Поведай сыну своему

- Оно мне и не нужно знать это поганое имя, - Иван провел рукой по столу, смахнул консервную банку, которая служила пепельницей, и навалился всем телом на стол. - Оно не наше, это имя, оно яврейское имя! Верно, Павло? А я и не люблю их, торгашей. Даже выпить по настоящему - не выпьешь с ними.

Аба готов был встать и уйти, не затевая бессмысленного спора с пьяным человеком, но последовавшие вслед за этим слова Павла привлекли его внимание.

- Ты зря так с нашим гостем. Он хоть и еврей, но не похож он на них. Он хороший человек, и с ним всегда договориться можно.

- Да, договориться, - спохватился Иван, пытаясь своим опьяневшим умом вспомнить что-то очень важное. - Вот именно, договориться. Слухай, ты вот приехал сюда в деревню, - сощурив глаза, процедил он сквозь зубы, - с детишками своими. Славные они у тебя, твои отпрыски. А не боишься?

- А чего мне бояться? - Аба по прежнему сидел в стройной позе и отвечал спокойно.

Он уже имел опыт находиться в обстановке, когда тебе напоминают о том, что твои предки и ты сам на этой украинской земле не более, как случайные квартиранты, которые не хотят и не умеют по-настоящему работать, а только хитрят и изворачиваются. Он также давно и твердо усвоил, что сорвавшейся с цепи озверелой собаке нужно противопоставить хладнокровие. Оно всегда выручает.

- Всякое бывает, - продолжал Иван ехидно. - Эдак, в лунную ночку гуляючи, кинул окурок, а там, глядишь, и в момент ни тебе хаты, ни сонных людей в ней.

Аба кинул вопросительный взгляд в сторону Павла, который сидел неподвижно, уставив свой взгляд на бутылку водки, стоящую на столе, и молчал.

"Пожалуй, этот спектакль неспроста. Не иначе, как они договорились между собой заранее".

- Зря пугаешь человека, - вмешался, наконец, Павло с пьяной перекошенной ухмылкой на лице. - Да, он на самом деле еврей, но не такой, как все они, не такой...

- Ты это брось мне туманить мозги. Все они одинаковы. Куда угодно без мыла пролезут.

- Спасибо, Павло, что хотел со мной поговорить, - Аба резко встал. - А что не удалось, так побеседуем в другой раз, - и после небольшой паузы подчеркнуто добавил. - А сейчас меня там ждут женщины. Неудобно - оставил их и ушел.

Закрывая за собой дверь, Аба услышал вдогонку:

- Жидовская засранная интеллигенция! Женщины, видите ли, его ждут!

А деревенский воздух весь был наэлектризован неуемным свадебным пиршеством. Со стороны председательского дома бойко звучала под гармошку песня и быстрый со свистом, гиканьем и взрывами смеха танец.

Кину кужiл на полицю,

Сама пiду на вулицю,

Нехай мишi кужiль трублять,

Нехай мене хлопцi люблять...

Я нiкого не любила,

Тiльки Петра та Данила,

Грицька, Стецька та Степана,

Вийду замiж за Iвана... Хи-и-и хо-о-о...

Из простого приличия нужно было вернуться на свадьбу, но Аба незаметно для себя вернулся домой и оказался в саду, где шумно играли с прирученным вороном Мендель и Люся.

- Как вы тут, не скучаете? - спросил отец. - А то может пойдете со мной на свадьбу?

- Папа, папочка, а знаешь, ворон-то говорит, - восторженно шумела Люсенька. - Мы его кормим, а он кричит: "Дай!". Иди, папочка, на свадьбу, а мы лучше здесь останемся.

- Вы с ним поосторожней, а то клюнет так, что больно будет.

Когда Аба вернулся на свадьбу, Матильда Карловна его встретила долгим, молчаливым и испытующим взглядом.

Последняя для Абы ночь в Верховне была почти вся бессонной. В окно заглядывал лунный полумесяц и яркие, крупные украинские звезды. Из сада сквозь расшитые крупными цветами занавески прорывался ласкающий ветерок. Набегавшись за день, дети спали глубоким сном. Мендель тихо и беззаботно посапывал, а Люсенька, видимо, еще не совсем избавилась от дневных впечатлений и временами ворочалась, тихо произносила невнятные слова.

К полуночи постепенно затихал свадебный шум. Засидевшиеся, уставшие гости пели тихие, спокойные песни.

Нiч яка мiсячна, ясная, зоряна,

Видно, хоч голки збирай;

Выйди коханая, працею зморена,

Хоч на хвилиночку в гай...

Ты не лякайся, що своi нiженьки

Вмочиш в холодну росу;

Я ж тебе вiрная, аж до хатиночкы

Сам на руках донесу...

Песня уносила в далекую юность. Она удивительно просто, задушевно рассказывала о нежной любви. Аба знал эту песню с детства. Но никогда раньше он не чувствовал так глубоко ее красоту и мелодичность. Пусть на несколько минут, но она отвлекла его от той злобы, ненависти, унижения, которые ему пришлось испытать сегодня. Он долго не мог избавиться от залитых брагой бесцветных глаз Павла, от угрожающей, опасной тупости на лице пьяного Ивана.

"Слава Богу, эта мразь в явном меньшинстве", - подумал Аба, вспомнив улыбающиеся, приветливые лица за свадебным столом.

Аба вспомнил свою с Этл свадьбу. Это было как будто вчера и вместе с тем очень давно. Тогда звучали песни еврейские. Тоже веселые и печальные, хватающие за сердце.

Совершенно неожиданно возникло желание помолиться. Не сказать, чтобы Аба и Этл были по-настоящему верующие. Но иногда, когда после трудовой пятидневки выходной совпадал с субботой, или выпадал на Песах или какой-нибудь другой еврейский праздник, Суккот или Пурим, Этл зажигала праздничные свечи, а Аба надевал кипу, талес и читал молитву.

Недельное пребывание в Верховне не прошло даром. Дети окрепли и перестали кашлять.

"Этл будет рада", - подумал Аба.

Выехали они в назначенный день после обеда. Подъезжали они к Ружину уже в полной темноте. От усталости все молчали.

- Смотрите, смотрите, в Ружине большой пожар! - закричал вдруг Мендель.

Люсенька вздрогнула и прижалась к отцу. В испуге все стали смотреть вперед. Сначала Аба вместе со всеми забеспокоился, потом вдруг стал радостно смеяться.

- Девочки и мальчики, - говорил он все громче и громче, подняв высоко к небу руки, - а также все люди, живущие в местечке Ружин! Я вас горячо поздравляю с большущей радостью! Отныне у Вас будет свет в домах и на улицах тоже! Как в Киеве, Нью-Йорке, Париже! Шутите? Да, да! Именно так! Ну-ка, молодежь, громкое "ура" за светлое будущее нашего родного Ружина!

Некоторое время Менделе и Люся смотрели на отца, не понимая, чему папа радуется. А когда поняли, в чем дело, долго кричали "ура", так что отец с трудом их остановил.

Улицы Ружина выглядели совершенно необычно. Первый электрический фонарь они увидели на перекрестке недалеко от плотины, а когда поравнялись с ним и посмотрели налево в сторону мельницы и электростанции, восторгов было хоть отбавляй: длинная дамба, мост и площадь на въезде в Баламутовку (заречный район местечка) были залиты ярким светом.

- Папа, папа! - кричала возбужденная Люсенька. - Мне Менделе сказал, что вода проходит через электростанцию и получается свет. Он обманывает меня, правда? Вода ведь гасит огонь и свет.

Но главное диво было в другом. Почти все окна домов светились так ярко, что казалось, будто внутри каждого дома ясный солнечный день, и это в то самое время, когда на улице ночь.

Когда они подъехали к своему дому, Аба и дети поблагодарили Эвелину Матвеевну и попрощались с ней.

Никогда раньше ужин, выставленный на стол, не выглядел так сочно и аппетитно, как в тот первый в их жизни сказочно светлый вечер, подаривший им чудо века - электричество.

На площади перед школой выстроились ученики по группам. В стороне стояли родители. Этл и Лиза стояли рядом и время от времени поглядывали на своих детей. Первый день нового учебного года.

- Для меня это большая удача, что наши дети крепко подружились, говорила Лиза усталым спокойным голосом человека, которому выпала счастливая минута расслабиться от своего личного горя. - Аллочка первое время приходила со школы вся в слезах. Ведь она никогда не слышала ни одного украинского слова. Спасибо твоей Люсеньке, да и Голде тоже.

- Знаешь, тут не без взаимной пользы. Моим нужно знать русский. В школе требуют. И вообще, хорошо знать этот язык. Еще лучше было бы, если бы дети знали еще и наш родной, еврейский, да вот... Только Голда пишет и читает на еврейском. Кончила четыре класса. А потом закрыли еврейскую школу. А Мендель и Люся даже алфавита не знают.

- Добрый день, дети! - На площади раздался сильный мужской голос. - Я поздравляю вас с началом очередного учебного года. Надеюсь, вы хорошо отдохнули и сможете успешно продолжать учебу.

На крыльце, которое служило трибуной, речь держал высокий, стройный человек военной выправки, лет сорока - директор школы. Кроме него, там стояли наиболее уважаемые учителя и представитель партийного руководства района.

- Советская власть предоставила вам, - продолжал оратор, - завтрашним хозяевам страны, все условия для отличной учебы, интересного активного отдыха, занятий многими видами спорта - футболом, волейболом, шахматами. Ваша обязанность - не только хорошо учиться, но, начиная со школьной скамьи, постоянно крепить оборону нашей славной могучей Родины. Многие из вас сумели проявить мужество, настойчивость, патриотизм и уже сдали нормы на значки "Ворошиловский стрелок" и "Будь готов к труду и обороне".

- Кроме необходимых знаний, мы, учителя, стремимся привить Вам, ученикам, также любовь к труду и искусству. Для этого существует у нас мастерская, где мальчики учатся слесарному делу, а девушки - умению шить и вышивать. У нас работают кружки юных натуралистов, русской и украинской литературы, а также хор под управлением нашего глубокоуважаемого Григория Степановича. Наши дети помогают колхозу выращивать молодняк, беря шефство над ним, помогают в уборке урожая.

Директор сказал пару слов о чисто школьных проблемах, потом, после многозначительной паузы, добавил:

- Теперь о важном, очень важном деле. Успехи колхозного строя, индустриализация страны, освоение природных богатств, расцвет национальной культуры не дают покоя нашим недругам, троцкистско-бухаринскому отребью. Их оружие - вредительство в колхозах, на заводах, шахтах.

При этих словах десятки детских глаз в строю заблестели огнем веры, преданности и верности.

- Мы живем в такое время, когда многочисленные враги народа стремятся свернуть нас с социалистического пути, свести на нет завоевания страны Советов. Они не останавливаются ни перед чем и пытаются запутать и обмануть наших детей, нашу молодежь. В этих условиях нам с вами необходимо проявлять острую бдительность и не проходить мимо проявлений вражеских выпадов. Любое вредительство, любые высказывания, подрывающие мощь нашей страны, не должны проходить мимо нашего внимания.

- Оградим нашу Родину от черных происков врагов народа!

Невинные молодые сердца участили свое биение в жгучей ненависти к врагу, который намерен был отнять у них счастливую жизнь.

- Да здравствует надежный друг украинских детей товарищ Постышев!

- Да здравствует великий и мудрый вождь всех народов мира, творец первой в мире социалистической конституции товарищ Сталин!

Аллочка вместе с Люсей стояли неподвижно, взглядом и слухом прикованные к оратору.

На обратном пути Лиза и Этл шли рядом.

- Слушай, Этл, - неуверенно начала Лиза, - я все не решаюсь тебя попросить...

- Что попросить? - спросила Этл.

- Ты не могла бы взять к себе Аллочку на неделю, только на одну недельку. Мне обязательно нужно съездить в Ленинград. Очень нужно.

- О чем ты говоришь? Конечно, смогу. Можешь не беспокоиться.

- Большое тебе спасибо! Когда нибудь ты узнаешь, какую великую услугу ты мне оказала.

Этл посмотрела с удивлением на свою соседку, но промолчала.

На следующей неделе выпадал день, когда можно было отнести передачу мужу. Это разрешалось делать один раз в два-три месяца. В связи с этим Лизе предстояла поездка в Ленинград.

Каждый раз в очереди у приемного окна она стоит, словно сжатая смертельной спиралью кобры, и ждет - возьмут или не возьмут передачу. Это ответ на вопрос, жив или нет ее муж.

Приемщик, обычно не торопясь, долго водит пальцем по замусоленным страницам толстого журнала, явно испытывая при этом злорадное удовлетворение значимостью своей персоны в судьбе вчерашних сильных мира сего. Когда она, наконец, слышит отрывистое: "Клади!", ноги у нее подкашиваются, сердце замирает, и она, оставив на столе за окошком сверток, дрожащими руками хватается за грязную стенку приемной и по ней с трудом пробирается к выходу, где ее спасает от обморока свежий воздух улицы. Там она отсиживается с полчаса на ступеньке крыльца в толпе, ждущей своей очереди, и только после этого направляется к дому своей близкой подруги, которая предоставила ей возможность пожить у нее несколько дней.

Аба вернулся на работу. Заканчивался ремонт магазина, в котором он нуждался давно, тем более после кражи и учиненного там погрома. Но торговать практически было нечем. Предстояли поездки по различным базам.

В первый же день после возвращения в Ружин Аба поинтересовался у сотрудников магазина ходом следствия. Оказалось, что никаких новостей на этот счет нет.

Помимо его воли в голове упорно и многократно прокручивалось все то, что произошло в конторе у Павла, а также угрожающая беседа с его пьяным дружком.

"Почему, собственно, у Павла не может быть фотографии Антона? Они ведь знают друг друга по работе. Да, это действительно та же фотография, которую он видел у следователя. Но это опять ни о чем не говорит".

И все-таки отрешиться от этих мыслей он не мог.

"Но как же он весь изменился в лице, когда увидел фотографию? Зачем было резко вырывать ее из рук ребенка?"

Но и это, пожалуй, находит объяснение. Павло знает, конечно, о краже и о найденной разорванной фотографии и, естественно, боится быть втянутым в следственные дела.

На этом Аба временно успокаивался. Но временно.

