофан: «Так отчего же ты недоволен тем, что здесь находишься?»

Святой: «Недоволен оттого, что не в своей пещере».

После этого святой сделал исключение для четырех частей своих мощей, а именно: своей челюсти, которая была отделена лаврой для келлии Спанон, позвонка, данного Феофану, и который, как мы видели выше, святой у него отобрал, и еще двух частиц, которые святой через несколько дней после этого вручил Феофану вместе со своим позвонком. Сии части получили благодать святого и благословлены им их владельцам, причем он распорядился о них следующими словами: «Дай одну часть в кириако (т. е. скитский собор) на память почитающим нас; другую часть отдай внутрь (т. е. в скит игумену скита). Эти две отдай внутрь (т. е. в скит), часть же позвоночную имей у себя, на память моего промышления о тебе, как отца о сыне, в воспоминание того, о чем говорится в псалме (Пс.102:7): «Сказа Господь пути Своя Моисеови, сыновом Израилевым хотения Своя» (т. е. в память промышления святого о Феофане, изведения Феофана на пути спасения из греховного Египта в землю обетованную святым, уподобившимся по кротости Моисею, терпевшему столькую неблагодарность и непокорство евреев и неперестававшему умолять за них Бога, как и ныне творил святой, терпя жестокость и греховный нрав Феофана и не покидая его). Сия три прощены» (т. е. благословлены быть отделенными от мощей преподобного). Феофан переспросил: «Которые три?»

Святой: «Во-первых, челюсть, которая пусть будет в пещере на память обо мне (т. е. во владении келлии Спанон, где она и поныне обретается). Во-вторых, тебе позвоночную часть, и, наконец, две части, которые ты должен отдать в кириако (собор)».

При этих словах видения в келлию Феофана вошел один из братии взять из очага горячих углей для кадила, чтобы покадить в церкви; от его шагов пробудился Феофан. Увидав в руках своих ножницы, он вспомнил, на краю какой погибели только что перед сим находился; от сей погибели его чудесно сохранил святой. Феофан воздал славу Богу и всем сердцем возблагодарил святого Нила, спасителя своего.

В понедельник вечером Феофаном было роздано на четки скитским отцам и на литургии священникам, как повелел святой; во вторник 25 января Феофана стали соборовать, причем, как только началось соборование, Феофан потерял сознание, будто бы уснув, так что все усилия разбудить его были тщетны; Феофан ничего не чувствовал, что ему говорили, как его толкали, и лишь по дыханию его можно было заключить, что он жив. Так продолжали соборование. Феофан же имел в сие время такое видение.

Представилось ему опять, что он сидит в лаврской башне закованный, голова его обтянута цепью, рот оборочен цепью так, как у свиней, когда их надо куда тащить. От цепи шло несколько концов, из коих каждый был приколочен или к стене, или к одному столбу. Левая рука Феофана прикована к столбу, а правая свободна. Этою последнею от отчаяния Феофан терзал себя и бил; когда он был в таком отчаянном состоянии и так страдал, вошел юный монах (т. е. ангел в образе монаха) и, отбив конец цепи, которой была скована рука, от столба, освободил ее, затем отбил прочие концы цепи и, схватив ее, потащил Феофана, как скотину на оброти, из башни. За дверями толпились бесы, и говорили про Феофана: «Голова его обвернута цепью — значит, его повесят на мосту Вела». Другие же им возражали: «Не повесят его, а на кол посадят». Некоторые из них обращались к Феофану и говорили: «Потурчись, тогда избавим мы тебя от казни; великих почестей от нас удостоишься». Феофан от страха казни начал было уже мысленно колебаться и думать: не согласиться ли и в самом деле на их предложение, но в ответ на эти мысли ангел дернул его за цепь и сказал: «Молчи и не бойся». Они прошли мимо фиала (бассейн каменный для водоосвящения) и подошли к церкви (собору лавры), двери которой были отверсты; из церкви неслось чудное пение, а из алтаря исходило светлое сияние. На церковной паперти, в великом благоговении стояло много монахов. Когда Феофан с ведущим его приблизился, от толпы монахов отделился один, который был святой Нил. Подойдя навстречу им, остановился (на краю паперти) перед Феофаном и, указывая рукой к алтарю, произнес: «Се, ради сих молитв церковных к Богу о помиловании (твоем)», потом, указав рукой на монахов, стоявших на паперти: «Се, ради келлейных молитв святых отцов», и затем: «Се, ради свойственного мне благоутробия и кротости, которые побуждают меня на милость, ради сих (трех ходатаев за тебя), побуждающих меня помиловать тебя, побуждаемый, с понуждением себя, соизволяю на то, чтобы ты был освобожден от уз и от заслуженного наказания». При последних словах святого узы с Феофана мгновенно спали, цепи рассыпались по земле; святой же сказал: «Смотри хорошенько, смотри, смотри! Видел? (Т. е. последствия греха.) Не твори же вновь, что, как видишь (так гибельно). Ибо больше с тобою не увидимся (т. е. помни то, что я заповедал и о чем научал тебя, потому что более не прийду и не буду больше поучать тебя), не побеседуем более с тобою ни вечером, ни утром, ни в полночь, ни в полдень. О потребном для тела твоего я буду промышлять; ты же пекись о душе твоей, и подвизайся, чтобы стяжать сокровища для души твоей несчастной, чтобы по кончине твоей избавилась она от мук». Когда святой говорил это, Феофан заметил, что в руке своей он держит части своих мощей, от которых исходили лучи сияния и неслось чудное благоухание. Феофан попросил святого дать ему их, но святой сказал: «Тебе надлежало сорок дней терпеть кару; поэтому жди срока, ибо, ради побуждения благости и кротости моей и ради просьбы прочих ходатаев, освободился ты раньше срока, но (мощи) пусть ждут. Когда же исполнится 40 дней, тогда я вручу их тебе в день воскресный, в присутствии многих людей». Феофану захотелось войти в храм, он тронулся с места, чтобы взойти внутрь, но святой остановил его у крайней колонны на паперти, не дав подойти ближе; Феофан, взглянув на себя, увидал, что он до крайности загажен; святой же сказал: «Там, куда ты стремишься (т. е. в большие монашеские центры, как, например, в лавру и в скит, куда тянуло всегда Феофана из его пустыни), встретятся тебе люди несмысленные и неразумные, которые, увидав тебя в такой запачканной одежде, выгонят тебя (т. е. не имеющие духовного смысла соблазнятся, видя Феофана столь павшего в грехи), другие же будут осуждать, поносить и злословить тебя; поэтому ты не приближайся к ним, ибо они не ведят, что творят». Затем Феофан пошел к выходу из лавры; выйдя из ворот, пошел по дороге в скит, и очнулся. Открыв глаза, он увидал стоящих над ним иереев и услыхал слова последней молитвы при елеосвящении: «Боже, Спасителю наш! Не пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениях оставление даровавый…», — и в это самое мгновение сведенные судорогой уста Феофана отверзлись. Рука его, вывихнутая, которая выскочила совсем было из плечевого сустава назад, исцелилась и чудесно вошла в свое место на глазах всех священников еще раньше сего, а именно, при самом начале соборования, когда Феофан потерял сознание (следовательно, когда в видении ангел во образе юного монаха пришел к нему в темницу и отрешил руку его от оков). Феофан восстал с ложа совершенно здравым. Таким образом, наказание продлилось всего 12 дней — от 13 января, когда святой явился ему в сонном видении во образе архимандрита Нафанаила, отобрал свои мощи и объявил наказание (сказав), чтобы оно послужило в пример и прочим (т. е. тем, которые неблагоговейно и бесстрашно станут распоряжаться его мощами), и до 25 января, когда, явившись ему в видении во время соборования, святой совершенно исцелил его и снял наказание. После своего чудесного исцеления Феофан был совершенно здоров, как и раньше, ожидая истечения сорокадневного срока, чтобы получить обратно от святого отобранные мощи, как тот обещал ему. Сороковой день приходился как раз на неделю Просвещения; 21 февраля 1816 г. Феофан отправился на бдение в кириако (собор). Когда началась третья песнь канона, он пришел в исступление; ему в видении явился посланный из лавры с письмом, в котором Феофана немедленно требовали в лавру, чему Феофан весьма удивился и испугался, не зная, как отвечать посланному, но отцы скита понудили его идти, и он пошел. Войдя в лавру, перед зданием ризницы увидал он святого Нила во образе монаха Макария, раньше жившего в скиту и незадолго перед тем перешедшего в лавру; Феофан поклонился ему, не догадываясь, что это сам святой Нил; последний же спросил: «Как дела?»

Феофан: «Вашими святыми молитвами, хорошо».

Святой: «Как поживают отцы?»

Феофан: «Как им поживать? Что им делается? Тебе их жизнь известна, от которой ты ушел, перейдя сюда; какое теперь тебе до них дело?»

При этих словах святой укоризненно покачал головой и сказал: «Как это ты говоришь, что нет мне никакого дела до них? Не ради ли того, чтобы выкупить тебя, пленника, попался я сам в заключение в монастырь?» Феофан не понял, что этими словами святой намекал на то, что, милуя Феофана, допустил он отрыть свои мощи и перенести их в лавру. Святой укоризненно покачал головой на слова Феофана, что ему нет дела до скитян, ибо прп. Нил не переставал пещись и предстательствовать молитвенно о каждом из них.

Феофан: «Желал бы и я попасть в такое заключение, как твое».

Святой: «Положим, что и здесь я не в остроге, но все же мне здесь не так приятно, как в прежнем моем тихом жилище; впрочем, я вижу, что и там теперь суета человеческая и суматоха; поэтому дух мой мирствует здесь».

Феофан, все еще думая, что говорит с Макарием, который жил в Новом скиту и ушел оттуда в лавру во время нашествия разбойников на Св. Гору, и понимая последние его слова в том смысле, что он доволен тем, что здесь ему безопаснее, сказал: «Воздай славу Богу, промыслившему о тебе, за то, что тебя приняли; этим ты избавился от превратных людей, ибо в нынешнее время люди стали таковы, что недостойны и имени человеческого, а не только звания монашеского, ибо и малейшего подобия монашеского не имеют».

Святой: «Оставь это. Они-то все хороши, но ты столь развращенный сосуд (диавольский), что хуже тебя грешника быть не может, и никогда не бывало равного тебе».

Феофан: «Поверь мне, отче, воистину грехи мои таковы, как ты говоришь; я действительно таков, каким ты меня называешь».

Святой: «Если ты сознаешь себя таковым, то как же осмеливаешься судить других? Постишься и воздерживаешься от едения плодов древесных, а плод братии твоих пожираешь? Ради поста (т. е. покаяния) не вкушаешь маслин и плодов, а мяса человеческие жрешь?

Поста ради не вкушаешь от плода лозного (т. е. не пьешь вина), а кровь человеческую пьешь? Много безумцев творят так же, как ты, безумец, подвизаясь не во оправдание и спасение свое, а в свое осуждение. Вы подобны рыбам, больше всего любящим глубину вод; красота гор, холмов, лесов и деревьев — не в силах привлечь их взора (т. е. грешники, как рыбы, — темную пучину предпочитают красоте берегов, предпочитают темную глубину порочной жизни созерцанию красот Небесного Царствия).

Зная это, рыбак, умудренный Богом, поймав рыбу в сеть, не извлекает ее тотчас из воды, чтобы она не билась, но оставляет ее до времени в воде, пока длится ловитва, чтобы с одной стороны она плеском своим не пугала бы других рыб, а с другой стороны, чтобы не задохлась, не загнила, не сделалась бы годной лишь в отброс и пищу чайкам от жара солнечного и теплого южного ветра; посему держит рыбак сеть в воде, пока не подплывет к берегу. (Прим.: этой притчей святой Нил высказывает, как грехолюбивы наши души, как мало в них любви к горнему, как велика привычка их ко греху и привязанность к дольнему, так что от рыбака требуется великая премудрость уловить душу грешника в сеть спасения, т. е. веры, надежды, любви, покаяния, соблюдения заповедей и постановлений церковных; рыбарь не требует от них сразу духовного совершенства и свободы от всякого греха, не извлекает сеть с рыбой из воды, но оставляет с сетью в греховной стихии, ибо не в силах они перенести ни жара лучей солнечных, ни теплоты южного ветра; если раньше времени извлечь их, то они погниют и станут годными в пищу чайкам, т. е. бесам; например: подвижник, освободившись раньше совершенной любви от страстей, не вынесет сего осияния, но умрет, возгордившись, и, воссмердев гордостию, сделается годным лишь в отброс. Поэтому, да не осуждают спасающихся за явные их грехи, как только что осудил Феофан братий-скитян, сказав, что в них и подобия монашеского нет, ибо это тайны премудрости Божией, уловившей рыбок в сеть спасения, но до времени оставившей сеть с ними в греховной воде).

Святой: «Итак, благополучны ли отцы?»

Феофан: «Здоровы пока».

Святой: «Дай Господи. Да дарует им Бог мир, единодушие, любовь взаимную; однако ты ошибаешься, полагая, что они здоровы, ибо не могут быть они здоровы, так как не ревнуют о стяжании монашеских добродетелей, не стараются подражать монашеской жизни отцев, не свои грехи и души испытывают, но испытывают дела небесные, т. е. тайны суда Божия (т.е. восхищают суд Божий и вместо того, чтобы укорять самих себя, оставив свои грехи, занимаются пересуживанием ближних и осуждением).

Вот им пример, показывающий, сколь невозможно знать наперед суд Божий о человеке. Вместо того, чтобы судить людей, кто хорош и кто худ, пусть они положат пред собой гранату и состязаются, судя по внешности ее, какова она внутри, хороша или худа (т. е. гранату по внешнему виду не узнаешь, гнилая она или хорошая, а только когда разрежешь ее; если она согнила, то изнутри выйдет смрадный дым).

Если по внешнему виду невозможно правильно судить даже о гранате и наперед узнать хороша ли она, то возможно ли предрешать небесные таинственные суды Божий о людях?

(Пример о сей гранате святой привел в ответ на суждения немоществовавших страстью осуждения скитян, осуждавших Феофана, считавших его недостойным таких чудес, которые явил на нем святой Нил, ибо порочность и глубина его греховного падения была всем известна. После сих слов святой в притче о некоем пленнике описывает историю Феофана и те причины, которые побудили святого открыто помогать Феофану).

Некто попался в плен разбойникам — предстоятелям лукавого; так как в то время некому было его выкупить, то и увели они его на чужбину. Но пленник, будучи хитер, перехитрил лукавого, убежал из плена, прибежал к одному знакомому, чтобы он скрыл его, а тот для большей безопасности отослал его обратно в вертоград, откуда его раньше увели, когда пленили. Когда он пришел в вертоград сей, которому покровительствует владычествующая Царица, то стал искать себе пастыря и обходил всюду, но никто не желал его принять, все поносили и гнали; в таком затруднительном положении он не знал, что ему делать. Воспользовавшись этим, лукавый вор снова подкрался к своему бывшему пленнику и стал нашептывать ему: «Доколе здесь страдать будешь? Уходи вон из этого огорода: наверное в другом месте найдешь отраду». Пленник же отвечал: «Это ты истину говоришь, что вне сего сада мог бы я обрести покой, но я никого там не знаю». Вор: «А кто же здесь в саду принял тебя, как своего знаемого? Уходи отсюда, а там найдешь себе многих друзей». Пленник: «Я бы и сел на корабль, да хлеба нет на дорогу; что я буду делать?» Вор: «О хлебе ли заботишься? Я научу тебя, как достать; только ты обещайся исполнить мой совет. Чтобы хлеба достать, пойди на поляну, нарви первых отпрысков укропа, снеси их в любой монастырек; за него тебе дадут вдоволь хлеба на дорогу; тогда садись немедленно на корабль, и поспеши это сделать».

Пленник согласился сделать все, как советовал ему вор, пришел на поляну, куда и я (св. Нил) пришел, делая вид, что тоже ищу укроп близ одного запустелого крова (т. е. хижины); видел я, как пленник в то время страдал душою, недоумевая, что ему делать. Поэтому, когда мы сошлись и он поздоровался со мной, я спросил его: «Что? И корешков нет, не то что зелени?» Он же отвечал: «Да, был холодный северный ветер и все поморозил». Я отечески осведомился о причине его печали, но он не отвечал мне; тогда, испросив его вторично, я, как иерей, священной властию, мне данною, запретил лукавому вору, т. е. отогнал от Феофана беса, завладевшего умом его; бес, скрежеща зубами, как бешеный пес, выскочил от него, и освободился пленник от беса. Когда же после этого я увидел, что пленник стал осматривать тот пустынный кров, вопросил я его в третий раз: «Что с таким вниманием рассматриваешь? Не поселиться ли здесь хочешь?» Пленник же отвечал: «Под великими кровлями жизни не вынес, — как же возмогу в таком месте? Не дай Бог тут жить». Я же сказал ему: «Это прекраснейший кров, поселяйся здесь, не предпочтительнее ли это, чем путь непостоянный (т. е. жизнь в миру)?»

Эти слова подействовали на пленника и он сказал: «Но разве здесь кто жил когда?» Я же отвечал: «Если бы никто не жил, то и не построил бы сего крова». От этих слов пленник в душе стал склоняться на то, чтобы поселиться под сим кровом. Увидав в нем эту перемену внутреннего произволения, я, чтобы облегчить ему решение, выразил словесно готовность мою помогать ему в сем и дал ему следующее обещание: «Поселяйся здесь, а я берусь промышлять о всем потребном, внешнем» (т. е. для тела). Сказав это, я его покинул и ушел восвояси. Итак, теперь, дав обещание пещись о нем, не обязан ли я и исполнить его? Могут возразить: ты, может быть, не знал, каков он; избави мя Боже от такого слова; они не знают его, но я знаю его и исправлю его. Я не лицеприятствую никому и никого не презираю, ибо, кто так творит, тот чужд есть Христа, и не от единого стада, и не от чад Христовых. Так как сей погибший искал себе отца и не мог найти, то я принял его как блудного сына.

Примечание первых списателей. Эта речь святого относится к тем, которые не веровали чудесам, происходившим с Феофаном, злословили, гнали и преследовали его. Поэтому святой и описывает, как он освободил его от беса, понудил поселиться в каливе, обещав пещись о нем и заботиться о всем телесном, — все согласно с тем, как описано в начале книги. Затем святой говорит, что он не лицеприятствует Феофану, якобы предпочитая его другим, и не уничижает других, это в ответ тем, которые говорили: отчего является он Феофану, а не иному кому? Какая такая добродетель есть в Феофане? Отвечая тем, которые мыслили подобным образом, святой говорит, что он никого не предпочитает и никого не осуждает, но все для него равны, как едино стадо Христово, Феофана же принял он в свои объятия, как возвращавшегося блудного сына, который погиб и был мертв; стал ему являться святой и путеводить ко спасению, не ради его добродетелей, но ради великих язв души его. Так как враг особо усиливался поглотить Феофана, то святой в противоположном сему — множайшим долготерпением и многократным поучением спасал его. Были и такие, которые, видя происходившие чудеса, не только не славили о них Бога и не благодарили угодника за такое промышление о спасении человека, но, сверх того, еще хулили и говорили, что это не суть явления святого, но суть действия диавольские, или коварные обманы Феофана, обманывающего людей. Так и эти, вместо того, чтобы сорадоваться спасению брата, искали умертвить его и довели его своими гонениями до отчаяния, так что он прибег к содействию бесов, чтобы отмстить врагу, как то будет описано в конце книги. Самое чудесное в обстоятельствах сих событий то, как могли сохраниться в памяти Феофана все его разговоры со святым, происходившие и в сонных видениях, и наяву, и как они живо помнились им, как будто были напечатаны в его памяти. (По написании же их — чудесное, благодатное действие силы памяти пропало, и Феофан не мог более пересказать подробно то, что только продиктовал. Память открылась в Феофане, когда святой дал ему бумагу и перо в видении и повелел все записать, сказав: «Я говорю, что помнишь»).

Все это святой говорил Феофану, сидя на скамейке; при последних же словах встал и затем сказал: «Теперь пойдем в церковь, чтобы мне передать тебе часть мощей для дикея (настоятеля скита) и в кириако». Они направились к церкви. Святой спросил Феофана: «Какое звание твое: мирянин ты или монах?» Феофан, взглянув на себя, увидал, что он в мирском платье, и потому молчал, не зная, что ответить. Святой вопросил о том вторично и, наконец, сказал: «Что ты — глухой или немой, не слышишь, или отвечать не можешь?»

Феофан: «Сам не знаю о себе — кто есм, и кто несм».

Святой: «Что означает сей ответ: сам не знаю, кто есм, и кто несм? Если ты говоришь, что сам не знаешь своего имени и не отвечаешь на зов, то ты, следовательно, хуже скотины, ибо, как известно, каждая скотина имеет свое имя и обращается на зов. Ты так же бесчувствен, как бессловесные твари, имеющие имя — и не ведущие его; поэтому я говорю тебе: ты глух, как дерево, нем, как бессловесный зверь, нет в тебе постоянства и разумной воли, тебя, как ветер траву, клонит — куда захочет и как хочет. Итак, если желаешь исправиться от этого шатания и непостоянства, то исполни то, что я тебе сказал, и живи так, как я тебе скажу.

Подвизайся в монашестве с великим вниманием, ничем не пренебрегая.

При исходе марта и наступлении апреля приими пострижение в великий ангельский образ. Да будет тебе имя Пленник (Эхмалотос), чтобы это имя напоминало тебе обо мне и о том, что я освободил тебя из плена лукавого миродержца; при этом вспоминай слова антифона, творения Иоанна Дамаскина «Плен Сион ты изъял еси из Вавилона…» — Степенны, глас 3.

Берегись того, чтобы снова не впасть тебе в плен, ибо тогда освободиться будет невозможно из плена».

На повеление святого принять схиму Феофан возразил: «Кто же примет меня (т. е. кто согласится быть подводящим старцем) и кто станет меня постригать? Все меня прочь гонят, и никто не желает принять меня». Святой обратился лицом к Феофану и сказал: «Об этом я знаю, но ты потерпи (т. е. прости им). Вот иеромонах Герасим Цареградский, не примет ли он тебя?»

