Потешный русский роман

~~~

2 февраля 2009 в 10:51 Жан Либерман написал:

Уважаемая Юлия Ивановна,

Надеюсь, Вы не сочтете дерзостью, что я пишу Вам сегодня утром, хотя имел честь познакомиться с Вами только накануне. То, как внимательно Вы отнеслись к высказанным мной опасениям касательно судьбы моей дорогой подруги Валентины И., очень меня подбодрило и внушило надежду.

Вы стали для меня теплым и живительным лучом света среди суровой петербургской зимы. Пусть это сравнение не покажется Вам слишком патетичным, поверьте, оно вполне оправданно. За много недель Вы — первый человек из всех, кто имеет опыт в деле розыска пропавших, искренне предложивший мне помощь. Все «советы», которые я получал до сего момента, сводились к двум рекомендациям: обратиться в компетентные органы, так или иначе связанные с ФСБ, то есть добровольно кинуться в пасть к волку, либо сидеть и ждать, когда Валентина И. сама со мной свяжется. Не хочу Вас обидеть, Юлия Ивановна, но Ваша страна все еще охвачена такой апатией, здесь царит такой фатализм, что в это почти невозможно поверить. Говорят, здесь многое изменилось. Возможно, но лишь в том, что относится к деньгам, торговле и потреблению. И только в центре крупных центров. Стоит отъехать на несколько десятков километров, и ты как в дурном сне перемещаешься в советское прошлое. Какая ужасающая покорность судьбе, Юлия! Мне кажется, что, по большому счету, ничего не изменилось. То, что началось в 1989-м, все значительные события, случившиеся в этой стране, поглотила черная дыра обыденности. Простите мне мою резкость и излишнюю прямоту, но я решил быть с Вами абсолютно откровенным.

Моя подруга Валентина уехала в Сибирь 8 июля прошлого года. Я уже объяснял, что побудило ее отправиться в это путешествие, не скрыл от Вас и своего более чем сдержанного отношения к этой затее. Вплоть до 20 ноября мы регулярно обменивались новостями. Потом связь неожиданно прервалась. Сегодня 2 февраля. Над Петербургом нависает низкое небо. Вы — моя единственная надежда. Окружающие меня люди прямо ничего не говорят, но я чувствую, что сама идея исчезновения их абсолютно не шокирует, хотя все мы, в том числе Россия, перешагнули порог третьего тысячелетия. Я то и дело слышу, что моя подруга в конце концов вернется, так или иначе. Никто, конечно, не рискует высказывать предположений относительно сроков, как будто количество месяцев или даже лет ожидания не имеет никакого значения. Адресуемые мне полуулыбки никто не назвал бы ободряющими. Я все время продлеваю срок пребывания в Вашей стране и живу, как Вы сами могли вчера убедиться, в более чем комфортных условиях, но мне никто не помогает в поисках исчезнувшей подруги, мои страхи и тревоги всех оставляют равнодушными.

Наш общий друг Елена Белл предоставила мне в Петербурге стол и кров, проявив необычайное великодушие и щедрость, за что я ей безмерно благодарен. Однако, как Вы уже могли понять, судьба Валентины И. волнует ее не больше старых музыкальных дипломов. Елена и Валентина знакомы с давних пор, Елена тогда носила фамилию Снежнова, и у меня нет причин скрывать, что у нас был бурный роман. Мы познакомились в 1987-м, еще в советские, теперь почти былинные, времена. Елена считает Валентину выдумщицей и ловкой особой (слышали бы вы, как она произносит слово «стерва»!) и приписывает ее молчание именно этим несчастным свойствам натуры моей дорогой подруги. Иногда нервы у меня расходятся окончательно, что приводит к приступам печеночной болезни (состояние моего здоровья оставляет желать лучшего), и тогда Елена пробует меня успокоить, уверяя, что Валентина наконец встретила любовь всей своей жизни, настоящего мужчину, сибиряка. Поскольку Вы любезно предложили мне помощь, позвольте сообщить Вам некоторые сведения, которые могут оказаться полезными в ходе поисков. Мы с Валентиной дружим больше двадцати лет. У каждого из нас бывали трудные времена, но эта связь никогда не прерывалась. Уверяю Вас, редко можно с такой уверенностью сделать подобное заключение о ком-то другом, кроме себя. Итак, в любовных отношениях моя подруга Валентина всегда занимала позицию, которая могла напугать даже такого осмотрительного человека, как я. С самого юного возраста некий таинственный инстинкт понуждал ее никогда не ждать от мужчин ничего сверх того, что они сами способны предложить. Все мы люди, и чувства могут в любой момент охватить каждого из нас, но я готов поклясться, что Валентина никогда не поддавалась эмоциям и скорее ад замерзнет, чем она снимет свой защитный барьер. Ни один сибиряк, будь он трижды «настоящий», не может вызвать у нее сильного чувства, разве что позабавить. Я готов допустить, что Валентина способна испытать жгучую «страсть» и на две-три недели уединиться с мужчиной в какой-нибудь избе. Да, Юлия, двухнедельное молчание — вещь вполне допустимая, но отсутствие новостей в течение двух с половиной месяцев приобретает совсем иной смысл. Отношение Валентины к жизни не более романтично, чем у термита, до полного изнеможения сил работающего на строительстве общего дома. В этом нет ничего забавного, но это так. Поскольку все точки над «i» расставлены, позвольте мне сделать признание той незнакомке, каковой Вы покуда для меня остаетесь. Я считаю, что мы с Валентиной дружим, несмотря на то что наши интересы и взгляды во многом расходятся, именно из-за полного отсутствия романтизма и в ее, и в моей жизни. Объяснить этого я не могу, дорогая Юлия, но наши долгие отношения и забота друг о друге, наш прочный союз возникли и окрепли именно поэтому. По этой же самой причине, а не из-за моей чувствительности и самолюбия, я не могу согласиться с мыслью, что Валентина просто взяла да и решила больше ничего о себе не сообщать, хотя возможность такая у нее есть.

Что-то я расписался, пора остановиться. В ближайшие дни я отберу самые интересные места из заметок, присланных мне Валентиной до 20 ноября прошлого года, и пришлю Вам все, что может облегчить Вам поиски. Хочу еще раз подтвердить, что эта работа будет оплачена в полном объеме.

Состояние моего здоровья оставляет желать лучшего, хотя последние процедуры дали результат, на который я не смел даже надеяться, и позволили мне задержаться в Вашей стране. Но буду откровенен: не думаю, что мне отпущено много времени. Я хочу знать, что произошло с Валентиной, узнать новости, пусть и не от нее лично, если она по соображениям безопасности решила больше не писать мне. Да, Юлия, я рассматриваю и такую возможность — вопреки здравому смыслу. Почему? Предпочитаю не вдаваться в подробности. В России быстро становишься параноиком, не знаю, отдаете ли вы себе в этом отчет. Я готов ко всему, даже к худшему.

Простите, что перекладываю на Вас свои страхи и так многого жду.

~~~

2 февраля 2009, в 23:45, Юлия Ивановна написала:

Добрый вечер, господин Либерман, Вы не должны так сильно беспокоиться о Вашей подруге Валентине И. Сибирь перестала быть гиблым местом, люди здесь больше не пропадают. В России все изменилось, абсолютно все. Я очень рада, что могу оказать услугу человеку, столь дорогому сердцу моей любимой подруги Елены Белл, предложив осуществить работу по поиску за половинный тариф.

Февраль в Петербурге не лучшее время года для Вас и Вашего здоровья. Поговорите с Еленой, у нее есть дома не только в России. Вам не обязательно ждать вашу подругу здесь. Впрочем, решайте сами.

Я сейчас очень занята делом о слиянии-приобретении. Вы уже знаете, что моя адвокатская контора занимается крупными сделками и другими делами. В нашей стране иногда случаются серьезные происшествия с детьми и родственниками предпринимателей. Мы добиваемся исключительных результатов. Завтра я улетаю в Нью-Йорк. Мы будем связываться по электронной почте. В нашей конторе работает очень энергичный стажер Каспер Краков. Он родом из Новосибирска. Каспер сделает все необходимые телефонные звонки.

Простите мне мой французский. Если хотите, я могу писать Вам по-английски.