"Хорошо, а угрозы? Что это может означать?"

Перед ним возникло круглое, жирное в щербинах лицо Ивана. Вспоминая некоторые детали разговора, он пришел к выводу, что оба они не были настолько пьяны, как хотели выглядеть.

Где-то на второй или третий день после возвращения из Верховни Аба пришел на работу за час до открытия магазина. Уборщица уже была на месте, убирала магазин.

- Здравствуй, Аба! - радостно приветствовала его уборщица Настя, худая энергичная женщина лет сорока. - Как отдохнул? Как дети? Им полегчало?

- Ты даже представить себе не можешь, что такое воздух Верховни. Дети прямо ожили. Как бы не сглазить, чувствуют себя лучше.

- Дай-то Бог им здоровья!

Аба посмотрел пристально на Настю и указал ей на рядом стоящий длинный ящик:

- Слушай, Настя, ну-ка брось свою тряпку и садись сюда. У меня к тебе разговор.

- Слушаю тебя, Аба. А что еще случилось? - с тревогой в голосе спросила Настя.

- Скажи мне, о каких двух подозрительных мужиках, которых ты видела в магазине накануне кражи, ты рассказывала следователю? Может, ты вспомнишь какие-то подробности и расскажешь мне.

- Не стоит об этом, Аба. Мало что мне могло показаться. И потом я этих следователей боюсь больше смерти. Ведь он насел на меня - ах ты такая-сякая, что-то скрываешь от нас. Я и сболтнула ему. А теперь сама сомневаюсь. Может, они ничего-то и не рассматривали, а мне показалось. И потом, как можно возводить на людей тень, не будучи самому уверенной в этом? Так что извини уж меня, Аба. Больше добавить к тому, что тогда сказала, не могу.

- Так-таки и не можешь? Я ведь тебе не следователь и знаешь ты меня давно и хорошо.

- Нет. Аба, не проси. В случае чего, совесть меня совсем замучает.

- Как знаешь.

На этом Аба закончил разговор.

Как-то после этого разговора Аба проходил мимо здания, где размещался суд и милиция. У него возникла мысль посоветоваться со следователем. Но он тут же отверг ее. Нет для этого веских причин. Настя, пожалуй, права.

Но что это? У входа в здание - Аллочка. Что она там делает? Что-то тихо, но настойчиво говорит явно озадаченному пожилому милиционеру.

Увидев приближающегося Абу, милиционер с заметным для себя облегчением обратился к нему.

- Послушай-ка, Аба, ты, я вижу, идешь домой? Так захвати, пожалуйста, с собой эту упрямую козу и чем быстрее, тем лучше. Она ведь рядом с тобой живет.

- А что, собственно, случилось? - удивился Аба.

- Я все равно... - заговорила Аллочка, тупо глядя себе под ноги, но была тут же прервана твердым окриком милиционера.

- Вот что, граждане, здесь стоять нельзя. Прошу немедленно проходить.

Аба взял девчонку за руку и увел по направлению к своему дому.

- Что случилось? Ты можешь мне объяснить?

- Никому я ничего объяснять не буду, а только главному начальнику милиции, - решительно заявила Аллочка.

- Не будешь - и не надо. Мама уже, наверное, ждет тебя дома.

Аба отвел Аллочку домой, а сам, не заходя домой, ушел на работу, так как время было раннее, до обеда оставалось еще более двух часов.

Этл в это время готовила обед. Обнаружив, что у нее закончилась соль, она решила заглянуть к соседке. Постучала, но вместо ответа она услышала громкий голос Лизы, потом плач. Поколебавшись немного, она решила приоткрыть дверь.

Соседка сидела на кушетке. В широко расставленных ногах - дочь, которую она держала обеими руками за голову. Затуманенный пеленой горьких слез неподвижный взгляд, направленный в глубину растерянных, испуганных детских глаз.

- Что случилось, Лиза? Я стучу, а ты не отвечаешь. И потом, что это вы оба в слезах?

Ни ответа, ни какой бы то ни было реакции на вошедшую не последовало.

Вместо этого стонущие рыдания матери и плач ребенка, охваченного страхом.

- Что же ты, доченька, не сказала все это сначала мне, родной матери, тяжело причитала Лиза, - или я тебе не мать?

- Мамочка, пожалуйста, ну не плачь, я боюсь...

- Выходит, начальнику милиции ты веришь и можешь рассказать ему тайну, а мне, родной матери, - нет? Так, что ли?

Этл стояла ошеломленная, ничего не понимая, что произошло.

- Может, вы мне объясните, в чем дело?

Лиза отпустила дочку, несколько успокоилась, потом, наконец, объяснила.

- Да вот, наслушавшись о врагах народа и бдительности, моя дочь решила самостоятельно рассказать начальнику милиции о том, что один мальчик в их классе сказал, что Сталин плохой человек. Как тебе это нравиться?

Этл успокаивала всхлипывающую Аллочку и с недоумением посматривала на соседку, не понимая зачем так сильно отчаиваться по такому поводу.

Тем временем Лиза низко опустила голову на грудь и продолжала долго сидеть в таком положении, как бы пытаясь таким образом еще сильнее запереть таящуюся в ее груди страшную тайну о своем муже от своей дочери, соседки и других людей.

"О, Боже ты наш, ясновидящий! - крутилось в ее смертельно усталом сознании. - Может быть, ты мне скажешь, кто, какой враг, или может быть даже друг, мог вот так же просто прийти к начальнику и рассказать подобное о нашем с тобой, доченька, отце?... И зачем было, о, Праведный наш, совращать на этот путь именно дочь его? А?"

- Давай я заберу к себе Аллочку, - предложила Этл, полагая, что так они обе быстрее успокоятся. Лиза оставалась в том же положении и ничего не ответила.

Этл с ребенком вышла на балкон и столкнулась с Абой, который пришел на обед. Увидев заплаканного ребенка, Аба заподозрил что-то неладное.

- Прямо совсем убивается, - сказала Этл.

- Иди с Аллочкой в дом, а я сейчас, - и постучал в дверь соседки.

- Ты что, Лиза? Что там Аллочка наговорила в милиции?

- Если она ничего не скрывает, пока ничего. А вообще-то, хотела донести на одного мальчика, который сказал ей, что Сталин плохой человек. - Лиза сказала это безразличным голосом человека, который исчерпал все свои душевные силы.

- Ну и, слава Богу. Чего ж тогда так расстраиваться?

Лиза опять заплакала, словно в кровоточащую душу опять вонзили острый нож. Она стала задавать вопросы, на которые не было и не могло быть ответа.

- Ты знаешь, как теперь сажают в тюрьму политических? Тот, который посоветовал мне уехать из Ленинграда, а это очень крупный военоначальник и знает он всю подноготную, сказал мне... - Лиза махнула безнадежно рукой. Ты простой, Аба, человек. А простые люди этому поверить не могут, не в состоянии поверить.

- И все-таки скажи.

- Он сказал, - начала Лиза после минутного молчания, несколько успокоившись, но с выражением крайнего ожесточения на лице, - он сказал, что человек, которого мой муж считал своим другом, просто пошел и заявил на него о том, что он, мой муж, распорядился подложить под аэродромное покрытие металлический лом с целью диверсии, то есть для того, чтобы самолеты при взлете и посадке потерпели аварию. И этого было достаточно, чтобы его посадить. Никаких тебе свидетелей или суда не потребовалось. И вот теперь не кто нибудь, а наша с ним дочь... Каково? А?

Ее вопрошающий взгляд остановился на собеседнике и долго оставался в положении ожидания ответа на поставленный вопрос.

- Вот что, Лиза, я понимаю, как тебе тяжело. В особенности то, что приходится весь груз своих несчастий держать взаперти, в душе своей. Не знаю, будет ли тебе легче оттого, что я тебе скажу. Сейчас время такое, тревожное, непонятное и его как-то надо пережить. Ты не одна в таком положении. Даст Бог, все прояснится и станет на место. Надо только набраться терпения и ждать. У каждого - свое. Думаешь, у меня все гладко? Приезжаю с детьми в Верховню, и там два пьяных мужика во время деревенской свадьбы недвусмысленно стали мне угрожать: ты, дескать, приехал со своими детишками в нашу деревню, а не боишься, что хата, где вы ночуете, может случайно загореться ночью? Я подозреваю, что это как-то связано с кражей в магазине. А пока я так же, как и ты, вынужден держать это при себе, даже Этл не говорить об этом. Смотри, не проговорись. Вот так-то. А по поводу Аллочки не расстраивайся - ребенок же. В школе им говорят о врагах народа и бдительности, а она у тебя слишком впечатлительна.

Аба встал, успокаивающим жестом похлопал Лизу по плечу, распрощался и ушел.

x x x

- Все наши беды от грехов наших, - старая Песя произнесла это с большим трудом, медленно перемещая непослушный язык в беззубом рту. Горе, годы и добровольное одиночество еще больше состарили ее. - Где это видано было раньше, чтобы мальчик в семье в свои тринадцать лет не принял бар-мицвы? Или Менделе наш не еврейский мальчик? Теперь ему уже больше, но это еще не поздно сделать. Вот одну синагогу уже закрыли, но другая, слава Богу, еще есть. И пока она еще есть...

- Мама, неужели ты не понимаешь, что происходит кругом? - Этл теряла терпение, такие разговоры с мамой возникали часто. - Им ведь в школе почти каждый день толкуют, что Бога нет! У них теперь другая вера. Попробуй теперь заставить Менделе сходить в синагогу. Он ведь пионер. И потом товарищи его засмеют.

- Боже, Боже! Как же это было удивительно! - В глазах старой женщины зажегся теплый огонек материнского счастья. - Сначала мой Арончик. Он уже тогда был таким важным, плотненьким, животик вперед. Поднялся на биима5 в большой синагоге и, не спеша, стал читать отрывки из торы. Мы с Бенционом долго после этого удивлялись, откуда у этого шалуна вдруг взялась такая солидность. Выступает, что тебе знаменитый адвокат на суде Бейлиса. А в зале было тихо и торжественно. И все смотрели на моего Арончика. Разве можно было не любоваться им? - Песя покивала головой и устало, задумчиво продолжала не спеша: - А после бар-мицвы6 - поздравления, пожелания "Мазл-тов"...

Песя затихла на минуту, потом засмеялась негромко:

- А Береле? Он-то был совсем тощенький и маленький. На нем костюмчик с галстуком болтались, как будто под ними была одна только нешуме.

- Слушай, мама, - прервала сладкие воспоминания дочь, - ты совсем мне не нравишься. Если хочешь знать, мне просто перед людьми неудобно. Сколько можно жить на этой грязной улице, в этой комнатушке с земляным полом, одной? Ну перебирайся же ты, наконец, к нам.

Вместо ответа Песя посмотрела пристально на дочь свою и сказала с печалью в голосе:

- Знаете ли вы, что на следующей неделе еврейский Новый год?

С этим она встала и ушла.

Вечером, за ужином, Этл обратилась к усталому после работы мужу.

- Слушай, Аба, давай отпразднуем, как бывало раньше, Новый год.

Аба с удивлением посмотрел на свою жену. А Этл продолжала.

- Ты чего? Наш, еврейский Новый год, через неделю. Я приготовлю массу вкусных вещей.

- Что ж, - подумав, сказал Аба, - давай. Только мне через день рано утром надо уезжать в Казатин.

Осень. Это венец каждого года, когда все вокруг - небо, земля, воздух, вода, все живое и неживое - раскрывается в райском колорите удивительных красок, звуков, благоуханий, в щедром богатстве изумительных даров природы.

Такое мог возвести только Он, имеющий неограниченную власть над вселенной. Сотворить, чтобы Сказочная Осень напоминала о себе каждый божий год, и неблагодарное человечество никогда не забывало о том, что желанный рай начинается уже здесь, на грешной, безумной земле.

Осень - прекрасная пора, когда можно распрямить свои плечи, оценить свой труд за год, предаться праздному созерцанию окружающей красоты.

Прекрасен и еврейский Новый Год - Рош Ашана, который празднуется в это удивительное время года, когда наступает месяц Тишрей. Глубокая вера, а также церемониальность, торжественность религиозных обрядов отодвигает на задний план каждодневную обыденность, возвышает и очищает человека, напоминая ему о том, что он является достойной частью божественной красоты и гармонии окружающего его мира.

На подходе к синагоге Аба встретил стареющего балагулу Лейзера. Тот остановился, развел в недоумении руки и, подняв кверху свою длинную бороду, начал с высокой ноты:

- Очень даже может быть, что мне снится-таки прекрасный сон, и я до сих пор не проснулся. Скажите, пожалуйста, кажется, Аба идет в синагогу!?

- Ты бы сначала поздоровался со мной, а? - Аба протянул руку Лейзеру, но тот слегка отшатнулся и отгородился от него повернутыми к нему ладонями.

- Нет, нет! Если это не так и ты не в синагогу, то не касайся меня, ради Бога! Не буди! Дай побыть еще немного в этом приятном для меня сне!

Через минуту можно было видеть, как Лейзер с высоты своего огромного роста опустил свою руку на плечи своего собеседника, и они вместе влились в негустой поток евреев, направляющихся на вечернюю молитву.

- На днях видел твою старшую и чуть шею не вывихнул, глядя ей вслед. Пора вам уже с Этл подумать о женихе, пора.

В ответ Аба громко и весело засмеялся.

- Ты чего смеешься, я ведь это серьезно.

- И я серьезно, - тем не менее, Аба продолжал улыбаться.

- Где же ты серьезно, - вон зубы свои выставил напоказ, что тебе ковбой из американского боевика.

Внезапно оба замолчали. Легкая тень покрыла лицо Лейзера.

Аба остановился, движением руки остановил балагулу, посмотрел ему в лицо и сказал серьезно:

- Я, может быть, причинил тебе боль. Извини, пожалуйста. Я ведь, когда смеялся, думал сначала только о своих детях, которые, как и все они, теперь больше нас знают и смотрят на нас, как на отсталых людей. А ты советуешь нам с Этл выбирать для Голдочки жениха.