Феофан: «Он послушник (т. е. живет под началом старца), характером непостоянен; как мне знать, согласится ли он принять меня, или нет?»

Святой: «Если он откажется, то всячески наследователь твой должен принять тебя (т. е. постричь)».

Феофан, думая, что святой называет наследователем преемника келлии, т. е. второе лицо, записанное после владельца в омологию, которое по смерти первого наследует келлию, отвечал: «Нет у меня наследника».

Святой: «Как нет? У тебя есть монастырь, наследующий по тебе твою келлию, а ты говоришь, что не имеешь наследника».[162]

Феофан: «Положим, что так. Но скажи еще, что означает то, что ты сказал про апрель, и про который апрель ты говорил?»

Святой, обратившись к Феофану, сказал: «От дня окончания месяца вод (водолея-января), нынешнего — свесь (т. е. точно отсчитай) месяцев — в 37. В сих свешанных месяцах будет заключаться недель — 162. В сих свешенных неделях будет иметься дней — 1135. В сих свешенных днях будет иметься часов — 13618, — и наступит день недельный. Т. е. через три года, когда скончается вербная седмица, в неделю ваий, во время литургии, сотвори обеты твои, приими со страхом и трепетом пострижение в великий ангельский образ, совлекись ветхого человека вместе с принятием нового образа и облекись в нового.

Не принимай помысла, который будет тебе говорить так: пока ношу образ ветхого, т. е. пока еще не постригся в схиму, — поживу в свое удовольствие, а когда приму образ нового, тогда уже заживу по-новому. Нет, нет, отвергни от себя эти мысли, не допускай и в мыслях твоих возможности тебе жить, следуя похотям плоти. Предупреждаю тебя, что тебе предстоит сильная брань с похотениями плоти и с лукавыми помыслами; поэтому сиди в своей каливе, с терпением побеждая сих и ожидая исполнения сказанного срока, для облечения в нового человека; будь непоколебим, как столп, т. е. неприступен, как крепость, против находящих на тебя помыслов; ибо, пока не достигнешь гавани, т. е. смерти, морю подобает быть беспрестанно возмущаемым всевозможными ветрами, которые стараются топить корабль, т. е. церковь, и всякого плывущего по нему, т. е. всякого христианина, плывущего на челноке своем по морю житейскому; но если слова мои будут для тебя рулем, и ты будешь управляться сим кормилом, т. е. творить то, что я тебе заповедал, — то не бойся.

Старайся всеми силами избегать вольности в обращении, ибо от вольности рождается многословие, от многословия — злословие, а злословие порождает осуждение; за осуждение же человек предается блуду, блуд же рождает отчаяние, отчаяние — зависть (праведникам), а зависть — убийство, т. е. ненависть праведников. Убийство же — смерть, смерть безконечную во огне вечном.

Смерть же, прежде смерти телесной, есть грех, за который душа грешника предается в рабство и в поругание мучителю-демону, являющему свое владычество; в неверующем — хулою над верою, в еретике — гордыней, дословно — похвальбой, в человекоугоднике — лестью, в гордеце — прозорством, в сребролюбце — поклонением (злату), в неблагоговейном — дерзостию, в воре — алчностию к хищению сокровищ, в блуднике — неистовым разжением, в непостоянном — забвением, в злопамятном — злобою. Бессилие же душе причиняет леность. Беспечность и леность нерадящего о душе своей делают его душу бесплодной. Обращение монаха к суетам, многим попечениям и многим стяжаниям расточают его духовное сокровище, подобно тому, как у имеющего житницу и нехранящего ее весь хлеб растаскивают муравьи, мыши и птицы. Житница означает духовное сокровище, которое приобретает монах, отрекаясь от мира и становясь на тесный иноческий путь ради совершения покаяния и с пострижением получая отпущение прежде содеянных грехов, как бы второе крещение; это сокровище и есть житница, которую посем каждый может или преисполнить пшеницею, т. е. добродетелями и добрыми делами, или расточить, т. е. обнищать духовно и не только не собрать добрых дел в течение жизни своей, но утратить и прежние добродетели, какие имел. Большею частию утрачивают монашествующие свою пшеницу, когда предаются суетным заботам и стяжаниям; (поэтому святой Нил и говорит: «Как расхищают житницу: птицы (т. е. помыслы, мечты о всяких приобретениях и имуществе), мыши (т. е. кропотливые хозяйственные заботы) и, наконец, муравьи (т. е. дух ревностного и многотрудного многостяжания)». Храни же себя от всего этого, что сейчас говорю; соблюдай все, что ныне сказал и что раньше говорил, ибо время снимания гроздов приблизилось; смотри же, чтобы тебе не оказаться незрелым, когда срежут тебя; чтобы не оказались бы плохими ягоды на тебе, чтобы не выкинули их вон из точила, не повергли бы на попрание демонам, а самую лозу не исторгли с корнем и не ввергли в пещь огненную; «идеже плач и скрежет зубов»». При этих словах святой и Феофан дошли до дверей церковных. Святой, остановив Феофана словами: «Постой тут», — пошел в храм; Феофан же стоял у паперти, ожидая когда он выйдет. Наконец, святой вышел и, покачав два или три раза головой, сказал: «Что мне с вами делать[163] — многих частей мощей не хватает. Обладающие ими, т. е. лавра, небрегут о сем, т. е. раздают части, но за это я накажу их, наведу бедствие, и истяжу с них. Если я долготерплю доселе, то значит ли это, что я забываю (свой запрет)? Впрочем, главная вина лежит не на них, а на тех, которые первые овладели ими и похитили (из пещеры)». Затем святой вручил Феофану одну часть, ту самую, которую (раньше благословил, т. е. позвонок) и которую 40 дней перед тем отнял, явившись в сонном видении и наложив наказание — болезнь. Передавая ему эту часть, он сказал: «Сия да будет тебе защитником и промыслителем твоим; имей ее с собою в каливе твоей. Сей промыслитель попечется обо всем необходимом для тебя; поэтому ты не требуешь ни собственных забот о себе, ни помощи и заискивания у других людей, так как сей промыслит все и попечется обо всем, ты же все заботы свои, все попечение и все помыслы имей лишь о спасении души твоей». Затем святой вручил Феофану вторую небольшую часть и сказал: «Сию передай дикею» (настоятелю). Феофан, увидав, что часть, определенная дикею, такая небольшая, сравнительно с его частью, взволновался, ибо испугался, что это послужит поводом к новым укорам со стороны скитян, и воскликнул: «Как, эта моя, а эта дикею?» На это святой с великим спокойствием ответил: «Чего вспылил и зачем кричишь? Где ты находишься? Разве ты один в поле, что так громко кричишь?» Но Феофан еще раз так же вскрикнул: «Не согласен принять ее (для передачи); передай с кем-либо другим». На это святой спокойно произнес: «Что же остается мне делать с тобой, как не то только, что делают с неистовствующими, — ни что иное, как засадить тебя в пиргу? Я так и поступлю с тобой, чтобы ты научился, как вести себя, находясь в обители, и не кричать, когда разговариваешь со мной». Услыхав о пирге, Феофан испугался и смирился. Тогда святой вручил ему еще меньшую часть и сказал: «Передай ее в собор». Потом, указав на самую большую (т. е. позвонок), сказал: «Имей себе сию и храни ее, как я тебе сказал». Феофан сказал: «Буду чтить и хранить (позвонок прп. Нила); будет гореть пред нею неугасимая лампада; когда же буду совершать последование (дневных служб), то буду возжигать пред нею свечку».

Святой: «А как совершаешь ты свои службы, по книге?»

Феофан: «Я некнижный — на четках справляю».

Святой: «Сколько же четок считаешь? Т. е. сколько полагаешь Иисусовых молитв с малыми поклонами за весь суточный круг служб?»

Феофан: «Разве я считаю?»

Святой: «Как же ты тогда называешь это последованием?» (Т. е. совершая как попало, не по установленному чину.) Суточное богослужение совершай следующим образом: за сутки считай 77 четок, т. е. 7700 молитв: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя» — с крестным знамением и поясным малым поклоном. Совершай это (последованием), старательно и неопустительно. Остерегайся еще впускать в келлию свою юного и безбрадого, чтобы не сделал из тебя враг прах и попрание ног своих».

Феофан: «Что же мне делать, старче, когда все проходящие заходят ко мне и просят пить?»

Святой: «Имей для этого всегда на крыльце у дверей кувшин с водою и пусть там пьют. Если зайдет к тебе муж зрелый, то остерегайся произносить какие-либо поучительные речи или принимать от него какие-либо наставления, или вступать с ним в словопрение; если же он что от тебя потребует, т. е. или что заставит сделать, или ему дать, или станет тебя укорять, то яви свое смирение, нестяжание и кротость, исполни то, что он от тебя требует; с терпением снеси его укор, но в спор с ним отнюдь не вступай. Так научил нас поступать Господь наш Иисус Христос. Если он станет поучать тебя чему, то дав ему окончить речь, скажи: «Отче, моя голова несмысленна, как у скотины, т. е. поучений словесных не могу понять, если же что могу усвоить, то только из примера».

О таковых учителях, которые наставляют примером собственной жизни, и Господь сам сказал: «Кто сотворит и научит, тот великий наречется в Царствии Небесном» (Мф.5:19).

Храни свою цистерну, кладезь с водою — сердце, чистой и береги ее, как зеницу ока». Т. е. соблюдай себя от всякого лжеучения превратных наставников, дабы сохранилась чистота и неповрежденность веры, а также храни сердце от всякой мути страстей.

Феофан понял последние слова в прямом смысле и сказал: «Что мне делать, отче? Крыша у меня худая?» Т. е. с нее вода стекает в цистерну.

Святой: «Покрой новой, хорошей, чтобы было безопасно».

Феофан: «Давно уже стараюсь найти материал для нее, да никак не достану».

Святой: «Попробуй достать в скиту; если же не найдется, обратись к эпитропам монастырским, объясни им свою нужду, они найдут и дадут тебе на крышу. Остерегайся подавать повод к соблазну отцам, ибо они, видя тебя столь возвеличенным среди всех святогорцев, т. е. тем, что удостоился таких необычайных и небывалых небесных явлений святого Нила, — негодуют, пересуживают, осуждая тебя и хуля дела, содеянныя мною над тобой. Ходи на литургию в параклис, т. е. не в собор, чтобы не показываться на глаза отцам скита, чтобы они тебя не видели, не смущался бы их дух, и не возмущались бы».

Феофан: «Не понимаю, за что гневаются они на меня?»

Святой: «Они имеют повод негодовать на тебя, но ты какое право имеешь негодовать за это на них? Какое оправдание можешь ты иметь в том, что злобишься на них за это и оскорбляешься сим? Из этого видно, что ты себя не почитаешь равным малому зерну, но считаешь себя горой Афонской.

Посадил огородник редечное зерно в землю, выросла прекрасная зелень, но листья эти никому не нужны, а нужен корень. Когда же огородник вырыл редьку, то оказался корень подгнившим, вонючим и изъеденным червями. Что же сделает с ней огородник? Не выкинет ли ее (с грядки) на сторону? (Это приточное изображение Феофана, впавшего в тяжкие грехи — загнившего и поеденного червями в бытность его в общежитии и за это изверженного с общей грядки и поверженного на сторону, т. е. в пустынную каливу.) Так, или нет? Подобен ей и ты. Поэтому не оскорбляйся и не злобся, т. е. считай себя достойным всяких поношений. Старайся всеми силами ходить путем мира, т. е. не давать себе чем-либо возмущаться, чтобы дух твой мирствовал. Это я сказал тебе раз навсегда, т. е. в последний раз. Больше мы с тобой не повстречаемся. Твори то, что я сказал тебе, и не бойся».

На этом беседа окончилась, и Феофан пошел от церкви к монастырским воротам. Здесь вторично встретил его святой, но уже не в первом своем образе, а во образе лаврского врача (Анатолия). Святой приветствовал Феофана словами: «Как поживают отцы, и как поживает отец Герасим?» (Это второе явление и было ради Герасима, а не ради Феофана, ибо Герасим был горячий почитатель святого Нила, всегда молился ему, и ныне, впав в скорби, усиленно просил его помощи. Поэтому святой и явился отдельно во образе врача, чтобы передать через Феофана Герасиму слово обличения и наставления.)

Феофан: «Что ему сделается».

Святой: «Как его немощь? Он просил меня помочь ему в немощи его, но что больше могу я ему сказать, кроме того, что сказал? Пусть творит то, что я ему сказал, и не боится (т. е. что раньше передавал через Феофана, как мы видели выше); пусть держит себя как можно дальше от Феодорита, ибо диавол вложил в последнего великую ревность, чтобы увлечь в злое дело и Герасима, дабы этим сделать Герасима прахом и попранием ног своих (т. е. диавольских). Сей лжеязычный (т. е. Феодорит) прельщает его (т. е. уговаривает лестно покинуть скит и переходить в его новую келлию), убеждая в сем всякими благословными доводами, а в то же самое время, с другой стороны (т. е. в отношениях братии келлии к Герасиму), диавол, ненавистник мира, способствует (уговорам Феодорита иным путем), подстраивая разные тонкие ловушки (т. е. столкновения). Но как я могу помочь ему, когда у него внутреннее (предложение) одно, а поступки противные; он склоняется на советы лисьи, т. е. поступает согласно непостоянному характеру своему. Когда же, вследствие этого, попадается, как лиса в капкан, тогда прибегает опять к Анатолию. Скажи ему, чтобы он делал так, как я ему раньше наказывал, и передай то, что я сейчас сказал; если исполнит, то все хорошо будет. Я имею к нему любовь (т. е. предстательствую о нем пред Богом и покрываю его своею благодатию). Поэтому, пусть он (не смущается в скорбях, находящих на него), но переносит скорби с терпением, ибо ему предстоит еще в два раза больше того перенести, сколько он доселе перенес; иначе я отниму мою любовь от него, и тогда, хотя бы тысячи тысяч раз и тьмы тем раз молил, не изменит больше Анатолий своего решения. Такова воля Анатолия, так он поступит, если сей то сотворит (т. е. если Герасим поддастся на лесть Феодорита и, вопреки запрещению святого, покинет скит и перейдет к нему). Приветствуй его от «меня». Потом Феофан вышел из ворот, пошел к скиту и очнулся. В руках он держал те самые части мощей, которые 40 дней тому назад чудесно исчезли из запертого сундука и ковчега, и которые посем во время соборования он видал в руках у святого во время своего исступления, когда святой сказал ему, что возвратит их ему в присутствии многих. Великое умиление нашло на Феофана, из очей его неудержимо полились слезы, и он от всего сердца возблагодарил святого за все.

Итак, обещание святого возвратить мощи свои в присутствии многих исполнилось, ибо Феофан очнулся, окруженный братией-скитянами, которые, будучи во время богослужения встревоженными криком Феофана, когда он противился святому во время своего исступления и не хотел принять части мощей для передачи в скит, сбежалась к нему. Предполагая, что он уснул и бредит, они стали толкать его, будить, кричать ему в ухо, зовя его по имени, чтобы он проснулся, но все усилия были тщетны, ибо, будучи в исступлении, он не мог воспринимать никаких внешних ощущений, так как весь был поглощен созерцанием видения. Когда же видение окончилось, он опустил руки с мощами святого Нила, пришел в себя и, на вопросы изумленной братии, рассказал все, что только с ним произошло. При этом от мощей святых исходило весьма сильное неизреченное благоухание, исполнившее собою весь храм. Феофан тут же передал части дикею и в собор. Так произошло чудесное вручение Феофану св. мощей святым Нилом в самом соборе, в присутствии всех братии, дабы они чрез это убедились в истинности явлений его Феофану и всех сотворенных над ним стольких чудес. (Такое очевидное и несомненное чудо) должно было заставить скитян отвергнуть от себя всякий помысл сомнения или неверия.

Вторичное же явление во образе врача Анатолия было ради молитв ко святому некоего иеромонаха Герасима, которого постигли многие скорби и он горячо молился святому о заступничестве. Сей Герасим с самого начала чудесных происшествий с Феофаном являл особую веру и усердие к святому Нилу. Братия-скитяне, бывшие свидетелями чудесных исцелений с Феофаном, услыхав от него слова, сказанные святым, желала, чтобы все это было записано. Посему Герасим, будучи хорошо грамотен, помог в этом Феофану и записал все со слов Феофана (т. е. все явления, вплоть до последнего события в 1816 году). Феофан же сам был малограмотен. Так по порядку были записаны Герасимом со слов Феофана: во-первых, избиение Феофана бесами и последовавшее затем его исцеление от грыжи, побоев и беснования; вслед за этим Герасим записал явление святого Феофану наяву после Николина дня и последовавшие затем события, разрушение каливы бесами, спасение Феофана голосом святого; потом было записано явление святого (во образе пастуха), данные им Феофану заповеди, запрещение есть рыбу и прочее. Имея веру в святого, Герасим молил его о себе, дабы он наставил его на путь спасения. Когда, по смерти старца Тимофея (о котором святой упоминал в беседе с Феофаном так почтительно и любовно, называя его «Кир-Тимофеем», т. е. Господином-Тимофеем), под началом которого жил Герасим, среди братии произошло смущение. Виновником смущения, как мы видели из слов святого, был Феодорит, который ушел из братства келлии, перешел в другой скит и манил к себе Герасима. Герасим, бывший еще в сане иеродиакона, удержался. За это и похвалил его святой, когда беседовал с Феофаном в 1814 году во образе пастуха, порицая Феодорита и передавая Герасиму следующие слова: «Как мирствовал (т. е. как сей раз мирно перенес смущение и не подвигся), так и впредь да мирствует, да пожнет, да снесть плод, и пусть не принимает помысла, что в ином месте для него будет покойнее». Приняв от Феофана эти слова святого, Герасим тогда же дал клятвенное обещание пред св. престолом неизменно пребыть на месте пострижения. Но вслед за этим восстали на него еще большие напасти, и Феодорит, пользуясь ими, усиленно убеждал Герасима перейти к нему. В туге сердечной, не зная, что делать, Герасим прибегал к святому. В ответ на это, святой явился Феофану в измененном против первого образе врача Анатолия и приказал передать Герасиму вышеприведенные слова, укоряя его за неустойчивость помыслов. На Герасима до этих скорбей восставали подобные напасти, немедленно вслед за тем, как он поклялся не уходить с келлии, но тогда он просил помощи святого и устоял. Исцелил святой также Герасима от (заикания), которое весьма смущало Герасима, ибо ему предстояло принять священство; он усердно просил святого об исцелении от сего, и святой исполнил его просьбу. (Позволим себе высказать здесь несколько слов по поводу отношения святого Нила к открытию и разделению его святых мощей, вызвавших его негодование. Из жития святых мы видим, что они двояко относятся к своим св. останкам: одни предоставляют себя на раздробление и благодатное пользование, являя сим свою любовь «до конца» к братиям, бедствующим на земле, другие же, проведшие жизнь свою в совершенном удалении от мира, не допускают даже открыть своих мощей, как, например, прп. Антоний Печерский и многие другие прославленные угодники, мощи которых находятся под спудом. Известны случаи, как они возбраняли попыткам открыть их могилы чудесным исхождением огня и опадением покушавшихся. Такое же отношение к своим останкам мы видим и во святом Ниле. Обладая смиренномудрием в глубочайшей степени, он не желал быть чтимым и по смерти своей; посему, против обычаев Афонских, согласно которым принято отрывать кости усопших по прошествии трех лет и складывать их в особую гробницу, святой клятвою запретил касаться его мощей. Впрочем, это он сделал по особому внушению Духа Святаго, ибо Богу угодно было прославить угодника Своего мироточением, чего не могло бы быть, если бы его открыли через три года.)

Глава 5. Преследования Феофана ненавистниками приводят его в отчаяние, он решается спалить судно Дионисия и уйти с Афона. Благодать св. мощей св. Нила возбраняет Феофану сие осуществить. Последовавшее исступление Феофана и видение им покрова Матери Божией над Св. Горой и спасение Св. Горы от погубления ради молитв преподобных Афонских Ее заступничеством

Как мы сказали выше, Феофан передал определенные святым Нилом части дикею Кавсокаливского скита Леонтию. Тот принял их с великим благоговением, обделав в серебро и положив в ковчеге с прочими мощами, почивающими в соборе скитском ради поклонения им. (Прим. переводчика. Эти две части и поныне находятся в том ковчеге; толкователь и последний списчик сей книги сподобился лично их видеть и поклониться им, как и челюсти святого, хранящейся в келлии Спанон). Свою же часть (т. е. позвонок), Феофан взял с собой для положения в своей каливе; так повелел ему святой, обещая, что она будет промыслителем и хранителем души и тела его, что вскоре оправдалось на самом деле.

После последних чудес Феофан подвизался некоторое время успешно, безмолвствуя в своей пустыне, отражая лукавые помыслы, терпением побеждая нападки завистников и сопротивников, помня, что святой предсказал ему неизбежность сего преследования людьми и восстания страстей, и поступая во всем так, как научил его святой. Со стороны врагов особенно преследовали Феофана два человека, один из них был Дионисий, владелец келлии Спанон, которого, как мы видели выше, святой обличал, повелевая ему через Феофана продать свое судно и пчел, разведенных им на острове Тассо, и угрожая, в противном случае, большими убытками. Другое лицо, преследовавшее особенно яростно Феофана, не названо по имени в книге сей, но, по-видимому, это был Мефодий, названный святым «богобородым», от которого святой предостерегал Феофана, предсказывая, что Феофану много придется претерпеть чрез него. Как мы видели, Дионисий не исполнил повеления святого. За это, незадолго до описываемого времени сильная буря оторвала судно его от пристани и разбила его. Дионисий не вразумился сим знамением, не покаялся в своем преслушании святому и не внял его обличениям, но, ожесточившись сердцем, всю злобу свою сосредоточил на Феофане, выставляя его виновником сего злоключения и клевеща на него, что он нарочно разрезал канат и погубил его судно, чтобы оправдать свои лживые пророчества. Феофан, вспоминая заповедь святого: «Чти отца твоего и мать твою», — и толкование ее, сначала переносил кротко все нападки Дионисия и прочих, злословивших его, но, так как ненависть Дионисия и другого скитянина (Мефодия) не умалялась, но все возрастала, то он, наконец, подвигся сердцем и, поддавшись гневу, был охвачен им, утратил мир душевный, впал в ненависть к врагам, безвинно преследовавшим его, и, поддавшись злопамятству, дошел до того, что, наконец, решился на отчаянный и погибельный для себя самого шаг: отмстить Дионисию так: спалить его новое судно и бежать в Царьград, где оклеветать Мефодия перед турками. Так, нарушение заповеди о безгневии привело Феофана на край погибельной пропасти, и если бы не чудесная помощь святого немощному в борьбе со страстями Феофану, то Феофан стал бы несомненно жертвой диавола.

