Правила совместного плавания

Романтика (Из ранних рассказов)

Морская служба полна романтики, борьбы со стихиями, внезапных ударов судьбы и прочей чепухи. Служба, конечно, хорошая, только не насчет романтики. Чтобы испытать всю прелесть приключений на море, следует быть зубным врачом или заведующим канцелярией, а в свободные часы читать Мариэтта[19], не выходя из своей комнаты, — заметьте!

Насчет внезапных ударов судьбы, так это действительно бывает. Только это вовсе не интересно... Например, собрались раз вечером несколько человек на «Ватерпасе», был такой тральщик в Аландии[20]. Чай пили, конечно, играли в кость. Самая мирная картина, однако вдруг потухло электричество, и вся кают-компания прыгнула влево.

Когда опять дали свет, то вместо передней переборки с двумя английскими девочками в рамках увидели серую стену, а на ней написано «Леопард». Чем вам не удар судьбы? Еле успели на палубу выбежать, кое-кто и в воду попал, пока выбирались.

Время было осеннее, гости приходили в пальто, а тут «Ватерпас» утонул потихоньку со всем барахлом. пришлось гостям под дождиком, в одних тужурках шагать по стенке порта домой, а командиру «Леопольда» извиняться.

Так ему говорили, а он все свое, и еще прибавляет:

— Барская у вас служба, в бой идете в лаковых полуботинках; если ранят — тут же чистенькая кроватка, а мы во вшах ходим, боя не видим, строим пехоте отхожие места, а если ранят случайным образом, ползем за шесть верст на перевязочный пункт.

Он — сапер и большой скептик в отношении своей профессии.

— Возьмите меня, — говорит, — на поход, если будет оперативное задание. Я теперь в отпуску и всегда мечтал быть моряком.

— Взять можно, — говорит командир, — а насчет оперативного задания — не беспокойтесь, мы их чаще, чем надо, получаем.

И верно, не успели доужинать, как появился рассыльный с пакетом из штаба. Пакет, как полагается: с пятью печатями и прошит. Написано: «Вскрыть на такой-то широте— и долготе в ноль часов сорок минут».

Сапер вовсе пришел в восторг и убежал со своим чемоданом. Ну, снялись в положенное время и пошли. Володенька, наш сапер, все похваливал и сидел около входа в кают-компанию, рядом с прожектором. Его туда посадили, чтобы под ногами не путался.

Что и говорить, приятно, когда миноносец дрожит под ногами на шесть тысяч лошадиных сил и пахнет машинным маслом. К тому же погода была тихая, а перед тем хорошо поужинали. Слева, на бульваре — музыка, справа, под самым горизонтом — луна, и вентиляторы торчат. Очень приятно.

Подняли ход до шестнадцати узлов, прошли поворотный бакан, легли вправо, и с этого началась «романтика». Командир на повороте взглянул на компас — и ахнул. Норд сотрит в корму. Как ни поворачивай — все в корму смотрит.

Сразу застопорили машины: потому по обе стороны минные поля, а бакан ушел в темноту. Полезли в нактоуз[21], а там красота: все медные части горят, как солнца, а регулирующие магниты на самый верх загнаны.

— Это, наверно, Онипко, черт собачий, вычистил, — удивленным голосом говорит командир, а лицо у него тмное, словно борода от волнения проросла.

Онипко, новый рулевой, был очень старательным рулевым. И верно, что Онипко, да что в этом толку, раз он заодно для порядка сорвал изнутри бумажку с записанными цифрами установки магнитов.

— Перпендикулярный магнит на «семь» кончался — не то тридцать семь, не то пятьдесят семь, — вспоминает Боба Высоцкий, вахтенный начальник.

— Ступай в болото, — благодарит командир. — Отдать якорь!

Загремели якорным канатом и стали. Сапер Володенька прибежал под мостик и спрашивает:

— Значит, уже пришли? Долго здесь стоять будем? — И предложил купаться, а это нехорошие слова в такую минуту, и командир ответил ему что-то невежливое, только тот не понял.

Не спел он попросить объяснения, как слева из темноты встал огромный корабль и вплотную прошел черным высоким бортом. Ударила сильная волна, и корабль сразу исчез в потемках.

— Что это было? — спрашивает сапер.

— Дерьмо, — ответил сверху капитан, и саперу показалось, что он ослышался.

— Как его зовут? — спросил он какую-то черную фигуру рядом.

— Так и зовут, — ответила та и исчезла.

Наверное, остался бы сапер в недоумении, если бы Боба Высоцкий не объяснил ему, что это был большой миноносец и что он чуть нас не пропорол. А Боба имел время для объяснений, потому что командир только что предложил ему давать советы где-нибудь вне мостика.

Очень самолюбивый был Борис Степанович — командир. Другой бы срочно известил порт по радио, что не может идти в поход, попросил бы зажечь створ[22] и вернулся домой, а он встал на дыбы, заявил штурману, что наладит компас, скорее, разобьет себе голову на мине образца восьмого года, чем пойдет назад. Да, что и говорить, неловкое положение.

Володенька был очень потрясен, когда Боба разъяснил ему все. Через луну пролетела большая ворона. Вороны в море обычно не встречаются, и оттого было еще неприятнее.