- Может, Аба, ты и прав, - понуро согласился Лейзер. - Я как вспомню моего старшего Соломона... Стоит передо мной и молчит. Я ему - как же ты можешь нарушить традиции своих дедов, прадедов, своей семьи, в конце концов? А он стоит и молчит, упрямо смотрит на меня из-подо лоба и ни слова. Дескать, что с тобой говорить, ты все равно ничего не поймешь. Мы с матерью надеялись, что все обойдется. Просто не верилось, что такое возможно в нашей семье. А он, стервец, на следующее утро умотал со своей шиксой в неизвестном направлении.

Эта история, когда сын Лейзера внезапно решил жениться на украинской девушке, случилась полтора года тому назад. Весь Ружин бурлил по этому поводу несколько месяцев. Были сторонники той и другой стороны. Жалели мать, которая слегла после этого в постель. Страсти затихли лишь после того, как непокорный сын прислал, наконец, письмо, в котором сообщал, что они с женой живут и работают в Донбассе и что он по-прежнему любит своих родителей и будет любить даже, если они его не простят.

Вот почему Аба, вспомнив эту историю, решил извиниться перед Лейзером.

- Ты говоришь! - начал было Аба. - Уж очень мне хотелось прийти сегодня в синагогу со всем своим семейством. Так на тебе - этот мой ветрогон, который Мендл, сказал, что он договорился с Монькой Айзенбергом, что тот его будет учить кататься на своем велосипеде, а Голделе - Голделе долго извинялась, ласкалась ко мне, как кошка, и говорила мне что-то о комсомоле. Собирается поступать туда. Вот так, дорогой мой Лейзер. И я хочу сказать тебе, дай Бог нашим с тобой детям здоровья, долгой жизни и чтобы она была лучше нашей. И я даже и не знаю, на чьей стороне больше правды.

Аба вздохнул глубоко и добавил, указав жестом на впереди идущих в группе женщин с детьми, Этл с Люсей:

- Вот только Люсеньку удалось уговорить.

В вестибюле синагоги собрались пожилые евреи, которые по очереди стали приветствовать Абу и Лейзера. А дядя Велвл, который считался в местечке мастером на все руки и умел чинить все, не преминул уколоть Абу язвительной шуткой.

- Я вижу - и Аба сейчас с нами - не забыл, что Бог творит сегодня Всевышний суд над человечеством. Конечно же, я поздороваюсь с тобой и даже обниму, как дорогого мне человека, но скажу тебе так: добрые твои дела, но Бога не забывай. Мы будем рады видеть тебя здесь чаще.

Женщины и мужчины разделились и заняли свои места, и началась предновогодняя молитва, в которой присутствующие просили всемогущего ниспослать им, их семьям и всему еврейскому народу мир, благополучие и радость.

Пожелали друг другу доброго Нового года.

Потом все вышли к реке и встали на высоком берегу. Сначала мужчины, юноши и совсем мальчики в строгих темных одеждах, потом - женщины с дочерьми в ярких, красочных платьях.

Дни стояли на редкость тихие, солнечные, совершенно безоблачные. И каждый раз на смену утренней освежающей прохладе к полудню постепенно надвигалась ласковая теплынь бабьего лета, а к вечеру - багряный закат над Раставицей, сдержанное величавое волнение серебристой глади водного простора, заигрывающей с золотом солнечных лучей.

Огромное зеркало реки отражало в этот момент величие окружающей красоты - уходящий за горизонт багряный шар; усеянное первыми предвечерними звездами голубое небо; одаренный яркими осенними красками лес на противоположном берегу; стаю гусей, оставляющих на воде после себя перламутровый длинный след, и венок прекрасных белых лилий вперемешку с зелеными крупными листами у полосы прибрежного высокого тростника.

Можно много и долго спорить о том, есть ли у человека душа, и не найти ответа на этот вопрос. Но когда ты в такой вечер стоишь в кругу родных, близких тебе людей на высоком берегу реки у синагоги и слышишь слова особой молитвы "Ташлих", она, душа твоя, действительно с тобой, ты чувствуешь ее и ты готов целиком и полностью отдаться ей.

Пока собирались читать молитву "Ташлих", все о чем-то говорили, - кто о последних новостях, кто о том, что наболело.

- Люсенька, девочка моя золотая, как я рада тебя видеть! - Это была тетя Настя, уборщица из папиного магазина, которая из любопытства пришла, чтобы посмотреть, как евреи отмечают свой Новый год. - Как же ты похорошела! Чувствуешь себя как? Кашель-то прошел? Как вы там, в деревне, отдыхали?

- Очень даже здорово. У нас там был ворон, который говорил человеческим голосом.

- Неужели? Вот это здорово!

Но Люсин восторг вдруг пропал и она серьезно продолжала:

- А еще мы там были на работе у дяди Павла, который иногда приходил к папе в магазин, и там было событие.

- Какое же событие? - спросила Настя.

- У него со шкафа упала на пол фотография дяди Антона, а когда я ее подняла, дядя Павел как бросился на меня, и сразу вырвал ее и был очень злой.

Началось чтение молитвы "Ташлих", и все выворачивали карманы, чтобы сбросить свои грехи в реку. Длилось это совсем недолго и закончилось словами, пронесшимися по всей широкой водной глади: "...что может мне сделать человек? Господь помогает мне, и увижу я падение моих врагов. Лучше надеяться на Господа, чем полагаться на человека. Лучше надеяться на Господа, чем полагаться на великодушных".

Аба стоял рядом с Настей и переводил ей эти слова.

Возвращались домой уже в сумерках.

"Павло из Верховни и фотография Антона... - думала Настя, приближаясь к своему дому. - Именно он тогда и приходил с одним дружком... лицо все в пятнах оспы, круглое, жирное. Почему Аба не рассказал про фотографию Антона? Ну да, я ведь отказалась говорить с ним об этом. А ведь Антошу жалко, хороший парень. Не мог он пойти на это".

В голове засели последние слова молитвы, которые Аба ей перевел: "Лучше надеяться на Господа, чем полагаться на человека..." Она пыталась это понять и не могла сосредоточиться на главном, что ее сейчас волновало.

"Надо обязательно поговорить с Абой", - решила Настя, открывая дверь своего дома.

Вечером собралась дома вся семья Абы. Мендл был особенно возбужден и рассказывал всем о том, что почти что может уже кататься на велосипеде. Сначала Монька его держал сзади, а потом он уже сам ездил. И, вообще, на велосипеде запросто можно ездить со скоростью автомобиля.

Голда пришла не одна, а со своей подругой Розл. Роза, как ее называли подруги, принесла с собой гитару.

В доме царили почти все запахи еврейской кухни, которые могли оставить безразличным разве что только мертвого человека. Что бы там ни говорили, но благоухающая фаршированная рыба, возбуждающая редька с гусиным жиром и гривилами, кисло-сладкое жаркое со своим неповторимым вкусом, сдобные кихелах за праздничным новогодним столом - не только вкусная еда. Это живой увлекательный рассказ об умении, находчивости, вкусе, красоте, которые впитываются с самого детства в кровь и мозг человека и навсегда, на всю жизнь, определяют его принадлежность.

Этл, сама того не сознавая, находила в себе в эти дни смелость и сноровку готовить такие блюда, на которые никогда раньше не решалась. Последний разговор с матерью как бы прорвал накопившуюся за последние годы в ее душе обиду за постепенное отмирание того, чем жили ее родители и их предки.

На этот раз она, как никогда раньше, особенно остро чувствовала внимание и чуткость Абы к ее затее. И это придавало праздничному настроению особый оттенок. И вместе с тем, она время от времени обнаруживала в глубине своего сердца неясное предостережение, которое нет-нет да просачивалась сквозь праздничное, счастливое настроение.

Зажигали свечи. Сначала Песя и Этл, потом Голда с Розой. У Люсеньки загорелись глаза и зарумянились щечки от детского любопытства и крайнего нетерпения в ожидании своей очереди.

Аба приготовился читать кидуш - извлек из сундука залежавшийся тефиллин, одел кипу, талас, подошел к столу, где сидели уже все домашние.

Налили взрослым вина в бокалы. Выпили понемногу, потом макали кусочки хлеба и яблока в мед, а Аба говорил слова молитвы на непонятном для его детей языке:

- Да будет твоим желанием, чтобы Новый год был для нас хорошим и сладким!

Когда Аба закончил, дети оживились.

Голда и Роза живо обсуждали новый фильм "Путевку в жизнь" - о детях, оставшихся без родителей, которые погибли во время революции и гражданской войны. Мендл протянул руку к черному репродуктору, висящему на стене, пытаясь включить радиопередачу. При этом что-то громко говорила ему Люсенька, дергая его за рукав и, мешая ему это сделать. Этл и Песя продолжали хлопотать вокруг стола.

Сидя за столом, Аба настолько углубился в свои мысли, что слышал только отдельные отрывки фраз, которые доносились до него.

То, с чем он столкнулся в Верховне, продолжало его беспокоить. Впервые в своей жизни он увидел и реально ощутил живого заклятого врага, который готов в любой момент дать волю своей слепой ненависти.

Как бы то ни было, жизнь с каждым годом улучшалась. В особенности радовало то, что дети, при желании, могут получить хорошее образование, добиться в жизни большего, чем могли в свое время их родители. Был бы только мир между людьми. Но, увы, пока что его нет!

Мендл, наконец, включил репродуктор, из которого вырвались слова:

- Ружинский сельсовет прилагает все усилия для улучшения условий жизни и быта трудящихся. Во исполнение решения о благоустройстве местечка, будет взорвана церковь, кирпичи которой будут использованы для постройки тротуаров на центральной улице. Просим граждан соблюсти все меры предосторожности. Взрыв назначен на...

- Вот здорово, настоящий взрыв! Надо будет посмотреть! - воскликнул Мендл.

- Я тебе посмотрю! - угрожающе заявила Голда, - хочешь без головы остаться?

- Тихо, не ругаться, - очнулся от своих мыслей Аба, - сегодня у нас с вами праздник. А на празднике должны звучать песни. За столом ведь у нас два музыканта.

Отец с лукавой улыбкой посмотрел на сына и добавил:

- Неси-ка свою скрипку, Менделе, и сыграй нам. Дядя Йосл, учитель твой, сказал мне, что слух у тебя хороший и из тебя мог бы выйти хороший музыкант. Он даже сказал, что если бы не это пошлое и гнусное звуковое кино, из-за которого он стал почти безработным, то он сделал бы из тебя прекрасного тапера, не хуже его самого. Правда, он пожаловался на то, что ты иногда ленишься и мало упражняешься дома.

- Пусть сначала сыграет Роза, а потом я, - Мендл явно хитрил.

- Нет уж, дорогой, - парировал отец, - сыграете вместе с Розл.

Розл, не по возрасту мудрая, милая Розл! Она держала в руке гитару, и быстрый сияющий взгляд ее карих глаз задерживался по очереди на каждом из взрослых, сидящих за столом, пытаясь таким образом разгадать их желание.

- Давай, Менделе, сыграем еврейскую песню вместе, а бабушка, мама и папа будут петь. Давай!? - Розл уже начала было тихонько наигрывать песню, чтобы заранее создать нужную атмосферу и увлечь всех в этот музыкальный рассказ.

Когда, наконец, уговорили Менделе и он начал свою партию, подключилась к нему со своей гитарой Розл и полилась печальная, неторопливая мелодия об уютно пылающем в печке огне, который согревает местечковую школу хедер, где ребе учит малышей непростой для них науке выговаривать первые буквы алфавита.

Ойвн припичик брент а фаерл,

Ун ин штаб из гейз.

Ун дер ребе лернт клейне киндерлах,

Дем алеф бейз7.

В разгорающемся блеске черных глаз Розл светилась страсть настоящего, истинного музыканта, который в своем безумном самоотречении охвачен лишь одним-единственным желанием - вложить душу свою без остатка в свое творение. Нежно, в богатом переборе, звучали струны гитары, заботливо обрамляя главенствующий скрипичный голос.

Геденкт де киндерлах,

Геденкт де таере,

Воз ир лернт ду.

Зогт де нох амул

Ун тейк нох амул

Кометс алеф "у"8.

Пели негромко, но с сердцем. А старая Песя роняла горькие слезы, вспоминая и счастливые и горькие годы своей жизни.

Аз ир вет киндерлах алтер верн,

Вет ир алейн фарштеин,

Вифил ин ди ойзес лигн трерн,

Ун вифил гевейн9.

Аба обнял сидящую рядом с ним Этл и еле заметными движениями своих пальцев отмечал каждый такт на ее теплых, родных ему плечах.

Окна загромыхали в ночной темноте так, словно началось крупное землетресение.

- Этл, вставай!!! Родимая, быстрее вставай!!! Случилось несчастье, большое несчастье!!! Вставай!! - тревожный, хриплый, надрывный голос старого Лейзера звучал, словно набат при стихийном бедствии. - Аба попал под поезд!!! Собирайся, дорогая, собирайся милая, поедем к нему.

Последние слова прорвались сквозь мужские рыдания.

Этл словно пружина вытолкнула из постели. В безумстве металась по комнате, шарила дрожащими руками по стене, пока, наконец, нашла выключатель. Яркий электрический свет залил всю комнату, но она увидела только одно: Голда, Мендл, Люсенька неподвижно сидели в своих постелях и не сводили с нее заспанных глаз. А в них - растерянность, страх.

- Голделе, побудь с детьми, пока я не вернусь! - кинула Этл с порога и, открывая дверь на улицу, прошептала на полном выдохе:

- Боже, за что!

И с таким глубоким чувством, что потеряла равновесие и чуть не свалилась навзничь.

Лейзер помог ей взобраться на повозку, набросил ей на плечи дорожную куртку и, усаживаясь, сам взял в руки поводья.

Посмотрел на дрожащую, парализовано молчаливую Этл и проговорил, как мог, спокойнее:

- Не убивайся раньше времени. Может, Бог даст, останется живой.

Повозка быстро оставила позади пустынное ночное местечко и въехала в молчаливый, высокий лес, совершенно безразличный к людскому горю.

Бледный, совсем осунувшийся Аба лежал неподвижно на больничной кровати под светлым одеялом. Ниже колен - пустота. Этл почувствовала, как волна обморока валит ее с ног. Потом забвение. Что-то суют ей в нос.

- У вас трое детей. Вы мать. Надо держаться, - говорил ей мужчина в белом халате. - И потом, хотя мы ничего обещать не можем - очень много крови потерял - но будем делать все возможное.