В ночь на 20 августа 1816 г. Феофан, вознамерившись осуществить злой гибельный умысел, вышел из своей каливы и направился к пристани у Каравостаса, где стояло судно Дионисия, чтобы спалить его. Пройдя некоторое расстояние, вспомнил, что забыл захватить огниво; и посему вернулся за ним в келлию, но не доходя до келлии, оступился в темноте, упал с высоты двух сажень вниз, потерял на некоторое время сознание и весьма был испуган, но, оправившись, возвратился к прежнему намерению и не отказался от своего греховного предприятия. Прийдя в келлию, он стал разыскивать огниво. Когда отыскал, вышел из келлии, стал запирать дверь, но оказалось, что ключ он оставил в келлии. Вернулся за ключом и, войдя, услыхал какой-то странный стук, исходящий из того места, где стоял ковчег со святыми мощами преподобного Нила. Феофан высек огонь и засветил свечку, чтобы посмотреть, что такое стучит, но когда подошел к ковчегу, откуда раздавался стук, то застучало как будто на дворе; когда же он отошел от ковчега, то стук снова стал раздаваться из него. Так повторилось несколько раз. Наконец, Феофан, занятый мыслью об исполнении своего умысла, не обратив внимания на сие знамение, которое являл святой, чтобы Феофан опомнился и вспомнил бы заповеди его и слова его, затушил свечку, вышел и замкнул дверь, но, отойдя немного, вспомнил, что оставил и на сей раз огниво в келлии, вернулся снова за огнивом. Открыв дверь, он увидал, что вся келлия освещается сиянием, исходящим с крышки ковчега, стекло же этой крышки все пламенело, и на нем ясно сияли огненные буквы какой-то надписи, блестя, как золото, на светлом пламенном фоне. Изумленный сим чудом, Феофан первоначально решил бежать в скит и оповестить о сем братию, чтобы они пришли бы и убедились в сем. Захлопнув дверь, побежал в скит, но, выскочив за ворота, переменил решение и вернулся, чтобы сначала описать надпись, блиставшую на стекле. Когда на сей раз вошел в келлию, то прежнего света уже не было, сияли лишь буквы золотой надписи. Феофан зажег свечку и, взяв карандаш, хотел писать, но, взглянув на надпись, не увидал ее больше на стекле и был этим огорчен, думая, что она совсем исчезла. Скорбя о сем, сел на скамейку. В это время свеча догорела и потухла. Тогда в темноте надпись опять сделалась видимой, и Феофан понял, что причина исчезновения ее был яркий свет свечи; потом он поставил свечу за дверью, чтобы она освещала бумагу, а надпись оставалась бы в тени; тогда он ее начал списывать. Надпись была в три яруса, между рогами трех крестов, расположенных один над другим, причем верхний и нижний — маленькие, а средний — большой. Вокруг первого малого креста значились четыре заглавные буквы слов: «Жив Господь Бог мой» (т. е. безумие мстит за себя, когда жив Господь Бог, отмститель всякой неправды). Над левым рогом второго креста было написано: «Умыслил сотворить нечто втайне. Твори себе, что хочешь сотворить, твори себе, но, если сотворишь — плачем восплачешь, помраченную голову свою оплачешь и будущей жизни не обрящешь».

Под левым рогом второго креста была следующая надпись: «Тайно сам за себя отмстить хочешь оклеветавшим тебя огненною клеветой, но небратолюбно злословящим и ненавистно клевещущим — огненный меч». (Т. е. их и без того ждет страшная кара).

Над правым рогом второго креста: «Если хочешь отмщение сотворить всуе злословящим тебя, — сотвори, но тогда не будешь иметь части со мною (т. е. меня помощником тебе). Если же за дело злословят, то зачем оскорбляешься? Исправь соделанные беззакония». Под правым рогом креста: «Если же поносят безвинно, — зачем оскорбляешься сим? Благодари Бога, что сподобился понести такую клевету, ибо сия скорбь есть блаженство, которого жаждут другие». Под серединой второго креста — та же надпись, что и сверху, но не одними заглавными буквами, а полностию: «Жив Господь Бог Мой».

Вокруг нижнего, третьего креста: над левым рогом — «Заушен»; под левым рогом — «Бичеван»; над правым рогом: «Поруган»; под правым рогом: «Кого ради?» На поле слева и справа против середины нижнего креста — «Отпустите — и отпустится вам». Под нижним крестом — «Распят».

Когда Феофан дописал до слов будущей жизни (вторая надпись слева на среднем кресте), то заметил, что те слова, которые он записал, исчезли со стекла. Феофан стал торопиться, чтобы списать поскорее остальное. По мере того, как он это списывал, буквы исчезали, так что, когда он окончил списывать, то вся надпись исчезла. Это чудо было прообразом того чуда, которое совершил святой Нил с памятью Феофана, ибо действием его благодати все слова, которые произнес святой в беседе с Феофаном, запечатлелись в его памяти так, как будто кто их там напечатал. Когда же святой, явившись наяву, 18 часов говорил с Феофаном о предметах высоких, духовных и таинственных, превосходящих ум Феофана, и повелел записать все это, то все эти слова, составившие рукопись в несколько сот страниц, так живо помнились Феофаном, как будто сейчас он их слышал, и он в течение года диктовал их Герасиму. Тогда с памятью Феофана совершалось то же, что со стеклом сей крышки ковчега, — как только он что записывал, оно изглаждалось из памяти, и он не мог связно пересказать даже малого из того, что только что так отчетливо продиктовал.

Когда Феофан кончил списывать, он сел на скамейку с написанной бумажкой в руках и задумался, размышляя о том, что должна означать сия надпись. Просидев так некоторое время, он был выведен из своего раздумья шумом и свистом поднявшегося сильного ветра, от которого затряслась вся ка-лива; это впечатление заставило его забыть о только что происшедшем чудесном явлении и возвратило его мысль к прежнему намерению, для исполнения которого этот ветер был как нельзя более благоприятен; Феофан промолвил: «О, вот какой подходящий ветер, чтобы спалить судно». Встав с места, он собрался опять идти к морю, вышел из келлии, продолжая все еще держать в руке листок, замкнул дверь каливы и, стоя у дверей, взглянул на небо. Увидал к своему удивлению, что над самой его головой растилается что-то белое, как будто густой туман; вглядевшись ближе, убедился, что это не туман, а полотно как будто растянутого паруса, плывущее так низко над землей, что почти что можно бы достать рукой; это Феофан и попытался было сделать, но немного не достал. Желая узнать докуда простирается этот покров, покрывает ли он также и лежащий под горою Кавсокаливский скит, Феофан вышел за ворота, чтобы взглянуть на скит, но, выйдя, пришел в исступление, увидав под собою не Кавсокаливекий скит, а Богородичную церковь, что у верхушки Афона; себя же увидал стоящим в той роще, что на склоне верхушки, над Богородичной церковью. Над церковью возвышалась высокая мачта; к сей мачте одним концом прикреплен был громадный треугольный парус, покрывавший весь Афон, а двумя остальными своими концами — одним Ивер, а другим Ксиропотам; Феофан понял, что это то самое полотно, которое было распростерто над его келлией и которое он пытался достать рукой, но не мог.

Церковь Богородичная была окружена множеством виноградников, больших и малых, но плода на лозах никакого не было — все были бесплодны (несмотря на то, что было время сбора винограда). На виноградниках стояло множество монахов в мантиях, с наметками на клобуках, держа в руках земледельческие орудия и недоумевая о такой бесплодности виноградников. Монахи беседовали между собой: отчего такая беда приключилась с их виноградниками. Они говорили: «Не знаем, отчего произошло это несчастие, и какая болезнь постигла наши лозы». «Разве не видите отчего? Не видите, что земля одичала, поросла сорной травой и черви пообъедали ростки у лоз?» «Теперь уже их не поправишь, остается только перекопать весь виноградник, от края до края» (т. е. насадить вновь). «Это мы, отцы, все видим, что следовало бы так поступить, как вы советуете, но нельзя ли потерпеть ему еще, не даст ли он побегов покаяния». «Да, побеги покаяния надежнее нового насаждения и поэтому желательнее; про новую же посадку нельзя наперед сказать, будет она расти или нет. Корни же этих лоз хороши, и если выкопаем их, то можем совсем утратить виноградник, ибо в нынешнее время весьма трудно принимаются новые виноградники. Поэтому нам жаль трогать его». «(Действительно жаль), ибо не знаете разве, что когда загорается степь, то гибнут от огня не только высохшие стебли, но и те, которые имеют сок (т. е. зеленые), и тех пожирает огонь». Такие речи и подобные им говорили те преподобные монахи, беседуя между собою. Вдруг Феофан заметил, что нашла грозовая туча, из которой сверкнула такая блистающая молния, что ослепила глаза Феофану; грянул такой сильный гром, что все стоявшие монахи пали на землю, из грома послышались следующие слова: «Отнимите покров, ибо нет более для виноградника нужды в покрове сем». Вслед за этим повелением Феофан заметил, что какие-то люди спешно спускаются с верхушки и затем, охватив канат от паруса, начинают тянуть его; парус стал мало-помалу собираться на мачту. Как только земля обнажалась от его покрова, тотчас же там подымался страшный ураган, от которого все лозы постилались по земле. Увидав последнее, монахи ужаснулись, недоумевали и говорили: «Откуда взялся такой вихрь, который повалил все лозы на землю?» Заметив же, что это произошло вследствие отъятия покрова собиранием паруса на мачту, и что чрез это виноградник подвергся такому губительному ветру, бросили они на землю садовые орудия, которые держали в руках. Сбежавшись к краю поднимавшегося на мачту паруса, они ухватились за него, стараясь удержать его, а в то же время умиленно и слезно, в один голос начали взывать и молить: «Пощади, пощади, Господи, и укроти гнев Твой против виноградника сего». «Пощади, пощади, Господи, и да не яростию Твоею обличиши виноградник сей, ниже гневом Твоим накажеши его». «Пощади, пощади, Господи! Молим Тя: не отврати Лица Твоего от виноградника Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от винограда сего». «Пощади, пощади, Господи! Вонми гласу моления нашего и укроти гнев Твой против виноградника сего, ибо мы много потрудились над виноградником сим». Но вот снова сверкнула ослепительная молния, и из раската грома раздался глас: «Что вопиете ко Мне? Не видите разве, и не знаете, что давно уже упадает виноградник сей все больше и больше, а теперь разве есть возможность исправить его? Сего ради судил Я наслать на сей безплодный виноградник аггела сатанина, дабы он искоренил его, ибо не плоды приносит он Мне, но одни поругания». Услыхав сей грозный суд, преподобные стали еще умилительнее и жалостнее взывать: «Пощади, пощади, Господи! Призри на моление наше, не лиши, Господи, виноградник сей благодати Твоея». «Пощади, пощади, Господи, отврати от виноградника сего ярость восстающих на него». Но Господь не внимал их молеянию, парус продолжал мало-помалу подниматься на мачту; но монахи, несмотря на это, не выпускали из рук края его, так что, наконец, вместе с ним сами стали отделяться от земли и повисли на нем, не переставая в то же время умилительно взывать и молить за осужденный на посечение виноградник, причем из очей их струились слезы так обильно, что уносимые ветром, они, как брызги морских волн в бурю, падали на землю. Феофан, увидав такую пламенную молитву тех преподобных за виноградник и умилительные слезы, сам тоже не выдержал и стал плакать, стоя в роще. Но вот, из храма Пресвятой Богородицы вышла Богоматерь с Младенцем на руках и промолвила: «Перестаньте, преподобнейшие и честнейшие! Не видите ли вы сами, во что превратился виноградник сей, как он уклонился (на путь погибели), какие развращенные души стал плодоприносить?» Услыхав голос Богоматери, монахи обратили к Ней взоры свои, с великим воплем и слезами умоляя Ее и говоря: «Пощади, Всецарица и Госпожа (Владычица), давшая дыхание Жизнодавцу, обнови дух и в сем винограднике, Тобою насажденном». «Пощади, Всецарица, Владычица. Утверди виноградник сей». «Пощади, Господи, Господи, ради Млекопитательницы Матери Твоей; приими моления нас, недостойных, раб Твоих, и не предавай виноградника сего пленению и искоренению; не погуби собранных нами в нем ради покаяния под кров Ее». Но Младенец, глубоко вздохнув, мужеским гласом промолвил: «Ах, и где же, где же они каются?» Сказав это, Младенец приподнял руку, чтобы сделать ею повелительное мановение убиравшим парус, дабы убирали парус скорее, но Богоматерь Своею левою рукою удержала ручку Младенца, а правую длань Свою приложила к устам Его, не дав Ему вымолвить решительного суда и сделать решительного мановения тем, которые убирали парус.

В это самое мгновение Феофану представилось, что на него повалилась сосна и задавила его до смерти. Очнувшись от своего исступления, в ужасе и страхе он увидал себя стоящим за воротами своей каливы, куда выбежал было поглядеть на скит, простирается ли и над ним то полотно; в руках своих он все еще держал списанный им листок с надписью на стекле.

Все это привело его в великий страх, и намерение свое спалить судно он оставил.

Первые списатели книги так истолковали сие видение: «Приточное значение сего видения, как мы, так и большинство, полагает быть следующим: парус, прикрепленный к Богородичной церкви и простиравшийся над всем Афоном, есть святой покров Богородицы над сею Горою, и Ее промышление и попечение о ней, благодаря которым Св. Гора и существует доселе невредимой. Множество монахов в мантиях и наметках, которые стояли на виноградниках с орудиями в руках, — суть преподобные отцы, подвизавшиеся на сей Святой Горе и просиявшие по смерти. Виноградники большие и малые суть монастыри, скиты, келлии и прочие жительства монашеские в Горе сей, насажденные с великими трудами и скорбями сими преподобными, которым они и по смерти покровительствовали. Лозы — суть монахи. Бесплодие лоз произошло от нерадения монашествующих о духовной жизни и подражании житиям отцев, что повело к уклонению в нынешнюю нашу скверную и нечестивую жизнь. Черви, пообъевшие побеги у лоз, суть многозаботливые попечения о временных и тленных вещах, и прочие, различные, из которых происходят страстные помыслы, омрачающие духовное око. Глас, сопровождавшийся раскатом грома и блистающей молнией, был глас Владыки Христа, Который из-за грехов наших повелел, дабы был отнят покров над Горой. Сильный же и губительный ураган, нашедший на виноградник, были злоумышления тех татей, которые именно в то время умыслили совершить нападение на Св. Гору, т. е. албанцев и римлян (папистов). Так как это грозило гибелью Св. Горе, то преподобные отцы и умоляли так слезно, чтобы Господь не отнимал от Св. Горы благодатного покрова Божией Матери, ибо, в противном случае, Св. Гора сделалась бы жертвой татей. Жена с Младенцем, исшедшая из храма, была Пресвятая Богородица со Владыкою Христом. Она-то и не допустила Ему дать повеление убрать покров Ее от Св. Горы. Падение сосны на Феофана имело целью устрашить его, чтобы, устрашенный сим, он отказался бы от своего намерения сжечь судно и бежать в Царьград. Вообще же, видение было, как ради Феофана, чтобы смирить его сердце и вселить в него страх, дабы помочь ему в отсечении злых помыслов, так и ради нас, чтобы мы познали бедственность нашего положения, опасность его, и пришли бы в чувство, узнав какому осуждению быть преданными на погубление албанцам и римлянам мы чуть не подверглись, и что воспрепятствовало сбыться сему. Бог, Владыка Человеколюбец укротил гнев и отвратил бедствие ради слезных молитв угодников Его и Пресвятыя Богородицы, продлив долготерпение и расточив врагов державною мышцею Своею. Но, если мы не исправимся, престанет терпеть нам, но по достоинству покарает и по правосудию потребит творящих беззакония.[164]

Глава 6. Явление святого Нила Феофану 18 января 1817 года — наяву — на дороге, и 18-часовая беседа

После событий 2 августа 1816 года Феофан некоторое время мирствовал и безмолвствовал в своей каливе, но, так как нападки того лица, имя которого умолчено в книге и которого, мы предполагаем, было Мефодий (богобородый), не прекращались, то Феофан был снова выведен ими из себя; им овладела злоба и желание отомстить безвинно преследовавшим его. Подпав чрез это во власть диавола, он задумал отчаянное дело: написал на бумажке страшные заклятия на своего врага с призыванием на него сил бесовских, затем бросил эту записку на воздух против жилища своего ненавистника; тотчас явился бес во образе ворона и, схватив записку, унес ее. Феофан же решил, не медля, покинуть Св. Гору и отправиться в Царьград, отчаявшись в возможности продолжать жительство на Афоне, имея также намерение оклеветать своего ненавистника в Царьграде перед турецким правительством. С этой целью он стал приготовляться к отъезду.

Одновременно со злополучием Феофана впал в беду и другой человек, особо опекаемый святым Нилом, а именно Герасим, которому, как мы видели выше, святой запретил покидать место своего пострига (когда явился Феофану после вручения частиц мощей во образе врача Анатолия, во время исступления его на бдении в скитском храме). Герасим не вынес скорбей, несмотря на то, что святой предупреждал его о них, и ушел было из келлии; к счастию, поспешил одуматься и возвратиться, но тут ему встретилась новая скорбь: в число братии был принят один благоличный юноша. Герасим начал смущаться женственным видом его лица и весьма скорбел о том, что оказался подверженным такой низменной страсти. Поэтому он начал требовать от старца и братии, чтобы вновь поступивший юный брат был удален, в противном случае сам грозил уйти. Это повело к раздору среди братии келлии, ибо одни стали на сторону Герасима, требуя вместе с ним удаления молодого брата, другие, в том числе и старец, не считали нужным уступать их требованию. Феофан тоже вмешался в эту ссору среди братства келлии Тимофея и, находясь в дружественных отношениях с Герасимом, стал настаивать, чтобы он отступил от своего требования.

В описываемое утро, побывав в скиту и горячо поспорив с Герасимом, Феофан позволил себе, ввиду его несогласия, заклять его словами: «Не смей же, если не примиришься с юным братом, ни епитрахили надевать, ни литургисать, ни — благословен Бог — говорить…»

Гибель, угрожавшая, как мы видим, Феофану и Герасиму, вызвала новое явное и чудесное вмешательство преподобного, несмотря на то, что при последнем своем явлении год тому назад он сказал, что больше не побеседует с Феофаном ни наяву, ни во сне. Впрочем, эти слова имели некий таинственный смысл, ибо, во-первых, это должно было побудить Феофана внимательнее быть к своей духовной жизни и не надеяться на то, что святой будет и впредь так же часто являться ему и чудесно спасать; с другой стороны, эти слова преподобного имеют отношение и к нам, чтобы мы не ждали бы ныне от святого таких же чрезвычайных и небывалых чудес, не презрели бы их, но благоговели бы перед ними и ценили бы слова, сказанные нам посланником Божиим с неба.

Разойдясь с Герасимом, Феофан вернулся в каливу. Нарубив вязанку дров, взвалил ее себе на плечи и понес к свальщику шапок, дабы свалять две шапки, которые он связал, для того, чтобы на вырученные от продажи сих шапок деньги уехать в Царьград. Отойдя несколько от своей каливы, он встретил святого, который шел к нему на встречу во образе духовника Матвея со Свято-Аннинского скита.

Было около восьми часов дня по местному зимнему исчислению времени, что соответствует нашему полдню; беседа же их продолжалась до двух часов утра, т. е. до рассвета или, по-нашему, до шести часов утра следующего дня, причем, вследствие чудесного действия святого, Феофан, несмотря на необычайность беседы, не догадывался до самого конца ее, что говорит со святым Нилом, а не с духовником Матвеем. Стоя и слушая святого с тяжелой вязанкой на плечах, он нимало не ощущал тяжести ее, не ощущал продолжительности беседы и наступления ночи; только когда святой покинул его, заметил, что занимается рассвет и что на плечах его ноша. Другое чудо, явленное во время этой беседы святым, было необычайное изощрение памяти Феофана, благодаря которому он помнил в подробности и в последовательности все, что говорил ему святой, помнил в течение нескольких лет, пока не записал всего, как повелел святой; по написании же, он постепенно, по мере списывания, забывал речь святого и не был в состоянии последовательно повторить даже немногое, что только что перед тем подробно продиктовал.

Когда Феофан поравнялся со святым, они приветствовали друг друга, и святой спросил: «Что нового? Как поживаешь?»

Феофан: «Иду шапки сваливать и набрал дров, чтобы снести туда».

Святой: «А я намеревался посетить тебя, чтобы взглянуть на твою каливу».

Феофан: «Хорошо, я положу дрова здесь, и пойдем».

Святой: «Нет нужды возвращаться — и без того повидались».

Феофан попросил дать ему благословение и подать ему руку, чтобы поцеловать ее, извиняясь, что будучи обременен ношей, не может положить поклона, и сказал: «Прости, не могу поклониться тебе, так как нагружен». Святой же не подал ему руки, чтобы поцеловать, но отошел в сторону с дороги, на поляну, потом снова приблизившись к Феофану, сказал: «Ради чего ты, несчастный, творишь такие соблазны?»