Все будет хорошо.

~~~

4 февраля 2009, 04:30

Уважаемая Юлия Ивановна,

Мне крайне неловко, что я добавил Вам хлопот. Думаю, поездки по миру и смена часовых поясов очень Вас утомляют, хотя к последнему Вы наверняка привыкли, ведь Россия такая огромная страна. Я смотрю на Елену и легко представляю себе, какую жизнь Вы ведете. Мы с ней почти не видимся. Даже разговариваем редко. Простите старому человеку сорока пяти лет его ностальгию, но что сталось с бесконечными спорами, которые вели на кухнях люди Вашего круга? Зачем иметь так много комфортабельных домов, если не живешь ни в одном из них? Но оставим эти грустные и неуместные вопросы.

В Санкт-Петербурге холодно, вчера пошел мелкий снег. Он кружит в воздухе, как в невесомости, и, кажется, никогда не долетит до земли. Я восхищаюсь этой красотой, Юлия. Замерзшие каналы, ставший на Неве лед, мосты, которые больше не разводят, внушают мне уверенность. Время как будто остановилось. Я тщательно выбираю маршруты для прогулок, что помогает мне сохранять иллюзию застывшего времени. Поздно ночью я подхожу к окну и смотрю на дымы, поднимающиеся над домами, стоящими вдоль канала Грибоедова. Под серым небом, подсвеченным желтыми фонарями, когда шины больше не визжат на обледеневшем асфальте, редкие прохожие кажутся персонажами прошлых столетий. Я смотрю, как замерзшие люди осторожно бредут по тротуару, и думаю об их судьбах, искалеченных тем или другим кровавым режимом. Как часто они молили Бога о спасении или куске хлеба, но Он их не слышал. Сегодня по улицам Петербурга ходят потребители, они возвращаются по домам из баров и ночных клубов, они развлекаются взахлеб и вели бы еще более развеселую жизнь, одели их судьба богатством и роскошью, которую они лицезреют на экранах.

Мне кажется, Юлия, что время здесь разложено по маленьким матрешкам, хранящимся в самой большой и пузатой. Я поглаживаю ее, взвешиваю на ладони, осторожно, одну за другой, открываю те, что спрятаны внутри, закрываю глаза, вдыхаю запахи и слышу все звуки мира. Я слушаю рокот революции, речи, произносимые с балконов, ружейные залпы расстрельных команд, грохот сапог чекистов, явившихся арестовывать очередного «врага народа», завывание сирен, грохот бомб, скрип полозьев санок, везущих на погост тела людей, умерших от голода и холода. Я вскрываю матрешки, слышу голос смерти, это маховик, индустрия, и вздрагиваю от ужаса, одинокий и жалкий в петербургской ночи. В этом городе все перемешано, позолота и ужасы былых лет вплавились в рекламные вывески дня сегодняшнего. Мне бы следовало проявить сдержанность, остановиться на этом самом месте, чтобы никто не мог сказать, что я лезу не в свое дело. Меньше всего мне хочется прослыть кретином в Ваших, Юлия, глазах, поскольку я успел очень к Вам привязаться. Но истина заключается в том, что я ощущаю непреодолимое желание останавливать спешащих по своим делам людей, чтобы поинтересоваться, известно ли им, как много их сограждан, загубленных властью в разные времена, лежат в земле, на которой они сегодня развлекаются, пытаясь забыться в угаре веселья. Я принадлежу к тем людям, которые продолжают ходить на кладбища, тогда как представители Вашего поколения вечно спешат по делам, а другие — те, что постарше или вышли в тираж, не имеют ни сил, ни желания ходить куда бы то ни было, разве что в церковь. Да, мадемуазель, я болван и тупица и никогда не получу отпущения грехов.

Я начал перечитывать письма Валентины за июль-ноябрь прошлого года и попытался выделить информацию, которая могла бы оказаться полезной стажеру Кракову в его поисках. Я надеялся приложить их к этому письму, но силы оставили меня. Приношу Вам свои извинения и обещаю, что непременно сделаю это.

5 февраля 2009, 08:18

Дорогая Юлия Ивановна,

Переписка, осуществляемая с помощью новых технологий, чистой воды ловушка. Пишешь, пишешь, потом отсылаешь, даже не перечитав. Напиши я письмо от руки, Вы бы не получили вчерашнее послание, отправленное одним «кликом» мышки. Я смущен и растерян. Не знаю, кем Вы меня считаете, опасаюсь худшего и обещаю, что больше никогда не заставлю Вас терять время.

Передо мной сейчас лежит пачка карт, писем и распечатанных электронных сообщений, которые моя подруга Валентина присылала мне до того, как пропала. Я лихорадочно их перечитываю, пытаясь понять, что несколько недель назад заставило мою подругу замолчать. Какие предзнаменования я ищу? Хотите верьте, хотите нет, Юлия, но главное место в письмах Валентины занимают описания погоды, да, именно так, «дождь и вёдро». Эти страницы больше всего напоминают метеосводки. Я не могу понять причин столь внезапного интереса, обычно моей подруге нет дела до капризов неба. Я задавался этим вопросом, когда читал письма в первый раз, но сегодня ночью, перечитав все подряд, спросил себя, уж не закодированы ли отдельные фразы? Не стану знакомить Вас с многочисленными пассажами, в которых Валентина предрекает свою скорую смерть — из-за ужасающей жары, невыносимой влажности («бедные мои суставы!»), наступивших в начале ноября холодов. По всему выходит, что за время, прошедшее с июля до середины осени, я должен был бы похоронить ее не один раз. Сами знаете, люди говорят и пишут о погоде, если нет других тем. Не думаю, что это случай Валентины. Погода, безусловно, главенствует над всем и вся, но сегодня утром этот сюжет напоминает мне скорее неумолимого Бога, которому в далекой Сибири нужно каждый день приносить жертвы. Подобное предположение выглядит легковесным, но другого у меня нет, во всяком случае, в моем нынешнем состоянии. Я позволил себе скопировать несколько отрывков из текстов моей подруги и обещаю вскоре прислать Вам следующие.

Отрывки из писем Валентины

«…ах, Жан, если бы ты только мог увидеть, с каким упоением люди здесь наслаждаются летом. Любой поступок, который в другое время могли бы расценить как свидетельство душевного нездоровья, летом проходит незамеченным. Можно прыгать и скакать на улице, впадать в детство, объедаться ягодами, запихивая их в рот горстями, плюхаться в воду с дикими воплями. Дни тянутся бесконечно долго, и эта бесконечность сладка, как мед, она навевает грезы о том, что на свете нет ни смерти, ни боли. В некоторые дни жара становится изнуряющей, все только и делают, что восклицают: «Какая жара!» — но в голосах слышится ликование. Даже собаки со смеющимися янтарными глазами произносят это слово — «жарко». Сибиряки устремляются на свои дачи, как на поиски потерянного рая, и начинается лихорадочный сбор урожая. Я ем какие-то невиданные ягоды, кладу в рот и упиваюсь соком. Щедрая земля одаривает людей немыслимым количеством овощей и фруктов. Скорее, скорее, собираем, нюхаем, пробуем, помидоры, огурцы, баклажаны, кабачки, перцы, клубнику, малину, смородину, голубику, бруснику, чернику, нужно поторопиться, собираем и запасаем на зиму цвета лета, мы похожи на золотоискателей, напавших на богатую жилу.

Повсюду, в лесах и вдоль дорог, собирают ягоды, травы, грибы. У меня выработался тот же рефлекс — наклониться и без стыда и зазрения совести обшарить нутро природы. Наверное, таким и был Райский сад до грехопадения, а, Жан? Щедрая земля и широко разинутые рты, жаждущие отведать нектара беспечности.

Не знаю, какие тут зимы, но я прикоснулась к вспышке лета и легко могу себе вообразить неминуемое умирание природы».

«…прошлой ночью — сейчас июль, и на улице светло, как днем, — выпив после бани несколько литров обжигающе-горячего чая, мы с моими хозяевами долго смотрели на небо, уподобившись ученым-неофитам. Ты поднимешь меня на смех, Жан, если я скажу, что небо в Сибири необъятно, да, да, хихикай на здоровье, такого неба ты не сможешь вообразить. Мы решили, что это самое прекрасное небо на свете, хотя никому из присутствующих — кроме меня — не с чем сравнивать. Казалось, что Луна принадлежит нам одним, а хоровод звезд кто-то зажег только ради того, чтобы мы могли им любоваться. Мы купаемся в счастье, мы перестали понимать, ступают наши ноги по земле или по небу, вдруг какая-то женщина говорит, что все скоро закончится. И ее голос предвещает конец мира — летнего мира, планета Земля вот-вот явит людям свою темную сторону, ведь в августе в Сибири властвуют тучи и ветра.

Hic et nunc[27], Жан! Завтра похолодает». «…Знал бы ты, какая гроза разразилась сегодня ночью! А вокруг ни одной, даже самой низкой горушки, чтобы принять на себя удар стихии. Небо обрушилось на наши головы, распласталось, как последняя распутница. Представь себе плод пассифлоры размером с нашу планету, который внезапно взрывается изнутри и все вокруг становится оранжевым, желтым, ярко-красным, и даже то, что вросло в землю, пускается в пляс. Каменистые дороги превращаются в реки, а черная река вдалеке содрогается, как разъяренное чудовище. Земля молит о пощаде. Венчики цветов плывут по воде, как лодочки, садовые домики стали похожи на Ноев ковчег. Я пишу тебе с корабля, Жан. Несмотря на духоту, мне пришлось закрыть окно. Будь, что будет…»

~~~

7 февраля 2009, 23:07

Уважаемый господин Либерман, Вы не сообщили, что Ваша подруга Валентина собиралась посетить в Сибири религиозную организацию. Иначе говоря — секту. Возможно, Вы просто об этом не знали. Стажер Каспер Краков провел расследование. В настоящее время Вашей подруги в секте нет. Не помню ее названия, это какое-то движение, связанное с душами и медитацией. Подобных сект в нашей стране сотни, все они появились, как грибы из-под земли, когда рухнул коммунизм. Сектанты пришли из Азии и с Запада. Жизнь в России очень тяжела, так что гуру и проповедникам всех мастей не составляет труда дурить людям голову.

У этой секты есть так называемый «духовный отец», Падре Игнасио Вайсхорн-Ксюа. Каспер собирает данные на этого человека и источники финансирования его организации. Сделайте одолжение, поищите информацию в письмах Валентины. Каспер общался с разными людьми, все они заявили, что Ваша подруга была странной. Мало медитировала — по словам сектантов из сибирского лагеря. Их удивляло то, что эта иностранка проявляет так мало рвения. Она очень плохо говорила по-русски. Не умела ни молиться в группе с другими адептами, ни медитировать «двое на двое». У нее не было ни одного знакомого в лагере. Лагерь — это палаточное поселение, где люди молятся и медитируют. Днем они готовят еду и спят. Ваша подруга очень боялась змей. То и дело вскрикивала, удивляя окружающих. Вы говорили, что Валентину интересовали «олигархи первой волны». Так зачем же она отправилась в глухие места, где полно одержимых безумцев? Вы уверены, что эта подруга, которую мы разыскиваем по Вашему поручению, вменяемая и интеллигентная женщина? Не сердитесь, я должна была задать этот вопрос. Стажер Краков очень старается, но у него много работы по текущим делам.

Я на несколько дней уезжаю в Женеву.

Как только появятся новости, Вы сразу их узнаете.

~~~

8 февраля 2009, 09:32

Да будет Вам известно, мадемуазель, что на свете нет человека, который ориентировался бы во времени и пространстве хуже моей подруги Валентины. Такие простые понятия, как Восток и Запад, «право» и «лево», всегда только запутывали ее. Думаю, именно по этой причине она так редко указывает точные названия мест, где находится. Как будто эти — основные — данные не имеют для нее никакого значения. Путешествия Валентины — суть погружения в неизвестные земли, которым она ухитряется не наносить ущерба. В наше время это чересчур, согласен, ведь люди сейчас даже на прогулках не расстаются со спутниковыми телефонами. Я немедленно пришлю Вам все более или менее точные географические данные, которые найду в ее письмах, но это вряд ли чем-то поможет — я не сохранил конверты. Я не собираю марки и не мог даже представить, что перестану получать от нее известия и мне придется идти по следу, как какой-нибудь дворняжке. Слава богу, у меня есть Вы. С тех пор как мы познакомились, серое петербургское небо меньше давит на меня. Я дышу полной грудью и стараюсь не замечать сумасшедшего дорожного движения, взявшего город в заложники. Туристические путеводители называют Санкт-Петербург Северной Венецией, по которой можно гулять, сунув руки в карманы и беззаботно насвистывая. Что тут скажешь, Юлия — если включить воображение… Остаюсь в Вашем распоряжении,

Отрывок из письма Валентины

«…горы Монголии все ближе, они очень напоминают Швейцарские Альпы, я пересекаю бесконечно унылые и давным-давно опустевшие бескрайние равнины, и мне чудится, что я вот-вот вдохну альпийский воздух и отыщу в траве горечавку и чернику. Скажи мне, Жан, возможно ли так далеко от родины ощутить аромат родных мест? Я с вожделением смотрю на выныривающие из облаков массивные серые скалы и умираю от желания подбежать ближе, коснуться их руками и начать карабкаться вверх, цепляясь за эти лестницы в небо».

~~~

9 февраля 2009, 23:50

Мсье, стажер Краков очень заинтересовался сектой. Он хотел бы получить информацию, имеющуюся в письмах Вашей подруги Валентины. Вы почему-то об этом не упоминаете. Пишете о погоде в Сибири, о грозах, фруктах и овощах. Для простоты дела можете послать стажеру фотокопии писем. Он сам найдет в них нужные сведения.

~~~

10 февраля 2009, 03:18

Дорогая Юлия Ивановна,

Пусть стажер Краков забудет о секте! Если бы Валентина отправилась на американский Запад, она бы непременно заинтересовалась жизнью ковбоев, и даже у Кракова эта идея не вызвала бы нареканий. Однако моя подруга выбрала русский Восток (на вкус и цвет, как известно…) и, судя по всему, попала в круг людей, увлекающихся медитацией. Только и всего. Необходимо приспосабливаться к новой, неизвестной тебе стране, особенно если хочешь нащупать пульс ее жизни. Неужели Вы полагаете, дорогая моя Юлия, что ученый-этнолог, изучающий жизнь какого-нибудь примитивного племени, ставит под сомнение местные обычаи? Конечно же, нет! Этнолог помалкивает, пытается держаться как можно незаметней и все записывает. Ну так вот, считайте, что романисты — те же этнологи, только чуточку чокнутые. Не хочу отвлекаться на рассуждения о литературе, но Вы ведь знаете, как ловко писатели погружают реальность в кипящее масло вымысла. И наоборот. Мы с Вами не станем стричь всех писателей под одну гребенку, но Валентина… она не склонна к медитации, хотя боится змей и у нее много других страхов, о которых я предпочту не говорить в этом письме.

Если Вы (как, впрочем, и я) не видите связи между сектантским медитированием на сибирской земле и судьбой некоторых Ваших развенчанных олигархов, это не имеет значения. Мы найдем множество ассоциаций такого рода на пути, проделанном Валентиной, так давайте не будем попусту тратить время. Именно это может произойти со стажером Краковым, сколь бы эффективной ни была его работа. Боюсь, он тратит чертову прорву времени на эту секту и ее основателя Ксюа — как-его-там. А мы с Вами, Юлия, получили финансовые ведомости, свидетельствующие о значительных вливаниях денежных средств на счета этого движения бесноватых, но они не вернут нам нашу Валентину живой и здоровой.

Кстати, где он сейчас, ваш стажер? Я готов встретиться с ним. Я понимаю, что мое дело доставляет Вам и Вашим сотрудникам слишком много хлопот. Я очень многим Вам обязан и готов потратить несколько дней на дорогу, чтобы побеседовать с этим самым Краковым.

Заранее благодарен за информацию.