"Он - живой, живой!" - молнией пронеслось в ее сознании.

- Идите к нему. Он все время рвется что-то важное сказать вам. Но ненадолго. Лишний раз беспокоить его нельзя.

Этл за руки подвели к мужу и усадили на стул. Беззвучные слезы одна за другой катились по щекам. Медленным движение положила свою руку на руку мужа и сидела так долго. Аба лежал с закрытыми глазами и молчал.

Но вот, наконец, слегка дрогнула его рука, чуть приоткрылись веки.

- Этл, это ты? - Аба сильно забеспокоился.

- Лежи, лежи, тебе нельзя беспокоится!

- Слушай... запомни... это они... в Верховне... остерегайся их... детей береги!

Вместе с этой тайной Аба отдавал спутнице своей короткой жизни последнее свое тепло.

Старинное еврейское кладбище на окраине Ружина, на высоком склоне у Цыгельни. Там, на этой горе кажется, что виден весь мир. Когда человек отправляется в последний путь, он весь перед ним, как бы для того, чтобы можно было навеки попрощаться с ним.

Весь мир - со своим далеким необозримым горизонтом за широким ставком Раставицы и темным, угрюмым лесом на противоположном его берегу, горизонтом, за которым, хочется верить, есть вечно желанное, счастливое будущее, пусть даже не для всех достижимое.

Весь мир - со своей древней историей в раскинутых на высоком холме старинных, длинных, серых, покосившихся и вросших глубоко в землю надгробных камнях, покрытых зеленым мхом и еле различимыми на древнееврейском языке надписями и, наконец, мир со своей ближней историей, там внизу, у реки, где в скромных жилищах небольшого местечка люди остаются жить и трудиться.

Немало людей пришло проститься с Абой из самого местечка, из Баламутовки, Цыгельни, из других сел района. Его хорошо знали не только в Ружине, но и во всей округе.

Возвращаясь, вспоминали его.

- Что бы мне ни говорили и как бы ни возражали, я знаю твердо - эта смерть не случайна. Какой-то гад приложил свои руки, кому-то это нужно было, - Настя делилась этой мыслью с Лизой.

- Я тоже так думаю. Он ведь мне рассказывал о двух мужиках в Верховне, которые угрожали ему расправой, если он станет докапываться до истинных преступников, ограбивших магазин.

- Что ты сказала!? - вскрикнула Настя и резко остановилась. Она схватила Лизу за руку и задержала ее. - Пожалуйста, повтори еще раз и поподробней!

Выслушав подробный рассказ о том, что Аба говорил Лизе, Настя схватилась за голову, пошла быстрым шагом вперед, повторяя про себя в ужасе одни и те же слова:

- Я, я виновата в этой смерти... Могла же предотвратить... Почему не выслушала тогда Абу? О, боже, п-о-ч-е-м-у я не пошла и не рассказала следователю все, что видела? Они бы уже давно сидели за решеткой.

- Что с тобой, Настя? Возьми себя в руки.

Настя резко остановилась, повернулась лицом к Лизе. Глаза ее горели ненавистью.

- Либо я их упеку в Сибирь, либо я наложу на себя руки... - Настя заплакала. - Такого человека погубить... Нет, нельзя! Нельзя надеяться ни на Бога, ни на человека! - Настя задыхалась в слезах. - Так на кого же!?

Громовой раскат мощного взрыва раздался со стороны местечка. Зашаталась почва под ногами пришедших на похороны людей. Взметнулись высоко в небо насмерть перепуганные птицы, покидая кладбище и многочисленные сады Цыгельни. Внизу вся правая сторона местечка покрылась дымом, пылью. Начали валиться сначала малые, потом большой, позолоченный красавец - купол с покосившимся крестом. Разваливались вековые стены колокольни и некогда гордо возвышавшееся над рекой и окруженное густым, ухоженным зеленым садом величественное здание православной церкви. Глухо рухнул на землю большой колокол.

Во все стороны полетели отдельные кирпичи, большей частью разбитые, которым суждено было в ближайшее время сослужить другую, более земную службу. Не видно только было, куда унеслось внутреннее убранство с изображением святых... Может, все-таки Бог сумел хоть их-то оградить от фанатичного варварства!

Люди на кладбище застыли, словно их поразило Божье знамение. Из домов Цыгельни, расположенных на пологих склонах долины, рядом с кладбищем, выбежали люди. Пришедшие проводить Абу в последний путь пожилые христиане тихо и беззвучно крестились.

Наступившую тишину вдруг прорезал высокий громкий голос полоумного местечкового водовоза Сруля:

- Антихристы! Нелюди! Готовы все разрушить, всех погубить! Эти изверги окружают нас! Окружают со всех сторон! Они и Абу погубили! - И во всю силу своих легких: - Люди, бойтесь, остерегайтесь их!

Голос его затерялся среди мрачных серых древних камней, как еще одно свидетельство очередного безумия в истории маленького местечка.

Настя сдержала свое слово. К тому времени, когда она явилась к следователю, милиция уже обнаружила на одном из рынков Винницы некоторые товары, которые были украдены в Ружинском магазине. После ее показаний было установлено, что Иван Осадчий постоянно живет в Виннице и приезжал в Верховню к своему родственнику Рудько Павлу. Последующее расследование показало их явную причастность к краже в магазине. Настойчивые попытки Насти и других свидетелей доказать их виновность в гибели Абы суд не принял во внимание за недостаточностью улик. Оба преступника были осуждены на пять лет тюремного заключения.

Пусть он землю бережет родную

Мендл стоял лицом к доске объявлений, плотно прижатый к ней бурлящей толпой студентов. На доске висели списки вновь принятых в институт. Радость удачи вместе с горячими поздравлениями заглушали горечь несбывшихся надежд, а также слова сочувствия и уверения в том, что не все еще потеряно.

Мендл уперся руками в доску, пытаясь отдалиться от нее на такое расстояние, чтобы можно было прочесть список по радиотехническому факультету, на который он подавал свое заявление. Но это ему не удавалось слишком велик был напор сзади, и довольно низко висели некоторые списки. Кроме того, он всю ночь плохо спал, ворочался с боку на бок и встал с головной болью. Просматривая списки, он старался быть внимательным, но лихорадочная нетерпеливость не позволяла сосредоточиться и найти список своего факультета.

Ни перед одним из восьми вступительных экзаменов он так не волновался, как сейчас, когда решалась его дальнейшая судьба. И, конечно же, надежды на успех почти не было. Конкурс большой - семь человек на место. Кроме того, он прилично сдал только физику и математику, а остальные экзамены - по украинскому, русскому и немецкому языкам и литературе - почти все были отмечены тройками. Чего можно было ожидать? И все-таки хотелось надеяться. В конце концов, речь ведь идет об инженерной специальности, к которой язык и литература прямого отношения не имеют.

А самый трудный экзамен по математике? Сколько ребят было отстранено от последующих экзаменов после провала по математике!? А ему удалось и письменный и устный сдать на "Отлично"! Знал бы об этом его учитель математики!

Никто не поддерживал его намерения подавать заявление в Киевский Политехнический институт. Первым и самым авторитетным его противником был учитель математики Мучник Давид Львович.

- Поверь мне, Мендл, - внушительным тоном говорил ему этот подвижный сорокалетний человек, прекрасный педагог, для которого существовала одна только истина и красота - несокрушимая логика математических формул, положись, сынок, на мой многолетний опыт. Твоя затея не имеет никакой перспективы. С твоими знаниями, если даже поступишь в политехнический институт, ты не сможешь там успешно учиться и будешь отчислен уже на первом курсе.

То же самое он сказал и его матери. И Этл вечером того же дня затеяла разговор с сыном.

- Для чего тебе, Мендл, ехать в Киев поступать в институт, учиться целых пять лет и жить в общежитии? И кто там за тобой смотреть-то будет, чтобы поел во-время и вкусно? А я-то тебе вряд ли смогу помогать деньгами. Сам видишь, как нам тяжело стало после смерти отца. Моя работа в магазине не позволит мне что-то урвать для тебя. Хорошо еще, что Голда работает в сберкассе. А так, я и не знаю, как мы могли бы сводить концы с концами. Пошел бы ты учиться на курсы бухгалтеров где-нибудь в Житомире. Через несколько месяцев вернешься в Ружин и будешь работать.

- Что ты, мама? Я и не думаю, что тебе придется мне помогать. Я ведь буду получать стипендию.

"Буду получать...", - едко поддразнил себя в душе Мендл, стоя у институтской судьбоносной доски и вспоминая эти свои слова, сказанные тогда матери: "Буду, конечно, если... А вот и список радиотехнического!"

Взгляд его, как брошенный в цель кинжал, мгновенно впился в длинный список счастливцев. Мендл стал быстро просматривать фамилии. Сердце в груди бешено колотилось, отдавая последние свои силы, будто это могло способствовать успеху.

- Мен, кончай! И так дело ясное. Нашему брату из провинции не суждено пробиться.

До слуха его донесся неторопливый голос Наума, который стоял в стороне от толпы, рядом с Ульяной. Это его одноклассники из Ружина, которые тоже решили попытать счастья в Киевском Политехническом, но, к сожалению, каждый из них провалил по экзамену и их лично списки уже не интересовали. Они пришли сюда за компанию с Мендлом, чтобы узнать, повезло ли хоть их товарищу.

Наум тоже хорошо сдал физику и математику, но написал на двойку диктант по русскому языку. Менделю было очень жалко его. Если кто и достоин учиться в таком институте, так это прежде всего Наум. В этом Мендл был абсолютно убежден. И этому было прямое доказательство. В свое время целых полгода они вместе строили педальный автомобиль, и Наум в этом деле был для него, как взрослый наставник. Как здорово он разбирался в чертежах! Они были опубликованы в пионерской газете. А с какой завидной сноровкой он владел любым инструментом, который был в мастерской его отца - потомственного ружинского жестянщика! Пожалуй, именно в тот момент, когда они закончили работу и вдвоем - Наум за рулем, а Мендл сзади на багажнике - выехали на улицу, задыхаясь от восторга и гордости, именно тогда и зародилась у них идея стать инженерами.

- Мен, ты чего же там молчишь? - теряя терпение, спросил Наум издалека, из-за рассасывающейся толпы студентов, - неужели повезло и ты от прилива счастья не в силах нам этого сказать?

"От прилива счастья..." - Мендл криво усмехнулся и чуть было не заплакал. Последний раз он плакал давно, когда умер отец. И вот теперь... Совсем неподходящий был момент, чтобы повернуться лицом к своим друзьям. Он раз пять обшарил список радиотехнического, но, увы, себя там не нашел. И стоял он просто так, чтобы прийти в себя.

Месяц тому назад, перед отъездом в Киев, Ульяна пригласила к себе самих близких друзей.

Сначала вечеринка была, как всегда, шумной и веселой. Пели песни, потом завели патефон и танцевали ставшие недавно модными танго и фокстрот. Завели "Утомленное солнце нежно с морем прощалось...", и Ульяна пригласила Менделя. А у того ноги совершенно не слушались. Он вообще не понимал, что это за танец такой, в чем, собственно, заключается удовольствие еле-еле, по стариковски, переставлять ноги. То ли дело полька или вальс. Тут хоть можно как следует подвигаться и пошуметь.

- Мендл, смотри, не усни на ходу, а то даму прозеваешь, - смеялся над ним Наум.

А когда Мендл потерял равновесие, свалился вместе с Ульяной на стол и чуть было не опрокинул графин с вином, хохоту было на всю улицу.

Ульянина мама стала приводить в порядок стол со словами:

- И в самом-то деле, зачем вам эти дурацкие танцы? Они придуманы там за кордоном для буржуев, а нам они совсем не подходят. Вон какие наши-то веселые и задорные!

После этого все успокоились.

В наступившей тишине вдруг серьезно заговорила Ульяна.

- Я с ужасом думаю, что будет с нами, ребята, если мы не сумеем поступить в институт.

- Не сумеем, так не сумеем, - сказал безразличным тоном Наум.

Это не на шутку взволновало Ульяну.

- Хорошо тебе говорить! Если что, ты возвращаешься в Ружин и работаешь жестянщиком. Худо-бедно - при деле. А мне, например, что остается делать работать в колхозе, жалкие трудодни зарабатывать или, в лучшем случае, бумажками шелестеть целый день в каком-нибудь учреждении. И это в то самое время, - все больше распалялась Ульяна, - когда в стране совершаются такие грандиозные дела, аж дух захватывает - гидроэлектростанции, Северный полюс, оросительные каналы... Как хотите, если не быть участником этих свершений, то лучше не жить!

Так что же оставалось делать им троим теперь, после такого провала?

Мендл почувствовал прикосновение сильной руки. Наум дотянулся до него, взял его крепко за рукав, намереваясь оттащить от доски.

К этому времени Мендл уже успокоился и совершенно безразлично посматривал на списки, думая о предстоящем невеселом разговоре с мамой по приезде в Ружин.

- Не расстраивайся, Мен! - гудел над ухом Наум. - Надо уметь и проигрывать. А теперь пошли отметим втроем случившееся. Я тут разведал отличный ресторанчик на углу Крещатика и Бульвара Шевченко.

С тяжелым сердцем Мендл продолжал просматривать другие списки, чтобы оттянуть время. Вдруг в его глазах мелькнуло что-то знакомое, близкое. Как? Каким образом? Список-то совсем другого факультета! И он заорал сумасшедшим голосом:

- Есть! Ребята, я... я там есть! Смотрите, Ульянушка, Наум! Вот! - с блеском в глазах Мендл ткнул палец в один из списков, где красовалась его фамилия, имя и отчество: Раневич Мендель Абович.

- Но постой же, может это однофамилец. Факультет-то химико-технологический, - заметила Ульяна.

- Сначала я тоже подумал - однофамилец, - взволновано говорил Мендл, но вспомнил, что на собеседовании с директором после вступительных экзаменов он мне задал вопрос, соглашусь ли я пойти на другой факультет, если не выдержу конкурс на радиотехнический. И я сказал, что пойду.

- Вот здорово! - слишком подчеркнуто воскликнул Наум, выдавая этим естественную зависть и вместе с искреннюю радость за своего товарища. - Тем более, есть повод мотануть в ресторан и поздравить будущего химика!