— Боцман! — вдруг крикнул командир. — Снимаемся с якоря.

На баке зашевелились несколько человек и застучал шпиль[23]. А Володенька сразу представил себе кругом страшные мины. Он их видел на берегу, но там они не показались опасными, просто большие и круглые. Здесь они выглядели иначе. Стоят себе такие на сотню с лишком фут друг от дружки, между ними прозрачная серная вода, и страшно тихо.

Машины заработали малым ходом, и под носом сразу выскочило такое черное, что Володенька даже схватил кого-то за рукав.

— Бакан это поворотный, — успокоила его незнакомая тень голосом Высойкого. — Видите, на берегу мигалку зажгли, будем ходить кругом бакана, проверять компас... Так и есть, поворачиваем.

Конечно, дело это нешуточное — в потемках уничтожить девиацию[24] — и, пожалуй, не слишком верное; с этим всякий штурман согласится, да только командир был с серьезным характером.

Так и вертелись кругом бочки[25], как на карусели, пока у Володеньки не перепуталось все в голове, и он не ушел вниз. Пришел в кают-компанию и лег на диван. Никакого смысла торчать наверху, все равно, откуда на воздух лететь.

Очень трудно было Володе: и жизнь всю свою вспомнил, как в романах полагается, и пожалел, что не находится в отхожем месте на фронте — там куда уютнее казалось.

Хотя бы во сне умереть в объятиях приснившейся невесты, только где уж тут заснуть, когда в мине заграждения полагается восемь пудов тротила. А тротил Володенька знал. Выглядит он вроде застывшего на супе сала, но скрывает в себе неприятные возможности.

Вспомнился Борис Степанович такой, как стоял наверху на мостике. Сколько вместе выпито было, а не догадывался, что в нем тоже скрыты неприятные возможности.

Этакий человек может разорвать миноносец вернее восьми пудов тротила. И лицо у него на мостике было тротилового цвета — желто-бурое.

Конечно, если с непривычки представить, что вот сейчас под ногами рванет мина, так страху много будет. даже привычные люди и то избегают без дела соваться на минное поле. Для того и мины сделаны.

Очнулся Володя от звонкого удара и скрипа по борту. Одним прыжком перескочил с дивана к двери, а оттуда — на трап. Подальше все-таки. По палубе стучали бегущие ноги, и гремел железом штуртрос[26]. Пока Володенька взлетал по трапу, ему казалось, что сердце вот-вот изо рта выпрыгнет.

А наверху — туман, темно-серый такой, и где-то далеко слышен странно измененный голос командира (это он в мегафон говорил). Потом в ответ командиру слева из моря поднялся оглушительный вопль.

Однако Володе дальше пугаться было некуда, и он спокойненько залез к прожектору, куда вечером посадили. Все-таки свое место. И тут он сразу успокоился, потому что боцман, стоявший рядом с ним, перегнулся через поручень, плюнул в скользкую воду и не спеша выругался.

Когда Володя успокоился, он увидел у борта шлюпку, а на палубе в трех шагах от себя капитана, разговаривавшего с каким-то незнакомцем.

— Чего он орет, как слон бешеный? — спрашивает командир.

А тот что-то объясняет. Впрочем, долго не разговаривали, незнакомец перелез через поручни и вместе со шлюпкой расплылся в тумане.

— Что же это? — улыбнулся командир. — Это «романтика», оперативное задание.Тут три бандуры с минами заграждения идут на постановку, а мы их вдвоем с «Задорным» конвоировать будем, вроде собачек, значит.

Конвой — невеселое дело, малый ход и всякая путаница, только Володенька этого, конечно, не понял, но ему не понравилось, что с минами.

Больше того — было это в пять утра примерно, и Володеньку отправили досыпать. Разделся он и лег на диван с таким чувством, будто только что с третьего этажа выскочил: в ушах шумит, и легко как-то, ну и заснул, конечно, сразу.

Но даже во сне страшно было и почудилось, что по причине вращения Земли делается какая-то несносная тряска, а в животе — мина заграждения толкается, вот-вот взорвет, и вдобавок прет в пищевод.

От этого и проснулся. Замечательное дело: проснулся ногами вверх, вскочил — и вдруг все направо повалилось. Только уперся руками в стену, как она пошла назад. Посмотрел на люстру — и противно стало: висит себе градусов на тридцать в сторону. Но как посмотрел Володенька на люстру, так и понял сразу свой сон, и пошел, держась за предметы и пошатываясь, по направлению к уборной.

Смеяться над этим, конечно, нечего. Вынули поэтому Володеньку из уборной, обмыли, обласкали, положили в каюту механика, а сбоку таз приделали, если что.

Самое скверное дело — это ходить малыми ходами в свежую погоду. Как угодно болтает, только что вверх ногами не ставит. Опять же походу было больше чем н сутки.

Вечером Удод-вестовой заходил к Володе и предлагал покушать, фаршированные помидоры были. Только ими и спасались на качке, компактные, и можно есть холодными.

— Не хочу! — закричал Володя. — Круглые они!