Феофан: «Ни с кем я ничего не говорил (т. е. ни с кем не имею сношений и творить соблазнов не могу)».

Святой: «Кому ты это говоришь? Разве не ты сказал нашему иеромонаху Герасиму: если так, то да не служишь более и да не литургисаешь, если только не перестанешь изгонять того человека из братства, и да не дерзаешь благословлять начало и говорить — благословен Бог — ни ектений говорить, ни епитрахили надевать. Вот завтра или послезавтра приедет отец твой на поклонение на Афон; пускай он видит, что ты такой (т. е. под заклятием) и не можешь служить, и пусть узнает из-за чего. Ему-то дадут дорогу (т. е. юношу-то отправят из-за тебя), но пусть же и тебе узда будет (т. е. но за это буди и ты связан клятвою), чтобы и ты боялся впредь. И как осмелился ты так говорить с таким человеком и сказать ему такие слова? Не знаешь разве, что он человек немощный, несчастный, в скорбях, а ты, вместо того, чтобы утешить его, творишь ему скандал (закляв не служить и не литургисать — публично разглашаешь распрю). Худо, худо, что мы живем среди камней, — сказал ты ему, но себя не видишь, что ты, живя в поле (т. е. в пустыне), столь оскверняешь поле сие?» (Т. е. Феофан позволяет себе осуждать жизнь братства).

Феофан: «Поверь мне, не для того, чтобы сделать соблазн, сказал я ему это, но, чтобы заставить их примириться».

Святой: «Ты говоришь, что не хотел делать скандала, а чтобы устрашить его этим? Но какое тебе дело до их внутренних состояний и дел? Не видишь разве своего собственного состояния (бедственного) и своего несчастия? Ты не сидишь в каливе своей и не творишь той молитвы, какую следовало бы тебе творить, т. е.: «Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя, мерзость запустения», — и не устремляться в чужие дела, вмешиваться в совершение божественного Таинства (т. е. запрещать иерею литургисание)».

Феофан: «Я этим ничего не повредил, и что я этим повредил?»

Святой при этих словах перекрестился и воскликнул: «Господи помилуй! Да какое твое дело вмешиваться, о, человече? Как осмеливаешься ты, не взирая на свое зловоние, несчастный, браться примирять других и запрещать совершение богослужения?!! И что имеет сей человек (т. е. какое препятствие нашел ты в нем для продолжения служения), что ты так судил его? Хотя он, сознавая в себе сию страсть, и сам не служит, но что такое эта его страсть? Ничего нет, одна тень, одно лишь паутинное плетение завистника (диавола). Не следует ему только смущаться от сего зловония, которое видит и ощущает в себе, т. е. нечистых мыслей и смущений, наводимых на него врагом против его воли, — закрыл нос рукой, прошел мимо — и прошло, и ничто есть; он же так смущается от этого, что уходить хочет, но куда же он от искушений и диавола уйдет? Если уйдет, то все утратит, ибо кто, покинув самовольно место метания (т. е. место пострижения и обетов покаяния), не вышел потом и совсем в мир? Так случилось и с тем иеромонахом нашим (т. е. Феодоритом), которого мы столь старались умирить и не могли успокоить; он все-таки ушел и купил каливу, чтобы якобы мирствовать; пусть бы и мирствовал себе там; но отчего же, вместо того, чтобы мирствовать, пожелал съездить в мир? Когда он вернулся из поездки в мир, мирна ли его совесть? Не осквернена ли его мысль? Не жалит ли его ежедневно мирское жало? (Т. е. воспоминания, впечатления, похотения суетных и пр.). Так бывает и с каждым, покидающим место своего покаяния, — он впадает в эти страсти, как мы сказали. Не знаю, чего ему недоставало, что он не мирствовал, и что его принудило уйти. Чем он здесь смущался настолько, что считал невозможным мирствовать и спасаться? Повинующие (т. е. начальствовавшие над ним, или старец и старшая братия) повиновались ему, т. е. уступали ему, подобно Евлогию, описанному в житии прп. Антония Великого, подобравшему Христа ради прокаженного на улице и посвятившему себя на служение ему, но, вместо признательности со стороны последнего получившему ненависть и, наконец, решительное требование прокаженного отнести его обратно на улицу, туда, где подобрал, ибо ему нравилась базарная толпа, и не хотелось находиться вдали от сей толпы.

Пусть же Герасим возблагодарит Бога и воздаст Богу славу, как за то, что имеет эту страсть и не может от нее избавиться, так и за то, что он в общежитии, ибо, не будь этого, он, имея склонность к любоначалию, совершенно погиб бы, сознание же в себе постыдной сей страсти смиряет его. Не будь сего, не только в скиту ему не удержаться, но и в монастыре, и во всем Афоне, тогда облекся бы он в гнилую одежду мира. Поэтому, да благодарит он Бога, что Он не отнимает от него сей страсти. Однажды, по молитвам преподобного отца нашего Нила избавил его Бог от страсти, подобно этой, мучавшей его, сделав это ради того, чтобы он не пришел бы в уныние и не возроптал бы, а также, чтобы восчувствовал бы милость Божию, возблагодарил бы Бога за это избавление и прославил бы Его, но он оказался неблагодарным, позабыл и Бога, и то благодеяние, которое Бог ему оказал. Так как отвращение сердца от Бога не может укрыться от Него, ибо Он — сердцеведец, то за это Бог послал ему обручение сей страсти (т.е. неотступно попустил преследовать сей страсти его). Так Бог сотворил с ним, чтобы не погиб он от своей страсти (псилафизма любоначалия) и чтобы это препятствовало его погибельным намерениям, которые имеет несчастный».

Внимая этим словам святого, Феофан в уме спрашивал себя: за что сей человек так любит Герасима? Святой же в ответ на эту мысль тотчас сказал ему: «Если хочешь знать, из-за чего Бог так печется о нем, то слушай и узнаешь. Божественное попечение о людях бывает двояким: во-первых, вообще печется Господь о каждом человеке, чтобы он не погиб, во-вторых, сугубо промышляет о том человеке, коего родители благоугодили Ему благоутробием своим, состраданием к бедным и милостынями. Так, например, за страннолюбие родителей Всецарица Богородица, когда следовала с Бого-младенцем Христом в Египет, явила особую милость к их дитяти, которое Она утешила на руках Своих и накормила девственным молоком Своим. Благодать сего млека не утратила силы до самой смерти разбойника и явилась в исповедании истинным Богом Ее Сына. (Выше (в первой части, глава X) о сем сделано изъяснительное примечание).

Но какого примера тебе еще нужно? Возьми пример с лавры. Если бы она не пожалела тебя и не оставила бы тебя жить в пределах своих, дозволив поселиться в границах своих, на земле своей — получила бы она, думаешь, мощи преподобного? Но, так как они поступили благоутробно, то за это они и удостоились получить святые мощи преподобного.

Так же точно и келлия Безбрадых: не оказывай они тебе приюта и не помогай тебе несколько в твоих нуждах — не получить бы им такой большой части пресветлых и святых мощей преподобного. Ну, а где же видишь ты дар Кавсокаливскому скиту? Почему они не приобрели благодати святых мощей? За несострадательность их к тебе и за неверие к святому. Однако сей сострадательный преподобный все-таки пожалел их и воспомянул о них; поминая их малую память о нем, помянул и их малой частью мощей своих (т. е. уделил и им часть малую).

По этому самому, если родители Герасима столь пекутся, чтобы не попустить погибать беднякам, которые суть чада Божий, помогая им и словом и делом (т. е. милостынею и заступничеством перед турецкими властями, словом утешения и назидания), то возможно ли Богу оставить погибнуть дорогому их чаду, тем более, что оно посвящено ими Богу? И Бог, поэтому, старается исправить его от высокоумия, любоначалия и самомнения, но Герасим никак не хочет расстаться со своим высокоумием, и чем только он не прельщается? Идет и прельщается собою (псилафизуется), сидит — прельщается (псилафизуется), говорит — прельщается, псилафизуется; не имей он такой привычки, имел бы он часть (т. е. сподобился бы благодати святых, или причастия Святаго Духа); это и для родителей послужило бы большим радованием, но лукавство его препятствует исполниться на нем намерениям Божиим (т. е. готовности Божией даровать ему сию благодать). Если же он оставит свое лукавство и склонность к высокоумию — избавится и от своей страсти; великою радостию возрадуются о нем его родители, в противном же случае надлежит понести его родителям весьма большую печаль о нем.

Что же это за высокомерие в нем, которым он, несчастный, прельщается, сам того ни мало не сознавая (псилафизуется)?

Прелесть эта (псилафизм) есть сие: когда он идет, то помысл в нем говорит: «Я хожу с такой скромностию, нет здесь в скиту другого подобного мне, я служу хорошим примером всему братству». Когда сидит и с кем беседует, то говорит с тем же псилафизмом, то есть высокомерно; если собеседник скажет что, не угодное его властительскому уму, он тотчас гневается. Когда сидит за трапезой, тоже насыщается своим псилафизмом (т. е. пребывает во власти той же страсти высокоумия), ищет ропотливым, склонным к осуждению и властительским разумом какого-либо повода (т. е. празднословия и, перебирая недостатки ближних), и найдя благословную причину осудить кого, — гневается, как никто другой. Когда читает в церкви, — таким же образом прельщается, псилафизуется. Когда кто посетит его, тотчас возносится над пришедшим, считая долгом начальственно поучать его, и сим прельщается (псилафизуется).

Пусть Герасим не прельщается мечтой спасаться в одиночестве».

Здесь святой привел ряд примеров, чтобы уяснить сколь предпочтительнее спасаться в общежитии и сколь много теряют те подвижники, которые, успешно подвизаясь в послушании, ловятся на прелестную диавольскую удочку вожделения пустынной жизни, которая им не по силам; бросив свой посильный подвиг послушания, удаляются они в пустыню и погибают. В общежитии страсти, как посторонние подмеси в масле горящей лампады… «перегорают, души очищаются, просвещаясь, как солнце, и светятся в лике преподобных».

Выслушав эти слова, Феофан сказал святому: «Из твоих слов я могу заключить, что ты хочешь убедить меня покинуть мое нынешнее жительство и вступить в общежитие, но ты напрасно стараешься; я этого не сделаю, ибо узнал что за добро общежитие — только одна слава, что общежитие. Ты же расхваливаешь так общежитие за то, что мой бывший игумен Савва — земляк тебе (Мореец), оттого-то ты так его и восхваляешь».

Святой: «Да разве ты пригоден для общежития, несчастный? Ты для общежития, — что подошва для грядки, которая только и может, что топтать свежие побеги и портит молодые растения огородника, за это огородник и изгнал тебя вон. Итак, будучи изгнан огородником, — куда ты больше денешься, как только в пустынное место (досл.: непотребное место). Таков и ты, непотребная подошва общежительская, которую изгнали оттуда, чтобы не отравляла других, изгнали в место никому не нужное, чтобы ты смердил себе там, где живешь, и смердишь величайшим смрадом.

Впрочем, для тебя послушание общежития заменяет сие: исполняй все то, что сказал тебе святой; без совета и без спроса ничего не предпринимай и никуда без совета не ходи, ибо как сказано: муж безсоветен — сам себе враг.

Выслушай, о, уединенник, еще одну притчу, как прекрасно блестят камешки на морском берегу…

Невозможно постичь искусство монашеской жизни и обрести мир душе (т. е. свободу от страстей), без пособия послушания…

…Ушедший из общежития в одиночество потом возропщет и скажет: «Зачем не остался я в общежитии, ибо я теперь страдаю от внутренней мысленной брани» (гл. 2, часть 3)». На это Феофан возразил: «Что же ты-то, расхваливая так общежитие, живешь одиноко и не поступаешь в него? Наверное оттого, что деньги имеешь, не хочешь лишиться их, и много у тебя всякого добра». Святой же продолжал: «Да, предпочитают одиночество общежитию именно ради того, что дорожат своими деньгами и своими кастрюлями… то есть следованию своей воле и помыслам…» Посем, завершив свою речь о преимуществах общежития, святой коснулся и главного порока в нем, многословия, и, сравнив многословие с ехидною, рождающею только подобных ей ядовитых ехидн, истолковал троякое девство души, и отсюда, сравнив добродетели с голубем, горлицею и соловьем, голубь — образ чистоты и незлобия, горлица — целомудрия и молчания, соловей — любви к Богу и молитвы, начал многие свои поучения и слова о разных предметах.

Толкование преподобного, как неверие и похоть рождают грех и как грех рождает смерть; толкование грехопадения прародителей и сказание о том, как Бог готов был простить людей, если бы они покаялись, и как люди ожесточились сердцем, после чего святой сказал: «Вот и ты с твоим советником творите то же самое: предпочитаете путь погибели. Как Бог дал Адаму заповедь, чтобы он спасся чрез соблюдение ее, так и преподобный отец ваш Нил дал вам спасительную заповедь, чтобы она послужила бы для вашего спасения, но вы так же презрели спасительную для вас заповедь преподобного, как Адам и Ева презрели заповедь Божию…»

Истолковав грехопадение Адама, святой уяснил, сколь великою благодатию обладали люди, как они были светосиянны, и сколь прекрасен был рай, посем изъяснил братоубийство Каина (часть 2, глава 2). При сем святой открыл, что Авеля Бог облек первого благодатию молиться за брата своего.

Посем святой изобразил, как после Адама грех перешел во все человечество, как овладел человечеством, подобно тому, как плющ овладевает деревом. При этом он разделяет грехи на 33 главные ветви, подразделяемые на три категории, причем поясняет, как вера, надежда и любовь соединяют человека с Богом, и как наоборот: неверие, отчаяние и злоба соединяют и уподобляют человека диаволу. Говорит здесь также о том, что побудило Господа сойти на землю, учредить Церковь и снабдить ее Телом и Кровию Своей, подобно как соком лозным — грозды, и, как наоборот, диавол передает грешникам свою сущность и пятиобразие греха. Как ведут борьбу из-за спасения и погибели каждого человека добро со злом (подразумевается благодать со ангелом-хранителем и злой дух). Сравнение греха с азбукой, о книге жизни, и о том, как в делах людских перемешиваются добродетели с пороками, то есть добрые и худые побуждения, вызывающие какой-либо поступок, соединяясь в один звук, как буквы в слоге; будущий их разбор на Страшном суде. При этом святой сказал: «Тот, который отпадает от Церкви, чрез несохранение трех чувств соединяется с адом, ибо беззаконники, т. е. нечистые духи, оплетают беззаконного человека всевозможными оплетениями… и вполне овладевают им, иссушая все его соки и изнуряя душу его всевозможными грехами.

Подобно сему, впал в бедственную власть беззаконников и ты с твоим доверенным (другом), вследствие неверия вашего; они оплели вас и сделали нечувственными».

Услыхав эти последние слова, относящиеся до него, Феофан засмеялся, святой же Нил сказал: «Смеешься, несчастный? Завтра будешь плакать». Затем он продолжал речь свою: «Итак, каковы же должны быть те несчастия, которым подвергает себя беззаконник, впав во власть мучителей?.. Сие ведомо лишь тому, кто впадает во власть греха… сиречь бесов, как, например, ты, беззаконник, изведал сие, впав во власть их».

Затем святой говорит о том, как пал Денница, какова зависть его к людям, как борят злые духи грешников грехами, а праведников лестию; также сравнивает двоякое упоение грехом и Святым Духом, приводит в пример св. Иакова Персянина и других святых и говорит, сколько непобедима в людях сила благодати Св. Духа, и как призрачна сила отверженных злых духов, уловляющих людей прельщениями и запугиванием…

Затем святой раскрывает, что именно открывает диаволу доступ в душу человека для искушения его, а именно: неверие сердца, т. е. не только выраженное неверие догматам, но и в верующем — нечувствие живой веры, затем — нечистота и отчаяние, и сравнивает их с тремя дверьми дома, которые, когда бывают заключены, то неприступна душа для татя и в ней воссиявает благодать… Затем приводит пример уловления души диаволом чрез лесть некоего подвижника.

Далее святой убеждает грешников ни в коем случае не отчаиваться и обращаться с покаянием к Всещедрому Искупителю, Который распялся за нас, а также поясняет, почему невозможно покаяние для злых духов.

Затем излагает, как произошел потоп, как Бог давал время на покаяние, и как возненавидели люди Ноя… Затем преподобный указывает на степень растления нынешних людей, обличая монашествующих в нерадении к богослужению, затем взывает к посвятившим себя Богу, дабы внимали себе, хранили бы себя от пороков и соблюдали монашеские добродетели, причем приводит притчу о паре, о самопожертвовании горлицы за горлицу, о последующем самоотречении и о скорбной жизни горлицы (часть 3, главы 5-4).

В заключение сей притчи святой взывает к иереям, иеромонахам и досточтимейшим монахам, дабы старались подражать сей горлице, также хранили бы себя от празднословия, особенно по св. Причастии, особенно иереи, которым подобает весьма обдумывать и размерять слова свои… Затем святой спросил: «Феофан! Ходил ли ты когда, хотя раз, в пещеру?»

Феофан: «Не хожу, ибо святой запретил мне ходить».

Святой: «Хорошо делаешь, что не ходишь, и не ходи, пока не сделаешься монахом; когда же примешь схиму, тогда ходи в пещеру, и приими возвещение преподобного Нила, т. е. возьми на себя обязанность передать возвещенные им слова людям, а также заботу о возжигании лампадки в пещере. Когда же примешь схиму, да не упустишь когда-либо надеть ее на себя»…

Вслед за сим святой выяснил значение монашества, как воинствования Царю Небесному, сравнив разные степени монашества с разными степенями боевой готовности войска; привел пример доблестного и малодушного воина и, наконец, снова обратился к Феофану: «Ходи в пещеру и приими завет преподобного Нила; потом приходи, и уходи и не замедляй, но будь лишь — заходя и выходя — ибо, видя тебя там, смущаются, хулят сострадание и безмерную милость Божию, которую Он сотворил тебе, недостойному созданию Своему, явившему такую неблагодарность в недостоинстве твоем благодетелю твоему».

Феофан же сказал: «Не буду ходить, ибо впадаю в искушения». Святой: «Ходи и не бойся, ибо к тому времени успокоятся производящие соблазны, но только, когда ходишь, да не умедляешь, но уходи поскорее из окрестностей келлии».

Глава 7. Продолжение восемнадцатичасовой беседы. Обличение Дионисия, наставления Феофану

Причина, почему святой сказал Феофану, чтобы он не ходил в его пещеру, пока не станет монахом, теперь же сказал, дабы ходил в пещеру, но не умедлял в ней, а был бы только входя и выходя, — причина сего заключалась в следующем.

Иеромонах Дионисий, игумен и старец келлии Спанон, что близ пещеры святого, не верил в подлинность чудес святого, не верил, что святой на самом деле являлся Феофану и беседовал с ним, и посему не соблюл завета преподобного, переданного ему чрез Феофана, продать его судно и пчеловодство; Дионисий полагал, что все это лишь выдумки Феофана и поступал с Феофаном враждебно.

Ввиду этого и заповедал святой Феофану не ходить в пещеру, пока не сделается монахом; посему и Феофан отвечал святому: «Не стану ходить, ибо впадаю в искушение»; святой же сказал: «Ходи и не бойся — к тому времени успокоятся производящие». Эти слова были предсказанием святого и означали, что к тому времени имеет умереть иеромонах Дионисий. За неверие в чудеса и явления прп. Нила Дионисий был ужален ехидною в голень, согласно пророчеству святого, как увидим ниже; спустя двое суток по ужалении умер в лавре и похоронен, как странник на чужбине, по предсказанию прп. Нила; итак, когда Феофан пошел в пещеру и сделался монахом, то Дионисий был уже мертв.

Продолжая речь о Дионисии, святой сказал: «Не соблюл он заветов преподобного Нила, ибо счел их, как за слова, сочиненные тобой, стал противником преподобному и не только поспешил преступить заповеди преподобного, но воспламенил и ядоужалил неверием своим всю внутренность (т. е. обитателей Св. Горы).

Неблагодарное неверие Дионисия сделалось господствующим во внутренности (т. е. внутри Св. Горы, картинно называемой святым внутренностию организма, а неверие Дионисия, ядом ехидны, отравляющим весь организм чрез язву в ноге). И стали они (т. е. насельники Св. Горы) нечувственны к благодеяниям преподобного, ибо он отравил их ехидниным ядом своего неверия (как бы в знамение сего греха, Дионисий умер чрез ужаление в ногу от ядовитой ехидны).

Когда ехидна ужалит лишь в ногу, яд ее входит во все тело, до всех глубин (т. е. до внутреннейших органов тела), все тело человека ядонапояется, совершенно умерщвляется и погребается в землю; потом тело разлагается, остается только мертвый скелет. Тому же подвергается и сей ядовитым жалом своим (т. е. такой же участи подвергает Дионисий, своею хулою и неверием, монашество на Святой Горе, которое, если не примет увещаний святого, должно неминуемо утратить духовную жизнь и стать духовным скелетом), отравляет чувствительность, да не восчувствуют предстоятели слушающих (т. е. старшая братия монашествующих на Афоне) чудес преподобного. И, на самом деле, вследствие хулы Дионисия, святогорцы не вняли угрозам святого и его призыву к покаянию и вот, через 3 года после приводимых изречений святого, Св. Гору постигла страшная кара; она совершенно запустела, насельники ее большею частию лишились погребения во Св. Горе, ибо принуждены были бежать со Св. Горы и умереть на чужбине. Этого бедствия не случилось бы, если бы проповедь преподобного, переданная чрез Феофана, была принята святогорцами со смирением и верою. Так как, по словам святого, главным виновником этого был Дионисий, то вот какую кару объявляет ему святой.