~~~

10 февраля 2009, 23:01

Стажер Краков очень занят. Я тоже. В Женеве все непросто. Я не понимаю, почему все так происходит. Ну да, финансовый кризис, но у Вас это напоминает ядерный взрыв. Знаете, в России, если казна пуста, то уж пуста. Мы не раз это переживали — и пережили, хоть я и сегодня этого боюсь. Но что происходит у Вас? Не понимаю. Передо мной закрываются все двери — как будто я заражена чумой или холерой, а ведь совсем недавно их распахивали прежде, чем я успевала выйти из такси.

В приложении Вы найдете координаты стажера Кракова. Вам не стоит отправляться в путь, не договорившись с ним о встрече. Он много ездит, завтра — Казань, послезавтра — Саранск, в субботу — Екатеринбург. Что дальше, я пока не знаю. Вы можете поехать поездом, но выйдет долго, или полететь самолетом. Или не ехать вовсе.

Каспер Краков делает все возможное.

Вы должны положиться на него.

~~~

11 февраля 2009, 04:00

Моя дорогая Юлия, Я оставил четыре сообщения на автоответчике стажера Кракова, но он так и не перезвонил. Мне хочется верить в его усердие, и я готов отправиться в путь. Поездом, самолетом. Попробую найти решение, но вынужден признаться, что чувствую себя в Вашей стране неграмотным. Русский я знаю очень средне, но ничего или почти ничего не могу осуществить легко и просто, даже купить билет на поезд. Представьте, в какую бы очередь я ни встал, меня из нее выталкивают. Не понимаю, как это происходит. Пока я пытаюсь сообразить, что должен делать, впереди меня оказываются человек десять. Я проявляю максимум внимания, чтобы делать все правильно, но выходит плохо. Вчера я почти час стоял у билетного окошка, прежде чем понял, что там продают билеты только на пригородные поезда. Стоит ли уточнять, что это нигде не было указано? Я вообще не понимаю, по какому принципу организуется в Вашей стране информация. У меня нет слов, чтобы описать, как я был унижен, чувствуя себя парией среди парий. В этой стране все имеет невообразимые размеры, все нелогично, все подавляет. Понимаете, Юлия, сначала я думал, что проблема во мне. Я иностранец, не знаю здешних нравов и обычаев, но мало-помалу начинаю понимать, что дело не в этом. Все растеряны, все утратили ориентиры, и в первую очередь русские. Разница между мной и жителями России заключается в том, что для них это нормальное состояние. Нормально, когда тебя грубо одергивают по любому поводу, нормально, когда тебе приказывают «не стой здесь, встань там», когда говорят «нет», ничего при этом не объясняя, нормально входить с «заднего хода», молча сносить глупость и произвол только потому, что кому-то так захотелось. Мне жаль, Юлия, но все это я наблюдаю каждый день и давно опустил бы руки, если бы они уже не болтались у самой земли. Я думал, что за двадцать лет бешено ускорившееся время стерло карикатурные черты, но, боюсь, они почти неистребимы, и обязаны мы этим не только семи десятилетиям заморозков. Глядя на огромные петербургские резиденции Ваших царей, я лучше понимаю, как мало места отводилось здесь индивидууму, чтобы попытаться стать гражданином. Я говорю о личности, которая чувствует себя свободной в собственной стране, которой есть что сказать, а законы защищают его свободы и его собственность. Красивые русские девушки весело стучат каблучками по обледеневшим тротуарам, болтают на ходу по мобильному, но и они — увы! — подчиняются общим правилам. В Вашей стране меня часто душит злость, вот и сегодня утром на меня посмотрели, как на полного идиота. Вы ведь знаете, Юлия, как трудно иностранцу запомнить, на какой слог нужно делать ударение в русском слове, но разве это такой уж страшный грех? Выходит, что да. Ошибка в ударении — голова с плеч. Зато все остальное допустимо. Тот факт, что никто не способен дать четкий ответ, тщательно выполнить работу, обеспечить минимум гарантий, не вызывает ни удивления, ни протеста. Может ли такой человек, как я, приспособиться к подобной неопределенности? Такой, как я, то есть настроенный доброжелательно, Юлия. Нормально ли подниматься по утрам, заведомо зная, что все, что имело смысл вчера, сегодня может его утратить — и не из-за переменчивой погоды, а в силу загадочного, необъяснимого, трансцендентного положения дел. Значит, следует склонить голову и молча идти своей дорогой. Не уверен, что способен вести себя подобным образом — хотя бы один день. Нет, мне вовсе не нужны страховки на все случаи жизни, но я «нездешний», продолжаю задаваться вопросами и прихожу к выводу, что многие исторические толкования ошибочны и Бог родился в России.

Я понимаю, Юлия, что Вас могут огорчать подобные суждения, и готов признать их слишком острыми и чрезмерными, как и все в этих широтах, но Россия проникает мне в кровь, и я не сопротивляюсь. Думаю, то, что происходит с Вами в Женеве и со мной в Петербурге, имеет одинаковую природу. Мы оба — разочарованные любовники, мадемуазель. Объект нашей страсти не обладает качеством, которым мы наделили его без предварительной проверки.

Не знаю, к каким выводам относительно менталитета и нравственности людей, живущих на Западе, Вы пришли, когда открылись границы. У Вас наверняка возникло немало иллюзий — по причинам не менее серьезным и извинительным, чем те, которыми руководствовались финансисты, они прикинулись глухими, хотя были в курсе дела. Когда все хорошо, представление идет полным ходом. Никто не хочет замечать, что платья танцовщиц слишком грубы, а фраки кавалеров взяты напрокат. Банкиры и эксперты ès futurs лучше других умеют убеждать, что милый деревенский праздник и есть Венский бал Прекрасной эпохи. Чего только ни говорили о Вашей стране! Выносили суждения, оценивали ее, как прелести Ваших женщин в VIP-борделях, ни разу не выйдя на обычную улицу обычного среднестатистического города. Но когда часы бьют полночь — бух, хлоп, трах! — роскошные салоны превращаются в крысиные клоаки. Никто больше ничего о Вас не знает, да, Юлия? Как говорится, другой бы спорил!

Мне известно, какой прием был уготован в нашей части мира русским деньгам и русским перспективам. Эти деньги точно были не от Отца и не от Сына, но от Святого Духа. Сегодня они дурно пахнут? Ну, надо же! Успокойтесь, с некоторых пор все пованивает. Реальность обнаружила себя, как всплывший на поверхность раздувшийся труп, место которому на дне. Да, мы потерпели фиаско. Вы обнаруживаете морщины и неровности на «сделанном» лице капитализма, а я за неровностями ландшафта открываю для себя истинное лицо России.

Не знаю, одинаково ли мы понимаем отчаяние. Но уж точно все прибегаем к беспамятству. Повсюду извращают одни и те же слова и понятия, надевают те же шоры. Повсюду самую высокую цену за заблуждения платят те же обычные люди.

Бывали времена, когда революцию провоцировали и менее серьезные причины. Особенно в Санкт-Петербурге. Сегодня больше никто ничего не делает. И у вас, и у нас люди сидят перед экранами, как варвары перед своими идолами, и потребляют. Мир впал в детство. Он открывает рот и делает сосательные движения. Тупая невинность. Каким же мелким и вульгарным все стало, мадемуазель.

Держитесь крепче, в этот час, когда снег кидается на город, как рысь с дерева, мне больше нечего Вам сказать. Каналы, еще вчера унылые и черные, стали белыми. Уж не знак ли это?

Искренне Ваш,

~~~

13 февраля 2009, 22:15

Жан, стажер Краков попал в больницу. Несчастный случай. Не беспокойтесь, с ним все будет в порядке. Он звонил мне из палаты, сообщил, что многое узнал о Вашей подруге Валентине. Куда она ездила. С кем говорила. Стажер очень заинтересовался историей с исчезновением. Мы оба не думаем, что с ней могло случиться несчастье. Воспользуйтесь пребыванием в Петербурге, чтобы посмотреть достопримечательности. Не только кладбища. В наших музеях много сокровищ, и там тепло. В феврале небо над городом иногда проясняется на несколько часов. Воздух, конечно, остается холодным, но Вы должны выходить гулять, чтобы увидеть, как город парит над белыми каналами, переливаясь желтым, розовым и зеленым. Я очень люблю Петербург и хочу, чтобы Вы тоже полюбили мой родной город. Мне нужно слетать в Нью-Йорк. Потом я вернусь в Россию.

Возможно, мы увидимся.

Не грустите.

~~~

14 февраля 2009, 01:17

Юлия,

Вы уверены, что стажер Краков сможет продолжить расследование? Что именно с ним случилось? Он попал под машину или сам спровоцировал аварию? Сожалею, что приходится задавать подобные вопросы, но я вижу, как люди ведут себя на дорогах, и мне кое-что известно о том, как тут получают права. Я склонен подозревать худшее, в том числе в отношении Кракова.

Что, если этот стажер будет заниматься своим здоровьем и передаст дело об исчезновении Валентины вам, Юлия? Вы ведь покончили со слияниями-приобретениями, и у Вас появилось свободное время.

Мне остается только надеяться. Что еще я могу сказать?

Искренне Ваш,

~~~

14 февраля 2009, 23:52

Стажер Краков прекрасно ведет это дело, несмотря на то, что с ним случилось. Никакой аварии не было. У моего сотрудника слабое здоровье. В нашей стране вообще не так много здоровых мужчин.

То, что Вы боитесь переходить через дорогу, совершенно естественно. Люди не умеют водить. И не знают, что не умеют. Но еще опасней ходить в феврале по питерским тротуарам. Погода часто меняется — то снег, то дождь, то гололед. Лед повсюду. С крыш падают сосульки. И все-таки нужно гулять!

Завтра утром я лечу в Нью-Йорк.