Удод отскочил, даже головой о дверь ушибся. А на следующий день опять отказался кушать Володя. Уже ни мины, ни помидоры не пугали, только скучно было. Ничего не сказал, грустно так помотал головой и посмотрел в пустой таз. Ему бедному даже крыть было нечем.

Приходил механик и жаловался, что у него текут холодильники, прибегал Боба со всякими новостями: то мины начали ставить, то еще что-то, только никакого в этом не было интереса. И силы не было больше лежать. Наконец Володя сполз на пол, прижался животом к холодному линолеуму, голову всунул под стол, и сразу как полегчало. Даже уснул.

Собственно говоря, это не средство от морской болезни — совать голову под стол, и Володе полегчало скорее потому, что миноносец в то время входил на закрытый рейд и вскорости стал на якорь.

Так и нашли Володю: на полу в одной рубашечке, и голова спрятана. Стали перекладывать в постель, а он проснулся. Узнал, что миноносец стоит у берега, и взмолился:

— Я, — говорит, — лучше сухим путем выберусь как-нибудь. А дело ваше никуда не годится, и какой к черту уют, когда все прыгает.

Что же поделать — отпустили его вместе с чемоданами на берег. Однако он зря морское дело облаял. И уют есть, и всего по малости, а меньше всего романтики: вот вам впечатление свежего человека.

Самсун (Недавнее)[27]

Плавучие чудеса Очерк

«Мирабо» Очерк

Плавучую батарею звали «Мирабо». До весны 1920 года она была самой обыкновенной землеотвозной баржой — в своем брюхе таскала жидкий ил, добытый со дна Азовского моря землечерпалкой Мариупольского порта. имени у нее тогда не было. Был просто какой-то номер.

Землеотвозную баржу вряд ли можно считать грозным боевым кораблем. Однако белые, отступая, увели с собой в Крым все сколько-нибудь годные для вооружения суда, а потому нам пришлось взять в работу негодные. Баржу за неизвестным мне номером поставили к стенке, очистили от ржавчины и остатков грязи и в несколько дней превратили в военный корабль.

Превращение было осуществлено очень просто: на палубу на креплениях, изготовленных мариупольскими железнодорожными мастерскими, установили прибывшую из Балтики старую и не совсем исправную шестидюймовую пушку, а в трюмах поверх открывающегося днища положили деревянный настил и на нем устроили стеллажи для боезапаса.

Покончив со всеми этими делами, окрасили баржу серым цветом и красной краской вывели на ее носу надпись: «Мирабо».

Вероятно, строители ее не слишком хорошо были знакомы с историей французской революции, иначе они не дали бы ей такого имени.[42] Впрочем, не обладая достаточной исторической подготовкой, они все же с немалым успехом делали свою собственную историю. А делать ее было непросто. В распоряжении противника был весь Черноморский флот: крейсера, настоящие миноносцы и превосходные канонерские лодки, и воевать против них барже «Мирабо» было по меньшей мере затруднительно.

Собственного хода у баржи не было, и в бой она ходила на буксире колесного парохода «Красный Таганрог». Команда жила в артиллерийских погребах и на палубе. Больше всего беспокойства доставляли хранившиеся в этих самых погребах заряды бездымного пороха. Во-первых, волна запросто пробивалась сквозь деревянные настилы трюмов, угрожая подмочить порох, а во-вторых, примус, на котором готовился обед, приходилось выносить куда-нибудь подальше от погребов, на верхнюю палубу, и это было неудобно. Все же как-нибудь воевать можно было, тем более что погода стояла превосходная.

Баржу «Мирабо» вместе с «Яковом Свердловым», «Маратом» и «Революцией» зачислили в дивизион плавучих батарей.

Начальника дивизиона плавучих батарей звали товарищ Грачев. Был он до назначения простым комендором, революционным матросом Черноморского флота, а раньше, до службы, рабочим или крестьянином — не знаю. Был еще очень молодым, и по виду его отнюдь нельзя было сказать, что он обладал немалой физической силой.

В Мариуполе спешно вооружались новые боевые корабли — такие же землеотвозные баржи, но с собственными машинами, и поднятый со дна, два года пробывший в подводном плавании ледокол.

Противник когда угодно мог ударить с моря и уничтожить весь этот строящийся, пусть сомнительный по своим техническим качествам, но единственно возможный и совершенно необходимый на Азовском море Красный Флот.

Грачев получил задание с одной из своих батарей выйти к Белосарайской косе и, в случае появления неприятельских кораблей, по возможности оказать им сопротивление.

Исполняя это задание, он взял на буксир «Красного Таганрога» батарею «Мирабо» и вышел в море. Грачев пошел на «Таганроге», потому что только с его мостика мог управлять маневрированием этой громоздкой флотилии.

Море было сплошь покрыто жирной зеленью и больше было похоже на зеленые щи, чем на настоящее море. Это неприятное явление известно на Азовском побережье под названием «цветение» и своим происхождением обязано каким-то плавающим на поверхности крошечным водорослям. Команду «Мирабо» оно все же не смутило. Как только буксир с батареей отдал якорь у косы, с разрешения начальника дивизиона все, кроме вахтенных, полезли в воду, потому что стояла нестерпимая жара.

