Правила совместного плавания

— Светят прожекторами

И, кажется, крейсера.

От них не уйдешь, пожалуй,

А уходить пора.

Что ж, держим на север,

Если нет другого пути.

Минные загражденья? —

Попробуем пройти.

Командир замолк, отвернулся,

И стало слышно тогда,

Как под высоким носом

Громко шипит вода.

И мы в ответ промолчали,

Мы понимали все:

Надо, чтоб враг не слышал

Про наш поход по косе.

Спереди, справа, слева

Выставлены полосой

Круглые, черные мины,

На шесть фут под водой.

А наша осадка — десять,

Но только не думай. Считай

Тупые удары сердца,

Тупые удары винта.

Если заденем — клочьями

Ляжем в песчаный грунт,

Если проскочим мимо —

Восемьдесят секунд.

Нет! О часах не думай,

Страшнее удара счет.

Следи, следи за компасом —

Тридцать секунд еще.

И когда треугольный бакан[55]

Проскользнул и исчез вдали,

Голосом командира

Ветер сказал: — Прошли.

А потом во всю мою вахту,

Обернувшись лицом в корму,

Командир не сказал ни слова,

И мы не мешали ему.

До утра я стоял с ним рядом,

И взглянул, когда рассвело

На прозрачные, серые пальцы,

Охватившие леер узлов.

Я взялся за них, но оставил:

Он стоя войдет в свой порт,

Он командир миноносца,

Хотя бы и был мертв.

Пляшет свет фонаря,

Спустились на пристань двое:

Мичман с «Богатыря»

И командир «Громобоя».

— Чертовы катера,

Ушли, собачья порода!

Жди до семи утра, —

И плюнул в черную воду.

— Значит, назад в «Звезду»?

— Следуй один, сынишка.

Лягу и не уйду,

Затем, что качает слишком.

Мичман тоже устал.

Оба легли и уснули.

Исправно ведут журнал

В береговом карауле:

— Четвертое сентября.

Арестованных разных двое:

Мичман с «Богатыря»,

И командир «Громобоя».

Мелкой рябью всплывает воздух.

Ветер за горизонт ушел.

Ярко-синий огромный купол,

Полированный синий пол.

Оба солнца сверху и снизу —

Одинаковые кружки.

И жужжат золотые искры,

Залетевшие мне в зрачки.

А железо стало прозрачным

Синим воздухом или водой.

Вот теперь мы плывем по небу,

А море над головой.

Орудий тяжелые дула

Над спинами переползающих волн...

Уйдешь в каюту — броня стянула

С железной койкой железный стол.

По вечерам собираются вместе

Двадцать семь несносных людей:

Табак отсырел, и пахнет жестью

Какао, сваренное на воде.

Только успеет — такое бывает:

Дробью заголосит звонок.

— Стань по местам! Боевая! —

И трапы дрожат от топота ног.

Стой вахты на ветру и стуже

И в кочегарной красной жаре,

Чтобы сполна выстоять службу

В своем железном монастыре.

Над развернутой картой плечо с плечом

Штурман и командир.

— Сперва Восточным каналом. Потом

Берегом проведи.

Неприятель дозор несет

У Золотой косы.

Атакуем с рассветом. Все —

И посмотрел на часы.

— Вернемся завтра к вечеру. Здесь

Будем часов в шесть. —

Трос пополз по скользкой воде

И по борту шлепнул: — Есть!

Уходит пристань, стелется дым,

Мол загибается серой дугой,

И клокочет тугой столб воды

За срезанною кормой.

Адмирал знает в судах толк,

Знает, кого послать.

Быстрым ходом бежит «Волк»,

Быстрая волчья стать.

Шесть вентиляторов — по два в ряд —

Густо, по-волчьи рычат,

И глаза людей, глаза волчат

Смотрят вперед и молчат.

Стекло бинокля протер, смотри:

Впереди, на самом краю воды,

Пятном в золотой полосе зари

Плавает черный дым.

А за дымом тонкая мачта встает.

— Правильно, — командир сказал.

— Боевая тревога! Полный вперед!

И через минуту: — Залп!

Эй! Волчьи упругие прыжки,

Только вода кругом свистит,

Стальными зубами стучат замки,

Залп за залпом летит.

А противник медленно повернул,

Блеснул коротким огнем,

И горячий град по лицу хлестнул,

А в сердце рванул гром.

Тишина. Только руки еще дрожат.