«Так как сему он подвергает Св. Гору и сего деятельно достигает ядом своего неверия, то и себе да ожидает такой же кончины, т. е. на чужбине, от жала змия, — нечувственный сей! Да ждет он себе ехидну, которая чуждоизгонит его чрез укушение в голень. Но не только он один подвергнется каре, но и другие, которые находятся в келлии сего мамонта (т.е. тучного и слонообразного, каким был, по-видимому, Дионисий), являя подобное неверие и презирая монашеский подвиг. И всякий таковой, находящийся в келлии сего мамонта, да не чает избавиться от ядовитой сей чаши и быть погребенным на своей келлии, — но чашею сею будут ядонапоены они и погребены на чужбине!..[165]

Что поделать мне с ними, несчастными! Жалко мне их, но им души своей ничуть не жалко!.. Предают они себя погибели… Бог жалеет человека, но человек не жалеет души своей… Что можно пособить твоей душе, что может сделать тебе Бог, когда ты добровольно предаешь душу свою аду?.. Если человек сам желает себе муки, — то что будет делать ему Бог? Он и определяет ему: «Ступай туда, где ты сам себе уготовал место». Лучше было бы не родиться человеку тому, нежели услышать от Бога таковые слова!..

Да остерегаешься же — да не входишь внутрь лавры. Ибо твоя воля превратная. Т. е. легко соблазняешься, когда представляется случай ко греху, неустойчив в добродетели; посему многолюдство является для тебя опасным, око твое лукаво с лукавым помыслом твоим… Имей сию свободу праздновать вне, т. е. ходить на праздники в большие обители и проводить там праздник, — три раза в году: в Воскресение Господа нашего Иисуса Христа, в Честное Успение Богородицы и праздник архангелов. Там, где будешь проводить праздник, глаза свои вчетверо устрой.[166] Т. е. как говорится: смотри в оба.

Ибо враг не спит, но беспрестанно кознодействует, дабы поглощать несчастных людей, подобных тебе… Как действует и рыбак… Рыба же, приходящая туда, т. е. в сеть или на приманку, погибает.

Да хранишь себя от того, чтобы иметь монету в келлии твоей или носить при себе».

Глава 8. Увещания, обращенные к Тимофею и Герасиму, о том сколько отмщает Бог, если кто коварно вытеснит кого из места, назначенного тому Богом для спасения; притча о некоем царе-братоубийце

Напрасно ты обесчестил доверенного твоего друга, Герасима, закляв его не служить. И что имеет он, чтобы не смел служить? Разве имеет он что в себе такого, что ищет отсечь себя от богослужения? Ничего такого в нем нет, а если и есть нечто, то от завистострастцев, как говорю я тебе. Но только пусть они сего не делают, пусть потерпят человека того: пусть пока живут вместе, как и раньше. Если желает Герасим искоренить корень страсти, то да исповедует ее, страсть свою, пред собратиями своими, ибо сам допустил ее укорениться в себе. Они же, т. е. братия келлии Тимофея, которая намеревалась выжить Герасима с келлии, — да не сопричислятся к части Каина. Герасим же, да не вменяет себе того, что пострадал, т. е. да не поминает тех обид и скорбей, которые перенес от некоторых из братии, помня обещание, которое он изрек пред жертвенником. Пусть помнит коленопреклонения и те склонения рук к земле, которыми он склонялся, творя обет свой: не покидать места своего пострига, что бы ни случилось, иначе болезненнейшее страдание постигнет внутренности его… И тогда не получит он себе исцеления ни от человека, ни от милосердия Божия, кроме смерти, смерть же будет ли целебна для болезненного страдания того,[167] — сие ведает Бог. Да изберет себе из тех двух одно. Во-первых, да повергнет на землю высокое мнение о самом себе, да отдаст свою волю другому человеку, да вверит себя в послушание, да искоренит из сердца своего страсть завистострастную, да переносит всякие оскорбления и от всех любя, а не только от тех, кого любит, или то, что любит. Если кто любит людей, люди же его не любят: какой ему от этого ущерб? Дословно написано: какая ему польза, — но по смыслу, очевидно, следует перевести «ущерб». Это и есть первое из двух. Да творит же благое и богоугодное пред всеми людьми и бысть ему Бог Помощник и Покровитель… Если же нет, если не сделает сего, но удержит волю свою себе, т. е. не подчинит себя в послушание, будет продолжать возноситься самомнением, — то да пожнет плод своих страстей… и да не говорит в себе, что Бог спустит; Бог не забывает ничего, но лишь долготерпит, как долготерпит и ему… Бог пребывает на высоких и верви каждого, т. е. как бы веревки от руля ладьи каждого человека, содержит в руке Своей и силою Своею правит веревками теми. Того же, кто сам отчуждается от Бога и веревки других желает спутать, Бог имеет в руце Своей, и за это желание по справедливости карает того, кто идет отрезать от руки Божией веревку другого. С тем случается то, что выпускается из рук Божиих его собственная веревка; отсечь же веревку другого ему не удастся.

Если же веревка отсечется, есть путь и средство снова привязать ее. Кто же это?! Это есть жизнь, т. е. Господь Иисус Христос: «Аз есм Живот», и покаяние со стороны грешника. Пример этому мы видим в преподобной Марии Египетской.

Что такое исторгание веревки из руки Божией? Выпущение веревки Богом из руки Своей, т. е. предоставление человека погибели есть отречение от Бога, как было с тем иереем, который искал, как бы отсечь веревку другого от руки Божией, но вместо того вырвалась его собственная веревка. Потом сказал святой Феофану: «Знаешь ли ты его?»

Феофан же сказал: «Не знаю, кто он».

Святой ответил: «В скиту был один иерей, подчинивший себя двум братиям, т. е. посвященным монахам, которые владели келлиею и, приняв сего иерея, согласились вписать его третьим владельцем ее в омологию; за это он обещал им великую признательность и безропотность. После сего делал он метание святой Анне. Когда происходил обряд принятия его в число братии скита святой Анны, обещал быть прахом подножия ног сих двух братьев, пока не похоронит их. Однако несчастный позабыл свое обещание, начал сеять в себе злое семя, которое произвело злой плод в его сердце следующим образом. Возомнил он о себе, что, как иерей, он не может подчиняться двум братиям (простым монахам), а должен быть правителем жилища. С этим самомнением вошла в него страсть заботы о том, чтобы изгнать другое лицо, а самому остаться в доме вторым. Никому не открывал иерей этой страсти, и мало-помалу укоренились в нем две страсти, т. е. зависть и злопамятство. По великой своей зависти, он начал жаловаться, что терпит несправедливости, объявляя, что его выживают, цель же его была отрезать веревку другого из рук Божиих, т. е. выжить второго владельца. Мало того, он еще и литургисал с такою сокровенною страстью, литургисал, пребывая во враждебной страсти к своему брату!..

Однажды пошел он литургисать с таким чувством; кончил литургию и вышел из храма. Но Бог не мог долее держать такую веревку в руке Своей — и она выпустилась из руки Его!.. Мановением Господа Бога иерей сокрушился следующим образом. Перестала идти вода по водопроводу к нему в келлию. Пошел, несчастный, исправить водопровод, но тут выпустилось беззаконие его, т. е. пришел час воздаяния беззаконию его, он низвергся со скалы, убился насмерть».

Феофан сказал: «Не говоришь ли ты про о. Косьму, который свергся?» Святой же сказал: «Да. Видишь ли, какой смерти он был предан! Хотя чашу эту, т. е. смерть, и все мы вкусим, но несчастны те люди, которые порабощены, т. е. так порабощены грехам, что умирают во грехе, без покаяния!.. Когда же Бог принимает в руки Свои веревку от (руля ладьи) человека? Т. е. особо промыслительно начинает править судьбою человека? Со времени крещения Господь берет крещаемого в руки Свои.

Пусть Тимофей сходит на мельницу и пусть вытащит из мельницы мешок пшеницы. Если мельник воспротивится, чтобы было оказано такое презрение к мельнице, т. е. такое правонарушение, то тем более Бог не допустит нарушить права человека, говорим — изгнание брата из обители Его, но того, который находится в непокорстве и бесчинии и никаким образом не может исправиться, такой человек да изгонится и да искоренятся, да не присоединятся к его злу прочие братия!..

Но он, т. е. Тимофей, да остережется, как бы ему не сопричислиться с некиим царем, который был умерщвлен людьми; Тимофей же будет наказан Богом Спасителем.

Сей царь имел одного брата, которого рукоположил в диаконы, цель же поставления в священную жизнь была: да не случится, чтобы он воцарился и не захватил бы его царства. Однако, рукоположив его в священный сан, царь не успокоился. Страсть зависти гнездилась в сердце царя; мало-помалу дала она ростки и плод. Царь столь помрачился, что повелел умертвить брата.

Когда умертвил царь брата своего, Бог повелел душе убитого, чтобы она, как тень, являлась каждую полночь в священном облачении, держа чашу с кровию в руках, и говорила бы: «Брате, пей кровь мою!» — подносила бы чашу к устам его, и всегда говорила бы: «Брате, пей, да насытишься царством твоим!» Душа делала так, как повелел ей Бог; с великим шумом она приходила каждую ночь и со гласом: «Брате, пей кровь мою, да насытишься царством твоим», — прикасалась чашею к устам его и говорила: «Пей, брате, не бойся, что оскудеет — полна есть!» Душа продолжала беспрестанно являться, так что царь совершенно не имел ни сна, ни покоя… Переменил он свою комнату на другую, не успокоится ли там; но и там увидал то же самое: «Брате, пей…» Переменил он опять дворец, не виновата ли в сем местность дворца: но то же самое: «Брате, пей…», — не мог найти и там покоя. Наконец, оставил он царские дворцы в запустении, удалившись в дальнюю страну, говоря себе, что это от воздуха и местности так действуют сны, и не соображая, что это есть кровь брата его!.. Но и там, в дальней стране, брат предуспел раньше его. Когда царь после утомительного пути прилег мало почить, то послышалось опять: «Брате, пей, ибо из-за этой чаши ты великий подъял труд!..» Царь пробудился смущенный и встревоженный.

О, царю! Отчего так расстраиваешь себя, смущаешься, и не загладишь содеянного беззакония? Зачем бежишь ты с места на место, а не соберешь духовников, которые подвластны тебе, и не воскликнешь перед ними: «Согрешил я, отцы, на небо и перед вами всеми», — почему не откроешь пред ними страдания твоего и не скажешь, как Манассия и Давид: «Господи! Да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом Твоим накажеши мене… Исцели мя, Господи, яко смятошася кости моя и душа моя смятеся зело…»»

Потом святой сказал: «Видел ли сего бегавшего, чтобы избежать чаши? Так и Тимофей, если выживет Герасима со своей келлии, не только испиет, но и ядонапоится, как царь тот».

Затем святой обратился снова к учению о духовных явлениях и о том, что человеку свойственно быть искушаему, что Господь попустил диаволу соблазнять и Его Самого — Несоблазняемого; о силе покаяния и кто есть блаженный и треблаженный.

Затем святой открыл, кто был разбойник, помилованный на кресте, и кто был разбойник, похуливший Господа.

Глава 9. Обличение святым нечувствия и забвения своих грехов Феофаном и объяснения его, почему св. Нил явился ему, а не другому

Окончив речь о двух разбойниках, святой сказал (как бы собираясь уходить): «Довольно, время прошло, пойдем». Феофан, выслушав то, что говорил святой, пришел в умиление (раскаялся, что вмешался в распрю Герасима, осудил и оскорбил его) и сказал: «Чего мне от них надо? Что имеют — да имеют, а мне теперь страдать из-за их соблазнов!» Святой же сказал: «Не знаешь разве, что кто вмешивается в таковые и наследует их, тот сам стремглав ввергается в искушение, становясь посмешищем для других». Феофан же сказал: «Это я знаю. Но только что же поделаешь, хотел я примирить его дух, сказал ему одно — два слова. Почем я знал, что он так сильно смутится, и какая ему была нужда говорить тебе!» (Т. е. Феофан, не узнав святого, подозревал, что Герасим пожаловался на него сему духовнику и что поэтому именно духовник и пришел к нему). Святой же сказал: «Ты ли нашелся миротворец для людей? Малыми разве наставлениями наставлял его отец Савва из Руссика? Мало ли слов сказал и я ему некогда? Строжайше приказывал ему (Савва) возвратиться назад (т. е. когда он было ушел к Феодориту), «ибо другой (т. е. Феодорит) не может управить тебя с помощью твоею; они знают твою немощь (т. е. братия келлии Тимофея) и ты их знаешь, мирствуйте так, как научил и заповедал вам ваш покойный старец Савва — Тимофей). Я верю, что братия любит тебя и управят тобою по немощи твоей». И другими наставлениями наставлял он другого (т.е. Феодорита), но тот оправдывался разными оправданиями. Сказал ему Савва: «Оставь эти оправдания, ибо это искушение» и он склонился было на желание его (т. е. на совет Саввы), направился идти к своему метанию, удалился из Руссика; дорогою напал на него непостоянный помысел, как лисица (сделавшая круг и вернувшаяся опять к своей норке), обратил его снова к прежнему и к теснейшему, чтобы утеснить его там, не дать ему слушать людей и духовных их советов, и стал он мерзостию человеческою… Но возвратившемуся в наш скит (т. е. Герасиму) отчего не мирствовать?»

Затем святой привел в пример Иуду и предательство, вплоть до самоубийства его, чтобы показать, сколь долготерпелив Господь, как готов Он миловать и принимать покаяние даже от окаяннейших грешников. После речи об Иуде святой, обращаясь к Феофану сказал: «Спрошу я тебя, с каким намерением пришел ты сюда во Святую Гору? Ради спасения твоего, или чтобы погибнуть? Если для спасения, то отчего так погубили тебя (т. е. во столькие грехи ты впал) с неверием твоим? Отчего вихрь непостоянства сокрушает тебя на всякий день? Оттого, что вора ты делаешь себе другом, а друга своего творишь себе вором и гонишь его… (т. е. лукавые советывания мысленных татей приемлешь, советов же и заповедей Божиих и святого не соблюдаешь и тяготишься ими)… Ты подобен Феопемту, который, прельщаясь мудрованиями мерзкими, нисколько не гнал их от себя (см. житие Пахомия Великого о Феопемте, прельщавшемся всякими прилогами греха и скрывавшем помыслы свои от св. Пахомия). Они же (т. е. помыслы скверные), приходя, не бывали изгоняемы; приближаясь, были принимаемы…» (Этот оборот речи святой употребляет, чтобы указать на то, что прилоги греховные приступают ко всем, но ведущие духовную брань их тотчас отгоняют, а, кто не отгоняет, тот бывает ими побежден).

Услыхав эти слова, Феофан засмеялся, святой же сказал: «Не смейся, несчастный, но воздыхай, воздыхай о беде, которая грядет на тебя!» Тотчас загорелось лицо у Феофана, как будто он получил пощечину.

И опять сказал святой: «Воздыхай, несчастный, великие смехи твои воскипят великими горечами!

Воздыхай, несчастный человече, сделавшийся мерзостью запустения!..

Воздыхай, несчастный человече, о беде, в которую ты предался отречением (т. е. принятием некогда магометанства)!

Воздыхай, несчастный, о том, что рукописание твое, которое ты написал, есть хула на Божественную силу, и оно передано в руки проныр Денницы!..

Воздыхай, несчастный, обременивший руки убийством!..

Воздыхай, несчастный, в общежитии в мерзости вовлекавший!..

Воздыхай, несчастный, простиравшийся к подлостям в общежитии!..

Воздыхай, несчастный, утративший целомудрие, и о погибели девства!..

Воздыхай, несчастный, находившийся, как свинья, во блате нечистоты!

Воздыхай, несчастный, отлученный от Таинственной Жертвы!..

Воздыхай о нововозобновляющейся немощи твоей (т. е. о новом виде беснования, которое, как видно будет, и постигло его за нарушенную точность заповеди прп. отца нашего Нила).

Воздыхай, несчастный, о препятствиях, которыми запинаешься в спасении твоем.

Воздыхай, несчастный, о превосходных степенях монашеской жизни, не исследующий их (т. е. скорби, что не стремишься к совершенству монашеской жизни).

Воздыхай, несчастный, раскидавший мощи!..

Воздыхай, несчастный, поправший заповеди!

Воздыхай, несчастный, ветвями потрясающийся… (т. е. колеблемый помыслами).

Воздыхай, несчастный, воскипающий в сердце твоем страшными болезнями!..

Воздыхай, несчастный, закон отвергающий!..

Воздыхай, несчастный, в Доме Божием расслабляющийся, долготерпением Божиим долготерпимый, но не оправдывающий его, на покаяние ожидаемый, но в худшая предающийся…»

Услыхав все это, Феофан сказал святому: «Откуда знаешь ты все это?»

Святой же сказал: «Жаждущим был я и жажду имел, чтобы найти тебя в твоей каливе и сказать тебе еще больше того, однако, найдя тебя здесь, скажу малое.

Спрашиваю я тебя, отчего св. Иоанн-евангелист был призван к одной жестокой, испорченной, злобной и неукротимой женщине? Потому что не было больше опутанной (сетями диавола) женщины, как та Романа. Так и Христос распутал от сетей демонских блудницу (Самарянку) своими премудрыми словами.

Спрашиваю я тебя: отчего не иному какому монаху явился преподобный отец Нил (а тебе)? Потому что не бывало более такого греховного и злообразного человека, как ты, и потому, что ты находишься в сетях демона. Употреблял и употребляет усилия святой, чтобы распутать эти сети, как распутал их апостол Иоанн, с великим терпением и кротостью; сердце Романы умилилось и очистилось, твой же дух отвращался от боголюбнословия преподобного отца Нила».

Святой после сих слов начал слово о том, каков был подвиг пророка Елисея, который чуть было не погиб, несколько возомнив о себе, когда получил сугубую благодать с милотию Илии, как он спасся тем, что в простоте сердца своего смирился пред Богом, призвав молитвенно помощь пророка Илии. После этого святой привел в пример второй случай Павла Препростого, который тоже чуть было не погиб, несколько возомнив о себе, и тоже спасся тем, что молитвенно призвал помощь наставника своего Антония. Затем святой привел слово Антония о двоякой гибели монаху, от нерадения и самомнения. Затем сказал о Страшном суде — в доме Давидовом. Феофан при последних словах улыбнулся, святой опять стал обличать его нечувствие…

Глава 10. Святой назначает Феофану эпитимию за нарушение им своих обещаний

Затем святой начал говорить об отечестве небесном и о том, как труден, далек и опасен путь к нему; Феофан же, слушая эти слова, лукаво размышлял в душе своей, намереваясь вопросить святого, что ты за человек, что таковые слова говоришь? Но святой предупредил и предварил Феофана вопросом: «Что варишь себе и что ешь? Имеешь ли какие бобовые брашна, чтобы кушать?» Феофан же сказал: «Не имею». Святой: «Раздобудь себе несколько чечевицы, чтобы кушать». Феофан: «Не имею дозволения есть бобовые». Святой сказал: «Ешь чечевицу и не бойся, что огорчишь (досл.: обременишь) святого, если же боишься, то взвесь (т. е. сравни) печеную смокву с чечевицею и подумай, что более тяжко для Бога?» Святой дозволил раньше Феофану есть смокву, а чечевицу не дозволил, но Феофан изобрел способ особенно вкусно изготовлять себе смокву. «Несчастный человече! Верблюдов поглощаешь, а комаров сохраняешь?» Затем святой начал говорить о том, что такое монашеское самоотречение, дающее свободный доступ в дом Давидов, сколь дорога для Бога в человеке простота и, между прочим, опять намекнул на Герасима, сказав: «Как излукавился твой доверенный друг, который доверяется тебе? Он рискует разорить самого себя с лукавством своим». И сравнил святой лукавство Иуды с простотою Иоанна Богослова. Феофан же, выслушав, сказал: «Как видно, я погибший? Да и ты говоришь, что я пропащий? Следовательно, если я пропащий, к чему мне и торчать в скалах (чтобы спасаться), и осквернять, как ты говоришь, собою окрестности». Святой же сказал: «Не говорю тебе, что ты погибший, но говорю тебе, что ты безответен оправдаться в делах твоих. Только сотвори, как тебе повелел преподобный отец Нил, приими (слово его), но да примешь не на словах (обещаясь), а делом делая двояко. Да будешь ты в покаянии, как Петр, и принят будешь.

За сорок лет деяний, содеянных тобою, следует остаться тебе в месте, откуда не видно небесных изменений, сорок дней на неквашенном хлебе, без соли и мало пия воды».

Слушая это, Феофан положил в уме вопрос: куда же я пойду, чтобы не видеть небесных изменений, т. е. ни дня, ни ночи; и начал даже говорить об этом, но в это самое мгновение оторвался кусок утеса сверху над дорогой, низвергаясь с большим грохотом, пронесся между святым и Феофаном и покатился под дорогу. Святой же сказал ему: «Сие есть во исполнение желания твоего (т. е. в ответ на вопрос твой, где найти место, не видящее света солнечного). Пойди, посмотри, где остановился камень; там одна ветвь малины; подними ветвь, взойди внутрь пещеры, рассмотри и узришь искомое место.[168] Посем же да примешь, как тебе было наказано; (в предыдущем явлении Феофану было повелено святым в Вербную неделю, первого апреля принять схиму). Однако, по вступлении в отеческие объятия, т. е. по принятии схимы, до 40 дней и трех недель пребудешь (досл.: установишь) в мирном состоянии; после же праздника Святыя Троицы, в среду, ночью во время сна, в четвертом часу с половиной схватит тебя возобновление страдания твоего, страшно и жалостно будешь ты преследуем им до 40 дня безпрерывно, согласно апостолу: «Предадим его сатане во измождение плоти, да дух спасется в день Господень» (1Кор.4:5). Это за то, что ты сделался преступником обета, данного тобою пред преподобным отцом нашим Нилом. Держи это знамение: если по 41 дне нос твой будет исполнен кровью, воздай Богу славу и прославь Его, что принял Он ходатайственную нашу просьбу. Выслушай и сие: да не погребется по смерти твоей тело твое в усыпальнице, чтобы не осквернилась могила отцов, говорим, отеческая усыпальница».

Феофан же сказал святому: «Что ты говоришь такое? Святой сказал мне, что никогда больше бес не будет тебя мучить (досл.: искушать)».