Высокий Наум обнял за плечи Ульяну и Менделя и повел их к выходу.

Радость была, конечно, неполной, - победа досталась лишь одному из них, и то наполовину. Может ли человек, мечтающий о чудесах радиотехники, погрузиться в неисчислимый ворох химических формул? В школе Мендл никогда не подымался выше тройки по химии и ненавидел ее всеми клетками тела и души.

Но зачислили. И дело не только в том, что приняли. Его оценили. И первый раз в жизни, и по крупному! И не где-нибудь, и не кто-нибудь, а преподаватели Киевского Политехнического, знаменитого на всю страну!

Скорее бы домой, в Ружин. Так хотелось обрадовать маму и доказать Мучнику, что он, Мендл, чего-нибудь да стоит!

Втроем они вышли в институтский парк, ограждающий длинный ряд учебных корпусов от уличного шума и суеты, и спустились по широкой аллее вниз к трамвайной остановке.

Мендл из деликатности, щадя своих товарищей, старался больше не говорить о том, что только что с ним произошло. Внешне он никак не выдавал своих чувств.

Но что творилось в его душе!?

Вспыхнувшая у доски объявлений заря успеха разгоралась все ярче и ярче, рождая все новые и новые мечты, фантазии, устремления. Будущее теперь у его ног! Какие могут быть впереди неразрешимые проблемы?

"Химический факультет? - задавал себе Мендл вопрос и тут же находил ответ на него. - Первый-то курс - общеобразовательный, и в течение года можно попытаться перейти на другой факультет."

В ожидании трамвая было выше его сил не повернуться лицом к старинному парку, протянувшемуся на целых три трамвайных остановки, к центральному входу института, который виден был далеко в конце ведущей вверх аллеи высоких тополей. Все это теперь его обитель, гарант его завтрашних восхождений!

Подумать только, совсем недавно он приехал из маленького, мало кому известного местечка сдавать экзамены в институт и тут же столкнулся с самоуверенными городскими всезнайками, прекрасно знающими порядки в институте, в котором они побывали уже не раз, и, конечно, в родном для них городе. И невольно пришлось призадуматься, а не правы ли мать и Мучник? Слабая, но надежда, появилась только после первого, самого трудного экзамена по математике, когда он понял, что с городскими тягаться вполне возможно, немало из них были отсеяно после этого экзамена, а он вместе с Наумом и Ульяной остался.

В первое время город казался ему совершенно чужим, неуютным. Проезжая на трамвае по Брест-Литовскому шоссе, на участке между институтом и центральным районом, он смотрел через окно на одноэтажные, убогие, неопрятные домики и удивлялся восторгам дяди Арона по поводу красавца-города.

"В Ружине дома выглядят куда лучше", - думал он.

А вот сегодня, в победный для него день, он этого не замечал. И когда трамвай стал подниматься к Ботаническому саду, Бульвар Шевченко казался ему необыкновенно красивым и праздничным.

При выходе из трамвая быстрый Наум соскочил первым и весьма галантно подал левую руку Ульяне, которая засияла от неожиданности и стала, видимо, умышлено неторопливо перебирать своими ножками каждую ступеньку, чтобы как-то продлить первую, может быть, в ее девичьей жизни такую счастливую минуту.

- А вот и наш ресторан, - Наум показал на один из подъездов красивого светло-серого шестиэтажного дома с высокими фигурными окнами.

- Ребята, - закричал Мендл, пробудившись от своих светлых мыслей, которые поглотили его целиком, - так это же дом, где я остановился, в котором живет мой дядя Арон! Как это я сразу не сообразил - на углу Крещатика и Бульвара Шевченко... Пошли ко мне! Четвертый этаж... Надо же!

Наум остановился и подчеркнуто снисходительно повел свой разговор с Ульяной.

- Обрати внимание, Ульяночка, налицо признак великого ученого химика, который безнадежно страдает забывчивостью и может забыть - слыханное ли это дело - даже родного дядю и дом, в котором он живет. Это ужасно! - И, взяв Ульяну за руку, заявил: - Нет и еще раз нет! Мы птицы свободные! Айда в ресторан!

"Черт, - думал Мендл, - у меня ведь денег-то кот наплакал". Он хотел сказать об этом прямо, но Ульяна...

Проходя первый раз в своей жизни через вращающиеся входные двери ресторана, Мендл не рассчитал свой шаг и получил довольно чувствительный толчок в спину.

Просторный, ярко освещенный с роскошной хрустальной люстрой зал. За многочисленными столиками - разодетая публика, суетливые официанты.

Наум потащил их к свободному столику, где они и расположились.

"А что, если у Наума тоже денег мало?" - с ужасом думал Мендл.

Не успели они перевести дух, как к столику неторопливым, важным шагом подошла официантка и спросила:

- Откуда вы такие молоденькие?

- Из Ружина, а что? - с ходу выдала Ульяна, гордо встряхнув своими светлыми длинными кудрями.

- Ах, из Ружина!? То-то и видно.

- Простите, а что видно? - заступился Наум.

- Прежде чем занимать столик, нужно спросить. Этот столик уже заказан.

- А где это видно? - не унимался Наум.

- Еще раз говорю, - повысила тон женщина, - спросить надо.

Оскорбленный этим тоном Мендл с грохотом отодвинул стул и закричал:

- К черту! Пошли ко мне!

- Нет, ты сиди! - сказал твердо Наум. А потом к официантке: - Ну, хорошо, укажите нам свободный стол.

- А что вы, милые мальчики и девочки, из этого самого, как его, Ружина, собираетесь заказывать? Водку будете?

- Водку? Зачем? - запальчиво спросил уже не владеющий собой Мендл.

- Тогда вы, дорогие мои, не туда пришли. Вон, напротив, во дворе, - там рабочая столовка для строителей.

После этих слов официантка удалилась, предоставив молодым людям самим решать, что делать дальше.

Наум выскочил из-за стола, энергичным движением руки усадил на место Менделя и ринулся за официанткой. Сначала он говорил с ней, потом с каким-то, по-видимому, старшим по чину работником ресторана. Спустя некоторое время Наум вернулся с несколько подпорченным настроением, но, садясь на свое место, спокойно заявил:

- Все в порядке, ребята. Пьем-гуляем. О том, сколько будет стоить, думать не будем. Перед отъездом в Киев батько мне вручил заказ на целых пять жестяных корыт, которые я сделал быстро и хорошо, так что даже мой строгий папа был растроган и дал мне дополнительно на дорогу всю выручку. Вот я ее и сохранил.

Ждать пришлось долго. Потом, наконец, пришла та же официантка и со свирепым видом не поставила, а швырнула с подноса на стол небольшой графинчик с водкой, рюмки и закуску.

Потребовалось некоторое время для того, чтобы успокоиться, и они посидели молча. Наум разлил водку по рюмкам, поднял свою, и, опустив глаза вниз, стал говорить не спеша, придавая значение каждому слову.

- Мендл, друг, извини. Сегодня нельзя без крепкого вина. И знаете, ребята, почему? - Наум поднял свои умные глаза и посмотрел сначала на Ульяну, а потом на Менделя. - Потому что с сегодняшнего дня наши пути расходятся... Такой день нужно отметить как следует.

Большие васильковые глаза Ульяны увлажнились, и она на минуту от неловкости наклонила голову вниз.

- Только давайте без сантиментов! - спохватился Наум. - Прежде всего, поздравим тебя, Мендл!

- Да, да, - поддержала Наума Ульяна, заставив себя улыбнуться.

Наум выпил рюмку до дна, только чуть скривившись, а Ульяна и Мендл закашлялись. Они долго после этого смеялись.

Это несколько разрядило атмосферу.

Заиграл оркестр, на подмостки вышел небольшого роста, полный мужчина и начал петь песню "Осень, прозрачное утро..."

Мужчины за соседними столиками засуетились и стали приглашать дам на танец.

- Это, конечно, не Александрович, но вполне приемлемо, - Ульяна слегка задрала свой носик кверху и с нескрываемой дамской хитростью направила его вместе со своим завораживающим взглядом сначала на Наума, а потом и на Менделя. Наум встал, застегнул пиджак, выпрямился и кинул в сторону друга:

- Я, Мендл, опасаюсь, чтобы ты здесь танцевал танго. Еще, не дай бог, Ульяну нашу публично уронишь, - и галантно протянул руку Ульяне.

- Нахал ты великий, - тут же отпарировал Мендл.

Наум, также как и он, не умел танцевать. Мендл сидел за столом и наблюдал, как танцуют его друзья. Временами он, ничуть не смущаясь, громко, от души, смеялся, когда маленькая Ульяна изо всех сил тщетно пыталась направлять неуклюжие движения своего партнера.

Вернулись они оба счастливые. Наум бросил взгляд на графин, в котором на дне осталось немного водки, и заметил:

- Вообще-то, друг мой Мендл, тебе не кажется, что мы с тобой порядочные жлобы? Как же мы до сих пор не выпили за Ульяну?

Пока они собирались это сделать, от длинного соседнего стола, за которым в обществе красиво одетых женщин сидела группа военных командиров, отделился один из них и направился к музыкантам. Вслед за этим было объявлено, что по просьбе находящихся сейчас в нашем ресторане дорогих защитников родины будет исполнена патриотическая песня. Сначала пели и играли музыканты и им подпевали командиры.

Броня крепка и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны.

В строю стоят советские танкисты,

Моей великой Родины сыны.

Возбужденный песней, слегка пьяный военный поднялся с места, вытянулся во весь рост и стал дирижировать всем залом. Почти все присутствующие подхватили песню. Особенно мощно прозвучали слова:

Вздымая пыль, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет.

Все знали, хотя не хотелось верить, что это может скоро случиться.

Фашизм укреплял свои позиции в Европе и Азии, накапливал силы и стал заявлять неслыханные по своей наглости территориальные претензии. Шел 1939-й год. До начала второй мировой войны оставалось меньше месяца.

Мендл и Наум тоже пели, а Ульяна, опустив глаза, думала о чем-то своем.

Когда все стихло, она негромко заговорила, как будто сама с собой.

- Не хочу я войны, ненавижу братоубийства! Зачем?! - и все громче. Ведь мы все люди! Почему люди убивают себе подобных? Во имя чего? Я много читала и думала про войну. У меня ведь дедушка мой... Ну, вы знаете - прошел всю мировую. Почти четверть века калекой живет. Я все время приставала к нему, чтобы он рассказал мне, как он воевал. А он молчал - ни слова. А мать мне: "Пожалей дедушку, он не любит об этом говорить". Но однажды его здорово обидели в одной конторе, куда он пришел по поводу своей пенсии. Ему сказали: "Вот если бы ты участвовал в октябрьской, а то, подумаешь, участник мировой!" Дед пришел домой пьяный. Я его таким никогда не видела. Взрослых дома не было, и он усадил меня за стол, а у самого слезы ручьем. Стучит кулаком по столу и кричит: "Эта сука сидит в своей конторе, и что он знает? Разве он видел, как совсем еще молодые парни корчатся в предсмертной агонии от вражеских газов? А кишки человеческие, которые висят на дереве после разрыва снаряда! Крыса он конторская!" Я всю ночь после этого не спала.

- Что же ты предлагаешь делать, если Гитлер на нас нападет? Сразу сдаться ради того, чтобы не было братоубийства? А что тогда будет со страной, с народом, который в нем живет? - вступил в спор Мендл.

- На днях, - добавил Наум,- читал в "Правде", сколько народу немцы держат в концлагерях. Почти всех евреев загнали туда. Ты сама нас, мальчиков, ненавидеть будешь, если мы будем сидеть сложа руки.

- Не знаю, но мне страшно за вас.

- Перед тем, как я отправился поступать в институт, - перебил ее Наум, - мой батько сказал мне: "Сынок, если что, не расстраивайся. Отслужишь в армии срок и тогда обязательно поступишь. Армия - она закаляет и делает из вас настоящих мужчин". Вот, что сказал мне мой отец. Но постойте, - вдруг встрепенулся Наум, - мы ведь хотели выпить за Ульяну.

- Давай, - оживился Мендл.

Наум взялся сказать тост и начал серьезно:

- Я-то в армию иду, а вы... А ты, Ульяна... - тебе желаю в течение года как следует подготовиться и поступить в институт. - Потом тряхнул головой и продолжал уже с озорной улыбкой: - Лучше поступить тебе на тот же химический, что и Мендл, и, если что, поддержать этого негодника, который в школе смел с таким пренебрежением относиться к науке великого Менделеева.

Мендл отвесил поклон.

- Спасибо, друг.

Ульяна почти не слушала его. Ее мысли были скованы страхом и беспокойством перед неопределенным будущим.

- Ты чего приуныла? - спросил Наум Ульяну, когда они вышли из ресторана. - Неужели тебя эти военные расстроили?

- Почему эти командиры со своими женщинами так легко и задорно пели песню о готовых к бою танкистах, как будто речь идет о веселой прогулке? Кто-кто, но они-то наверняка должны знать, что война - это, прежде всего смерть, вдовы, сироты, калеки.

- Да, брось ты! Забудь об этом! Что касается их спутниц, не знаю, ничего не могу сказать. Но они, сами-то, кто? Мужики. А у мужчин, если кровь пульсирует, так это знаешь отчего? От стремления к подвигу! Ты, надеюсь, догадываешься, кто их на это побуждает? - Наум остановился, протянул указательный палец в сторону Ульяны и выпалил: - Вы, очаровательные дамы!

- Не фиглярничай, Наум. Может и не очень, но ты все-таки пьян.

- А вот и нет. А насчет подвига - так это идея. Мы сейчас, - глаза Наума все больше и больше разгорались, - поднимемся пешком на гору по Бессарабке и бесстрашно спустимся вниз на отчаянно визжащем своими тормозами трамвайчике. Так покажем же смелость и геройство, товарищи!

Эта идея понравилась всем. Ульяна, которая тут же забыла о том, что ее вывело из равновесия, поддалась бесшабашному настрою мальчиков, и они ринулись на эту улицу, знаменитую тем, что она довольно крутая, извилистая, и бывает, что тормоза курсирующего по ней маленького трамвайчика не выдерживают. Год назад он опрокинулся у подножья горы, где расположен рынок, и придавил там немало людей.