Краков делает все, что нужно.

~~~

15 февраля 2009, 02:37

Дражайшая Юлия!

Уж не судьба ли швейцарской банковской тайны заставляет Вас курсировать между Женевой и Нью-Йорком? Какая трата сил! Эту птичку пытаются подстрелить не впервые, так почему бы Вам не вернуться в Санкт-Петербург? Все скоро успокоится, и Вам будет проще разобраться с проблемами.

В Ваше отсутствие я решил посетить несколько музеев, раз уж Вы так изящно намекнули, что там тепло. Мне стало известно, что олигархи «новой волны» опекают национальную культуру. Эта неожиданная тяга к прекрасному у деловых людей весьма трогательна. Кошельки расстегиваются, как по волшебству. Думаю, моей подруге Валентине стоило бы заняться нынешними благовоспитанными господами, а не могущественными властителями судеб страны из 1990-х, канувших ныне в небытие. В этом случае она была бы не в Сибири, а гуляла бы по цивилизованным городам и любовалась множеством прекрасных вещей.

Что заставляет Вас быть такой сдержанной в оценках, Юлия, Ваша деликатность или осторожность? Простите мне эти безобидные шутки, но мне действительно кажется, что русская проза в очередной раз ужимается в объемах. Просто поразительно, как укоротились в наши дни и фразы, и мысли. Возможно, мне тоже следует писать по-русски, чтобы сэкономить ваше время.

Желаю Вам счастливого пути,

~~~

17 февраля 2009, 22:57

Жан, Вы пишете, что Ваши шутки безобидны. Я в этом не уверена. Происходящее всегда сложнее, чем кажется. То, что имеет значение для Вашей подруги Валентины И., важно и для моей родины, России. Не думаю, что сегодня мы говорим и пишем более кратко. Это очень по-европейски говорить так. Многое из того, что Вы пишете, выглядят сугубо по-европейски. К сожалению.

~~~

18 февраля 2009, 08:23

Юлия,

Думаю, я шучу, чтобы отпугнуть отчаяние и тревоги. Чужая реальность — даже печальная — всегда отвлекает от забот легче, чем своя собственная. Я понимаю, все это иллюзия, но очень сладкая.

Давайте оставим в стороне вопрос об «укорочении» русской прозы. Ограничимся (мы оба — Вы и я) констатацией факта, с какой легкостью некоторые люди в Вашей стране урезают куда более конкретные, чем язык, вещи, например поставки газа в разгар зимы. Вот уж что не требует развернутого анализа. Достаточно включить телевизор и посмотреть, как люди выбивают зубами дрожь от холода. Когда я вижу подобное, мне хочется стукнуть по «ящику», чтобы изображение снова стало черно-белым. Забыть, что на дворе 2009 год. Попытаться побороть свой страх.

Признаюсь честно, прогулки по широким петербургским проспектам и мысли о том, что Краков делает все, что нужно, не способны развеять мои страхи. А кстати, как обстоят дела с поисками Валентины? Не нужно щадить мои нервы, Юлия, расскажите все, что знаете, прошу Вас.

~~~

18 февраля 2009, 23:51

Стажер Краков создал отличную компьютерную схему передвижений Вашей подруги. Прилагаю ее к этому письму. На ней видна топография, озера, леса — все. Валентина И. часто останавливалась у местных жителей. Все они очень хорошо о ней отзываются. Она осматривала окрестности, задавала вопросы. О жизни людей, об истории поколений многих семей. Если верить Касперу — а ему можно верить, ведь его мать родилась в Сибири, — сибиряки любят поговорить. Ваша подруга часто задавала странные вопросы. Интересные, но непонятные. Например о старых и новых лагерях. Валентина И. хотела знать, остались ли в России политические заключенные. Те, у кого жила Валентина, проявляли осторожность и отвечали уклончиво. Во всяком случае, так они сказали стажеру Кракову. Кое-кто думал, что эта иностранка представляет некую группу, один из благотворительных фондов. Официально они оказывают гуманитарную помощь, а на самом деле собирают информацию. В последние годы богатые американцы посылали множество подобных людей в страны Восточной Европы и в Россию.

Кибила Николаевна Картофельникова, женщина, у которой жила ваша подруга, долго беседовала с Краковым. Она назвала Валентину И. простой и доброй душой. Сразу этого не скажешь, но по прошествии нескольких недель начинаешь понимать, что к чему. Госпожа Картофельникова считает, что Ваша подруга и правда пишет романы. Ее интересовали мелкие и вроде бы незначительные детали, а еще — романтические случаи, такие, как история этого политзека. Она любила рассматривать семейные фотографии, особенно старые, те, которые никого больше не интересуют. Она посещала места, не представляющие ни малейшего интереса и даже не отмеченные в путеводителях. Заброшенные заводы, недостроенные здания, разбитые дороги. Кибила Николаевна сказала, что гостья очень много читала и все время, днем и ночью, пила кофе, что очень ее удивляло. Кофе, как Вам известно, не является национальным русским напитком. А еще она задавала массу вопросов о словах. О корнях, приставках, суффиксах, новой лексике. Как говорит Краков, это крайне утомительно. Госпожа Картофельникова филолог по образованию. Понятно, почему Ваша подруга так надолго у нее задержалась.

Знаете, Жан, все сибиряки — потомки людей, попавших на эту землю неслучайно. И не по доброй воле. Они ничего не забыли, хотя никогда об этом не говорят. Они знают, что никто не хочет селиться в Сибири, и меньше остальных — русские, живущие за Уралом, никто, кроме китайцев, эти сегодня разбрелись по всему миру. Они делают работу, которую не желают делать русские, и занимаются торговлей. Но Ваша подруга — не китаянка, и люди поняли, что она не «делает дел». Им было трудно понять, почему приехавшая издалека иностранка ничем таким не занимается, не зарабатывает деньги, не участвует в экскурсиях в стиле «экстрим». Сибиряк по матери стажер Краков тоже этого не понимает. Уточню. Он не оспаривает утверждения, что Ваша подруга пишет романы, но говорит, что для этого не обязательно ездить в Сибирь. Скорее наоборот, нужно оттуда уехать. В истории нашей страны всегда случалось именно так. За одним единственным исключением. Великий русский писатель Чехов добровольно отправился на Сахалин и посетил каторгу. Но Антон Павлович был врачом, ученым, его занимали проблемы статистики и гигиены. В то время никого в России не интересовало, как условия содержания в исправительных учреждениях влияют на уровень смертности, сегодня это тоже мало кого волнует. Другие писатели примеру Чехова не последовали и тратить время на Сибирь не стали. Поступили они так потому, что выжили там и едва могли поверить своему счастью. Они писали, чтобы чувствовать себя живыми. Вернее, чтобы были живы те, кто придет после них. Они были кончеными людьми и осознавали это. Сибирь много раз убивала их. И потом, они были русскими. Стажер Краков на этом настаивает. Сибирь — русская проблема. Как и вся Россия. Краков говорит, что иностранец не путешествует по нашей стране, имея целью написать роман. Я передала Касперу то, что вы рассказали мне о Вашей подруге, то, чего Вы сами не понимаете. Он все внимательно выслушал. Но мнения не изменил.

Желаю всего наилучшего,

~~~

19 февраля 2009, 12:39

Дорогая Юлия,

Спасибо за предоставленную информацию. Я посылаю Вам отрывок из письма Валентины, который вряд ли поможет нам определить ее географические координаты, но наверняка заинтересует Вас. Прилагаю также начало текста, который, по словам Валентины, в роман не войдет.

Искренне ваш,

Отрывок из письма Валентины

«…я много писала в последние дни, вот только не знаю, куда пойдут — или не пойдут — эти фразы. Придется поискать другой способ приступить к изложению основной темы. Больше всего меня интересует прибытие Ходорковского в колонию, его долгое путешествие по Сибири, открывающиеся ворота узилища… Столкновение времен в одном единственном образе. Старая история на-сдаивается на сегодняшнюю — в конечном итоге, одна и та же история, как если бы время закольцевалось. Ты веришь, что время по-идиотски циклично, Жан? Мне не дает покоя этот вопрос. Обо всем остальном могут рассказать лишь те, кого сюда привезли и заперли здесь насильно».

Отрывок из текста Валентины

Представим себе, что Михаилу Борисовичу Ходорковскому удалось сберечь свои очки в тонкой металлической оправе по пути в Сибирь. Придется именно «представить», поскольку ни одна хроника не сохранила для нас эту деталь. Кроме того, любой человек, глядящий вслед тому, кого увозят на каторгу, просто обязан желать, чтобы у страдальца остался хотя бы минимум удобств. Каждый из нас знает или может попытаться вообразить, каково приходится человеку в несчастье.

Очки это важно. Они необходимы развенчанному близорукому богачу. Безвестным беднягам тоже. Их сажают в фургон — всех разом. Бизнесмена доставили из Москвы самолетом. Нелепая идея! Лететь из Москвы, чтобы упрятать человека в забытой Богом сибирской дыре. Все остальные родились в здешних местах. Для них самолет не понадобился. Они будут много часов трястись в фургоне.

Ходорковского узнают. Его фотография появлялась в газетах. Его сняли во время процесса, в клетке, за решеткой. Никому не известно, какие преступления совершили остальные. Пресса о них не писала. Они никого не интересуют. Сейчас все они скованы по рукам и ногам, везут их в колонию по разбитым дорогам, безопасность отсутствует, побег вероятен.

Бизнесмен устал. Ему не по себе. Товарищи по несчастью бросают на него косые взгляды. Ну, надо же, этого типа доставили сюда самолетом! Мерзавец смог в последний раз полюбоваться своими нефтепроводами, они видны даже из поднебесья. Может, он успел их пересчитать? Какой ему от этого прок? Деньги и нефть не спасли его, чистые ногти и чистая рубашка ни от чего не защищают среди тех, кто черен от грязи.

С ним обращаются в точности, как с ними, а у них никогда не было денег, разве что то немногое, что удавалось украсть. Здесь есть те, кто допился до чертей, буянил, убивал, кололся и будет накачиваться наркотиками, пока не попадет в психушку — да какая психушка, нет тут никакой психушки! — те, кто работали на заправил из центра и на местных бандитов. Фургон зря туда-сюда не гоняют, все места в нем заняты, затраты наверняка окупятся.

Знаменитого преступника и мелких проходимцев затолкали под брезент. Они узнают почем фунт лиха уже по дороге в колонию, а добравшись до места, будут шить варежки в мастерской под надзором охранников, тут-то этот утомленный интеллектуал пасть и захлопнет! Никто не смеет покушаться на собственность государства и критиковать его моральные принципы. Государство это мы. Нефть и мораль — суть Государство, то есть мы. Они неприкосновенны. Миллиардер в белой рубашечке думал, что нефть — это он. А вот и нет. Теперь узнает, кто в доме хозяин. Что этот олигарх, этот еврей видел через иллюминатор самолета? Наверное, ничего. Его наверняка запихнули в кресло у прохода. Без вида на землю внизу. Все кончено, считать и пересчитывать больше нечего. Нефтепроводы принадлежат государству, а государство это свободный народ, люди, на которых нет наручников, значит, нефтепроводы принадлежат народу, он может мысленно их считать и делить, каждому по куску, это уж точно лучше, чем вся российская нефть в одном кармане. Правосудие свершилось, так пишут в газетах, бандитская эпоха закончилась, пришла пора очиститься. Закатаем всех преступников в Сибирь. Крупных и мелких.

Давно пора.

Фургон стоит на месте. Он должен был выехать много часов назад. Дорога до колонии долгая, местами разбитая, каменистая. Осужденные должны быть на месте до вечера. Но не будут. Внутри чудовищно жарко. Если бы «пассажиры» знали, какой лютый холод царит тут зимой, не жаловались бы на жару. Впрочем, они и не жалуются. Им все известно, и москвичу тоже. Мы в России. Фургон никуда не едет. Задавать вопросы, искать причины бессмысленно. Фургон тронется в путь, когда тронется. Время от времени один из охранников приподнимает край брезента. Просто так, от нечего делать. Охранник не собирается проверять, как ведут себя узники. Ему все равно, хотят они пить или нет, хотят поинтересоваться причиной задержки или нет. Охранники приподнимают брезент, просто чтобы приподнять его. В Сибири время всегда тянется медленно и для узников, и для праздных надзирателей.

Конвойные пьют самогон, который сами же и изготовили у себя дома, где живут их жены, дети, а зачастую и родители. Правила запрещают пить «при исполнении», за это полагается суровое наказание. Повсюду на территории бескрайней России пить строго-настрого запрещено. Нельзя употреблять спиртное, даже самое слабое, в часы работы, хотя часы эти могут длиться сутки напролет. Конвойные, пьющие самогон из горлышка, не знают, вписывается ли их нарушение в рамки урочной или сверхурочной службы. Если бы какой-нибудь проверяющий, случайно оказавшийся рядом с ними, стал задавать им вопросы, они не знали бы, что ответить. На их счастье, ни один проверяющий никогда ни о чем их не спрашивал и не спросит. Ни здесь, ни где-нибудь еще на территории огромной разболтанной страны.

Один из охранников, Юрий, предлагает сыграть в карты. Он молод, ему не больше двадцати. Остальные готовы продолжить пьянку, но играть не хотят. Говорят, что кончились деньги. Что деньги, которых не было, они тоже уже проиграли, и не единожды. «Ну и что», хитро улыбаясь, говорит Юрий. Многих этот аргумент убеждает, и они начинают раздавать карты на капоте машины. Те, кто не играет, пьют, курят и то и дело заглядывают под брезент. Транспорт опаздывает на восемь часов, может, даже на девять или десять. Ничего, кто-нибудь в конце концов позвонит. Из лагеря или с поста охраны. Кто-нибудь. Не важно кто. Неизвестно когда. Если кому-нибудь из заключенных приспичит помочиться, достаточно отодвинуть брезент. Хуже, если руки в наручниках, а ноги скованы. Большую нужду точно не справишь.

Сидящие вокруг фургона охранники продолжают выпивать. Они пьют самогон, который гонят в каждой семье, передавая бутылку из рук в руки, и играют. Одни выиграли, другие проиграли несуществующие деньги. Отдавать долг тем не менее придется. Все это знают и непременно заплатят. Вообще-то, некоторые охранники должны находиться в фургоне вместе с заключенными. Но они свободны, вооружены и играют в карты. Правосудие не может поспевать всюду.

Один из товарищей Юрия, проигравший две тысячи рублей разом, предлагает остальным обыскать карманы московского богатея. Нужно вытащить святошу из фургона, пригрозить ножом и заставить отдать кредитки, коды доступа и список тайных зарубежных счетов. Его поднимают на смех. Ну и идиот этот Шура, наивный дурачок! Думает, что в Москве могли хоть что-то оставить этому очкарику. Конечно, они все у него отняли. В этой «однонаправленной» стране доллары никогда не текут в Сибирь. Все денежные потоки направляются в Москву. Это известно всем, даже самым тупым кретинами — кроме охранника Шуры. Из Москвы деньги «утекают» дальше. Безвозвратно. Сидящий в фургоне человек гол как сокол, так что нет смысла с ним возиться. Столичные мастера свое дело знают. Снимут последнюю рубашку — и отправляют в Сибирь с напутствием «давайте, разбирайтесь с ним сами!»