Светится золотая мгла.

В воздухе неподвижно висят

Деревья из тонкого стекла.

Застыли длинные спины волн,

Вдали голоса протяжно поют.

Эскадренный миноносец «Волк»

Отдал якорь в раю.

Черный флаг, серебряный череп.

Через лагуны и острова

Самый веселый охотник Джерри,

Сумасшедшая голова.

Ветер кричит над морем,

Над полосатым морем,

Гнутся сильные мачты,

Хлопают паруса.

Великолепная шхуна

«Пляшущая лиса».

Братья на баке золото делят.

Все круче кренит и веселей.

Слишком хорошая неделя —

Одиннадцать кораблей.

Стоит у штурвала Джерри,

Веселый охотник Джерри,

А море свистит и крутит,

А шхуна бежит вперед.

Ребята, не забывайте

Про королевский флот.

Стой! Шлепнула толстая слива.

Уже не повернуть назад.

Пробкой воткнут в горло пролива

Тридцатипушечный фрегат.

Заседает на палубе суд.

Британский коронный суд.

А добрый король Иаков

Любит своих детей:

Каждому перед виселицей

По восемьсот плетей.

Быстро бегут облака. Ветер

Дует четвертый день от залива,

Скользкие, черные доски заборов

За пеленой косого дождя.

Мало на набережной прохожих,

Ноги скользят на мокром граните,

Эй Хорошо бежать по ветру,

Кутаясь в непромокаемый плащ.

Вытянулся чугунный мост,

Низко осел в воде полосатой,

Вздрагивает и гудит.

Все беспорядочней и веселее

Пляшут и лопаются волны,

Покрыта хрустящей угольной грязью

Железная палуба корабля.

Только на самом горизонте

Тянется серый, плоский берег

(После длительного похода

Будет приятно отдохнуть).

Раскачивает и трясет.

Сжимаю стынущими руками

В потускневшем поле бинокля

Белое маленькое пятно.

(Кажется, это входной маяк).

— Лево руля. — И на повороте

Резко ударились об воду,

И зашипела белая пена,

И капли щекочут подбородок,

Еле удержишься на ногах.

— Штурман, когда пройдем за остров,

Пошлешь доложить, пойду погреюсь. —

В кают-компании чай и водка,

И заглушенный стук машин.

Помню соленый привкус

Крепких командных слов,

Дробный грохот якорного каната,

А вечером все по ресторанам

Вплоть до завтрашнего утра.

Трудно идти сквозь липкий ветер,

Наискось, через пустую площадь.

Темно-коричневые лужи —

Окна на выпуклой мостовой.

Трудно смотреть на серые лица,

На потемневшие дома.

Ветер четвертый день от залива,

Наверно, уже затопило гавань.

Значит, пора собираться в море,

Если оно идет навстречу,

На каменных улицах Петербурга

Отыскивая меня.

— Ноль часов четырнадцать минут.

Снялись с якоря и вышли в море.

Закачала голубые звезды

Длинная и скользкая волна.

Если все у нас благополучно,

Капитан спускается в каюту,

Чтобы до рассвета отдохнуть.

А сегодня, черный и сутулый,

С выгоревшей трубкою во рту,

Замолчал и пристально смотрит

В проплывающую темноту.

Нелегко командовать судами,

Крейсерующими в океане:

Угольщик, задержанный вчера,

Видел пять дымков на горизонте,

И с утра по радио мы слышим

Чей-то непонятный разговор.

Ловят. — В трубке вспыхивает уголь,

А над слабо освещенной картой

Рыжий штурман бороду кусает:

— Выберемся за ночь из залива,

Только б не поймали до утра

Эти остроносые собаки,

Неприятельские крейсера. —

Рвется голос боевого горна,

И захлебываются звонки.

Впереди неладное творится...

Вытянулся из воды прожектор

И облизывает горизонт.

Твердые, короткие слова,

Обожженные сухие губы...

Звонко лязгнули звонки орудий,

И еще чернее темноты

Строгие внимательные люди.

— Их четыре против одного,

Дело мертвое, — бормочет штурман.

Господи, если б теперь проснуться

В сводчатой и полутемной спальне.

Только что горнист сыграл побудку,

А дежурит нынче Борода,

Ходит и расталкивает спящих:

— Живо, господа гардемарины!

И опять: — Вставайте, господа. —

Я поэмы этой капитан,

Но и мне не повернуть обратно

Корабля, идущего на гибель.