На одном дыхании, держа друг друга за руки, они поднялись наверх и, задыхаясь от усталости, оглянулись назад. Они долго стояли, пораженные открывшейся перед ними панорамой вечернего Киева.

Трое молодых людей из маленького местечка, растрепанные, возбужденные, застыли в изумлении. Слегка прохладный, приятный северный ветерок порывисто набежал и несколько остудил их разгоряченные тела. В широко раскрытых глазах мелькали восторженные огоньки.

Огромный, один из красивейших городов мира, могуче раскинул перед ними в ярких вечерних огнях звездную галактику своих улиц и площадей. Слева направо к Днепру протянулась светлая длинная нить главной улицы, Крещатика сокровищницы великой исторической вехи. А за ней - многочисленные, на крутых холмах, каскады высоких домов, обозначенных светом окон самих различных оттенков и конфигураций. За каждым из них светилась своя жизнь, особый уклад, неповторимый уют.

Совсем недалеко, за углом, раздался прерывистый сигнальный звон приближающегося трамвая. Когда он остановился, ребята с шумом ввалились в почти пустой вагон.

- Итак, мы на последнем, самом ответственном этапе героической экспедиции - плавного спуска на Бесарабский рынок! - с игривым восторгом кричал Наум. - Прошу занять свои места и быть предельно внимательными!

Ульяна заразительно и беззаботно хохотала, а Мендл крепко держал ее за руку, чтобы не дать ей упасть при резком повороте трамвая.

Не успели они сесть, как сзади раздался хриплый женский голос.

- Студенты, небось? - говорила пожилая женщина с изможденным лицом, удерживая своими жилистыми руками увесистую сумку на коленях. - Сразу видать. Хихоньки да хахоньки и никаких тебе забот. А что им? Государство их кормит, стипендию платит - почитывай себе книжечки и веселись.

Резко и жалобно завизжали тормоза. Вагон медленно пополз вниз, не прерывая своего предупреждающего звона.

Ребята тут же замолкли и повернулись лицом к женщине.

- Извините нас, пожалуйста, - пробормотал Мендл.

А женщина продолжала свое под нарастающий скрип тормозов.

- А дочка моя с зятем у станка укалывают, да по десять часов, а то и по выходным - сверхурочные. А зарабатывают гроши. А хоть бы имели деньги, так что на них купишь? Не то чтобы масло или колбасу - за молоком и хлебом в очереди настоишься.

Трамвай остановился.

Было еще не совсем поздно, когда они вышли на залитый яркими огнями людный Крещатик. Это было время, когда заканчивались спектакли в театрах, закрывались рестораны, кафе, и центральные улицы становились оживленнее. Город светился счастливыми лицами элегантных женщин и галантных мужчин, возбужденных и одухотворенных тем, что они только что видели, слышали, испытали. В эти минуты город обретал особое очарование.

Общежитие оказалось переполненным, и Менделю предложили временно, на полгода, спальное место в небольшой комнате одноэтажного частного домика на Брест-Литовском шоссе, которую институт снимал для трех своих студентов. Администрация имела довольно устойчивый опыт относительно большого отсева после первых двух сессий, в результате которых освобождалось немало мест в общежитии. Но для этого нужно было самому удержаться в институте.

В комнате с трудом помещались три кровати и стол. Хозяйка разрешала им пользоваться примусом на кухне.

Учебный семестр с ходу развернулся в полную силу - коллоквиумы, отчеты по лабораторкам, защита готовых листов по черчению и начерталке, масса теоретического материала по математике, физике и особенно, конечно, по химии, за которым успеть так, чтобы понять следующую лекцию, совершенно невозможно было. А чего стоила сдача норм по различным видам спорта! Требования по всем предметам, включая физкультуру, были жесточайшие. Угроза лишения стипендии или отчисления из института постоянно висела в воздухе. Настроение было, попросту говоря, паническое. Неужели, черт побери, Мучник прав?

И, несмотря на это, Мендл не просто ходил по институту, а летал на невидимых крыльях. Все было необычно, привлекало внимание: и залитые солнечным светом просторные, длинные институтские коридоры с восторженной, неуемной студенческой толпой, которая его влекла и пугала; и большие физическая и химическая аудитории со скульптурными изображениями выдающихся деятелей науки на стенах вокруг амфитеатра; и огромная библиотека, которая щедро предлагала познать все - от загадок мироздания до гениальных творений рук человеческих.

Натыкаясь случайно на дверь с надписью о том, что здесь находится лаборатория металлорежущих станков или физики или радиотехники и даже с таким непонятным еще для него названием, как "сопротивление материалов", он с опаской и замиранием сердца робко открывал дверь, на пару шагов входил во внутрь помещения и оставался там стоять, разглядывая станки, приборы. Он завидовал людям, одаренных счастьем делать то, чего никто еще не делал и что нужно было человечеству.

Ребята, с которыми Мендл жил в одной комнате, оказались вполне приятными и дружественными. Сережа приехал из Чернобыля, а Петр - из глухой Черниговской деревни. Учились они все на разных факультетах и редко бывали дома, так как до позднего вечера просиживали в читальном или чертежном залах. Но праздники, как правило, отмечали вместе - дома и на институтских вечерах.

Первый, самый трудный семестр прошел сравнительно благополучно. Даже удалось сдать на тройку экзамен по химии. Мендл не стал придавать особого значения тому, что он до экзаменов не смог сдать зачета по физкультуре - не выполнил буквально на несколько минут норму при беге на лыжах на длинную дистанцию в десять километров. Однако преподаватель собрал группу, зачитал всех должников и заявил следующее.

- Если кто из вас думает, что физкультура второстепенный предмет и, не получив зачета по этому предмету, можно как-то сохранить за собой стипендию, - то он глубоко ошибается. Наша задача не только в том, чтобы крепить здоровье наших граждан, но и в том, чтобы воспитывать закаленных, сильных духом защитников нашей Родины. Кроме того, я надеюсь, вы газеты читаете и вам известно о том, что в последнее время создалась опаснейшая международная обстановка для нашей находящейся в условиях капиталистического окружения страны. Это обстоятельство накладывает на нас особую ответственность.

Таким образом, угроза лишиться стипендии возникла совершенно неожиданно. Пересдать зачет после экзаменов оказалось невозможным из-за того, что наступило сильное потепление, и снег почти растаял. С большим трудом удалось уговорить преподавателя и декана отложить зачет до весны и заменить лыжный пробег двадцатипятикилометровой дистанцией на велосипеде. С этим условием стипендия временно была сохранена.

Многочисленные попытки Менделя перейти на другой факультет не увенчались успехом. Он даже решился на ложный шаг: обратился в институтскую поликлинику с жалобой на то, что работа в химической лаборатории отражается на его здоровье, затрудняет дыхание, вызывает кашель.

- Привет великому комбинатору! Какие новости? - спросил его как-то Сережа, только что вернувшийся домой. Он деловито ворвался в комнату из кухни с горячей сковородкой, на которой весьма аппетитно еще шипела жареная картошка. Время подбиралось уже к полуночи. Мендл только лег в свою кровать и держал в руке томик Мопассана.

- Да так, - уклончиво ответил Мендл, к которому относился этот вопрос. Он не в силах был оторваться от сочных, растравляющих юношеское воображение строк "Пышки", написанной великим мастером любовных коллизий.

- Ты сегодня в поликлинику-то ходил? Что тебе Львович сказал? Или уже справку получил? - Сережа поставил сковородку на стол, быстро подошел вплотную к Менделю, отклонил рукой книгу и прочитал название.

- Ну, брат, жаловаться на здоровье и читать такое... Я бы на месте Моисея Львовича порекомендовал, как ты и просишь, отчислить тебя с химического, но направить на земляные работы.

Сергей громко и с наслаждением рассмеялся. Не выдержал и Петр, который, как всегда, сидел в своем углу за книгой, окутанный папиросным дымом.

- Ух, и устал же я сегодня! Проголодался, как зверь, но четвертый лист закончил точно в срок. Завтра сдавать.

Не дождавшись ответа, Сергей сел за стол и с жадностью набросился на свой ужин.

- Вы-то ужинали? - спохватился он. - Петька, ты вот весь бледный и в прыщах ходишь от непрерывной зубрежки. И потом все дымишь и дымишь. Так нельзя, друг! Бросай это дело и садись за стол. А ты, Мендл, - тебе лучше, наверное, поголодать. Впрочем, если ответишь мне все-таки, то поделюсь. Так и быть! Картошки хватит. Что это вы молчите, сговорились что ли? - взорвался Сергей, держа застывшую в воздухе вилку с наколотой на ней картошкой.

Запах лука, поджаренного на настоящем подсолнечном масле, присланном из деревни, вполне способен был ослабить волю еще растущего молодого организма. Мендл неторопливо отложил книгу в сторону и с трудом, сквозь впечатление о прочитанном, стал соображать, отчего Сережа расшумелся, чувствуя при этом, что он, пожалуй, с удовольствием принял бы приглашение поесть, хотя недавно поужинал.

Сергей и Мендл постоянно получали посылки из дома. Петр же принципиально отказывался от помощи родителей и вел полуголодную жизнь. Первым отозвался Мендл.

- Ну, чего ты тут бузишь? Не видишь, человек занимается. Серьезный человек, не то, что некоторые: я, дескать, устал, закончил лист и все такое. А вот чей лист - не говоришь. - Мендл, продолжая свою язвительную речь, незаметно подсел к столу, взял лежащую там вилку и принялся есть вместе с Сергеем картошку. - Слушай, Петро! Да оторвись ты, наконец, от своего магнетизма и перестань курить, а то весь позеленел уже.

Высокий, худой Петро, выглядевший много старше своих товарищей, встал и сквозь мудрую улыбку стал молча наблюдать за возникшей перепалкой, продолжая запускать вверх кольца табачного дыма. А Мендл продолжал:

- Ты сегодня, Петька, сидишь целый день дома и зубришь свою физику и не знаешь, какая опасность нависла над нашим с тобой другом.

Сергей навострил уши и изобразил крайнее удивление на лице.

- Так вот, сижу я в чертежном зале, но только в другом конце, и что же я вижу? Наш с тобой Сергей хлопочет совсем не там, где мы привыкли его видеть, совсем не за тем столом, где наколот его лист.

- Первый раз в жизни вижу мужика сплетника, - сокрушался Сережа и в поисках сочувствия повернулся лицом к Петру. Потом к Менделю:

- Ты лучше расскажи о своих хитрых трюках с медициной.

- Согласен, но об этом потом. А теперь принципиальный вопрос. Значит, так, - что ты нам говорил как-то в горячем споре? Сокрушался по поводу того, что евреев на Украине всего два процента, а в нашем институте их почти двадцать. И что ты с этим согласиться не можешь - Украина прежде всего для украинцев. Так, что ли?

- Никак не пойму, куда это ты гнешь? Да, я и сейчас так считаю.

Петро насторожился и перестал дымить. Он ненавидел политические споры и никогда в них не участвовал.

- Значит, так считаешь и теперь!? А комсомол тебя чему учит? - Мендл поднял высоко над головой правую руку с вилкой и продолжал, чеканя каждое слово: - Краеугольным камнем Советской власти является... - Мендл посмотрел по очереди на каждого из своих собеседников. - Что? Интер-на-цио-на-лизм!

- Правильно, - парировал Сергей, - но вкупе с элементарной справедливостью. От этих принципов я не отступлюсь.

- Вот что, хлопцы, вам пора спать, а я еще позанимаюсь, - сказал Петро, направляясь в свой угол.

- Ах, принципы... не отступишься? Так вот, в одно прекрасное мгновенье мимо нашего Сережи промелькнули розовые щечки и стройные ножки и этот гордый, независимый человек из славного Чернобыля на моих глазах превращается в жалкого раба, пропадает в чертежном зале и вычерчивает листы, один за другим. И чьи же? Как ты думаешь, Петр? Отнюдь не свои, нет! А одной из прекраснейших дочерей древнейшего народа по фамилии Бронштейн. Представляешь? И при этом не соизволит даже потрудиться подумать о том, что, если была бы, как хочет того наш герой, установлена двухпроцентная норма, то счастье его могло бы и не состояться!

Взрыв дружного хохота развеял чуть было не накалившуюся атмосферу.

- Ну, хорошо, - сказал Сергей, успокоившись, - а теперь, как обещал, давай о своих делах.

- Да что там говорить?! - Мендл тяжело вздохнул. - Добродушный, милый Львович, который пользуется таким авторитетом у наших девчонок и по каждому пустячному поводу освобождает их от физкультуры, усадил меня и стал долго и упорно просматривать все мои анализы. Потом оторвался от бумаг, блеснул своими очками и заявил с тошнотворной интеллигентностью, что я вполне здоров и поэтому он не в состоянии удовлетворить мою просьбу. Ему, медику, наплевать на то, что эти дымящие колбы, пробирки, а, главное, совершенно не поддающиеся никакой логике длиннющие химические формулы могут запросто погубить самый яркий талант.

- Так вот, талантище наш яркий, я бы, например, никогда не стал бы хитрить перед директором на собеседовании, когда принимали в институт, либо факультет по душе, либо ничего. - Сережа встал и удалился с пустой сковородкой на кухню, не подозревая какой удар он нанес Менделю.

Мендл остался сидеть за столом. Он механически раскатывал на столе хлебную крошку, разглядывая ее, и вспоминал, каким победителем он приехал на каникулы в Ружин, с какой гордостью мать рассказывала всем об успехе своего сына. Это он подарил маме счастливые минуты в ее тяжелой, вдовьей жизни. Это он сумел приоткрыть надежду на то, что со временем он сможет облегчить ее судьбу, взяв часть заботы о семье на себя. А сестры? Люсенька что ни день предлагала братику сходить с ним в кино, брала его под руку и оставалась все время висеть на нем. Ее глазки с радостным блеском обегали всех встречных, которые отвечали ей тем же, так как они, и вообще все местечко, уже знали об успехах их земляка.

"Нет, я не мог тогда поступить иначе", - подумал Мендл.

Вернувшийся из кухни Сергей заставил его очнуться - он встал из-за стола и мрачно промолвил:

- Пожалуй, пора на койку. Завтра у меня тяжелый и ответственный день, двадцатипятикилометровка на велосипеде по Житомирскому шоссе.