~~~

19 февраля 2009, 23:47

Жан, если Ваша подруга Валентина прислала Вам новые части своего романа, я буду рада прочесть их. Стажер Краков чувствует себя лучше. Он вышел из больницы и продолжает расследование. Связывается с друзьями Вашей подруги Валентины. Считает, что это может оказаться полезным.

Стажер очень серьезно относится к делу. Мы должны положиться на него.

~~~

20 февраля 2009, 16:32

Юлия,

Я чувствую, как сильно Вам хочется внушить мне хоть немного доверия к работе и усилиям Каспера Кракова. Рад, что он снова на ногах. Хотелось бы знать, сколько ему лет. Не считайте это неуместным любопытством. Полагаю, он молод, однако во многом кажется мне человеком скорее старомодным. Я прав?

Я теперь осваиваю петербургские тротуары, коих Вы советовали мне опасаться. Должен признать, что в некоторые дни по ним действительно бывает невозможно ходить. Но самую большую опасность для меня представляет не гололед, не падающие с крыш сосульки и не заметенные снегом люки, на которых можно поскользнуться, а Ваши соотечественницы, Юлия, бегущие по льду на высоченных каблуках-шпильках. Когда я смотрю на них, у меня начинает ужасно кружиться голова. Реагирую подобным образом я один. Иногда я присаживаюсь на заиндевевшую скамейку и наблюдаю за ними, разинув от изумления рот, потом оглядываюсь, смотрю на небо, пытаясь отыскать повелителя, пославшего к нам так много потрясающих красавиц. И, конечно, не нахожу. Даже дежурного Жоржа Дантеса. Мимо меня проходят только небрежно одетые русские мужчины в тяжелых ботинках, и пальцем не пошевелившие, чтобы добиться расположения божественных красавиц. Какая несправедливость! Интересно, сколько женщин ломают кости зимой, а главное, во имя чего? Вы в очередной раз назовете меня «слишком уж европейцем», но мне кажется, что сегодняшние модницы в мельчайших деталях, вплоть до тактильного ощущения, помнят те пролетарские «наряды», которые носили их матери и бабушки. Эти хранящиеся в подсознании картинки на редкость эффективно заставляют их действовать «от обратного», и я не могу понять, почему из памяти людей так быстро исчезают другие воспоминания, не касающиеся обуви и тканей. Я имею в виду улыбки и рукопожатия, вернувшиеся с некоторых пор на экраны Вашей страны, тот тип слов, что произносятся с особым, громогласно-мачистским напором: Родина-мать, враги, неприступные границы. Я говорю о воскресшей серости, которую люди снова воспринимают в лучшем случае с безразличием, а в худшем — с радостью. Но довольно, я рискую наскучить Вам своим философствованием. Лучше прочтите отрывки из текстов Валентины.

Отрывки из текста Валентины

Дорога, бесконечно долгая, монотонная. Сквозь щели в брезенте можно видеть стоящий стеной лес. И отбросы. Люди в России избавляются от ненужных вещей и мусора по принципу «где хочу, там и брошу». Пустые бутылки и отбросы плавают в воде, лежат по берегам озер и рек, валяются в лесу, на обочинах дорог и даже в горах — повсюду, где появляются и «гадят» представители рода человеческого.

Заключенный олигарх не спит. Он с глубокой печалью следит взглядом за унылой монотонностью окружающего мира. Ничего удивительного. Свергнутый магнат человек утонченный. Он жил в мире, где мусорные мешки строго регламентированных цветов и размеров выбрасывают в надлежащие баки, которые вычищают мусорщики в спецодежде. Михаила Борисовича Ходорковского обслуживали персональные водители, мажордомы, экономки и горничные. В России так живут немногие. Высокообразованный олигарх пил дорогое вино из дорогих бокалов и беседовал с коллегами о нефтяных потоках. В его речи звучали слова «возрастание», «эффективность», «показатель рентабельности», «прозрачность», «прогресс», это куда более возвышенно, чем «деньги» и «мусор». Утонченные личности имеют личных мусорщиков и банкиров. Все их отбросы исчезают как по волшебству, примерно также создается их богатство. Только обычные люди без конца говорят о деньгах и выбрасывают пустые бутылки в окно.

В фургоне, везущем арестантов в сибирскую колонию, развенчанный олигарх платит высокую цену за свою образованность. Он в печали. Олигарх полагал, что все вокруг сортируют свои отходы и пьют вино из богемского хрусталя. Увы, он ошибся. Так пусть теперь страдает в тишине и одиночестве и не раскрывает рта. Россия не может себе позволить ни хорошие манеры, ни прозрачную бухгалтерию. Олигарх может сколько угодно поджимать губы и манерничать. Пусть забудет свои соображения о переустройстве страны и проекты реформ. Никто никогда ни о чем не просил этого предателя.

Фургон сильно опаздывает. Это не имеет значения. Охранники и водитель продолжают пить, груз на правильном пути, правосудие свершилось. Преступников ждет колония. Олигарха ждет колония. На сей раз немыслимое, невероятное все-таки произошло: борьба с коррупцией началась.

Мы вырвем ей глаза,

вырвем, вырвем,

свернем ей шею,

свернем, свернем,

проткнем ей сердце,

да, с весельем и отвагой проткнем

сердце коррупции!

~~~

21 февраля 2009, 23:08

Не нужно отчаиваться, Жан. Ни из-за собственных проблем, ни из-за Вашей подруги Валентины. У женщины есть причины для исчезновения. Появляются время от времени, иногда, всегда. Я не сумею Вам этого объяснить. Не знаю, как выразить это на не родном мне французском, да и по-русски не знаю, как сказать.

Вы говорите, что любите мою страну. Не знаете почему, но любите. Ее не назовешь ни очень красивой, ни более красивой, чем какая-нибудь другая. Жить здесь нелегко. Язык трудный и климат суровый. Возможно, Вам нравится жить тут с нами день за днем, даже если ничего нового не происходит.

Что за глупости я пишу… Ладно, с кем не бывает, так ведь?

~~~

22 февраля 2009, 08:47

Юлия,

Ваши письма очень меня трогают. Продолжайте писать, если это не слишком Вас затрудняет. Признаюсь, мне не удается прогнать мрачные мысли об участи моей подруги Валентины. То, что я вижу вокруг, не помогает взглянуть на вещи иначе.

Вчера я посетил музей-квартиру Сергея Кирова, большевика ленинского призыва, он погиб одним из первых, его именем называли площади, села и школы Вашей страны. Я, в отличие от моей подруги Валентины, не пренебрегаю обязанностями туриста, хотя сейчас февраль, и мало кто торопится посетить дом № 26 на Каменноостровском проспекте. Хранительницы обрадовались живой душе. Они шли за мной по пятам в мягких тапочках, включали музыку и свет, когда я входил в комнату, и выключали их, когда я переходил в следующую. Я вдыхал атмосферу той эпохи. Он был энергичный человек, этот Ваш застреленный в спину Киров, и удачливый охотник. Его квартира набита шкурами и чучелами животных, тысячи книг на полках тоже напомнили мне муляжи. Политика, экономика, статистика, государственное устройство. На его несчастье, он умел читать между строк. Я видел его телефоны, сегодня они пылятся на стуле, четыре черных аппарата, по одному из которых он будто бы напрямую связывался с Кремлем. Не знаю, какая именно линия доносила голос Кирова до ушей Сталина, но, судя по всему, в Вашей стране мало что изменилось. Да, Юлия, здесь по-прежнему опасно иметь прямой выход на Кремль, если умеешь читать, но не умеешь держать язык за зубами. В огромной квартире, обставленной в стиле ар-нуво, я думал о моей подруге Валентине и ее сидящем в колонии олигархе. Сколько статистических справочников и телефонных аппаратов было в библиотеке Михаила Борисовича Ходорковского? Ходил он на медведя? Охотился на волков? Может, Валентину задерживают в Сибири цифры? Я воображаю, как она составляет таблицы, чтобы сравнить официальный и реальный уровень запасов углеводородов. Подобное занятие быстро заставляет забыть о времени и грозит большой опасностью.

Сообщите, как идут дела у Кракова.

Искренне Ваш,

N.B.: посылаю Вам несколько страниц для прочтения.

Отрывок из текста Валентины

Михаил Борисович Ходорковский и все остальные бедняги наконец добрались до колонии. Их высадили из фургона. Охранники веселятся, обмениваются новостями. Это место — конец света, те, кто зарабатывают тут на жизнь, хотят знать, как и — главное — сколько зарабатывают люди в других местах. Кто-то уже сдает карты, нужно успеть обсудить дела, оружие, наркотики, нельзя терять ни минуты.

Свежеиспеченные сидельцы вливаются в лагерную массу, а бизнесмену предстоит определиться с внешними ориентирами и личной позицией. У него медленная, неуверенная, как у прилунившегося космонавта, походка. Михаил Борисович сразу же просит выдать ему копию Правил внутреннего распорядка ИТУ. Вот что бывает с птицами его полета, да хранит нас от них Господь, не успел поздороваться и уже требует бумажку со статьями, графики на каждый день, хочет встретиться с начальством, записаться в библиотеку, получить компьютер с доступом в Интернет. А больше ему ничего не нужно? Каждая фраза олигарха ужасно веселит окружающих. Где этот паразит научился так балабонить? Слыхал, как ловко заворачивает? Чтобы пасти свиней, Правила ни к чему, мы приставим этого кулака к свиньям, и плевать на шитье варежек, там он быстро отвыкнет от этих… как их там… экстраграбенций… экстравагантностей.

Прибытие магната в колонию становится событием. Сами понимаете, такой знатный субчик способен осветить эту забытую Богом дыру получше прожекторов мощностью в сто тысяч ватт. Это напоминает взрыв на АЭС. Очень скоро начинает подтягиваться пресса. Журналисты топчут окрестные огороды, пристают к местным жителям. Нужно быть готовым рассказывать о здешних нравах, возможно, стоит сходить к парикмахеру — вон сколько фотоаппаратов и камер у этих корреспондентов! Не помешает выдумать себе биографию, обменять свой рассказ на деньги, можно сказать, что сам отсидел пять или десять лет, или что сидел сын, или дед, знаете, как там ужасно, за колючей проволокой. Урановые шахты, радиоактивность, дети с двумя головами или тремя ногами, жестокие, красные из-за урана пыльные бури, ледяные зимы, что вы хотите — Сибирь, жуткий холод, лед, делать здесь совершенно нечего, никакого будущего, никто ничего и не делает, надеяться не на что, господин журналист, оператор, снимайте, снимайте наше отчаяние, пожалуйста! Здесь нет ни будущего, ни работы, дети — уроды, говорю вам, это ужасно, если вы дадите несколько долларов моему соседу, он скажет вам то же самое, и другие подтвердят — за деньги, отчаяние, вот что вы здесь найдете, госпожа репортерша, когда же, черт возьми, мир нам поверит?

Вы хотите знать, что я думаю о Михаиле Борисовиче Ходорковском? Хорошо, поговорим и об этом, кстати, свое мнение могут высказать и другие. Если мы ничего не делаем, это не значит, что мы не размышляем. Жизнь у нас нелегкая, нужно думать о том, как поправить дела. Так о чем вы? Ах да, что я думаю об этом мерзавце. Зависит от того, на какой канал вы работаете, мадам. Идемте, я представлю вам Ирину Палинкову, сюда пожалуйста, муж этой несчастной больной женщины тоже сидит в колонии. Если у него получится незаметно сфотографировать олигарха на телефон, вы сможете купить снимок. Интересуетесь? Сами видите, как плоха эта женщина. Будь ее воля, она спустила бы собак на бандита Ходорковского. Что вы сказали? Работаете на канал «Культура»? Культура это хорошо. Так вы хотите иметь фотографию Ходорковского в колонии? Ладно, выражаясь изящно, это выразительный символ, не так ли? Со времен «Записок из мертвого дома» Достоевского мы так любим нашу… да… чего вы от меня ждете, мадам? Хотите, чтобы я прочел отрывок из «Дневников» Федора Михайловича для вашего культурного канала? Без проблем! Вы принесли с собой книгу? В нашей стране идут на все, чтобы поддержать традицию, согласны? Желаете, чтобы Ирина Палинкова тоже что-нибудь прочла? Легко! Что? Пусть забудет о веревке и травле собаками? Я ей скажу. Скажу Ирине: старушка, придется приноравливаться к камерам, никаких собак, это будет выглядеть неаппетитно. Но если у вас есть часовая итоговая программа, я найду вам того, кто готов собственноручно выдавить глаза еврею, этому гаду, вору и убийце.