Два дня прошли совершенно мирно: утренний чай, купание, обед, купание, ужин, снова купание и, наконец, сон; но на третье утро в западной части горизонта над самой оконечностью косы появились две тонкие мачты и между ними высокая труба.

Сразу была дана боевая тревога, и «Красный Таганрог» стал сниматься с якоря. Через двадцать пять минут можно было в бинокль определить, что появившийся на горизонте корабль либо «Страж», либо «Грозный» — и в том и в другом случае вооруженная двумя шестидюймовками канонерская лодка белых.

Через тридцать две минуты неприятель открыл огонь. Батарея «Мирабо» на буксире «Красного Таганрога» обладала втрое меньшим ходом и вдвое слабейшим вооружением, нежели ее противник, но задумываться над этим не имело никакого смысла, а потому начальник дивизиона Грачев пошел на сближение и тоже открыл огонь.

Снаряды белых ложились близкими перелетами, а затем накрытиями — высокими деревьями разрывов по обоим бортам буксира и баржи; снаряды «Мирабо» ложились как будто бы тоже неплохо, но попаданий пока что не было.

Так прошли первые пятнадцать минут боя. На шестнадцатой, при очередном выстреле шестидюймовки «Мирабо», произошла неприятность. Два человека из орудийной прислуги навзничь полетели на палубу, и стоявший на самом носу батареи ее командир в мегафон крикнул Грачеву:

— Прорвало обтуратор! [43]

Грачев покачал головой. Запасных частей на «Мирабо» не было, весь скудный запас дивизиона плавучих батарей хранился на «Красном Таганроге» в каюте начальника. Каюта эта, к счастью, помещалась прямо под мостиком, и через минуту запасное обтураторное кольцо было уже в руках у Грачева. Теперь оставалось доставить его на «Мирабо», но это было значительно труднее. И еще нужно было установить его на место. Справится ли с таким делом команда батареи?

— Слушай, — сказал Грачев командиру «Красного Таганрога», — я, пожалуй, перейду на «Мирабо».

— Как? — удивился командир. Удивился потому, что «Мирабо» был на расстоянии пятидесяти сажень, а начальник не умел плавать — это он знал наверняка. Удивился и даже всплеснул руками.

— Не маши крыльями, — строго ответил ему Грачев. — Иди себе дальше вперед. — Подумав, добавил: — Курс иногда меняй, чтобы сбить им пристрелку. — И пошел на корму.

На корме снял свой новенький белый китель и оказался в тельнике. Затем вынул из кармана носовой платок и пачку табака, переложил их в карман кителя и китель аккуратно повесил на крышку кормового люка.

Крикнул на «Мирабо»:

— Разбирайте замок!

Взял в зубы обтураторное кольцо, обеими руками схватился за вытянутый струной буксирный трос и с кормы «Красного Таганрога» шагнул в воду. За все время стоянки у косы он ни разу не купался и теперь был очень удивлен — вода оказалась гораздо теплее, чем он ожидал.

Но она хватала за ноги и тянула вперед, подбрасывала из стороны в сторону и вырывала из рук дрожавший мелкой дрожью стальной буксир. Нужно было как можно быстрее спускаться по этому буксиру, но ладони уже разорвались в кровь, а тяжелый трос на середине провис до самой воды. Зеленая волна перехлестывала плечи и била в лицо.

Это было неприятно, но еще противнее был вкус тавота[44], которым было промазано обтураторное кольцо. К горлу подступила нестерпимая тошнота, и, чтобы удержать ее, Грачеву пришлось напрячь все свои силы. Совсем рядом вода взлетела высоким прозрачным столбом, и воздух ударил коротким громом.

«Разрыв», — подумал Грачев и внезапно заметил, что выпустил буксир. Судорожным движением бросился вверх и снова ухватился за него.

От этого тошнота стала еще сильнее. Настолько сильной, что дальше бороться с ней было невозможно. Пришлось вынуть кольцо изо рта, повиснуть на одной руке, и его стало рвать. Это было досадно — пропадало драгоценное время.

Наконец все-таки наступило облегчение, и кольцо, промытое морской водой, на вкус показалось менее мерзким. Можно было двигаться дальше. Грачев тряхнул головой, но от этого фуражка неожиданно съехала ему на глаза. Очень жаль ему было эту фуражку, но делать было нечего. Еще раз тряхнул головой, сбросил ее в море и, перебирая руками по буксиру, снова двинулся в путь.

Теперь буксир резко поднимался вверх. Совсем близко был тупой нос «Мирабо» и под носом белый на яркой зелени бурун. Но в руках уже не оставалось силы.

До форштевня[45] «Мирабо» Грачев все-таки дотянулся, а там его подхватили на руки. Он еле держался на ногах, но тем не менее пошел к пушке и сам сменил на ней обтураторное кольцо.

Через семь минут после аварии «Мирабо» снова открыл огонь и один из первых своих снарядов положил прямо под нос противнику.

Противник резко отвернул и полным ходом стал уходить. Похоже было, что он получил какое-то повреждение. На двадцать седьмой минуте после начала бой закончился.