- Смотри, чтобы сдал, а то без стипендии останешься. Мы с Петром вряд ли сможем оказать тебе материальную помощь.

Теплое апрельское утро. Цветут сады вдоль прямого, как стрела, загородного Житомирского шоссе. Мимо мчатся легковушки, грузовики, автобусы. Большинство прохожих уже успели сменить зимнюю одежду на легкую, колоритную, яркую, более приемлемую для солнечной погоды. Весна - время новых надежд, новых желаний, бодрого настроения, и это можно видеть по тому, насколько раскованней, свободнее шагает человек, насколько чаще встречаешь доброжелательную улыбку, насколько хорошеют женщины, которые особенно отзывчивы к весенней красоте, к красоте каждого появляющегося на свет божий цветочка.

Менделю было не до весны. Сегодняшний день может в корне изменить его положение. Он уже заранее прикидывал, что он будет делать в случае, если не сумеет сдать зачет и будет лишен стипендии. Рассчитывать на мамину денежную помощь он не имел никакого права. Он ни на минуту не допускал такой мысли. И так мать почти каждый месяц по мере возможности присылает ему посылки с салом, вареньем и другими продуктами, а иногда белье, рубашки.

После гибели отца бабушка Песя перешла жить к ним и некоторое время помогала по дому, когда мать уходила на работу. Но бабушка очень скоро умерла, и тогда на плечи матери легла двойная нагрузка.

Мендл видел также, как тяжело было маме расставаться со своими братьями и сестрами, которые по той или иной причине покидали Ружин. Сначала уехал в Киев Арон. Потом Хава и Берл подались в Донбасс на заработки. Клара вышла замуж и уехала в Москву. А когда он решил уехать учиться в Киев, мать очень изменилась - осунулась, постарела.

Их было человек десять из разных факультетов, которые не сдали зачет по физкультуре. На институтском автобусе были привезены велосипеды. Старт был дан вовремя, и они помчались по правой полосе широкого асфальтового шоссе.

Мендл с ходу набрал скорость и все время шел впереди большинства участников гонки. Это придавало ему силы и надежду на благополучный исход. Прошло уже больше получаса, а особой усталости он не чувствовал. Закончилось Житомирское, и они въехали на Брест-Литовское шоссе. Проехали мимо завода "Ленинская Кузня". Мендл по-прежнему шел одним из первых. Осталось совсем немного - Пушкинский парк, а потом и финиш у института. Что ж, остается торжествовать победу и вдруг - откуда-то справа, сзади громкий знакомый девичий голос.

- Мен, стой! Как я рада! Остановись же, Мендель! Что ж ты своих не узнаешь!?

Мендл оглянулся назад и чуть не свалился в кювет.

"Ульяна! - Радость захлестнула гулко бьющееся от физической нагрузки сердце. - Откуда она здесь? Как быть? Что делать? Сойти с дистанции? Это невозможно! Но Ульяна-то ничего не знает? Еще обидится."

Мозг лихорадочно заработал в поисках выхода из создавшегося положения. Но что тут придумаешь? И, не отдавая себе отчета в возможных последствиях, Мендл остановился и увидел мчащуюся к нему по обочине дороги радостную, сияющую от счастья Ульяну - тоненькую, воздушную, в белой кофточке и синей юбке. Встречный ветер широко развевал ее длинные белесые волосы.

Решение родилось само собой, и он, тяжело дыша, крикнул во весь голос:

- Ульяна! Я сдаю зачет! Садись на трамвай и до главного входа в институт. Там встретимся!

Мендл прыгнул на велосипед. Перед его глазами осталась внезапно остановившаяся, с легким недоумением на раскрасневшемся лице, Ульяна. Одна только мысль о том, что встреча с Ульяной может быть омрачена провалом по зачету, придавала Менделю такой прилив сил, что ему казалось совсем не удивительным, если он вдруг оторвется, словно самолет, от земли. На подходе к институту ему даже удалось догнать двух человек. Но, подъехав на последнем дыхании к главному входу, он услышал голос своего преподавателя, который стоял в группе студентов с секундомером в руке.

- Итак, Мендл, ты опоздал на три минуты, - это прозвучало словно смертельный приговор, и не отдышавшийся еще Мендл почувствовал, как почва уходит из под его ног. Но после короткой паузы услышал другие слова, сопровождающиеся смехом его товарищей:

- Однако, учитывая то, что за это время ты ухитрился между делом успеть, как мне тут рассказали, еще и побывать на свидании с очаровательной блондинкой, то, так уж и быть, поставим тебе зачет.

Возбужденные неожиданной, забавной встречей, Мендл с Ульяной решили погулять в Пушкинском парке.

Они выбрали скамейку напротив большой круглой клумбы, покрытой разноцветным ковром ранних весенних цветов.

Парк в это время дня был полупустым - в основном старики, бабушки со своими внуками.

Весенняя погода, как всегда, неустойчива. После солнечной утренней погоды, начиная с середины дня, небо стало затягиваться пеленой темно-серых облаков и, похоже, предвещало дождь. Порывы прохладного ветра раскачивали начавшие распускаться каштановые деревья. Плавающие на воде птицы, одна за другой, покидали пруд, чтобы укрыться в зарослях от холодного ветра. Только гордый лебедь продолжал спокойно плавать вдоль берега, как бы подчеркивая этим свое превосходство.

Черные длинные радиорепродукторы на столбах голосом Левитана вещали тяжелые новости о том, что немецкие войска оккупировали Голландию и Бельгию и создали непосредственную опасность для Франции.

- Ну, рассказывай, что ты здесь делаешь, в Киеве?

- Я, Мендл, вот уже больше месяца как работаю на авиационном заводе, нормировщицей в цеху. Дядя мой работает там инженером. Он меня и устроил. А живу я пока у них. Весь год напролет еще в Ружине готовилась - летом опять буду пробовать поступить в институт.

- Что ж ты раньше не появлялась?

Прошла минута, две, а ответа не было. Мендл посмотрел на Ульяну. Она сидела прямо, скованная, замкнутая, как будто ее подменили. Глаза широко открыты, неподвижный задумчивый взгляд и две дрожащих слезинки на длинных нижних ресницах. Так плачет в груди сердце, беззвучно обливаясь кровью, когда горе безутешно.

- Ты что это вдруг? Что-нибудь случилось дома, в Ружине? Говори и перестань плакать!

- Не могу, Мендл, - сказала она, оставаясь в том же положении. - Мне страшно тебе сказать. Я уже две недели, как знаю эту новость и не нахожу в себе силы сказать тебе об этом. Поэтому и оттягивала встречу с тобой.

Потеряв терпение, Мендл встряхнул ее за плечи.

- Что-нибудь с мамой, Люсей, Голдой? Говори же! Твои-то в порядке?

- Нет, нет, Мен, не то! Они живы, здоровы.

- Так что же, наконец!?

- Наум, Наум... - Ульяна заплакала навзрыд и трудно было разобрать, что она говорит. - Родители получили... Геройски погиб... за родину... в Финляндии... Наум Солодарь...

Руки Менделя безвольно, медленно стали сползать с Ульяниных плеч. Он смотрел куда-то мимо нее в бесконечность.

Может быть, там, за пределами планеты Земля, на которой они живут, можно найти ответ на вопрос: зачем, для чего и кому это нужно было?

Внезапно налетевший вихрь спиралью подхватил оставшиеся с прошлого года сухие листья и погнал их вдоль аллеи к скамейке, к их ногам. А из длинных черных репродукторов раздавалась всем известная в этой стране и даже за ее пределами песня.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой

Выходила на берег Катюша,

На высокий, на берег крутой...

Порывы ветра временами уносили в сторону мелодию песни и она то пропадала, то опять возвращалась.

...от Катюши передай привет,

...Пусть он землю бережет родную,

А любовь Катюша сбережет.

Эй, друг любезный, мы живем только раз

Шкасы, шкасы - они кругом - на полу, на стеллажах, на верстаках. Зачем так много? Нужно ли такое количество? В течение дня непрерывным потоком подают алюминиевые заготовки и кладут на рабочие места. Там их склепывают специальным пневматическим инструментом. Цех длинный и много верстаков. С полсотни пневмомолотков создают такой шум от постоянного переключения воздушной струи и такой пулеметный треск при склепывании, что приходится держать рот открытым, чтобы сохранить ушные перепонки. Рабочих такого цеха называют глухарями. И, в самом деле, проработав в этом цеху лет пять, в значительной степени теряешь слух.

"Сколько, интересно, шкас на каждом бомбардировщике? - думал про себя Мендл, крепко сжимая в руках один из них. - Ну, пусть двадцать. Нет, возьмем по максимуму - пусть целых сто штук. Каждый из них удерживает по одной бомбе. А сколько их в день сходит с одного нашего верстака?"

Много раз Мендл пытался подсчитать, сколько же бомб несет на себе самолет и сколько самолетов нужно иметь, чтобы использовать такое огромное количество шкас, и каждый раз он от усталости терял нить и так и не смог, даже примерно, оценить эту устрашающую силу. Она казалась ему огромной.

Конечно же, после всего того, что он видел на заводе, не могло быть никаких сомнений в непобедимости Красной Армии. И он верил каждому слову, сказанному по этому поводу по радио, на митингах и написанному в газетах. Вот только - Финляндия... Наум... Как это могло случиться?

Чего-чего, а у Менделя было масса времени, чтобы размышлять, думать, вспоминать. Восемь часов на ногах.

Почти неподвижно, на одном месте удерживать руками дрожащий, дребезжащий очередной длинный шкас, зажатый внизу в тисках, пока мастер склепывает его. Потом разжать тиски и закрепить его в другом положении.

Порой ему казалось, что он обречен на пытку оставаться неподвижным в раскалывающем мозги окружающем треске подобно связанному по рукам и ногам легендарному бунтарю Пугачеву, которому, после его поимки, методично спускали на лоб по одной капле воды. Придя после завода в институт, он часто засыпал на лекции от усталости. Поэтому он старался занимать место где-нибудь подальше от кафедры, чтобы не быть замеченным.

Постояв так с месяц у станка, Мендл попросил своего мастера:

- Дядя, Савва, пожалуйста, дайте поработать с молотком.

Но дядя Савва был неумолим.

- Эге, друг! Тебе еще трубить и трубить в учениках. Ты думаешь ставить заклепки что тебе картошку сажать? Нет, брат, ошибаешься. Шкасы должны срабатывать точно и сбросить бомбу в определенный момент. Соберешь с перекосом - и вот тебе отказ. А еще ОТК ставит клеймо, по которому и видно, кто допустил брак. И тут-то к ответственности привлекут кого? Не тебя, конечно. Какой с тебя спрос-то?

Менделю оставалось тяжело вздохнуть и браться опять за свое дело.

В недавнем прошлом положение его вдруг оказалось просто критическим.

Он уже был на втором курсе и все вроде шло более или менее нормально. Получил он, вместе с Сережей и Петром, место в общежитии, где, конечно, условия жизни были неизмеримо более благоприятными. Учился он средне, но этого было достаточно для получения стипендии, хотя один раз пришлось все-таки пересдавать пресловутую химию.

И вдруг, откуда ни возьмись, опять возникла угроза остаться без средств для продолжения учебы в институте.

Еще в сентябре сорокового, когда Мендл был на первом курсе, пришло известие о том, что Гитлер напал на Польшу. Тогда никто еще не думал и не верил в то, что это начало неслыханного мирового пожара. Потом Финляндия, раздел польских земель между Германией и СССР. А вслед за этим, словно снежный обвал, - падение Чехословакии, Голландии, Бельгии, Франции...

Страна насторожилась, напряглась, и все, что можно и что нельзя, поставлено было в подчинение главной задаче - защитить ее от возможной агрессии, несмотря на мирный договор с Германией.

Газеты и радио стали усиленно готовить население к новым жертвам, которые необходимо принести для повышения обороноспособности страны.

Одним из первых шагов был призыв в армию студентов 1921 года рождения. А через год и другое, что тоже касалось студенчества.

Сначала шумная кампания, направленная против нерадивых, несознательных студентов. Народ и страна создают им все условия для успешной учебы, а они не проявляют необходимого чувства ответственности перед страной, не посещают регулярно лекции, ведут образ жизни, не совместимый с моральным кодексом советской молодежи. К обсуждению этого вопроса на страницах газет привлекались представители самих различных слоев населения и в первую очередь рабочие и крестьяне.

И вот, наконец, постановление правительства, которое вынудило значительную часть студенчества оставить учебу. Оно гласило о том, что право на стипендию имеют лишь студенты-отличники.

Мендл решил перейти на вечерний факультет, а днем работать. Еще, слава Богу, администрация института не требовала освобождения места в общежитии в связи с переходом на вечерний факультет. На вечернем отделении химического факультета не было и, следовательно, можно поменять специальность. Однако найти постоянную работу было непросто. У многих руководителей уже создалось определенное отношение к студентам, и их на работу старались не принимать.

Ульяна оказалась верным, надежным товарищем. Как только она узнала о новом постановлении, она примчалась в общежитие к Менделю и предложила ему пойти на тот же авиационный завод слесарем-учеником. Зарплата ученика на оборонном заводе вдвое превышала размер стипендии.

Сама она еще летом при попытке поступить в гидромелиоративный институт набрала такое количество баллов, которое позволяло ей быть зачисленной лишь на вечерний факультет, чем она и воспользовалась, оставаясь работать на авиационном заводе.

Всю зиму Мендл так и простоял учеником, пока, наконец, дядя Савва не разрешил ему взять пневмомолоток в руки и собрать пару шкасов. Так постепенно он стал самостоятельно выполнять эту работу за соседним свободным верстаком.

Мендл стал меньше уставать на работе, настроение его намного улучшилось, учиться стало легче - лекции воспринимались с меньшим напряжением.

Но вскоре его подстерегала еще одна неожиданность. По не известной никому причине весь завод был остановлен. Производство самолетов прекращено. Завод секретный и, следовательно, никаких официальных объяснений сразу не последовало. На работу по-прежнему все обязаны были приходить вовремя и также вовремя уходить. Целыми днями все слонялись без дела по цеху - играли в домино, карты, читали газеты. И так было месяца два. Мендл изнывал от бездействия, еще больше уставал, чем раньше. Весь день поглядывал на часы и поражался, почему так медленно проходит время.