~~~

22 февраля 2009, 23:06

Вы конечно же узнаете всю новую информацию, которую добудет Краков, но я тревожусь о Вас. Санкт-Петербург не тот город, в котором человек всегда чувствует себя уютно. Особенно иностранец. Этот город следует посетить, побыть неделю и уехать. Думаю, Вы должны покинуть Санкт-Петербург. Погода тяжелая, снег, дождь, подмораживает, ветер не стихает — все разом, и так день за днем, по нарастающей. Это совсем нехорошо — даже для тех, кто не слишком тревожится о своей жизни. А для всех остальных просто опасно.

Вы должны отправиться куда-нибудь еще.

~~~

23 февраля 2009, 08:18

Моя дорогая Юлия, Я думаю о Вас, хотя никогда не знаю, где Вы находитесь — в Нью-Йорке, Женеве или Санкт-Петербурге. Корреспонденция, которой обмениваются современные люди, мы с Вами в том числе, не позволяет опознать координаты места отправки. Интересно, кто-нибудь оценивал последствия создания новых средств и способов связи? Исчезли запахи, трепет, цвета, голые слова перемещаются в тишине, важна лишь скорость доставки. Если не начнем приукрашивать наши письма, Юлия, румянить им щечки, умащивать благовониями складки их кожи, боюсь, от этого мира и от нас самих ничего не останется.

Вы сообщили бы мне, если бы вернулись в Санкт-Петербург, ведь правда? Почему Вы не возвращаетесь?

N.B.: еще кусочек для прочтения

Отрывок из текста Валентины

Прибытие магната в лагерь не прошло незамеченным. Он здесь, тому есть свидетельства. Его зовут Михаил Борисович Ходорковский, он молод, красив и хорошо держится. Его можно принять за доктора — педиатра, специалиста по редким болезням, которому мать доверила бы лечить своего малыша, и все сочли бы ее выбор правильным, потому что в этом человеке есть и ученость, и доброта, что встречается нечасто и внушает надежду. Его фамилия Ходорковский, и он выглядит смиренным, как ягненок, очевидцы подтверждают, что так оно и есть, кроме того, он очень хорошо воспитан, учтив и — вишенка на торте! — убежденный сторонник всеобщего равенства. Михаил Борисович сразу сказал: нет, спасибо, мне не нужны ни особая камера, ни особое обхождение, я и копейки не вложу в ваш омерзительный режим для VIP-персон. Мы безусловно должны усвоить этот урок истории: бывший самый могущественный человек России стал лагерником. Оказался среди воров, убийц и прочих негодяев.

~~~

24 февраля 2009, 22:07

Жан, у меня еще пропасть работы. Я пока не могу вернуться в Санкт-Петербург, так что не ждите меня. В разгар кризиса нужно уметь отличать выгодные дела — коих немного — от массы невыгодных. Я говорила с Еленой, она со мной согласна. У нее дела тоже идут по-разному. Вы ведь знаете, богатые стали чуточку менее богатыми, а они к этому не привыкли. Они боятся потерпеть неудачу — гораздо сильнее, чем те, кто беден.

Елена сражается. Я тоже.

~~~

25 февраля 2009, 12:46

Юлия, сегодня 25 февраля. Я уже три месяца не имею известий от Валентины. Вы должны знать — она боялась. Я тоже напуган. Ужасно. Не знаю, ни что думать, ни что делать. Будь я похрабрее, находись Вы рядом, отправился бы на поиски. Что-то подсказывает мне, что мы втроем — Вы, Краков и я — можем составить отличную команду. Сегодня утром я перечитал некоторые письма Валентины, обхватил голову руками и попытался представить себе женщину, странствующую по незнакомым местам в тот самый момент, когда я пишу Вам эти строки.

Отрывок из письма Валентины

«…наступившая осень скорее напоминает зиму. Все в Сибири работает по принципу «орел или решка», Жан, «орел» — проигрываешь, «решка» — ничего не получаешь. Как же далеко от меня Европа… Я иногда покупаю местные газеты и прибегаю к помощи географической карты, чтобы разобраться в новостях и сориентироваться по месту. Скажу без липших слов — здешняя жизнь жестока. Люди страдают, любят и умирают, помня былые печали. В деревнях, которые я посещаю, где иногда живу, случаются разные беды. Болеет странными болезнями скот, взрывается трубопровод. Процветают спекуляция и контрабанда. Все становится товаром — алкоголь, автомобили, лес, оружие, люди. Здесь, как и повсюду, нужно делать деньги, только это и нужно, повышать средний уровень, особенно если он средний только на словах. Я никогда не понимаю, с кем имею дело, хотя некоторые относятся ко мне невероятно тепло. Кажется, что вся нежность и великодушие мира укрылись в душах этих людей от суровых природных и погодных условий. Я всегда помню поразившее меня наблюдение Чехова. Представьте себе, во время путешествия на Сахалин этот упрямец составлял статистику побегов с каторги. Знаешь, кто сбегал чаще всего? Ответ прост: те, кто не мог вынести климатических различий между прбклятым островом и родными местами. Уже тогда речь шла не о великих принципах, не о свободе «с большой буквы», а всего лишь о климате. Те, кто здесь родился, не уезжают. Они терпят. Никакое «другое место» для них не существует. Иногда мне хочется поделиться мыслями и наблюдениями с окружающими, но я не решаюсь. Никогда не произношу имя Ходорковского. Говорят, прошлое ушло безвозвратно. Куда оно ушло? Никто не знает. Я предпочитаю продвигаться вперед осторожно, Жан, как будто иду по леднику».

~~~

25 февраля 2009, 23:52

Почему бы Вам не съездить на несколько дней в Москву, Жан? Стажер Краков вернулся. Он готов с вами встретиться и обсудить сведения, которые собрал о Валентине. Документы, свидетельства, карты. Ваша подруга могла покинуть Россию. Путешествуя по Сибири, в конце концов попадаешь в Китай. В Монголию. Или в Японию. Между прочим, сибиряки часто ездят в Китай. Там все предсказуемо и отлично организовано. Много больших отелей и магазинов. Краков говорит, что жители Сибири используют любую возможность, чтобы посетить Китай, а когда возвращаются, с восторгом рассказывают, что по ту сторону границы существует реальная жизнь.

Стажер допускает разные вероятности. Первая и самая разумная — Ваша подруга Валентина устала от России. И больше всего — от олигархов «первой волны». Села в поезд, оказалась в Китае и решила попутешествовать, ведь Россия ей надоела.