Теперь Грачев приказал «Красному Таганрогу» возвратиться на место стоянки, осмотрел обоих моряков, обожженных пороховыми газами, и, кивнув головой, сказал:

— Небольшое дело. Пройдет.

Потом провел рукой по мокрым волосам и вспомнил:

— Фуражку утопил. Акт написать надо.

На воду! Очерк

Наконец появились шлюпки. Их откуда-то, кажется, из Кронштадта привели на буксире и поставили у маленькой пристани экипажа на Крюковом канале.[46] Их было много, и были они самые разнообразные. Столпившись у стенки канала, допризывники разглядывали их с нескрываемым любопытством.

— Эта, — сказал незнакомый мне голос, — самая простая лодка.

— Которая?

— А та, на которой товарищ командир Гаврилов возится.

Сидевший внизу в одной из шлюпок старшина-торпедист Гаврилов, он же помощник командира первого взвода первой роты, возмутился и вскинул голову:

— Нету тут лодок. Лодки на прокат берут за тридцать копеек в час и с девочками катаются, а у нас шлюпки. И товарищ командир Гаврилов не возится, а уключины пригоняет. И не на лодке какой-нибудь, а на самой настоящей военной шлюпке. Понятно?

— Понятно, — ответил смущенный допризывник и поправился: — Понятно, товарищ командир.

Гаврилов сразу смягчился и вспомнил о необходимости просвещать молодежь. Снова нагнулся к упорно не влезавшей уключине и, не сводя с нее глаз, начал:

— Если понятно, значит все в порядке. А та шлюпка, на которой я и в самом деле вожусь, называется двойка. Двойка от того, что в ней всегда два гребца сидят. Она у нас самая что ни на есть маленькая, а уключины к ней черти прислали чуть не барказные.

— Какие такие барказные? — спросил все тот же допризывник.

— От барказа. — Гаврилов рванул уключину и закачался, шлепая по воде бортами двойки. — Большие. Не лезут, паскуды.

— А что такое барказ?

— Этот! — И Гаврилов мотнул головой в сторону стоявшего рядом огромного двадцатичетырехвесельного барказа. Рядом с двойкой барказ выглядел целым кораблем.

— Машина, — вздохнул допризывник Блажко.

— Ничего штучка, — согласился его приятель Тищенко. — Вроде тех кораблей древних, про которые рассказывали на беседе.

— Как на такой грести? — удивился Ливицкий.

Гаврилов выпрямился и отер пот со лба.

— Насчет кораблей древних я не знаю. А как на барказе грести — сегодня попробуем.

— Правильно, — подтвердил я. — Именно сегодня. Товарищ Гаврилов, возьмите человек двадцать и идите весла принимать. Будем вооружать наши шлюпки, а вторая рота — свои. Они нас на соревнования вызвали. Развернуться надо. В три часа на шлюпочное учение.

Гаврилов ответил: — Есть! — и развернулся. Допризывники тоже нажали. Работали так, что чуть не опоздали к обеду, а потом пренебрегли законным послеобеденным отдыхом.

Весла все лежали в куче и все были разные — разного дерева и разной выделки, старые и новые, целые и ломаные, одни — для барказов, другие — для гребных катеров, третьи — для вельботов, четвертые — для мелких шлюпок. Их надо было разобрать по комплектам, проверить, разнести по шлюпкам, на месте пригнать к уключинам и разметить по гребцам, чтобы потом не получилось путаницы.

Работа была горячая, и ребята из второй роты, гремя, разгребали свою кучу весел. Бегом носились по двору и на бегу подначивали, что кончат первыми. Впрочем, их скоро заело с разборкой и они стали сердиться, что им более путаная куча досталась.

Так оно было или не так — не знаю. Только наша первая рота кончила на двадцать минут раньше. Кончила ровно к половине третьего — и кончила хорошо. Мы с Гавриловым окончательно все проверили, похвалили допризывников и посоветовали им отдохнуть.

— В три — ученье. Жарко будет.

— Ступайте покурить, — предложил Гаврилов.

Курить у стенки канала запрещается, а курить, наверное, хотелось. И все-таки ни один допризывник не ушел. Им, видимо, жалко было расставаться со своей работой. Они стояли у стенки и молча смотрели вниз.

— Хороши шлюпки, — сказал наконец тот самый, который совсем недавно назвал двойку лодкой.

— Зачем их такими разными строят? — поинтересовался другой.

— Они как корабли, — ответил рассудительный Тищенко. — Они потому разные, что выполняют разные задания.

Я подтвердил его загадку. Шлюпки действительно были предназначены для разных дел и разных кораблей.

Самый крупный из всех —— барказ — служит для перевозки больших тяжестей или большого количества людей. Он может поднять до ста человек или до десяти тонн груза и может идти в большую волну. Это — самая лучшая шлюпка для высадки десанта.

Гребной катер — поменьше и насчитывает от двенадцати до шестнадцати весел. Для легкости на ходу он более низкобортный, чем барказ, а потому менее мореходный. Служба у него более парадная — он главным образом занят сообщением с берегом.