Святой же отвечал: «Сие возобновление беснования не есть подобно прежнему, но это чуждо — посетительное битье (т.е. беснованье) — за преступление заповедей. Старое было прерывающимся днем и ночью, это же беспрерывно тебя будет преследовать, поражая страшно, неистово и ужасно. Старое весило — жизнь (т. е. вес прежнего страдания не превышал сил человеческих), было терпимо, и ты жил с ним; сие же весит смертоносное смерти, т. е. с этим страданием жить долго невозможно, если Господь не исцелит. Только не кружись с места на место, т. е., когда постигнет тебя беснование, не уходи с того места, где оно тебя постигло, так как тот злобный будет стараться погубить тебя. Держи только в памяти это знамение: когда заискрятся твои очи (по смыслу — загноятся), то там и оставайся, дондеже будет воля Божия…»

Так и произошло: после Троицина дня глаза у Феофана начали наливаться кровью, слезить и гноиться. Предупрежденный святым, он остался на том месте, где это с ним случилось. На четверг же поразило его страшное, мучительнейшее беснование. 28 мая явился ему опять во сне святой, несколько облегчивший его страдание, но не исцеливший. Через сорок же дней было Феофану страшное видение всех греховных дел своих. Когда он очнулся, пошла у него кровь носом, и он исцелел.

Глава 11. Заповедь Феофану о рукоделии, дабы не предавался ему всецело

Радей о рукоделье твоем, чтобы угодно оно было для покупателей, т. е. чтобы было сделано хорошо и прочно, каким и подобает быть рукоделью отцев. Продавай же его за две пары 1 коп. Дешевле обычной цены, чтобы избавиться от заботы по продаже его и от пристрастия к сокровиществованию злата и сребра. Да будет у тебя забота лишь о стяжании милости Божией и спасении души твоей, ибо злато и сребро как дым рассеивается, ты же останешься тощ в час смерти твоей. Имея такого управителя, промышляющего о всем телесном для тебя, к чему так всуе волнуешься и так тщетно трудишься? В желательном не преуспеваешь, т. е. в духовном деле, ради которого пришел спасаться; весь ты находишься в вихре суетных попечений. Если же будешь отдавать рукоделье так, как я сказал, то ничуть не будешь волноваться, ибо его будут брать у тебя раньше, чем начнешь ты волноваться из-за него. Ныне же когда отдашь и когда возьмут — заботишься; когда снесешь его, — волнуешься; и опять волнуешься: когда тебе уплатят. Впадаешь в такую заботу, какой не имеет и великая Церковь, т. е. Вселенская Патриархия о вселенском управлении… Если бы такая же забота была у тебя о душе твоей, то сподобился бы ты части прп. отца нашего Петра Афонского. Но ты не имеешь таковой заботы о душе твоей. Ты презираешь с ветроволнением о плоти твоей, т. е. презираешь, во-первых, обещание преподобного обеспечивать тебя всем потребным для жизни, а, во-вторых, обещание Владычицы Богородицы обеспечивать жизнь каждого, спасающегося в уделе Ее.

Кто может что-либо поделать с тобой, когда суетными делами исполняешь ты руки свои и не можешь рассуетиться? Рукодельничай только одно рукоделие, т. е. один какой-нибудь вид рукоделья; но не рукодельничай разных сует. Более трех шапок не мастери в неделю; не волнуйся о том, когда они снесутся и когда продадутся… Никто из отцов не бывал в убытке от того, что отдавал рукоделье за столько, сколько ему дадут за него, чего же тебе бояться? Многая забота о рукоделье становится препятствием для духовной жизни и есть подстрекательство вражеского искушения, чтобы монах осуетился как можно больше и отступил бы от монашества.

Берегись торговать; да не посредничаешь, говорим: да не торгуешь чужим рукодельем, ибо такое занятие не может сделать тебя мирным. Действуя так, как теперь действуешь, — неблагодарен ты, несчастный, тому, который благодетельствует тебе во всем, согласно данному им тебе обещанию; ты же, несмотря на это, погрузился в одну лишь заботу о теле твоем, как будто преподобный отец наш Нил и не говорил тебе ничего. Изнуряешь себя заботами твоими — и ничего не выходит. Ничего не делаешь путного, но на воздухе плавает состояние твое. Ты, как будто имея миску с мукой в руке твоей, кидаешь ее на воздух, подымаешь миску вверх руками своими, чтобы опять подхватить муку в миску, но ветры восхищают ее, развевают, и ты остаешься тощ… Ради этого, говорю я тебе, по ветру плывет все состояние твое.

Ах, если бы и я имел такого человека, обещавшегося промышлять о жилище моем, то ни о чем ином не имел бы я заботы, заботился бы лишь о душе моей, говорим: о каноне моем, о последовании моем, о литургии моей и чтении моем! Но не имел я такого человека и трудно доставались душе моей эти четыре ступени лестницы; душа моя подвергалась многим лишениям в телесных потребностях, но не оскудевала в духовных! Ты же имеешь человека, который избавил тебя от всех твоих телесных потребностей, т. е. взял на себя всю заботу о них. Зачем же мятется душа твоя?»

Глава 12. О воздержании в пище

Выслушав обличения святого, Феофан восскорбел на то, что святой уподобляет его Иуде, и сказал: «Что я такого сделал, что ты меня считаешь как Иуду?» Святой же тотчас спросил его, говоря: «Что ешь? Разрешаешь ли себе что-нибудь?» Феофан же с гневом ответил и сказал: «Навоз ем! Чего мне есть, и к чему спрашиваешь? И то вам надо знать, что я ем?» И сказал тогда святой: «Чего же раздражаться? Видишь ли, как превратно твое расположение и как склонно злобиться, говорим: так легко раздражился ты». Феофан же сказал: «Чего мне есть? По суббото-воскресеньям разрешаю масло, маслины и рыбу». Святой же сказал: «Ну вот, и рыбу разрешаешь». Феофан же сказал: «Всякое суббото-воскресение и в иные дни, по Владычным праздникам — ем». Святой же сказал: «Хорошо, достаточно с тебя; но ты разрешаешь не с благодарностию, но с ропотом и бранию». Феофан же опять с гневом сказал: «Какой ропот в том, что я ем рыбу? Или и это псилафизмом ты считаешь?» Святой же сказал: «Не псилафизм это, но неблагодарность, ибо не то ешь, что придется и где придется, но заготовляешь себе впрок; замысловато вращая, печешь на огне, переворачивая на угольях и поливая пряным соком… Не довольно тебе того, что добываешь ты себе икру (вероятно, икра из морских ежей — от ред.), но ты еще и в печку ее кладешь, толчешь в ступке с разными пряностями, чтобы страсти твои укреплялись сильнее, утучняешь себя, как агарянского праздничного курбана (т. е. жертвенного барана). Они, т. е. агаряне, стараются раскормить его, чтобы уготовить ко времени жертвы, чтобы его, как тучнейшего, легко купили агарянские предстоятели. Ты же не труждаешься, как они, чтобы укрепить и утучнить молитвою несчастную твою душу, дабы ее легко восприяли бы предстоятели Божий, говорим: архангелы — Михаил и Гавриил; твое старание все лишь о развращенном теле твоем. Вся твоя забота о том, как утучнять плоть разными яствами, чтобы окрепли страсти твои ко времени жертвы, говорим: смерти твоей, — когда встретят тебя предстоятели Денницы».

Затем святой начал речь о том, что подвижнику следует собирать мысли свои, и привел в пример кипарис, имеющий ветви свои направленными горе, собранными воедино и за это ценимого людьми, и другой пример — кипариса дикого и растрепанного, которого тотчас же уничтожают, где он окажется…

Глава 13. Откуда произошло непостоянство в Герасиме. Заповедь Феофану: да не погребен будет в общей усыпальнице, если умрет во время имеющей постигнуть его кары, и завет уходить по освобождении от нее со Св. Горы

После слова о кипарисе святой опять обратил речь свою на Герасима: «Ну, и что же сделает он тем, что уйдет из келлии Тимофея на пустыньку? Какое будет его положение? Он делает то, что делает, ты же к чему пытаешься умирить его? Какая ему нужда, что он час от часу держит бегство в барском своем помысле? Или есть какое достоинство и честь в том, чтобы каждый день таскаться по дорогам, как какой потерянный и погибший человек? Ради кого же сделает он то, что сделает? Который иерей делал то, что он делает?» (По-видимому, здесь святой намекает на то, что Герасим ради нечистых ощущений, возбуждаемых в нем от зрения некоторого лица, лишил сам себя литургисания). «Ни один иерей не делал того из скита нашего, сей же несчастный сделал… Никто отсюда не уходил на благо себе… Не имей он барского самомнения и высокомудрия, стал ли бы он делать то, что делает? Но имеет ли что с того? Ничего не имеет. Один лишь помраченный помысл неверия. Как же рождается сия страсть? (Т. е. самомнение и высокоумие)». Затем святой начинает слово о том, что самомнение развивается в человеке в затворе и от праздности, что безмолвие души достигается смирением себя трудами послушания, причем приводит в пример боярина, поступившего к св. Савве, не желавшего смиряться и покоряться, но чудесным явлением обличенного ради молитв Саввы и исправившегося.

Посем святой говорит о том, сколь потребно хранить целомудрие, как единственное еще, что уцелело из добродетелей монашеских; пророчествует, какие будут времена, когда монашество утратит и эту добродетель. Затем обличает старцев, нерадящих о наказании и научении послушников, приводя страшный пример ласкосердого старца и послушников его, страшно развратившихся и по смерти грозно обличенных. Затем святой снова обращается к Феофану: «Поэтому и говорю я тебе, если случится тебе смерть под гневом Божиим, т. е. до освобождения от тяготеющих грехов, то да не хоронят тела твоего на кладбище отцев, ибо от тела исходить будет смрадное, нечистое зловоние.

Они постараются убить твое нечистое тело, ибо, доколе видят тебя пред собою, беснуются и хулят силу духа благодати (т. е. чудеса спасения и попечения св. Нила, а также вещательные слова, переданные преподобным Нилом чрез Феофана), ищут случая содеять это (т. е. убийство). Хотят сделать благодеяние Божие обманом бесовской болтовни, т. е., убив Феофана, хотят все речи святого, переданные Феофаном, выставить болтовнёю бесноватого и прельщением бесовским. Они неблагодарны Богу за благодеяния Его, т. е. за чудеса, явленные над Феофаном, и речи преподобного Нила и, в противность милосердию Божию (т. е. завидуя тому, что милует Бог Феофана), стараются содеять кровь жертв. Ради сего они будут проповедывать, что все это творили демоны, т. е. все бывшие чудесные явления святого Феофану, и что демоны убили его. Поэтому ты не говори им откровенною речью (т. е. не обличай злых словами преподобного); на их мечтательное любопрение не давай никакого ответа, не любопрись с ними, дабы не подыскали они какой вины в споре к попранию тебя, дабы не соделалось беззаконие сие, дабы они не убили бы тебя… Поэтому, если освободишься от гнева Божия, то сотвори сие: со свободою ступай, куда тебе нравится, и храни ее (т. е. свободу свою от тяжести грехов), храни себя от того, что нравится, говорим: от тленных лиц, которые растлевают душу… (По-видимому, подразумевается взирание на красивые лица). Не ешь живности, говорим: мяса, не касайся сала, вина, раки.[169] Не касайся при искушении тела твоего, ибо среди сих четырех огнетельных раскаляется чувство человека, с этим огненным нечувствием он соступает с пути спасения на путь погибели.

Не пекитесь[170] о потребном в пути вашем (т. е. преподобный обещал и обещается промышлять о всем необходимом для жизни). И не заботьтесь о сем: держитесь только пути спасения вашего (т. е. Феофан и Герасим). Что сказывал раньше тебе преподобный, и теперь он говорит тебе, держите, как багор; как за багор, удерживайтесь и поражайте, как острогою, им.

Подобное сему да творит и советник твой, говорим, восприемник твой» (т. е. Герасим, который имеет воспринять его от пострижения в схиму).

Феофан, услыхав о восприемнике, сказал: «Кто это, о котором ты говоришь, что он восприемник твой?» Святой же сказал: «Обещавшийся преподобному, давший обет пред жертвенником и не сохранивший сего, подобно тебе, неблагодарному, который обещался пред преподобным, а потом, вместо благодарности, воздал преподобному неблагодарностию и ничего не соблюл из того, что заповедал тебе преподобный»…

Далее святой приводит в сравнение вечности благодати и гиблемости зла пшеницу земледельца и мельника: первая живет и плодит бесконечно, вторая же стирается мельником в муку и погибает в бытии своем.

«Посему старался и старается преподобный, подобно земледельцу, который становит пару волов в плуг, обрабатывает поле и сеет пшеницу, поставить и вас пару[171] в плуг Христу, чтобы возделывать поле мира и муку тишины.

Иакову легче было покинуть дом отца своего, чем враждовать с братом своим и, как Авель, быть убитым им. Посему и я говорю тебе: ступай, куда тебе нравится, вместе с советником твоим. Да хранит же себя твой советник от того, что нравится, говорим: да возненавидит псилафизмы (т. е. плотское мудрование и мечту), да презрит славу человеческую, да бежит похвалы человеческой, ибо сии три язвы человеческие губят спасение человеческое. Сотворите же между собой и сие, несите тяготы друг друга и тако исполняйте закон Христов. И потерпите взаимно друг друга».

Глава 14. Почему святой избрал именно Феофана для передачи слов его

После того, как святой пересказал Феофану множество духовных и монашеских поучений, также обличений и воззваний к покаянию с возвещением того, какая кара постигнет святогорцев, если не покаются, святой снова перевел речь на Феофана и высказал ответ на могущий возникнуть вопрос: почему именно избрал он для передачи воли своей такого падшего и всеми презираемого человека, как Феофан. «Искал я и смотрел кругом, чтобы найти человека, кому бы передать такие глаголы, но никто не озарил очей моих, только этот мертвый (т. е. на нем остановился выбор мой). Вчера в могиле погребенный, в расположении оскверненный, во тьму страстей ввалившийся; о нем живые не радели, мне же озарили его мои очи. Увидав его лежащего во прахе при смерти, я уразумел, что внутренне он мертв, а наружно жив; я порадел о нем, чтобы внутренне воскресить его. Я наставлял его, как восстать с одра болезненного, но он познать сего не хотел. Я все же (продолжал) руководить им, а он на боку лежал и вставать не хотел (досл.: только на кровать свою смотрел). Я ему проповедывал слова мои, но он нерадел о том, что я ему говорил. Тогда вёлиим гласом я промолвил: «Дерзай и не бойся. Встань и гряди вон со смертного одра твоего, ходи в путь спасения». Услыхав глас мой, он восстал и спросил меня: «Чего ты от меня хочешь?» Я сказал ему: «Восстань с одра твоего и ходи». Услыхав глаголы мои, он восстал с одра своего и стал ходить. Когда же он еще малое время ходил на пути спасения, некоторые, непотребные нравом, восстали против него, стали оскорблять его и не только оскорбляли, но изобидели совсем. Довели они его чуть не до смерти, душевною смертию умертвили его. Кто же они? Люди недуховные сотворили ему такую смерть душевную, а глаголы мои обесценили и обесценивают (досл.: промотали или растратили и проматывают), в болтовню вменяя и пренебрежительно о них между собою болтая, не ведая они, что такое суд Божий.

Не вынося оскорбительного обесчещения, забушевал сей мертвец, не в силах будучи противоборствовать обуревающим его помыслам. Ожесточился он и положил себе на ум уйти в царствующий (т. е. Царьград), разоблачиться от убора своего крещального, сменить его на одежду чуждую (т. е. магометанство принять) ради отомщения, чтобы при этом своих врагов оклеветать и навлечь на них турецкий гнев. Бог же, воззрев на такую его погибель, послал меня к нему для того, чтобы помешать ему, да возбраню ему в уготовлении его к отомщению.

Не только для того пришел я, чтобы ему помешать (погибнуть), но да реку и крайнейшее монашеской жизни (т. е. падения ее и близость погибели), да реку что есть монашеская жизнь и что такое жизнь монахов (т. е. какова она быть должна, и как ныне живут).

Глаголал же я для пробы (т. е. попытку сделал, согласно повелению Божьему, не исправятся ли от слов этих и не покаются ли). До салепийного зернышка я сказал (т. е. до мелочи разобрал); имею еще сказать немного, а в другой раз таковых глаголать не буду.

Глаголал я мертвецу сему ради пользы, вы же глаголали ему ради вреда. (Эти слова понять можно двояко: св. Нил вещал на пользу монашествующих, а несмысленные стали словами его соблазняться; другой смысл: грозно и немилостиво обличал преподобный все пороки в Феофане ради исправления его, люди же по ненависти хулили его.) Да, грешник есть мертвец. Вы же не только не пожалели его, но еще изобидели и преставили его оскорблениями своими на путь безнадежия. Мертвец отчаялся. Слыша вопли отчаявшегося мертвеца, постарались мы воскресить его, бывшего при последнем издыхании от умерствия адского, ибо мы до конца жизни не гнушаемся им, что он мертв есть (т. е. святые не гнушаются прежде содеянными грехами, как бы тяжки они ни были, если только сердце грешника сокрушилось и раскаялось в них).

Да, мертвец он, но мы милосердуем о нем, до последнего издыхания терпим ему. Если он исправляться не будет, то лукавая смерть похитит его; тогда мы возгнушаемся им; но до тех пор не гнушаемся.

Да, гнусен он вам, но разве знаете вы, чем он будет при последнем издыхании? Многим из тех, которыми мы гнушались, поклонились мы потом при последнем издыхании их.

Спрашиваю я тебя, чисто ли твое сердце, ибо ты гнушаешься другими. Не другого осуждаешь, но осуждаешь самого себя.

О умерщвлении же сего мертвеца вот что я говорил и говорю: мертвец этот насильно был отправлен на некое монастырское послушание, говорим: на метох; там, во время служения своего, осквернился с сосудом женским (досл.: Драхили) — оженился (досл.: одрахилился) и растлился с нею. Вкушая там плотское наслаждение, порабощен был любовию к плотским страстям; плененный в эту болотную пропасть, валяется он в ней и поныне. Спрашиваем мы вас. Кто из вас искупил его из этого плена? Не только нет у вас желания искупить его, но вы еще убиваете его непрощающим нравом вашим, говорите, что он осквернен и не подобает с ним сообщаться. С таким глаголом вы все не прощаете ему. Да, вы не отпускаете ему, но я служу ему опорою на пути спасения; до смертного издыхания его буду его ободрять и порадею о нем, чтобы он не погиб, как погибал доселе.

Но почему же в таком случае, скажешь ты, должен он уходить с Горы сей, если печешься ты о нем? Аминь, аминь глаголю вам, несмысленные и косные сердцем! Не мы его принуждаем уходить, но действия зависти вашей, ибо действия зависти вашей побуждают вас убить его. Вы все против него возмутились и подвиглись на лукавый умысел убить его, а глаголы мои сотворить, якобы лукавые гнусности (т. е. распустить молву, что слова небесного посланника Нила были словами диавола, который и задушил в конце концов Феофана). Из-за этого и побуждаем мы его уйти вон, чтобы не приобщились вы к делу сему[172] и не сотворили бы сего лукавого деяния. Итак, мы побуждаем его уходить, чтобы вы кровию брата сего вашего не осквернили себя, подобно Каину».

Глава 15. Заключительные слова святого и его исчезновение

Никого я не оскорбляю, но все, что проглаголал, проглаголал ради исправления. Имеющий уши да слышат. Если же не послушаетесь, останетесь безответными в день суда: и не только в день суда, но и в час обвинения (т.е. предварительного посмертного суда и прохождения чрез мытарства).

Да, высказал я и о попе твоем (т. е. Герасиме), но ты не говори ему ничего (т. е. до времени, и то, что может быть лестно ему), потому что он немощен и бедствовать будет, несчастный, из-за глаголов моих, которые я высказал. Иди же, ибо час минул».

Феофан, услыхав, что упомянул святой о попе Герасиме, сказал святому: «Разве ты заходил к нему в дом» (т. е. о нашей ссоре узнал). Сказал святой: «Проходил мимо, но внутрь не заходил». Говорит Феофан: «Где же тогда ты нашел попа, что разговаривал с ним?» (Т. е. все узнал, что у нас было.) Говорит святой: «Что спрашиваешь о сем, где я его нашел? Не хочешь ли (опять) оправдываться в смущении, которым ты смутил его». Сказал Феофан: «Нет, только я тебя спрашиваю». Говорит святой: «Нет нужды спрашивать, а лучше пойди, примирись с ним, так как ты смутил его, не стой нагруженный». Потом сказал: «Смотри, будь осмотрителен, чтобы не возненавидели тебя человеки» (т. е. не обличай без нужды и кого не подобает). Феофан же сказал: «Теперь я пойду в каливу». Феофан пошел в скит и тут познал, что нагружен дровами (т. е. почувствовал тяжесть их на своих плечах, раньше же не ощущал тяжелой вязанки на плечах, пока беседовал со святым, не замечал даже и продолжительности сей беседы). Прошел он некоторое расстояние ко скиту, оставил дрова и вернулся к каливе, чтобы повидать еще святого, все еще думая, что это о. Матфей, но не нашел его больше; ждал, не придет ли кто, но никто не явился. Потом вернулся, пошел в скит, увидал, что солнце уже восходит, и удивился; ибо, когда он начал разговаривать со святым, было 8 часов дня (т. е. четыре часа до захода солнца по-зимнему, как здесь принято считать; по-нашему — около часа дня). Потом пошел он к попу Герасиму и, когда все рассказал ему, то они оба узнали в являвшемся святого Нила.