Каспер Краков полагает, что Валентина перестала писать Вам по одной простой причине — Вы ждете от нее новостей из Сибири, а не из Китая.

~~~

26 февраля 2009, 09.38

Юлия, кажется, один из ваших поэтов написал: жить в Петербурге — все равно что спать в гробу. Я часто вспоминаю эту фразу, когда думаю о тех убийственных четырех месяцах, которые провел в Санкт-Петербурге, и надеюсь, что на сей раз убийство действительно произошло.

Я решил, что, несмотря на неустойчивую погоду, буду хоть иногда выходить из дома. Не скажу, что мне так уж этого хочется. Светает поздно, а темнеет так рано, что я, увлекшись работой над переводом, часто не замечаю, что наступил вечер. Я закопался в книги, их отыскали по моей просьбе, хоть и не сразу. Теперь я сравниваю изображения и описания, которые нахожу на страницах фолиантов, с собственными сегодняшними впечатлениями. Таков один из моих недостатков, Юлия, им часто страдают те, кто пытается создать нечто надежное из такого хрупкого материала, как память.

Я действительно каждый день ненадолго выхожу из дома, но лишь для того, чтобы попасть в другие интерьеры. Видите ли, Юлия, я посещаю самые разные места, смотрю на вещи, которые Вы храните, и мне кажется, что многие из них, уж простите, в действительности никогда не существовали. Все дело в цветах, в сомнительной свежести и слишком аккуратной упаковке. У Вас никогда не возникало чувства, что в Санкт-Петербурге много иллюзорного? В этом городе было столько пожаров, революций, разрушений, войн и несчастий, что он просто не может являть взглядам людей благородную па́тину времени. Я приехал из мирной страны, где давно забыли названия даже тех немногих битв, что имели место на ее территории, и потому способен почувствовать разницу.

Я посещаю квартиры Ваших великих писателей — Вы очень ими гордитесь — и всякий раз ухожу до невозможности опечаленным. Зачем все это? В чем нас хотят убедить? Что вот здесь все еще сидит призрак Александра Блока, там стоит Анна Ахматова, тут макает перо в чернильницу Достоевский, а неподалеку умирает на кожаном диване Пушкин? Да, на том самом диване, с которого в феврале 2009 года взяли образец крови. Зачем? Чтобы провести исследование новейшими научными методами и доказать, что экскурсоводы рассказывают ошеломленным посетителям чистую правду: Александр Сергеевич скончался от раны именно на этом диване. Идет поиск истины, Юлия, но какой? Что случалось с этим диваном, столовой, коврами, книжным шкафом и безделушками каждый раз, когда город-мученик впадал в безумие? Ленинградцы пережили девятьсот дней блокады, съели всех собак и кошек, сожгли всю мебель, до последнего стула, но к реликвиям не прикоснулись. Когда я вхожу в дома, где когда-то жили известные люди, я не ощущаю там их присутствия — ведь им даже не удавалось закрыть двери своих коммунальных квартир, а вижу лишь ледяной холод, который так вымораживал здания, только что умерших от лишений людей с почерневшими лицами, которых не всегда удавалось похоронить. Известно ли Вам, Юлия, что как только трупы начинали остывать, вши перебирались на живых? Блокадной зимой мороз сковывал не только природу, но и людей, и у них не было сил оплакать умерших. Где в этом ледяном аду был диван Пушкина? Кто умирал на кровавом пятне? Когда человек умирал, родные иногда несколько недель не выносили его из квартиры, чтобы получать хлеб по карточке. Как их звали? Что они читали? Каких писателей сожгли первыми? Ленинградцы гибли от голода. Падали замертво на улице, и редкие прохожие обшаривали их карманы, если хватало сил наклониться.

Многочисленные свидетельства совпадают, Юлия, дольше всего люди помнили не разрывы бомб, уничтожавших дороги и заводы, производившие продовольствие, а легкий скрип полозьев по снегу, который под другими небесами мог бы показаться поэтичным. На санках везли покойников — сотни тысяч тел — к общим могилам. Часто женщины везли на санках своих умерших отцов, мужей и сыновей, зашитых в простыни. Да, немного силы сохранялось именно в женских руках, во все времена только они были способны вынести невыносимое. Этот факт потрясает меня, думаю, все войны и блокады длились бы куда дольше, если бы армии состояли из женщин. Пожалуй, на этом мне стоит остановиться, Юлия. Некоторые вопросы неуместны, да что там — большинство вопросов! — когда невообразимое все-таки случилось.

Берегите себя,

26 февраля 2009, 22:47

У нас принято думать, что нет ничего сильнее судьбы. Вы наверное уже поняли это. О таком не забудешь. Сам строй языка на это указывает. В русском предложении подлежащее очень слабо и редко что решает. Действие направлено на него. С нами столько всего случается в моем языке, Жан! Читая Ваши письма, я очень точно понимаю, что Вы — человек иной культуры и по-другому смотрите на мою страну. Я долго не осознавала этих различий. Потом выучила английский и французский. Много путешествовала. Я не решаюсь обсуждать эту тему с окружающими, особенно на работе. Не хочу, чтобы меня считали фантазеркой, говорили «она попусту тратит время» или что-нибудь похуже.

Но с Вами мне нравится говорить о таких вещах.

~~~

27 февраля 2009, 09:17

Юлия,

Будь я храбрым и не таким рассеянным человеком, давно прыгнул бы в поезд и отправился искать Валентину. Находись я не в России, а где-нибудь в другом месте, я бы в конце концов отыскал эту силу внутри себя. Вот как я оцениваю собственные малодушие и беспомощность. Я пытаюсь облегчить совесть, убеждая себя в том, что Ваш стажер лучше справится с работой, хоть и сомневаюсь, что он делает все возможное. Похоже, Вы с Краковым полагаете, будто Валентина отправилась на увеселительную прогулку. Вы часто используете выражение «олигархи первой волны», Юлия, и, как я понимаю, причисляете к ним Ходорковского, но никогда не упоминаете его имени, как будто речь идет о древней истории и давно забытом человеке. Позвольте напомнить, что этот узник жив, он еще молод, а на каторгу четыре года назад его отправил российский суд по приказу — о, конечно, негласному! — российской власти. Как видите, у меня есть масса поводов излить гнев на Вас, вместо того чтобы злиться на себя.

Посылаю Вам текст Валентины, полученный в конце октября прошлого года.

Отрывок из письма Валентины

«…Я нашла человека, который за деньги проводит меня в район, где находится колония. Мы отправимся, как только позволит погода. Одному Богу известно, когда это случится.

Ты не представляешь, Жан, как трудно женщине быть одной. Уточню: не просто женщине — иностранке, приехавшей из Европы, да к тому же без всякого официального статуса, который может хоть как-то ее защитить. Меня никто не посылал, и я никого не представляю. То есть завишу от всего и от всех. Такая ситуация давит, возможно, наступит день, когда я выберу другую, более убедительную «легенду».

Иногда мне хочется, чтобы мужчина — такой, как ты, Жан, если бы ты чувствовал себя лучше, — мужчина «в полной силе и славе» присоединился ко мне, например, в роли миколога или специалиста по горючим ископаемым. Ты бы убедился, какой полезной помощницей в поисках я могу быть. Но ты не приедешь и никогда не узнаешь, какие густые здесь леса, какие сны снятся в избе, как хорошо здесь мечтать, когда в печи горит огонь, и как уютно читать при свечах.

Если туман долго не рассеивается, я иду пить чай к соседям. Я сказала, что пишу стихи, и они поверили. Разным людям рассказываю разные вещи и всегда стараюсь быть предельно убедительной. Старшая дочь супругов Т. дает мне уроки русского. Она милая, терпеливая и говорит, что я делаю успехи. Эта девушка скоро уедет еще дальше на север и будет работать инженером. В этих местах люди по-прежнему получают распределение на работу, как когда-то в Советском Союзе. И жалуются на судьбу, как в былые времена, что мы и делаем во время бесконечных чаепитий. Горюем о скором расставании с Надеждой, а она обнимает мать, чтобы утешить ее. На самом деле, это мать старается подбодрить дочь, позволяя ей ласки по отношению к себе. В пасмурные дни мы льем слезы, выплакивая отчаяние, покорность судьбе, радость, упоение коротким летом. Я пообещала Надежде навестить ее, если пробуду здесь еще несколько месяцев. Родители и братья вряд ли когда-нибудь до нее доедут, она это знает и радуется моему обещанию, как будто я ей родня.

Я пишу — когда не горюю и не обдумываю, куда и как ехать дальше. Теперь я многое умею — день и ночь поддерживать огонь, ездить верхом, ставить самовар, лепить пельмени, жить одним днем, как настоящая невозмутимая сибирячка».

~~~

28 февраля 2009, 22:46

Известно ли Вам, что в первых числах марта в Москве начнется новый процесс над Михаилом Ходорковским? Газеты пишут, что ему могут добавить еще двадцать лет. Если Ваша подруга Валентина серьезный человек, она наверняка вернулась в Москву. Каспер Краков это сейчас проверяет. Если Валентины в Москве нет, значит, она бросила свою затею. Обдумайте и такую возможность. Ваша подруга много ездила, разговаривала с людьми. Когда путешествуешь и общаешься, в конце концов понимаешь, что в Сибири есть и другие проблемы. Как и повсюду в России.

~~~

1 марта 2009, 09:01

Юлия,

Люди в этом городе болеют. Все кашляют и лежат в постели с температурой. Елена приезжала и почти сразу уехала. Вы тоже могли бы вернуться, Юлия. И больше не уезжать.

Я знаю, что Ваш любимый «искупительный» олигарх вот-вот получит новый срок, и спрашиваю себя, не обвинят ли его в финансовом кризисе, падении рубля, инфляции, безработице и общем упадке. Если ему добавят двадцать лет, во многих исправительных учреждениях удастся сделать косметический ремонт.

Я попал в Петербург на излете зимы, но меняется не только погода — уходит целая страна. Вы вправе сказать, что на меня влияет гнилой климат, что я рассуждаю как типичный чудик-европеец, но признайте, дорогая Юлия, немногие искренне оплакивают смерть Ивана Ильича[28], тех, кто всхлипывает «по команде», гораздо больше.

Я бы не захотел, чтобы чужаки проливали слезы над моей родиной, Вы наверняка чувствуете то же самое, но поймите: Россия для нас не просто страна, она — часть нашей культуры, а для некоторых — олицетворение дерзновенных надежд и устремлений. Не будь России, мы бы никогда не попробовали дотянуться до облаков у подножия рая и уж точно не стали бы рыть землю в том самом месте, где находится преддверие ада.

Прилагаю к письму страницы с текстом Валентины.

Не болейте,

Отрывок из письма Валентины

«…мне нужно сказать тебе очень много, но ничего интересного. Точнее — увлекательного. Об этом нельзя писать открытым текстом из того места, где я сейчас нахожусь. Мне пришлось бы ставить вместо слов многоточия, но я этого не хочу, чтобы не уподобляться закаленным «перьям» этой страны. Я слышу тут самые разные рассуждения. Одни утверждают, что в России теперь можно писать все, что угодно, ибо слова не имеют никакого значения. Другие уверяют, что роль слов не изменилась ни на йоту и лучше и сегодня быть очень осторожным. Кому и чему верить, кому можно доверять? Я не знаю ответа ни на один из вопросов. Насколько мне удается роль простушки? Будем надеяться, что удается. Если получается забыть о сомнениях, я чувствую невероятную привязанность к этим местам. Здешние пейзажи не наделены «упорядоченной» красотой наших пейзажей. Это тревожит, но заставляет двигаться вперед. Когда течение жизни увлекает меня за собой, я перестаю писать и по примеру окружающих предаюсь несбыточным мечтам — о лучшей, более справедливой жизни, о новых железных дорогах и поездах, несущихся по рельсам все дальше и дальше вглубь Сибири, где живые все чаще в полный голос оплакивают тех, кого убило прошлое и продолжает губить настоящее. К несчастью, надежды очень быстро исчезают, как солнце, закатившееся за гору на излете дня. В России по-прежнему приходится принимать в расчет молчание. Это молчание давит на людей так же сильно, как задушенная истина».

~~~

1 марта 2009, 23:16

Жан, стажер Краков установил полезный контакт с С., другом Вашей подруги Валентины, Вы наверняка его знаете — он пишет книги, а также с некоей Марин, полагаю, с ней Вы тоже знакомы. Результаты его достойной работы очень впечатляют.

Если появятся новости, я сразу же Вас оповещу.

~~~

2 марта, 10:05

Юлия, я больше не надеюсь, что однажды, когда стажер Краков установит контакты со всем миром и перевернет вверх дном всю Сибирь, он объяснит, почему так и не счел нужным поговорить со мной — лучшим и самым давним другом женщины, которую разыскивает по поручению этого самого друга.

Не хочу думать, что Краков тратит время впустую. Не хочу думать, что Краков запутался. Я даже не хочу знать, существует ли Краков. Это имя — Каспер, и эта фамилия — Краков выводят меня из себя, что дурно сказывается на моих нервах. Если бы я не боялся вызвать Ваше неудовольствие, попросил бы больше не упоминать этого субъекта и исключить букву «К» из Ваших фраз, сделать так, чтобы любое слово, начинающееся с этой буквы, не выступало ни в роли подлежащего (не важно, активного или пассивного), ни дополнения, ни чего бы то ни было другого в наших с Вами языках. Я бы приказал Вам, Юлия, похоронить «К» на кладбище ненужных и вредных букв и глубоко вздохнуть от облегчения вместе со мной.

~~~

2 марта 2009, 20:45

Краков не бесполезен. И безвреден. Я сейчас встречаюсь с С., другом Вашей подруги Валентины, и устроил это стажер. Вы должны знать, что Каспер Краков не несет никакой ответственности ни за свое имя, ни за свою фамилию. Его мать сибирячка. Об отце мне ничего не известно.

Я уже опаздываю,

~~~

3 марта 2009, 04:55

Дорогая моя Юлия,

Умоляю, не затрудняйтесь! Ради бога, оставайтесь там, где находитесь! Только Кракову могла прийти в голову мысль устроить эту встречу не только бесполезную, но и вредную. Я настаиваю, чтобы Вы никуда не ходили.