Барказы и гребные катера бывают только на крупных кораблях, на миноносце, например, их и поднять некуда. Миноносец для всяких своих несложных дел обходится шестерками — простенькими, среднего размера, шестивесельными шлюпками. Таким, как та, что стоит у нас последней.

Те три, что стоят перед ней, узкие, с острым носом и острой кормой — вельботы.

Это, так сказать, командирские кареты. Специальные шлюпки для выездов — легкие и быстроходные. Только свезти своего командира на берег или на другой корабль, да еще для прогулок — больше они ни на что не годны.

Это было все, но, как водится, последовали вопросы.

—— Разве командиры флота все еще в каретах разъезжают? — не поверил Тищенко. — Разве не пересели на автомобиль?

— А парусные шлюпки, товарищ командир? — поинтересовался любитель всяческого спорта и физкультуры Блажко. — Нет их, что ли?

— Сколько всех шлюпок на корабле бывает? — спросил Богданов, человек основательный и с явно выраженным организаторским уклоном. — Хватает, чтобы всю команду спасти, когда корабль тонет?

Я ответил по пунктам. Прежде всего, разочаровал Богданова. Если корабль гибнет в бою, то еще задолго до его гибели у него на палубе не остается ни одной целой шлюпки — их в щепы разбивает осколками. Если просто подрывается на мине заграждения или от торпеды, то иной раз шлюпки спускать некогда.

В русско-японскую войну линкор «Петропавловск» скрылся под водой примерно через две минуты после взрыва на мине; а в 1915 году крейсер «Паллада» от торпеды подводной лодки погиб в пятьдесят секунд.

Кроме того, шлюпок на кораблях бывает сравнительно немного, для большого количества их на палубе не хватило бы мест. Поэтому в случае гибели главным образом рассчитывают на помощь с других кораблей, а своей команде в последнюю минуту раздают спасательные пояса.

У англичан, впрочем, есть особые спасательные плоты, но польза от них сомнительная. На них ничем не лучше, чем на простом поясе или на первой попавшейся деревяшке.

Блажко я успокоил. Парусных шлюпок на флоте хватает. Любая гребная шлюпка в несколько минут становится парусной. В углубление на дне шлюпки ставят мачту, прихватывают эту мачту скобой у банки — у той скамейки, на которой сидят гребцы, поднимают реек с парусом — и пожалуйста.

Пообещали ему, что шлюпочные рангоуты, то есть мачты и рейки с парусом, будут и у нас на пункте и что с парусным делом мы познакомимся поближе.

Тищенко я признался, что не только командиры, но и весь флот давно уже пересел на автомобили. Первые и моторные катера, конечно, гораздо удобнее парусных и гребных шлюпок и, конечно, играют во флоте ведущую роль. В полном смысле слова ведущую, потому что почти всегда водят гребные шлюпки на буксире.

И все же во флоте обучение парусному делу и гребле осталось. Так же, как в армии осталось обучение совершенно ненужной в юою маршировке. И осталось по той же причине; парус и гребля организуют краснофлотца так же, как строй организует красноармейца.

На этом разъяснения пришлось прекратить. Наверху, в ротном помещении, горнист уже играл сбор. Нам предстояло на деле проверить организующее влияние гребли. Сбор был на шлюпочное учение.

Начало было тяжелым. Барказное весло весит больше десятка кило и гораздо длиннее, чем хотелось бы с непривычки.

Мы отдали концы, оттолкнулись и отошли от стенки. Когда разобрали весла, увидели, что между ними и берегом Крюкова канала — не больше одного фута свободной воды. Это уже было приятно.

Кое-как дав ход, сразу же чуть не протаранили шестнадцативесельный катер Гаврилова. Он, благодаря неумеренному рвению гребцов левого борта и сильной путанице на правом борту, развернулся поперек канала.

— Турки вы, вот кто! — волновался Гаврилов. — Суши весла значит: держи их в воздухе. В воде весло никак высохнуть не может... Оттолкни нос! Крюком отталкивайся... да не веслом, весло сломать можно. Крюк бери. Дорогой товарищ, правый баковый, вот ты, что первым в носу сидишь. Ну, багор, если не понимаешь. Это и есть крюк. Правильно.

Наконец с большими трудами и немалым громом сталкивающихся весел все шлюпки выползли в Мойку. В Мойке воды было не слишком много, но все же достаточно, чтобы начать обучение.

Начали с того, что убрали весла и по положению уложили их посреди барказа лопастями вперед. Стали по команде их разбирать. А потом по команде снова складывать на место и выдергивать уключины. Между делом навалились на стоявшую у берега баржу, но, не смутившись, оттолкнулись и продолжали в том же духе.

Основательно устали, отдохнули, уцепившись крюком за мост, и наконец занялись греблей.

Заставить двадцать четыре весла идти как одно — дело не слишком простое. Начинать пришлось по «разделениям».

— Раз! Заноси весло лопастью параллельно воде... Два! Разворачивай лопасть н себя и давай выдержку... Три...и...и! — длинный гребок. Дальше проводи! — кричал Гаврилов. — Отваливайся назад! Всем телом отваливайся. Не бойся, не упадешь. Корпусом грести надо, товарищи. Корпусом, а не руками... Раз!.. Дальше заноси, дальше! Места на реке хватает... Два!.. Я еще не сказал: три, так куда же ты, ангел, гребешь? Кто тебя просил?