В начале июня был созван митинг, на котором было объявлено, что самолеты, которые завод делал до сих пор, устарели и предстоит срочно, в ближайшее время, освоить новую модель. Выступавшие призвали рабочих и служащих не расхолаживаться, соблюдать дисциплину и приложить все свои усилия и талант для скорейшего освоения нового изделия. А один из ораторов, секретарь партийной организации, сказал в заключение своего выступления следующее:

- Товарищи! Война между капиталистическими странами за раздел мирового пространства все больше и больше разгорается. Почти все крупные державы, Германия, Англия, Япония, Италия и другие втянуты в орбиту войны. Благодаря мудрой политике Советского правительства, Центрального комитета партии, под руководством гениального вождя Иосифа Виссарионовича Сталина, на сегодняшний день мы имеем мирный договор с Германией, и советский народ может продолжать мирное строительство коммунистического общества. Однако нужно иметь в виду, что СССР - единственная в мире социалистическая страна. Именно это не дает покоя капиталистам всего мира. Германия после оккупации Австрии, Чехословакии, Польши, Франции и других стран продолжает свою экспансию в Европе. На днях она начала военные действия против еще одной страны Югославии. Поэтому наш священный долг - крепить оборону нашей страны. Конкретной задачей нашего коллектива является своим ударным трудом обеспечить скорейшее освоение и производство современного оружия. Уверен, что славный наш коллектив с честью справится с возложенной на него задачей.

Ослабевшие от длительного безделья рабочие руки вяло апплодировали.

Мендл пытался понять и совместить то, что он слышал каждый день по радио о героическом труде советского народа и непреодолимой мощи Красной армии с тем, что творилось на его заводе. Ну хорошо, перестали делать устаревшие самолеты. Но пока не готовы новые чертежи, сколько можно было бы изготовить другого снаряжения или оружия, которое наверняка всегда требуется на войне.

Но стоило ему вспомнить первомайский парад, на который ему совсем недавно, месяц тому назад, вместе с Сережей и Петром удалось проникнуть через многочисленные дворы на Крещатик, мимо цепей милицейского ограждения, - и настроение его тут же менялось. Грозная стальная мощь бронированных машин, артиллерия разных калибров, стройность и красота кавалерийских эскадронов и, наконец, захватывающие дух, стрелой проносящиеся над головой в едином строю, знаменитые истребители "Чайки" - все это производило ошеломляющее впечатление.

В тумане этих мыслей и чувств Мендл второпях покинул митинг, быстро проскочил проходную, прыгнул на только что подошедший, новенький, пахнущий еще свежей краской трамвай и отправился на занятия в свой институт. Сегодня ему предстояло сдать третий экзамен в этой сессии - экзамен по физике. Потом останется еще последний - немецкий и, считай, два курса позади. Может быть, удастся уговорить начальника цеха, чтобы тот предоставил ему отпуск, тем более что завод в простое, и тогда - билет на поезд и... в Ружин.

Экзамен он сдал только к десяти часам вечера и домой возвращался затемно, пешком вдоль длинных институтских корпусов по пустынному парку.

Единственным его желанием было перекусить что-нибудь на быструю руку, плюхнуться в постель и отдаться спасительному от многих проблем и загадок глубокому сну.

Однако дома его ждало письмо из Ружина.

Не обращая внимания на своих товарищей и забыв о чувстве голода, которое начало его донимать еще в институте, Мендл, едва переступив порог, стал нервно открывать конверт.

"Здравствуй, дорогой братик, Мен! - это писала Люсенька. - Как же мы вместе с мамой и Голдой соскучились по тебе и ждем - не дождемся, когда ты приедешь в Ружин! Жаль, что в этом году ты работаешь и не сможешь приехать на все лето. Но ты попросись на летний месяц, когда тепло, и мы будем ходить с тобой купаться и загорать на леваду.

Извини, что долго не отвечали. Я аж поругалась с Голдой. Она говорит, что не любит писать. Я разозлилась и написала сама".

Мендл громко рассмеялся, озадачив своих соседей по комнате.

"Мен, на днях мы ходили на могилу к папе. Наконец удалось накопить денег и установить там памятник - длинный серый камень с надписью на древнееврейском языке. Мама стала на колени, прислонилась к памятнику и долго плакала. Нам с Голдой ее очень жалко было. Мы очень хотели, чтобы ты приехал и был с нами в этот день, но мама сказала, что сейчас на заводах такая строгая дисциплина, что даже за опоздание могут строго наказать.

У нас говорят, что будет война. А дядя Велвл говорит, что даже если и будет, то она продлится неделю-две, не более, потому, что теперь это будет война моторов. И будет она на вражеской, а не на нашей территории. Недавно через Ружин пролетало очень много самолетов, туда, на запад. Знаешь, как страшно - самолеты очень большие и очень ревут.

В школе у меня все нормально. Правда, контрольную по математике написала на "посредственно". И знаешь, что мне сказал Давид Львович? Он сказал, что я должна быть достойной своего брата и что он тобой восхищается.

Так мне, Мендл, хочется побывать в Киеве, посмотреть, как люди одеваются, как веселятся! Я ведь совсем еще не видела большого города!

У нас в Ружине показывают очень хорошие кинокартины. Мне очень понравился фильм "Петер" и песенка, которую там поют: "Хорошо, что мне шестнадцать лет!" Ты, наверно, смотрел и знаешь. А недавно у меня была неприятность, и в кино меня не пустили. Тетя Полина, помнишь, которая билеты проверяет, сказала мне: тебе только пятнадцать, и смотреть такие фильмы тебе пока нельзя. Меня прямо аж зло взяло, откуда она знает, сколько мне лет?

Мендл, милый, приезжай быстрее! Мы ждем тебя с нетерпением. Голда все время язвит. Говорит, скоро станет наш братик инженером, заимеет свой собственный кабинет, будет сидеть там день и ночь, забудет Ружин и всех нас. А я всему этому не верю. Так что приезжай!

Передай привет дяде Арону и его семье от нас всех.

Крепко, крепко целуем! Мама, Голда и я. 5 июня 1941 года".

Мендл кончил читать. Письмо сестрички мысленно вернуло его в спокойный, неторопливый Ружин, где в жизни так все просто, ничего особенного не надо и где каждый единожды принял свою судьбу, смирился с ней и хочет только одного - чтобы, не дай Бог, не было хуже.

Так он сидел некоторое время с письмом в руках, забыв о том, что минут пять назад он был голоден, как зверь.

"...будем ходить с тобой купаться и загорать на леваду..." - сами собой прозвучали шепотом из его уст слова Люси. От них повеяло сладостной беззаботностью школьных лет, когда можно было, озябшим до чертиков от частого ныряния и долгого пребывания под водой, выскочить из прохладной воды, припуститься в сумасшедшем беге по зеленому ковру левады и, отдышавшись, совершенно бездумно растянуться на зеленой прибрежной травке, широко раскинуть руки и ноги, доверчиво отдаться божественным солнечным лучам, их нежной теплой материнской ласке и долго глядеть в голубое небо, пытаясь там найти что-нибудь осмысленное в причудливых контурах проносящихся мимо светлых летних облаков.

Уже было за полночь, когда Мендл отправился спать. Снимая с себя брюки, он услышал звук упавшего рядом с собой твердого предмета. Он нагнулся, чтобы разглядеть его.

Недалеко под кроватью он увидел заводской пропуск. За день он так устал, что сразу даже не мог сообразить, чем это ему угрожает. Однако он тут же спрятал пропуск в карман и оглянулся на своих товарищей. Слава Богу, никто из них не обратил на него никакого внимания.

Петр со свойственным ему фанатичным упорством, несмотря на поздний час, все еще занимался. Он остался на дневном факультете, добился отличных оценок по всем предметам и получал стипендию. Ему во чтобы то ни стало нужно было сохранить ее. Сергей громко храпел в своем углу. Он тоже остался на дневном, но отличником он мог и не быть - родители взяли всю заботу о нем на себя.

Мендл сел на кровать и стал соображать, что дальше делать. Он работал на секретном оборонном заводе и дал подписку об ответственности за сохранение государственной тайны. Кроме того, он подписал инструкцию, которая строго предписывала получать пропуск при входе на завод и сдавать его в конце смены. И ни в коем случае не уносить его за пределы предприятия. Сам по себе пропуск считался секретным документом. И как же теперь? Бежать сейчас на завод и попытаться сдать его? Но трамваи уже не ходят, пешком он доберется лишь часам к двум. И потом, там уже наверняка замечено отсутствие его пропуска на положенном месте.

Оставалось лечь спать.

Как только он утром предъявил пропуск, ему тут же предложили зайти к начальнику спецотдела.

В течение часа Менделю пришлось отвечать на целый ряд вопросов понимает ли он, что работает на оборонном заводе; знает ли он о том, что выносить пропуск за пределы предприятия строго запрещается; где он был, начиная со вчерашнего вечера после работы и имея пропуск в кармане; с кем встречался; понимает ли он серьезность совершенного им поступка.

Взъерошенный и раскрасневшийся после мучительного допроса, Мендл вернулся в цех, который по-прежнему еще бездействовал. Благо ему не пришлось объяснять причину своего отсутствия - дядя Савва в это время точил свой собственный карманный нож на точиле в противоположной стороне цеха.

Хотя Менделю был возвращен пропуск и велено вернуться в цех, но мысль о возможном увольнении или даже привлечении к уголовной ответственности не оставляла его. Он не знал, куда себя деть, и направился в другое здание, куда он мог со своим пропуском пройти и где работала Ульяна.

Шел ему уже девятнадцатый, однако он еще ни разу не пригласил девушку даже в кино - то не хватало смелости, то боялся быть отвергнутым или не было уверенности в том, что долго сможет вести с ней интересный разговор. А сколько было привлекательных девушек в институте!?

В читальном зале, где приходилось подолгу засиживаться, он часто перехватывал случайно брошенный в его сторону один и тот же, слегка озабоченный и усталый взгляд, сила и красота которого способны были парализовать Менделя, во всяком случае, лишить возможности что-либо понять из прочитанного. Сколько раз он намеревался подойти к ней и абсолютно просто сказать:

"Сегодня потрясающий фильм в "Заре"...

Казалось, какая для этого нужна была особая смелость?

Когда Ульяна помогла ему устроиться на завод, он из благодарности хотел подарить ей цветы или пригласить на концерт и каждый раз та же юношеская робость, которая, как и сама любовь, еще никем на свете не разгадана, не позволяла ему это сделать.

Допрос в спецотделе привел его в ярость, лишил его душевного равновесия, контроля над собой. Он с ходу решительно переступил порог конторки и довольно громко произнес:

- Вот что, Ульяна, завтра мы с тобой идем в оперетту на "Сильву".

Ульяна не стала его расспрашивать, что к чему, тут же вскочила с места, опрокинула свой стул, выскочила из-за стола, за которым она сидела и доедала свой бутерброд, бросилась навстречу Менделю и, не взирая на присутствие в комнате других женщин, повисла у Менделя на шее и стала громко целовать его в щеку.

- Я ведь много раз слушала по радио Сильву, Эдвина, Бони! - задыхаясь от восторга, лепетала скороговоркой Ульяна. - Боже, такая вещь, такая радость, красота, любовь, страсть! Мендл, ты гениальный ясновидец. Откуда ты знаешь, что эта оперетта буквально покорила меня, покорила на всю жизнь. Мне никогда, никогда не надоест... Это же великий праздник для меня!

И Ульяна тут же довольно эффектно подняла вверх правую руку, свесив слегка небрежно вниз запястье с распростертыми вниз пальцами, горделиво выпрямила спину, приняла грациозную позу и стала петь и пританцовывать, скандируя каждое слово:

Красотки, красотки, красотки кабаре,

Вы созданы лишь для развлечений,

Изящны, беспечны, красотки кабаре,

Для вас не понятно любви влеченье...

Вдруг она остановилась.

- Мендл, что с тобой, на тебе лица нет?

- А он и не соображает, что говорит, - с подковыркой под общий хохот заметила одна из присутствующих там девушек и добавила оторопевшему от своего собственного поступка Менделю:

- Здравствуй, молоденький принц из сказки! Все, кто приходят к нам, сначала здороваются.

Июньское утро выдалось таким, словно сама судьба, зная наперед, что их ждет в ближайшем будущем, специально распорядилась подготовить его для них и именно сейчас. Ни одного облачка, которое могло бы сколько-нибудь омрачить светлую, моложавую голубизну раннего небесного свода или убавить нежную теплынь и радостное сияние ярких солнечных лучей. Будто сотворение мира произошло всего несколько часов тому назад - настолько ароматным, чистым был окружающий воздух, настолько свежа была зелень многочисленных скверов и парков, настолько прекрасным было разноцветье городских газонов.

- Мен, я здесь! - Ульяна высунулась из окна прицепного вагона трамвая, продолжающего еще скрипеть своими тормозами, и махнула ему рукой.

- Пока я ждал тебя на своей остановке, - Мендл сел рядом с Ульяной, - я придумал потрясающий маршрут на пляж.

- За такой короткий срок придумал и прямо-таки потрясающий?

Мендл посмотрел на нее серьезно.

- Ничего себе "короткий"! Минут сорок ждал. Для умной мысли требуется время, а его обычно не хватает.

- Вот видишь, а я для тебя постаралась - целых полчаса искала заколку и, наверное, не зря. Выкладывай свой план и быстрее, а то я умру от нетерпения.

- Итак, едем прямо до площади Богдана Хмельницкого. На фуникулере спускаемся вниз на Подол, потом пешком на пристань. Садимся на паром и через Днепр на пляж, купаемся до посинения, загораем до почернения, берем лодку и вниз по течению. Обратно, если сможем преодолеть течение, а если нет...

- Грандиозно! Тогда - к Черному морю. Моя заветная мечта! В жизни не видела моря. Уверена, море и горы - вершина земной красоты. Мен, этого вполне достаточно, - я больше в твоей гениальности нисколечко не сомневаюсь. Но постой, постой, а как же обещанная "Сильва"?

- А это уж выбирай - море или оперетта.

- Хочу то и другое. Ладно, сегодня только театр, а потом как-нибудь и море. Кстати, ты захватил с собой костюм, галстук?