С. не сообщит Вам ничего нового, разве что поведает о своей беспокойной жизни, глубинных страхах и фундаментальных трудах, самых фундаментальных в мире со времен первых простейших. Не ходите на устроенное Краковым свидание, дорогая Юлия. Отдохните, примите ванну, насладитесь прекрасным тихим нью-йоркским вечером.

Если же Вы все-таки встретитесь с С., если Вам так уж хочется познакомиться с этим человеком, знайте, что он потом не вспомнит ни Вашего имени, ни цвета Ваших волос. Это я Вам гарантирую. Он не вспомнит этого, даже если уложит Вас в свою постель (учитывая остроту ситуации, я обязан быть с Вами совершенно откровенным). Надеюсь, что сумею сберечь Вам время, вернее, не дать потратить его впустую. Вот и все, на что я надеюсь.

~~~

4 марта 2009, 23:58

Думаю, Вы просто ревнуете, Жан. Я провела чудесный вечер с С. Мне было интересно, этот друг Вашей подруги Валентины очень хорош собой.

Я так и не поняла, был он когда-то женат на Вашей Валентине или нет. Думаю, был. Думаю, если такой человек зовет замуж, женщины отвечают «да». Наверняка именно это Вам и не нравится. Теперь я иначе представляю себе Вашу подругу. Не знаю, как объяснить. Она кажется мне другой. Более веселой.

Здесь, в США, издают книги С. Они имеют большой успех. Но важнее всего вот что, Жан: С. получил новости из Сибири. После 20 ноября. Это очень интересная информация. Вы говорили, что Валентина не связывалась с Вами после этой даты. А вот С. кое-что известно. Он сказал, что в Европе его ждут еще письма и отрывки романа, которые как раз сейчас пишет Валентина.

С. не понимает, почему Вы, находясь в России, так волнуетесь. Он считает, что о похищении речь не идет, но, если Вам так хочется тратить деньги на бессмысленные поиски, это Ваша проблема. Он очень смеялся.

Думаю, нужно прекратить расследование. Краков закроет дело, а Вы, Жан, вернетесь домой.

~~~

5 марта 2009, 08:59

Юлия,

Я настаиваю на продолжении поисков. У меня есть веские причины для беспокойства, более веские, чем у очень успешного С., который никогда не был в России. Прежде всего, Юлия, для меня важно, чтобы Вы не только проявляли сдержанность, но и воспринимали мои страхи всерьез. И поступали бы так, несмотря на то что я не хочу пускаться в описания, которые позволили бы Вам — или не позволили — понять, что за человек С., с которым Вы провели приятный вечер. Возможно, Валентина пишет ему и посылает отрывки своего текста. Возможно также, что Валентина никогда ничего ему не присылала. Возможно даже, что он выдумывает сибирские новости — от первого до последнего слова. Не хочу знать, как Ваш стажер на него вышел.

Я не позволяю себе задумываться, и просто сижу и смотрю в окно. Представьте неожиданную оттепель, вот уже два дня повелевающую этим городом. Долго она не продлится, но я уже замечаю робкие приметы весны, которая скоро наступит. Лед на каналах начинает таять, и на поверхность всплывают отбросы. Черный цвет повсеместно берет верх над белым. Излет зимы всегда наводил на меня тоску, но в Петербурге это время года просто невыносимо. Четкие линии заснеженных улиц и проспектов размываются, а потом и вовсе исчезают. Я люблю воду и лед, но то, что «между» — непереносимо. Меня против воли затягивает воронка распада. Как будто все, что осталось во мне прочного, вот-вот взорвется и я исчезну.

Как я устал, Юлия, как устал.

~~~

5 марта 2009, 23:06

Жан, я передала Кракову Ваше пожелание, чтобы он продолжил поиски. Он досконально изучит ситуацию.

Я тоже очень устала от встреч со сбитыми с толку людьми. Все потеряли голову. Раньше они понимали, что нужно делать, куда идти. Раньше они были сильными мужчинами в надежном мире. А теперь не знают, в каком мире живут. Им страшно. Кажется, что планета взорвалась, но все устояло. Устояло, но развалилось на куски.

Что случилось, Жан? Что еще случится?

~~~

6 марта 2009, 12:13

Все предельно ясно, Юлия. Хотите знать, что будет? Я Вам скажу. Нас ждут бесчисленные страдания и несправедливости. Надолго ли, никому не известно. Потом к людям вернется самоуверенность. Это единственное, что можно сказать наверняка. Игрушку переделают, потом снова сломают и скажут, что сломали другие. Мы любим рассматривать детские фотографии, но так и не выходим из детсадовского возраста. Мы проводим всю жизнь в песочнице, Юлия. Завидуем красному ведерку соседа, плюем ему в лицо, вцепляемся в волосы. Говорим, смотрите, каким хорошеньким я был в детстве, но жестокая правда заключается в том, что мы теперь совсем не хороши и все время сидим на мели.

У нас снова пошел снег.

~~~

6 марта 2009, 23:52

Жан, возможно, я скоро вернусь в Санкт-Петербург. Не знаю, что со мной происходит. Боюсь все потерять. Все, что создала, мою работу, партнеров. Я чувствую себя трусихой. Я по натуре боец и сражаюсь, даже когда все потеряно. Но сейчас я боюсь испугаться, боюсь, как и все вокруг. Неужели я стала менее русской?

~~~

7 марта 2009, 08:16

В добрый час, Юлия!

Когда прилетает ваш самолет?

7 марта 2009, 12:42 Юлия,

Однажды Валентина написала мне из Сибири: «Боже, какже далеко отсюда до Европы!». Как бы мне хотелось донести до нее, что я чувствую то же самое, хотя нахожусь, в городе, построенном Петром Великим именно как «окно» в Европу.

Ничего не поделаешь, бывают дни, когда нам не хватает воздуха даже у распахнутого настежь окна.

Все это нисколько не умаляет моей решимости. Я жду Вас.

7 марта 2009, 22:14

Юлия,

Сегодня, во второй половине дня, я посетил Смоленское кладбище. Не представляете, как я сожалел, что Вас нет рядом. Я бы поддерживал Вас под руку, чтобы Вы не поскользнулись и не упали на обледеневших, залитых водой аллеях, поправлял бы Ваш розовый шарф, чтобы вы не простудились на ветру (ведь шарф был бы розовым, верно?). Я сказал бы, что все не так уж и печально, и не все решено. Я говорил бы о зиме, а не о том, как много вокруг могил, и отогнал бы ужас, пробирающий нас до костей. На кладбище полно бездомных собак, они могли бы напугать Вас, но я бы сказал, не бойтесь, я разберусь, и с черными птицами тоже, с ужасными черными птицами, которые долбят клювами землю в поисках пропитания. Мы бы заключили, что этим созданиям не до́лжно иметь ни имени, ни крыльев.

Потом мы заметили бы вдалеке пару с малышом в коляске, прогуливающуюся по ледяной покатой дорожке в верхней части кладбища «Остров Декабристов», на другом берегу реки Смоленки. Мы бы долго смотрели в их сторону, не веря своим глазам, боясь, что мужчина может в любой момент упустить коляску с ребенком, даже не вскрикнув, не взмахнув от отчаяния руками.

Правда в том, что я не знаю названий птиц и никогда прежде не видел тех, что расхаживали между могилами на Смоленском кладбище. Правда в том, Юлия, что я хотел бы вспоминать, как мы с Вами брели по заснеженным аллеям. Мне хотелось бы сохранить реальное воспоминание о том, как я поправлял Вам шарф, и о других вещах, которые позволили бы мне лучше понять Вас.

Ложь и правда. Вот в чем все дело. Нам часто приходится слышать, что правда и мужество неразделимы, а лгут только трусы. Не верю ни в то, ни в другое. Думаю, все дело в компоновке, и как тут правде тягаться с ложью? Заметьте, я нахожусь именно в той стране, где человеку легче всего прийти к подобному заключению. Я хочу знать, что случилось с моей подругой Валентиной. И жду, когда Вы вернетесь, Юлия, надеюсь на это, только тогда что-то изменится. Я жду Вас и пытаюсь ни о чем не думать, но мысли возвращаются — на чувственном уровне. Сколько мужчин и женщин было уничтожено в Вашей стране? Они не должны были принять безвременную и такую жестокую смерть. Что бы сталось с этими людьми, живи они в спокойной, предсказуемой стране? Что они могли бы сочинить, нарисовать, спеть? Как их забыть? Как жить, притворяясь, что веришь в эту длинную злосчастную скобку Истории, словно ничто из того, что здесь произошло, не легло печатью на сердце человека-зверя? Многие мыслители искали объяснения, причины, непредвиденные обстоятельства, искали, не нашли и продолжают искать. Желаю им удачи! Я же предпочитаю поэтов. Они умолкают, когда сказать больше нечего, и тогда наступает тишина. Остаются лишь отпечатки ног в грязи — палачей или их жертв, бог весть? Повсюду в мире людская механика ломала судьбы, и никому не было никакого дела до предназначения загубленных душ. Можно попытаться забыть об этом. Только не в России. Таковы чары этой земли, Юлия, и совершенное ею злодеяние. Здесь покоятся наши утопии, самые прекрасные из наших иллюзий, все они были похоронены, одна за другой, и лежат в могилах под слепыми и навсегда оглохшими небесами. Сегодня мы можем прикладывать ухо к стене, кричать, требовать отчета — никто нам не отвечает. Я готов биться об заклад, что, если бы призракам вздумалось подать голос, сегодня в их стонах было бы не больше смысла, чем вчера.

В Санкт-Петербурге идет дождь, а я жду вашего возвращения.

~~~

7 марта 2009, 23:36

Жан, мне хотят поручить одно странное дело, и я не знаю, стоит ли за него браться. Одному Богу известно, о чем в действительности думают люди, потому и доверять им нелегко. В большинстве случаев у них в голове нет ничего, кроме глупостей. Куда интересней, когда ими руководит ненависть.

Я знаю, Вы посоветуете мне вернуться. Стыдно признаваться, но я думаю об этом каждый день.

Если вернусь в Петербург, дадите мне прочесть роман Валентины?

~~~

8 марта 2009, 19:47

Юлия,

Сразу видно, что Вы не знаете Валентину и не представляете, как сильно она боялась этой поездки. Даже будь у нее такая возможность, она ни за что не послала бы мне весь роман целиком. Одному Богу известно, сумела ли она закончить работу.

Хотите прочесть роман? Боюсь, тогда нам придется отправиться в Сибирь. А если мы не отыщем там Валентину, Вы поймете, чего на самом деле стоит ваш стажер.

Я все-таки сяду в этот поезд, Юлия. Я уже вижу, как состав медленно вползает в здание вокзала. Мужчина — он похож на меня — подбегает к торговцам, покупает цветы. Женщина кричит, что это безумие. На ней розовый шарф, она говорит, что гладиолусы не созданы для Сибири.

Поезд делает много остановок. Екатеринбург, Тюмень, Омск, Новосибирск, женщина выходит на перрон, Томск, Красноярск, она покупает копченую рыбу, соленое печенье, кедровые орехи. Поезд трогается, Ангарск, Иркутск, мужчина раскладывает на коленях полотенце, вынимает кости из омуля, бросает в чай несколько засахаренных орехов, Улан-Удэ, Чита.

В вагоне короткое время растягивается, а длинные фразы становятся короче.

За окном медленно проплывает другая Россия.

Еще слишком рано говорить, полюбят ее эта женщина и этот мужчина или она их напугает.

Слишком рано говорить, что они там найдут.

Я приеду завтра вечером в аэропорт.

Я жду Вас, Юлия, я буду ждать Вас в любую погоду, и в дождь, и в снег, и в град.