Это продолжалось два часа с небольшими перерывами. Вернувшись в экипаж, допризывники щупали свои мускулы и морщились, а мы, командиры, говорили шепотом, потому что голоса у нас не осталось.

На следующее учение вышли с недобрыми предчувствиями, но вскоре заметили, что дело идет легче. Команды стали привычными, и движения приобрели необходимый ритм. «Разделения» были отменены. Началась настоящая гребля.

Неутомимый Гаврилов ораторствовал по-новому:

— Держитесь, дорогие товарищи, в дальнее плавание идем. До самого проспекта 25 Октября.[47] Курице туда целых двадцать минут ходу пешком. Страшное дело! — и под дружный смех всей катерной команды сокрушенно качал головой.

Но уже через несколько дней дальние походы из шуточных превратились в настоящие. Выходили вверх в Фонтанку и Неву, вниз в Неву и Торговый порт и, наконец, мимо Крестовского острова в самое море. Иногда ходили всем гребным флотом и шли, строго соблюдая строй и расстояние между судами. Зрелище было историческое.

Шлюпки берегли и холили. У каждой был хозяин — допризывник, ответственный за ее чистоту и исправность. Весла драли стеклом и шкуркой, шлюпки мыли с мылом и протирали ветошью, а потом снова шли в походы.

Любили отдыхать под мостами на Мойке, курить и петь песни. Песни здорово орали и смущали пешеходов наверху.

Любили вечерами, в свободное время, на катере ходить в прибрежные сады отдыха, там в складчину стрелять и пить лимонад, а потом не спеша возвращаться домой.

Но пуще всего любили гоняться.

Здесь уместно рассказать о вельботной гребле и допризывнике Шонине.

Вельбот — шлюпка легкая и быстроходная, но грести на нем надо умеючи. Гребцы сидят по одному на банке — шесть человек друг к другу в затылок. Каждый гребет одним веслом, но весло это, чтобы дать наибольшую силу при гребле, сделано очень длинным. Размахов тела при гребле недостаточно, а потому гребцам все время приходится ездить по банкам. С непривычки это очень неприятно.

Допризывник Шонин, комсомолец и здоровый парень, несмотря на все свои отличные качества, со службой не поладил. Ему не понравилось то, что он называл «показной» дисциплиной. Он не был против выполнения приказаний, но отказывался понимать, почему, разговаривая с командиром, нужно вынимать руки из карманов, а идя в строю на обед, нельзя своего соседа бить ложкой по голове. Разве от этого страдает боеспособность части?

Рассуждал он с полным сознанием своей правоты, а на замечания командира отвечал довольно решительно и едко.

Я вызвал его перед строем и доказал, что могу быть более едким, чем он. Потом его вызвала комсомольская ячейка и убедила его в том, что она решительнее его и ни в коем случае не позволит ему продолжать свою линию. Потом я говорил с ним частным образом, и частным образом его обрабатывали его товарищи. Говорили о необходимости воинской четкости, разъяснили, что дисциплина в строю имеет воспитательное значение, что боеспособность действительно страдает от личной расхлябанности.

Все это подействовало, но лишь наполовину. Шонин внешне дисциплинировался, но учился и работал без увлечения. Отбывал номер и ходил мрачный. Тогда мне пришло в голову назначить его во вторую вельботную команду на предстоящие гонки между взводами. Назначить не просто гребцом, а на ответственное место загребного.

Возвращаюсь к вельботам. Весла у них не только длинные, но и гибкие. При неправильной гребле такое весло можно рывком сломать в уключине. Если грести верно, но с большой силой, может не выдержать и сломаться лопасть. Первое — позор и в старинные времена каралось соответственным арестом. Второе — высокая честь, потому что сломать весло в лопасти может только очень сильный человек и отличный гребец. Когда-то за такую поломку во время гонки выдавали три рубля денег и, конечно, чарку водки.

Шонин на вельботе греб всего два раза и по азартности своего характера каждый раз «ловил щук». Ловля щук — дело нехорошее и происходит от неумелого разворота весла. Весло зарывается в воду, как живое выскакивает из рук и может сбить гребца с банки и даже вышибить ему зубы.

Состязание вельботов предстояло нешуточное. Они должны были пройти по всему кольцу Мойка — Фонтанка — Нева, а это — девять с лишним километров. Из всех трех вельботов наш был самым тяжелым.

Получив назначение, Шонин взглянул мне в глаза и сказал:

— Есть, товарищ командир.

В первый раз его голос зазвучал по-настоящему. Он почувствовал, что ему доверяют.

Чтобы не мешать друг другу, вельботы выходили по очереди с пятиминутным промежутком. Время для каждого брали отдельно.

Мы шли третьими и последними. Отвалили, разобрали весла и легли на середине канала.

Пока ждали сигнала с берега, я занялся разъяснениями. О необходимости по команде: на воду! — рвать сразу и как следует, чтобы сразу забрать ход. О том, как дальше будем беречь силы. О «щучьей опасности», о том, как ее избежать, — и о многом другом.