Пояснение упоминания о хульном рукописании Феофана. «Эхмалотос» сей (прежде называвшийся Феофан), преследуемый главным лицом скита, т. е. духовником, не в силах будучи переносить сего, решился идти в Константинополь, там потурчиться и отречься от Христа, чтобы злосотворить противникам. Диавол, боясь, как бы Феофан не раскаялся в сем умысле, вложил ему мысль написать хулы, чтобы, если Феофан не пойдет в Царьград, то из-за этих многих хулений стал бы он чужд Христа и предан в руки диавола. Феофан сделал так, как внушил диавол, многие и разные хулы написал на бумаге, привязал к сухой траве и подбросил на воздух. В это мгновение налетел бес во образе ворона и схватил рукописание. Феофан, думая, что это ворон, тронулся и пошел к себе в скит, где принялся за рукоделье, чтобы на вырученные деньги отправиться в Царьград. Святой, намекая на это, и говорил во время сего собеседования, что пастыри умертвили его душевно, то есть тот духовник. Относительно же того, что прп. Нил советовал Феофану уходить, святой объяснил, что необходимо уходить со Св. Горы, чтобы не убили его и телесно, как убили душевно (т. е. те же лица). Велел Феофану удалиться с Горы, говоря, что уготовал и жилище ему.

Глава 16. Исполнение эпитимии. Принятие схимы и нашествие возвещенного недуга

В 1816 г. — в феврале месяце — св. Нил, являвшийся Феофану, назначил ему в схиме имя Эхмалотос. Когда преподобный вручал ему в соборной церкви Кавсокаливского скита святые мощи свои, то сказал Феофану, чтобы через три года он сделался бы монахом, т. е. великосхимником, ибо до сего был уже мантийным, и чтобы принял имя Эхмалотос (т. е. пленник), чтобы Герасим его постриг и принял от схимы, как это и было описано выше. По прошествии же одного года, в 1817 г., когда святой опять явился ему 18 января во образе свято-Аннинского Матфея на дороге и 18 часов разговаривал с ним, то опять сказал ему, чтобы он исполнил заповеди прп. отца Нила. «Приими, Освещу и осветит Освещающий сердечную тьму» — т. е. приими ангельскую схиму; показал Феофану около дороги пещеру, повелел сорок дней пробыть в ней, питаясь сухим неквашенным хлебом без соли, вкушая по заходе солнца, и немного воды; по исполнении же сего, да пойдет в пещеру святого Нила, чтобы там принять святую схиму. Через сорок дней и три недели найдет на него возобновление страсти, (в наказание) за преступление заповедей преподобного отца нашего Нила, и будет его мучить (беснование) дней сорок. Если по истечении сорока дней пойдет у него из носу кровь, то да воздаст славу Богу, ибо это значит, что услышано посредствующее моление о нем. Если же кровь не пойдет, то опять, да воздаст славу Богу, так как тогда скоро имеет он избавиться от тьмы мира сего (т. е. умереть).

Итак, Феофан в 1819 году, во вторник первой недели св. Четыредесятницы вошел в пещеру, которую указал ему святой, имея с собою неквашенные пресные сухари и одну воду. Там он сидел сорок дней до субботы св. Лазаря, каялся, плача и молясь, как повелел святой. Вышел из пещеры в Вербное воскресение; вошел в церковь, что в пещере и, согласно обычаю, во время божественной литургии принял там святой и великий ангельский образ и был переименован Эхмалотосом. Воспринимал Эхмалотоса от схимы по повелению святого о. Герасим. Все время Феофан провел до Святой Троицы в мире. Во время бдения на Святую Троицу получил он предзнаменование о прореченном святым, стали у него глаза искриться, а во время бдения из глаз его как будто искры посыпались. То же самое случилось в воскресенье на вечерне и в ночь на понедельник, когда он спал. Все это были предзнаменования и признаки, что находит болезнь, по предсказанию святого. Итак, во вторник ночью на рассвете среды после Святой Троицы, в 12 часов ночи, когда Эхмалотос спал в одной из калив скита, нашло на него (беснование) в день и час, как предсказал святой; глаза у него начали выворачиваться; он стал бить руками и ногами, валяясь по земле, и рыкал, что видели все бывшие там. Так страдал он, пока не рассвело. После же того, как наступил день, он успокоился и перестал биться, но крестец имел как переломанный, встать не мог, весь дрожал, рот его был сведен; не мог весь день ни говорить, ни есть. После же захождения солнца отверз он свои уста, поел и рассказал, как являлся ему святой во образе некого Прокопия-иеромонаха киновии, именуемой Руссик; многое изглаголал ему, и заповедал идти под начало.

Глава 17. Явление святого Нила во сне Феофану 28 мая 1819 года

Представилось во сне Феофану, что он плывет в лодке по морю, в Царьград. И вот он подплыл к городу, вышел из лодки и направляется в город, дошел до городских ворот, называемых Соливрия, здесь остановил его хараджа (т. е. взиматель подати), потребовал податную бумагу (т. е. расписку в уплате харача). Оказалось, что у Феофана такой бумаги нет. Хараджа спросил его: «Отчего нет у тебя такой бумаги»? Эхмалотос говорит, что потерял. Отвечает хараджа: «Если ты потерял, то я дам тебе другую». В то время, когда они так говорили, изнутри города вышел некто, подобный попу Прокопию, киновиату Руссика. Это был святой отец наш Нил, спросивший Эхмалотоса: «Что такое у вас?» Отвечал хараджа и сказал: «Требую от него бумагу харачную, а он говорит, что потерял ее; внушаю ему взять другую, а он спорит и говорит, что нет у него денег». Святой сказал Эхмалотосу: «Правду ли говоришь, что нет у тебя бумаги?» Говорит Эхмалотос: «Что мне ложь говорить?» Сказал святой: «Где же ты утерял или оборонил ее?» Говорит Эхмалотос: «Не знаю, где обронил. Я рассердился, разорвал ее и бросил…» Услыхав эти слова, святой разгневался на Эхмалотоса и сказал ему: «О, неблагодарный, какая такая беда причинилась тебе, что ты настолько рассердился, что разорвал обязательственную бумагу? О, неблагодарный, не исполнял ли я обещание, которое обещал тебе, а ты сотворил такое дело? (Т. е. презрел данное святому обязательство ни на кого не гневаться за обиды, отчаялся в покровительстве святого до того, что решил потурчиться, чтобы отмстить врагам). О, неблагодарный, как мог погибнуть ты в самой пристани вместе с бумагой обязательства твоего?! В денежной нужде разве не промыслил бы я о тебе? Чего ради сотворил ты сие, это одно злое похотение злого расположения твоего? Алкал ли ты когда? Покупал хлеб, чтобы есть? Покупал ли одежду? Не одевал ли я тебя, когда ты был наг? Не кормил ли тебя, когда ты алкал? Что же стало с тобою, что ты воздал мне вместо благодарности неблагодарностию?» (Примечание: Видение это приточно изъясняло Феофану степень его греховности, за которую в наказание и постигло его мучительное беснование, чтобы, пострадав здесь плотию, дух его спасся в день Господень. Так как Феофан недостаточно познавал тяжесть преступления заповедей святого, то святой здесь и укоряет его в сильных выражениях за нарушение им обещания никого не осуждать и ни на кого не обижаться, каковой грех довел Эхмалотоса до отчаяния, ярого чувства мести и конечной погибели, если бы не вмешался святой.)

Услыхав эти слова святого и видя его, якобы премного гневающимся на него, Эхмалотос сказал святому, думая, что говорит с Прокопием: «Какое тебе дело, что так ты гневаешься и возмущаешься? Не хараджа ты; хараджа не требует, а ты взыскиваешь? Разве ты здесь в монастыре твоем, что так шумишь? Здесь не примут твоего величия, только меня им соблазнишь. Ступай за своим делом; не говори мне того, что ты меня накормил; ты дал мне немного пшеницы, а здесь теперь в Константинополе хвастаешься и величаешься надо мною, что кормил меня и кормишь? Не слыхал ли, что говорит Писание: когда даешь, да не ведает шуйца твоя, что творит десница твоя? Старец твой давал мне пшеницу и ни одного укорного слова мне не говорил, а ты сюда в Константинополь пришел, чтобы мне говорить, что меня кормил и кормишь».

Святой же сказал: «Когда старец давал тебе пшеницу, я воздействовал на него, и он дал ее тебе; в благодарность я возмещаю ему четверным возмещением, а ты, вместо благодарности, воздал мне неблагодарностию. Не говорил ли я тебе, чтобы ты был внимателен, ибо, когда будешь шествовать, встретишь некиих людей, которые тебя будут гнать, иные злословить, другие бесчестить, третьи прогонять, а ты на это не должен обращать никакого внимания, ибо не ведают они, что делается с ними? Зачем же теперь дал ты слух твой к словам таких бессильных,[173] смутился угрозами их, разорвал харачную бумагу твою и без нее не в силах войти в город?! О, неблагодарный! Старец тебя прогнал, но я смиловался о тебе, взял тебя на себя, чтобы тебя исправить и привести в хорошее состояние. Ты же, оказалось, был гнилым деревом, которое сломалось прежде, чем нажали на него. О, неблагодарный! Ты поступил со мною, подобно тому, как Иуда со Христом! О, неблагодарный, ты оказал мне неблагодарность, подобно тому, как израильтяне Богу! О, неблагодарный, что есть сие, что сделал ты мне, подобно Авессалому, восставшему против отца своего Давида? О, неблагодарный, что это с тобой за потопление (т. е. из-за чего ты так отчаялся, что вдруг принял злейший совет и так внезапно погиб)? Если станешь говорить и оправдываться, что не знал я, не знал я, что так пострадаю, то я раньше тебе предрекал, что от недуга своего ты освободишься, но бремя поношений от людей имеешь на себе тащить, и какие бы искушения они не творили, ты бы творил терпение. Где ныне терпение, которое я заповедал тебе иметь?! Не ты ли сказал мне в лаврской башне, что все обещаешься исполнить, лишь бы тебе освободиться отсюда?»

Глава 18. Продолжение речи святого и повеление Феофану удалиться с Горы[174]

Дал я тебе дарование глагола моего, представив сей глагол в чувство познания твоего словом и делом (т.е. слова пояснил притчами и примерами), подобно хорошему учителю, преподающему уроки ученикам своим. Вы же оказались злонравными учениками. Вы не познали путей моих (т. е. не приняли святогорцы его слов). Да не познаете же отныне жилищ своих и ты да не познаешь отныне жилища твоего (т. е. святогорцы вскоре будут изгнаны из жилищ своих агарянским нашествием, что вскоре и сбылось. Гора Афонская запустела; также Феофан должен будет удалиться из того жилища, которое устроил ему святой). Как утратил ты бумагу обязательства твоего, так да отстанет и жилище твое от тебя, да не жительствуешь здесь больше; отправляйся, куда пожелаешь и где понравится, ибо здесь стараются убить тебя по делам твоим. Есть один потаенный враг, который хочет убить тебя, и потом разгласит, что ты был бесом убит, и этим объяснить милость Божию (т. е. божественные вещания небесного вестника — силою бесовскою, а не Божиею). Ох, несчастные, не ведают они того, что сами прельщены бесами; потому и творят демона сильным, а Всесильного Бога бессильным! Одержимы они страстию иудейской (т. е. завистию и лжеименною ревностию о чести Святой Горы, которую обличительные слова святого якобы унижают и святогорское иночество якобы может от них разориться); они и не чувствуют, что такое милосердие Божие, стараясь соделать великое беззаконие — кровь и смерть, представить переданные мною глаголы им — бесовской болтовнёю и ложью человеческой».

Эхмалотос спросил святого: «Кто такой, который хочет меня убить?» Святой сказал: «Тебе нет нужды знать это; одно только скажу тебе: берегись от разных снедей и напитков, особенно в дороге. Есть один бесчинник бесчиния, готовый на то, чтобы и в нынешнее время сделать такое же дело, какое содеяно было однажды здесь в скиту, с дерзостию, до которой бесы доводят человека. Если спросить, что это такое, то послушай и увидишь».

Глава 19. Повесть о коварном убийстве одного ревнителя целомудрия, обличенного в страсти мужеложства

Некий человек имел в скиту одного безбородого юношу, который был весьма красив лицом и давал много соблазна скитянам. Был же и еще один человек, бессильный бороться с тою страстью, неудержимый в своем злом желании, который услаждался мысленно юношей; мысленно и постоянно был воспламенен мужелюбно страстию к тому юноше.

Так как юноша давал великий соблазн скиту, то некоторые скитяне решили удалить юношу из скита; другие же не хотели того, ибо были влюблены в юношу. Особенно старец юноши предпочитал лучше самому удалиться с Горы, нежели расстаться с юношей; до такого влюбления в юношу дошел старец. Те же, которые не желали юноши, производили большое смятение, чтобы изгнать юношу из скита. Один из них, называемый Лука, смелый нравом, дерзал (т. е. смело настаивал), чтобы изгнан был юноша из скита. Видит некто, бессильный человек (т. е. один небогатый и неславный скитянин, но влюбленный в юношу, которого держало старшее лицо в скиту), видит, что хотят изгнать юношу; что же он тогда делает? Однажды, когда отцы со смелым Лукою должны были собраться, чтобы изгнать юношу, сей мужелюбный подстроил Луке такую штуку, чрез которую надеялся погасить возмущение против юноши. Притворился он пособником Луке. Лука должен был проходить мимо его дома, чтобы идти на собор; бессильный, увидав, что идет Лука, подозвал его и сказал: «Добрый час, старец Лука». Лука говорит: «Будь здоров. Благослови». Говорит бессильный: «Бог да простит тебя. Отчего ты печален?» Говорит Лука: «Не спрашивай; сам знаешь, отчего я печален: оттого, что этот молодой, безбородый перепачкал скит». Говорит хитрец: «Да и я хотел тебе это сказать; взойди ко мне внутрь». Не ведая хитрости, Лука взошел внутрь. Говорит хитрец: «Поверь, старец Лука, одному Богу только известно, что я терплю из-за этого мальчика». Говорит Лука: «Почему же ты не исповедуешь твоей болезни пред собором, чтобы мы сделали постановление изгнать его из скита». Говорит хитрец: «Что делать, Лука? Боюсь старца его. Не знаешь разве, какой старец его? Лучше иди ты и сделайте постановление, чтобы изгнать соблазн из скита, ибо многие из-за этого соблазна перепачкались». Когда он это сказал, Лука встал, чтобы удалиться; хитрец же говорит: «Постой, выпьем по рюмочке раки». Говорит Лука: «Не хочу; если же хочешь угостить меня, то приготовь немного шербета (варенья с водой). Если мне сейчас выпить раки или вина, станут говорить, что хмель возбуждает Луку делать такую смуту». Говорит хитрец: «Посиди, Лука, пока я сделаю». Лука, не ведая хитрости, присел немного; хитрец же, приготовив шербет, положил в него то, что ныне называют сулемой, положил такую меру, чтобы она подействовала в то время, когда Лука будет на соборе. Лука, не ведая сего, выпил, затем удалился от злодея и пошел на собор, собранный в одной из калив для решения дела о юном. Услыхал Лука, что юношу защищают, хотят, чтобы он оставался в скиту, пока не вырастет борода, не выходил бы из дома и не ходил бы в соборный храм, Лука весьма возмутился этим; одновременно с гневным волнением подействовала во внутренностях его и отрава. Только что поднял он руку свою, чтобы сказать, что не должно быть в скиту юноши, и едва открыл свои уста, тотчас ударила ему в голову отрава, закружилась голова, он упал к ногам собора и скончался там же, на соборе; у ног собора лежало его мертвое тело. Увидав эту внезапную смерть, заседатели собора изумились и подумали, что Божественный гнев нашел Луку и убил его за то, что он немилостиво требовал изгнания юноши.

О, несмысленные и косные сердцем! Разве Богу нужно было вожделевать, (дабы пребыл в скиту) сей юноша, разве нужно было делать Богу из-за юноши таковое чудо? Тогда подобало бы отменить слова преподобного Павла, который говорит решительно: «Кто сообщается с безбрадыми, не узрит Лица Божия». Тогда нужно было бы отменить правило, по которому от сообщающегося с безбрадым или молодым удаляется благодать спасения. Пришлось бы тогда уничтожить не только слова преподобных Павла и Афанасия, но и всех прежних отцев и патриархов, говоривших, что от сообращения с молодыми человек впадает в душевную смерть. «Вследствие сего, и я внушаю тебе, чтобы ты больше не жил здесь, так как смерть Луки была делом рук человеческих (т. е. иначе с тобой могут то же сделать); иди отсюда, куда тебе нравится. Но без советчика твоего (т. е. о. Герасима) никуда, никогда не ходи, чтобы не говорили, что бесы изгнали тебя, как это теперь говорят. Относительно путевых расходов — не имей заботы, заботься лишь о спасении своем. О том, где поселиться, не заботься, ибо жилище для тебя уже уготовано, только побеги твои похотливые отсекай, волю твою в послушание воле другого покоряй, будь послушен, а не самоглавен». Феофан с о. Герасимом удалились с Афона в обитель прп. Саввы Освященного (см. предисловие).

Глава 20. Повторение повеления записать все, что говорил святой, и передать святогорцам

Изглаголал я тебе глаголы, от создания мира и доселе: от «да» до «нет», и от «нет» до «да», от начала до конца, и от альфы до омеги. Я говорил с тобою, недостойным неба и земли, самым нечистым во всей вселенной, мерзостью среди людей и гнусностью для ангелов. Таков еси ты, хотя я и говорил с тобою; не мудрствуй о себе, не считай себя за нечто, но да будет мнение твое о самом себе таково, как я изглаголал о тебе.

Сказал я тебе путь неба и земли и вложил мои слова державно в орган памяти твоей для того, чтобы ты передал их в чувства человеков тростию писальною, чтобы восчувствовали они свое бесчувствие к своему спасению, ибо они не чувствуют того, что с ними делается, одичали, как потерянные овцы, сделались, как дикие козлы (т. е. ссорливы и драчливы) посреди Горы сей. Кроткие — одичали, а дикие — погибли. Скажете: отчего и дочего кроткие одичали? Дикость кроткого есть сие: добро обратили (т. е. сочли злым, и худое — сладким); услаждаются во зле, отстранились из-под ветви спасения и сидят под ветвию зла. Сидят на кафедре кичливой гордости, лжи неправды, хищения, сребролюбия, сокровищенствования, непокорства, разврата, зависти, на кафедре ревности об имениях, отмщения… (Сидят на кафедрах — значит не только так живут, но и проповедуют такую жизнь, якобы за хорошую). И, сидя, думают, как бы отмстить другому, в хищении чрез осуждение, непокорство, предательство, ложью, бесчестием, с воровским хищением, с дарами судиям, с гонительством немилосердным; помышляют и пекутся лишь о том: кто первый соберет сокровища сребра и злата, кто первый устроит человеческое рукоделье, кто унизит другого, кто первый получит рукоплескание зла, кто первый поработится плотским наслаждением.

И ты скорее, скорее, со стремительною поспешностию поспешая, да передашь людям тростию письменною то, что я тебе говорил и высказываю ныне; потом же удались с Горы сей честной. Пока же ты здесь, сиди смирно с глаголами моими (т. е. не проповедуй, чтобы не умножить прежде времени ярости врагов). Для простых людей, жаждущих моих глаголов[175] среди тьмы и сени, эти глаголы будут утолением жажды. Итак, вот посылаю я тебя с водою напоить седящих во тьме и сени. Пия эту воду, обрящут они истину.

Многим людям ты представляешься подобным сосуду нечистому; посему они смущаются пить эту воду от тебя; сего ради я говорю тебе: со стремительною поспешностию передай эту воду и иди (уходи с Афона).

При отшествии же твоем в путь добрый, да идешь с рясою, в монашеской одежде твоей, не волнуйся ни о каких других волнениях, т. е. захвати только одежду, о прочем же для дороги не беспокойся. И без совета с будущим старцем твоим, т. е. в том месте, которое святой тайно уже уготовал Феофану, да не ходишь. Да будешь послушен старцу своему во всем, что он будет тебе говорить, дабы послушание твое старцу было богоугодно. Старец же твой да имеет к тебе подобающую повелительность. Нет никакого другого греха в монашестве столь недопустимого, как повелевание послушника старцем своим. Подобает монаху, тем более послушнику, терпеть с крайним смирением и крайним послушанием, до самой смерти, старца своего, кроме только двух вин зла, ереси в вере или плотской любви. Кроме сих двух вин зла, спасение послушника не есть иное, как только послушание: если же он слушаться старца не будет, то да не ждет себе спасения, но да ожидает муку.

Без совета со старцем да не сотворишь чего, ниже да прогневишь его. Преслушаешь его — меня преслушаешь; прогневишь его — меня прогневишь. Если старца твоего, которого видишь каждый день пред тобою, не будешь слушать, тем паче меня, которого не видишь, станешь ли слушаться и стараться не прогневать (меня)? Как я тебе ныне оказываю терпение, так и ты за это потерпи старца, т. е. как я немощи твои переношу, так и ты, якобы мои немощи, потерпи немощи старца твоего будущего меня ради. И до конца слушайся его».

Глава 21. Обличение старца Тимофея и о коварном Усекновении Иоанна Предтечи

Старец твой нынешний, под началом которого ты ныне находишься, у которого обретаешь приют и покров, самоглав в послушании, в чувства свои восприял шум человеческий, т. е. возлюбил суету, стал бесчувственным и не чувствует, что делается с ним. Вынимает камни из кармана своего и дает их людям ради похвалы, чтобы они собственными его камнями метали в него, т. е. дает милостыню тщеславно, чтобы быть за нее хвалимым; превозносится ею и, следовательно, своими же камнями бывает побиваем. От многого шума своей заботы как мерзость является он предо мною, несчастный. Как он осмеливается литургисать, бессовестный, пребывая в стольких попечениях заботы, в такой барской гордости, в таком мечтательном самомнении? Он так бывает сердит и возмущен от шума заботы своей, что теряет достоинство свое, становясь беспокойным, т. е. совершенно утратил монашеское мирствование души и всегда находится в тревоге. Ради сего и говорю я тебе: как дерзает он литургисать, бессовестный? Так как он, неблагодарный, подобен тебе, неблагодарному; так как оба вы одинаковую неблагодарность показали мне, то скажи ему, что до тех пор, пока будет он иметь такой шум, т. е. пирование в дому с гостями, да не литургисать и, пока находится в дому тот безбрадый юноша, да престанет Тимофей от литургисания своего, ибо, когда слышит голос юноши, тотчас волнуется в нем внутренность его, помрачаются очи его, тем паче, когда он сообращается с сим юным. И как возможно так ругаться над Тельцом Питомым и жрети Его в алтаре церковном (т. е. совершать бескровную жертву)? Ради сего и говорю я, чтобы перестал он от священнослужения литургии. Итак, имеет он в сердце своем смущение юношею; поскольку будет пребывать в шуме попечения заботы и шуме похвалы гордости, постольку будет истлевать душа его, как железо от ржавчины.