Нет, еще не время просыпаться,

Я командую и не позволю.

Крейсер через полчаса потонет,

Крейсеру не разорвать кольца,

Я останусь, капитан обязан

Довести поэму до конца.

Страшный свет — прямо в глаза,

Сразу шатнуло назад.

Плоские бледные лица,

А из разорванной синевы

Белой вспышкой метнулась ввысь

Острокрылая птица.

И стеклянным столбом плеснул снаряд,

И второй, и третий, и два подряд.

Зеленый огонь, короткий гром,

Это мы стреляем, и мы попадем.

Бинокль не выскользнет из руки,

Отрывисто лязгают замки,

И снова огонь, толчок и гром,

И осколки визжат кругом.

Трое раненых, штурман убит.

Треск, дым, краска горит.

Дернул судно тупой удар,

Летит зазубренная вода,

А сквозь пробоины рвется пар,

Светится и клубится.

Что-то выкрикивают голоса,

Мелькают руки и лица.

— Пиши в журнал; четыре часа,

Крен на правую, пожар...

...Гладкая вода бежит навстречу,

И, беззвучно рассекая воду,

Сквозь густой туман меня проносит

Полуобгоревший серый крейсер.

Почему мне кажется, что ночью,

Этой ночью, все мы утонули,

Что-то я забыл и не припомню,

Что-то потерял и не найду.

И стоит рыжебородый штурман

Над забрызганною кровью картой,

Только спрашивать его не стоит,

Вероятно, тоже позабыл.

Серый занавес зашевелился,

Тонким голосом кричит сирена,

И, качаясь, из тумана выполз

Маленький и грязный пароход.

Равномерно сплевывает воду

Через круглую дыру в борту,

И подрагивает, и скользит.

Мы стоим... И он остановился...

А на палубу взбежал по трапу

Невысокий, юркий человек.

Никакого парохода нет,

Только гость шафранный и раскосый

Встал на мостике со мною рядом,

Изогнулся и заговорил:

— Шибко плавает военный крейсер

И не слушается капитана,

Потому что белый христианин.

Но пришел китаец и поможет,

Он испытанный и старый лоцман

И, куда тебе угодно будет,

Крейсер непослушный приведет. —

Выгнать бы его, да нету силы,

Ни пошевельнуться и ни крикнуть.

Пусть останется и управляет,

Пусть немедленно ведет обратно.

Только и китаец не поможет:

Петербург далеко и едва ли

Он его сумеет отыскать.

Я хочу заговорить, но сразу

Крейсер круто повернул на север,

И опять скользит волна навстречу,

И распластывается туман.

А на палубе вода и кровь,

По обугленным, разбитым доскам

Вахтенный шагает через трупы.

Может, он и умер прошлой ночью,

Только почему-то не упал.

Пухнет и трескается вода,

Падает мокрый, тяжелый ветер

И заворачивается пеной,

Кидаясь на вздрагивающие дома.

Недолго удержатся, поползут

Полураздавленные стены.

Уже захлебываются окна

Белоколонного Адмиралтейства

И красного Зимнего дворца.

Рухнул тяжелый медный ангел

Прямо в жерло водоворота,

И кружит кружево рваной пены,

А люди, рассыпанные по крышам,

Словно черные муравьи.

Пальцы расплющились о железо,

Мне никуда не уйти отсюда.

Господи, неужели снова

Сорок дней и сорок ночей.

— Эй! Смотрите туда — на юге

Серое облако режет воду.

Полным ходом трехтрубный крейсер

Идет через Петербург.

И, огибая дома, скользит

Строгий, прямой и неторопливый,

Белым змеем шипит вдогонку

Закипающая вода.

А над простреленными бортами

На мостике черный капитан.

Это мои, мои глаза,

Прямо в упор на меня взглянули,

Только руки дрожат и смотрит

Из-под знакомой старой фуражки

Темное, не мое лицо.

И завертелся плотный воздух,

И разорвалась, звеня, волна,

Железным клином забилась в горло,

Свистит в ушах и глаза вдавила,

А за плечи тянут скользкие руки,

И расплывается зеленый дым.

Трудно идти сквозь липкий ветер

Наискось, через пустую площадь,

Темно-коричневые лужи —

Окна на выпуклой мостовой.

Еле держусь на ногах, а снизу

Из-за распластанных, тусклых стекол

Смотрит внимательно на меня

Темное, не мое лицо.