Родители его с таким трудом, в стольких волнениях и страхах за продолжение жизни своей, едва возмогая, как управиться, при всем том нечто посылают ему, чтобы мирно было состояние его, чтобы думал он об одном спасении своем, а он раскидывает это ради одной похвалы своей, а не ради милостыни, не ради спасения своего. Однако я стараюсь о его спасении; он же озабочен лишь о том, чтобы его хвалили за то, что он якобы нестяжателен и щедр. Таковая нестяжательность и милостыня пред Богом есть все равно, как жертва идолопоклонника. Не ищу я от тебя милостыни, зачем шлешь ты мне милостыню? Я ищу от тебя спасения и мира в душе твоей, пекусь о том, чтобы устроение твое было целомудренное, без всякого шума, заботы и искания похвал человеческих. Если же он возделывает именно таковое, то не помогут ему милостыни его. Пусть остерегается посылать мне такие милостыни, но да посылает мне моления о спасении своем (т. е. пусть усилит молитвенные подвиги), да исправит устроение свое, чтобы мне порадоваться о нем. Растаяло на ложе упокоения плоти и тщеславия покаяние его, растаяли на ложе том и обеты его. Пусть же подумает о спасении своем: чего он хочет и что ему нравится, т. е. пусть отрезвится и рассмотрит, чем именно он увлекся. Да не бродит туда и сюда и не губит души своей, так как подвергает себя опасности погубить свое спасение с тем юным безбородым. Ибо, как предана была честная глава Иоанна Предтечи в руки блудницы, так предается дом попа Тимофея в руки злого расположения к сему молодому.

Да, отдана была честная глава Предтечи в руки блудницы, но как отдана? Отдана была по воле Ирода с Иродиадою. Так сотворилось тоже самое и в доме Тимофея по умыслу его (т.е. Герасим-иеромонах был коварно принужден уйти из келлии Тимофея, как изъяснено будет ниже).

Так как советник твой, говорим: Герасим, — задевал их в злом расположении их, то они и завистно сотворили, изобрели способ изгнать его в отместку из дому. По действию беса, явился к ним один юноша злого расположения, чем весьма возмутился той советник. Видя это, злоумышленники советника твоего обрадовались сему, начали говорить между собою: скоро узрим отмщение наше вожделенное. Советник же твой, не ведая того, что они имеют завистную страсть к нему, стал говорить им: устраним юного, ибо я тяжко соблазняюсь на него. Старец же сказал Герасиму: «Допустим, удален будет он от меня; кто же тогда спасать меня будет в потребностях тела моего, т. е. кто станет мне, старику, прислуживать, как он, и помогать старости моей? Ты, имея барский нрав, скажешь: не могу, другой сотворит то же; с кем же я буду жить?» Услыхав такие слова, советник твой замолк о сем деле. Начали же влепляться, т. е. влюбляться, и другие в юношу. Юный, видя, что старец и другие влюблены в него, начал умножать соблазн, т. е. кокетничать против советника твоего до того, что Герасим решился удалиться. Старшие, узрев, что Герасим удаляется, рукоплескали юноше в погибели его; так и погиб юноша. Но не только юноша погиб, но и сами старцы погибли в погибели юноши, да и многие другие души чрез это повредились в скиту.

Так как простой народ не желал усекновения Предтечи, то Ирод изобрел особое ухищрение с Иродиадою и таким образом извел Предтечу из жизни сей. То же и советнику твоему. Так как скит не хотел, чтобы Герасим покидал дом, то жильцы изобрели ухищрение с молодым и тотчас извели из скита советника твоего.

Когда скитяне стали спрашивать старца Тимофея: «Из-за чего изгоняете попа из дому», то старшие ответили: «Ужели станем мы его прогонять? Что же нам делать? Он блазнится молодым и сам удаляется. Мы говорили ему: не убегай от метания твоего, — он не слушает, что же нам делать?» Противники Герасима говорят старцу: «Смотри, старче Филарете (Филаретом называют Тимофея за его якобы милостивость, льстя ему), не выпускай молодого из рук твоих, потому что он способен ходить за тобою в старости твоей, а кто сидит, т. е. оставаться хочет, — пусть сидит, лишь молодого не изгоняй». Отвечает старец: «Слово сие — дельное!» Говорят противники: «Только ты его, (Герасима) убеждай, чтобы он не уходил из дому, т. е. для виду уговаривай, потому что в соборе у него есть помощь (можно понять так, что у него есть в скиту заступники, или что он полезен для богослужения в скитском храме). Если послушает вас — хорошо, не послушает — пусть отправляется куда хочет». Старец далее говорит противникам такой навет про Герасима: «Недавно я не мог и пить красного Кумиотского островного вина; сошел вниз в погреб, достал из бочонка часть кружки и выпил его; оно было келлиотское, т. е. хорошее белое; в то самое время, когда я пил, пришел Герасим и, увидав меня пьющим, прямо взбесился, да еще так меня отделал, что все вино из моих ноздрей вытащил; чего только он не наговорил, как только меня не унизил, и не обесчестил…»

О, человече, старче! Ты плачешься на Герасима, восклицая: «Что он со мной делает». О, несчастный! А ты сам Богу что делаешь? Ты говоришь, что он тебя унизил, а сам Бога каким только презрением не презрел в заповедях Его? Говоришь, что Герасим тебя обесчестил, а сам какой творишь позор пред Богом с тем молодым? Говоришь, что Герасим тебя отделал так, что все вино вышло из твоих ноздрей, а сам ты каков пред Богом? Что сделалось с тобою, несчастным, что ты тайно стал вино пить? Что же станут делать другие, когда узрят, что ты тайно пьешь? Вот уже и молодой, видя, что ты тайно пьешь, сам начал тайно пить вино, взяв эту злую привычку у тебя. О, старец, спрашиваю тебя: «Что рождает волк? Рождает ли он ягнят?» Нет, он рождает не ягнят, но волчат… А поядает, т. е. твой молодой волчонок, твоих старших овец, т. е. старших братии.

Ирод, усекнув главу Иоанна Предтечи, потом представлялся якобы опечаленным о смерти честного Крестителя, тогда как сердце его радовалось и взыграло.

Теперь спрашиваю я тебя, о, старче, пастырю, кто виноват в удалении попа Герасима? Ни юноша не виноват, ни поп сам, только ты виновен вместе с человеком твоим, с которым сотворил сей коварный совет. Поп обличает вас в вашем бесчинии. Посему тотчас вы сотворили ему отмщение, сотворив совет вместе с тем человеком, как Ирод с Иродиадою, об изгнании Герасима.

Да, изгнали вы его из дому, но я не изгнал его, т. е. хотя в предыдущих моих явлениях через Феофана я строго запретил Герасиму уходить из его келлии под угрозою лишения заступничества святого, но в данном случае оправдываю его уход; я не изгнал его от части благих, а вы подыскали к тому хитростный способ с молодым. Поп удалился из вашего дома, как прекрасный Иосиф, чтобы не повредить душу свою, как уже повредились души других.

Ты, старче, любуешься бесчинием молодого, но что он дальше будет творить в своем бесчинстве? Поведение его, возбуждающее похоть, будет растлевать души людей, как уже и растлились души некоторых мысленным соблазнением. Хотя виноват в сем сей молодой, однако горе и тому, кто, имея его под начальством своим, не исправляет его состояния и не подтягивает, чтобы через строгое исправление юноша исправился.

Что мне с ними делать? Раз они заповеди старца своего не исполняют, тем более не станут исполнять моих собственных вещаний (т. е. Тимофей не побоялся преступить завещания добродетельного покойного старца своего аввы Тимофея, на что и намекает святой). Вследствие сего преслушания — сколько душ в скиту растлеваются. (Здесь намек на преступление завета афонских отцев и патриархов вселенских не держать молодых и безбрадых.) Увы! Увы им! Это повлечет за собой великую смуту; они сами ищут смуты себе. Да, старцы воздадут великий ответ за повреждение душ человеческих из-за невоспитанности (досл.: непостоянства) их послушников…»

Сие и еще иное многое сказал святой Нил Эхмалотосу, которое я выпустил ради сокращения (т. е. на этом видение окончилось). Феофан, по определению святого, продолжал сорок дней страдать от беснования, но не так тяжело, как в первый день болезни.

Глава 22. Видение Феофаном всех грехов своих, состязания о нем между ангелом и бесами

Феофан за грехи свои получил кару по проречению святого и мучился сорок дней, как предрек святой. На сороковой же день Феофан проснулся в полночь, тотчас закружился, упал вниз и померкли очи его. Ему казалось, что он заснул. Феофан увидел себя совершенно нагим, якобы бродящим туда и сюда по оврагам в чаще лесной. И вот его, бродящего, там поймали корсары, т. е. морские разбойники, и взяли в плен. Эти корсары были ростом низкие и пузатые; какой они были длины, такой были и толщины, тела их были весьма безобразны, видом они были черны. Корсары поймали его, чтобы отвести в темницу и засадить. Когда они шли к тюрьме, встретил их один юноша, молодой, весьма прекрасный лицом. Как только юноша увидел их, тотчас повернулся назад и вошел в одну большую дверь. Дверь эта была как будто от крепостных ворот, т. е. вела как бы в крепость. Снова вышел молодой из двери навстречу корсарам и сказал им: «Стойте». Тотчас они остановились. Юноша спросих их: «Куда идете?» Говорят: «На дело свое идем». Говорит юный: «Оставьте человека и идите себе, куда хотите». Говорят они: «Как нам его оставить, когда он наша собственность?» Говорит юноша: «Не ваш он, ибо вы коварством своим сделали то, что он стал ваш». Тогда говорят корсары: «Он сам, по своей воле, пришел к нам; мы не просили его; чем же мы виноваты пред ним?» Юноша сказал им: «Оставьте его». Они отвечают: «Как нам его оставить, тем более, что он по своей воле пришел к нам?» Сказал юноша: «По воле пришел, или по неволе, но я говорю вам: оставьте его». Отвечают косары: «Во веки никогда не можем мы его оставить; сейчас поставим его на весы; как весы решат, так пусть и будет». Тотчас были поставлены весы пред Эхмалотосом. Тогда юноша вынул из-за пазухи нечто небольшое, подобное ореху, и положил его на одну сторону весов (это нечто тяжеловесное было, по-видимому, покаяние схимнического пострижения, равное второму крещению). Увидав это, корсары сейчас же побежали и стали вдали. Только начальник их и еще семь других остались близ Эхмалотоса.

Эхмалотос стал посреди весов, те семь накладывали на другую сторону множество бумажек, разнообразно свернутых, но положенное ангелом на одну из чашек не поднималось с земли. Нанесли корсары еще других бумаг; наклали на весы так, что совсем наполнили их, но то нечто не поднималось с земли; корсары тогда начали отчаиваться, что придется Эхмалотоса оставить.

Когда корсары недоумевали, что им делать, и стали удаляться, то начальник воскликнул: «Идите сюда, куда уходите? Возьмут его у нас, ничего тогда мы с ним не поделаем и труд наш весь пропадет даром. Чего бежите вы и меня одного оставляете? Чего торопитесь бежать? Что за беда такая, что вы даете победить себя, как каких трусов?» Когда он так говорил, подошел один корсар, держа в руках своих рукописание Эхмалотоса, т. е. то хульное письмо, которое в отместку врагу своему Эхмалотос бросил у его жилища на воздух, а бес подхватил во образе ворона. И положил его корсар на ихнюю сторону; тотчас весовая чашка ангела поднялась с земли, а на которой было рукописание, — опустилось на землю. Увидав это, корсары так возрадовались, что с радости целовали рукописание.

Юноша сказал: «Подайте мне сюда рукописание». Говорит начальник шайки: «Зачем давать тебе рукописание?» Отвечает юноша: «Не для того говорю с тобой, чтобы ты меня вопрошал, но говорю затем, чтобы ты отдал мне рукописание». Возражает начальник: «Зачем заставляешь меня отдать его тебе, когда справедливость определила, что он, Эхмалотос, есть собственный мой? Зачем пытаешься праведность весов сделать неправедной?» Говорит юноша: «Тогда я пойду внутрь, пожалуюсь на вас». Говорит начальник корсаров: «Иди, куда хочешь, но мы никоим образом не отдадим его тебе, хотя бы и изнутри кто пришел». Юноша сказал: «Не отдашь? Увидите сейчас, что я с вами сделаю».

С этими словами он повернулся и двинулся, чтобы идти внутрь. Тогда старший сейчас же закричал ему и сказал: «Иди, дам тебе». Юноша повернулся, чтобы взять, но они, корсары, опять не стали давать и говорили ему: «Если есть праведный суд, зачем не держишься праведного суда?» Отвечает юноша: «Не тебе так говорить мне, я власть имею повелевать, почему и говорю я тебе, чтобы ты отдал бумагу». Говорит старший корсар: «Не отдам ее тебе, ступай куда хочешь». Услыхав это, юноша тотчас повернулся, чтобы идти внутрь; когда пошел ко входу внутрь, сейчас же закричал старший корсар: «Иди, бери». Юноша, полагая, что получит, повернул назад, но корсары опять не стали давать. Тогда юноша снова повернулся и пошел, однако корсары не дали ему подойти к двери, но кинули ему бумагу. Юноша взял бумагу в руки свои, т. е. рукописание Эхмалотоса, и сейчас же сказал: «Оставьте человека». Услыхав то, старший из корсаров разгневался и сказал: «Мало с тебя того, что ты взял его рукописание себе в руки; теперь еще чего тебе надо от нас?» Говорит юноша: «Я желаю, чтобы вы оставили человека». Корсары рассердились и сказали: «Чего тебе надо? Что хочешь делать? Взял рукописание, и иди себе по своим делам!» Говорит юноша: «Мое дело в том, чтобы я получил от вас человека».

Пока так юноша препирался с бесами, Эхмалотос трепетал от страха, как рыба, стоя посреди весов совершенно наг и ничего не видя пред собою, кроме злых дел своих, разно изображенных на разных бумагах.

Это только и видел он перед собою и ничего больше не видел, т. е. ни одного доброго дела в утешение себе не мог припомнить. Вспоминались ему одни только грехи, содеянные им; грехи сами велиим гласом вопияли пред ним. Каждый грех говорил о своем содеянии, когда был содеян, как и каким образом. Из земного мирского Эхмалотос тогда ничего не припоминал, ни отца, ни мать, ни братьев, ни друзей. Одни только грехи свои припоминал и видел пред собою, с ужасом ожидая, что вот сейчас корсары уведут его от весов и похитят во власть свою. Эхмалотос трепетал от страха. О, кто тогда мог бы помочь, по крайней мере, ободрить его утешительным словом или чем иным? В таких душевных муках стоял он перед корсарами и юношей, который покровительствовал ему.

Говорит юноша корсарам: «Ступайте за своим делом и оставьте человека. Ступайте туда, куда вам приказано». Корсары сказали: «Зачем приказываешь нам идти в другое место, когда нам приказано идти сюда?» Говорит юноша: «Теперь это дело окончилось, ступайте себе на другое». Отвечают корсары: «По твоим понятиям окончилось, а по нашему разумению еще не окончилось». Говорит юноша: «Ступайте, ступайте, и не противьтесь». Корсары: «Куда пойдем? У нас нет другого места, только здесь жилище наше». Юноша: «Довольно с вас того, что вы пожили здесь, ступайте же теперь на другое место». Корсары: «Нам некуда идти; сам скажи, куда мы пойдем?» И сказал им юноша: «Идите туда, где попечения, заботы о сокровиществовании». Корсары ответили: «Там другие есть, борются с ними и не бывают побеждаемы, а мы побеждены. Те приобретают, а мы потеряли. Что за беда такая постигла нас?!»

Вдруг корсары побежали прочь, остался один старший около Эхмалотоса и воскликнул: «Увы мне! Я остался один. Затем убежали вы и оставили меня одного? Идите, идите сюда и не стойте вдали. Идите скорей, иначе его у меня возьмут и уже взяли! Я зло накажу вас за то, что оставили меня одного; я побежден, и он делает со мной что хочет». Потом обратился он к юноше и сказал: «Ты думаешь, что мы так и пойдем туда, куда ты хочешь? Не пойдем ни за что!» Юноша: «Я сказал: оставьте человека и ступайте, куда вам приказано, а вы все еще противитесь». Корсары: «Велика обида, которою ты нас обижаешь; но, как ни старайся, мы этого человека не отдадим никоим образом; делай что хочешь». Юноша: «Если не оставите человека, то собственными руками возьму, а вас я ввергну в огонь. Вот я иду сейчас (т. е. аи] трь), увидите, что будет с вами».

И двинулся юноша, чтобы идти внутрь. Тогда корсары премного устрашились и столь смутились, что сейчас же толкнули Эхмалотоса к юноше, сказав: «Иди, бери его. Иди и не ввергай нас во огнь». Юноша сделал вид, что не хочет возвращаться назад; корсары, увидав, что он не поворачивается, перепугались до крайности и поспешно говорили Эхмалотосу: «Ступай к нему, ступай». Юноша, увидав, что они отпускают Эхмалотоса, повернулся назад, но вид его не был уже такой, как перед тем, кроткий и смиренный; вид его был страшный, приводящий в трепет. Юноша был вооружен так, что от одного вида его противники пришли в великий страх, бросили Эхмалотоса, собрали свои весы, забрали бумаги и толкнули Эхмалотоса к юноше, сказав: «Ступай, ступай, скандалотворный человек и лжец». И сказали юноше: «Берите неправедного, вы, которые хвалитесь тем, что вы праведные. Берите лжеца, вы, которые хвалитесь тем, что вы правдивые. Берите нечистого, вы, которые хвалитесь тем, что вы чистые». Тогда воскликнул юноша противникам, т. е. корсарам: «Не говорите мерзостей, болтуны (или мерзкие болтуны)», — и замахнулся на них своим копьем. Тотчас корсары исчезли с глаз Эхмалотоса; Эхмалотос остался один с юношей. Юноша показал Эхмалотосу рукописание его и сказал ему: «Это твоя рукопись? Узнаешь ли ее?» Эхмалотос, сказав: «Да, она», — простер руку, чтобы взять ее, и сказал: «Отдай ее мне». Юноша же ответил: «Не дам ее тебе, так как ее требуют внутри; пойду сначала внутрь, а потом ее отдам тебе». Пошел он внутрь; через малое время вышел наружу и сказал Эхмалотосу: «Ее там задержали, сказали мне внутри: пусть остается здесь до часа смертного его». Потом сказал Эхмалотосу: «Внимай точнейше, ибо великую беду приять имеешь в час смерти твоей (или вернее: имеешь подвергнуться опасности). Внимание твое да будет попечительным (т. е. о спасении своем). Внимай добре, чтобы впредь не попасться тебе в плен, так как потом не будет тебе более возможности освободиться. Итак, гряди в путь мира».

Юноша, сказав сие, тотчас вошел внутрь и закрыл дверь. Эхмалотос остался один. Пред ним показались две дороги, из коих одна была восходящая, а другая нисходящая. Он раздумывал, какую дорогу взять, и взял нисходящую; когда прошел по ней некоторое расстояние, она оказалась неудобной; сколько ни напрягал он силы, все оказывались препятствия. Эхмалотос тогда вернулся назад, взял восходящую дорогу, пошел по ней и стал восходить. Утомившись от пути, присел немного отдохнуть. Когда он отдохнул, то чихнул; ему показалось, что у него вышла из носу кровь. Тотчас он пришел в себя, увидав себя совершенно нагим; из носа его выходила желчь, во исполнение слов святого Нила, который предрек ему, что, если по истечении сорока дней страдания выйдет у Эхмалотоса из носу кровь, то Эхмалотос должен воздать славу Богу, Который, значит, внял «посредствующему нашему молению». Однако вышла не кровь, а истекла желтая желчь из носу. Сие промыслительно было сделано святым, чтобы кто не подумал, якобы кровь пошла просто от того, что Феофан ударил себя рукою в нос.

Эхмалотос исцелел благодатию святого и стал здрав. Но все-таки преступил заповедь святого записать все то, что говорил ему святой, и не записал, так как на это требовался громадный труд и многое время; утаил это повеление святого и от Герасима. Они удалились тогда вместе с попом Герасимом со Святой Горы в Константинополь, ибо Герасим ничего не знал о сем повелении все записать. Может быть Герасим и смалодушествовал, услыхав от святого о ярости тех, коих обличения заденут за живое.

Однако оба они не возмогли дойти до Царьграда от препятствий, приключившихся им в пути по изволению святого. Они повернули назад во Святую Гору, так как бури и всякие противности не пускали корабль, на котором они должны были дойти до Царьграда; корабль вернулся на Афон. Эхмалотос возвестил попу Герасиму о заповеди святого Нила, повелевшего ему записать все, что святой с ним говорил. Тогда почти целый год они сидели и записывали, т. е. Эхмалотос диктовал, а Герасим и несколько других ревнителей записывали слова его изо дня в день.

Потом в июне 1820 года они удалились со Святой Горы.

Эпилог Феофана-Эхмалотоса

Окончилась эта книга, т. е. написалась со многою болезнию (т. е. трудом) 8 июня 1820 года. Простите мне, отцы и братия, недостатки мои, так как человек я неграмотный; по забывчивости многое оставил, а после, вспоминая, добавлял, написал неграмотно; еще и язык у меня не поворачивался (т., е. косноязычен был, чтобы написать правильно). Чудо же сие есть то, что все-таки написал это, ибо три года спустя, после того, как говорил с ним святой Нил, слова эти он ясно помнил, а после того, как записывал их, больше не помнил.[176]