Сигнальщик на берегу махнул красным флажком.

— На воду!

Весла согнулись дугой, вспенили воду, лязгнули в уключинах и вылетели вперед. Вельбот забрал ход, но на третьем гребке весло левого загребного пополам разлетелось в лопасти.

Левым загребным был Шонин. Он ничего не слыхал о почетности такой поломки, а потому громко застонал, но не растерялся. Выбросил сломанное весло за борт и, раскачиваясь в такт, чтобы не мешать остальным, ухитрился с середины шлюпки вытащить запасное весло. Ухитрился сразу же вложить его в уключину и сразу же попасть в такт.

Мы шли молча, не слишком наваливаясь, но все же хорошим ходом. Нам непременно нужно было увидеть впереди идущих, иначе мы рисковали безнадежно отстать.

Но река впереди был пустой. Даже на поворотах, когда открывался кое-какой вид вдаль, ничего не было заметно. Такое положение стало опасным.

— Шонин, — возмутился я, — разве это гребля? Так пенки с варенья снимают. Гребут иначе!

Это была явная несправедливость. Шонин старался больше всех. Но он был загребным, и по нему равнялась вся шлюпка. Значит, подхлестывать нужно было именно его. Он понял и улыбнулся. Гребки его стали резче и сильнее.

Впереди все еще было пусто, но у первого же поворота я солгал:

— По носу вельбот! А ну, нажать!

Гребцы обернуться не могли и в простоте сердечной поверили. Результат моей лжи не замедлил сказаться. Выскочив напрямую у площади Жертв революции,[48] мы почти вплотную увидели вельбот второго взвода.

— Нажимают, — закричал его командир. — А ну, поддай!

Он хотел подбодрить своих гребцов, но перестарался и крикнул слишком громко. Наши тоже услышали и поддали. Шонин постепенно начал ускорять темп, но для порядка я его все-таки обругал. Он улыбнулся одними глазами. Губы у него были стиснуты. Красный и блестящий от пота, он раскачивался, как маятник.

— Раз! Раз! Раз! Сорви! Наддай! Навались! — кричал командир впереди идущего. Чтобы он не сбил темп моим гребцам, я тоже заволновался. Выкрикивал всякие подходящие глаголы, подбодрял, что нагоняем, возмущался, что отстаем, все сразу и все полным голосом.

Мимо нас летели берега, и по берегам визжа бегали восторженные ребятишки. Какие-то девушки махали платками, а с моста у Лебяжьей канавки неизвестный гражданин бросил в наш вельбот пачку папирос, но, увы, промахнулся.

Под этот мост обе шлюпки влетели рядом.

Одну минуту казалось, что в тесноте мы неизбежно сцепимся веслами. Голоса отдавались звонким гулом, наверху грохотал трамвай, было темно и страшно. Но на свету сразу же выяснилось, что мы выходим вперед.

Командир второго взвода улыбнулся. Он, видимо, был уверен, что мы выдохнемся, но я считал, что он ошибается, а потому послал ему воздушный поцелуй и помахал рукой.

На Фонтанку мы выскочили на полтора корпуса вперед. Я хотел чуть сбавить ход, но не смог. У самого выхода в Неву открылся вышедший первым вельбот третьего взвода. Пока мы разворачивались, Шонин его увидел.

— Ух! сказал он, и вся шлюпка его поняла. Весла круто согнулись, и вельбот прыгнул как пришпоренный.

Это была тяжелая гребля. Уключины лязгали часто и коротко. Вода, блестя, летела навстречу, а каменные берега с обеих сторон почти не двигались. Мы шли против сильного течения.

Так близко был передний вельбот и вместе с тем так далеко. Ведь ему осталось всего несколько гребков до Невы, а там свободная вода, попутное течение и не гребля, а земной рай. Вот он вошел под узкий мостовой свод, мелькнул черным пятном и расплылся в синеве.

— Раз! Раз! Раз! — подсчитывал я.

На берегу стоял пьяный. Он размахивал руками и что-то орал. Галопом обгонял нас резвый ломовик[49], а затем с испорченным настроением еле плелась шлюпка второго взвода.

Наконец крутая арка моста все-таки начала расти.

— Двадцать сильных гребков, — крикнул я. — Выходим!.. Раз! Два! Три! Четыре! — и случайно оказался прав. Ровно на двадцатом гребке мы вырвались в широкую и солнечную Неву.

— Легче грести!

Человек все-таки не машина, и отдых ему необходим, особенно на длинном гребном перегоне.

— Легче!..

Шонин послушался, но неохотно.

Теперь мы шли быстро и легко. Течение работало исправно.

На том же течении, засушив весла, покачивался вельбот третьего взвода.

Он отдыхал, но, увидев нас, сразу дал ход.

— Шонин! — крикнул я.

И Шонин кивнул головой.

То, что было дальше, я помню смутно. Была сплошная, летящая, сверкающая вода, короткин лязг уключин, быстрые взмахи весел, дикие рывки, полное напряжение всех сил. Было понятно только одно: передний вельбот приближается.

С густым гудком прошел навстречу буксир. С размаху обрушилась на нас волна, подняла шлюпку, разорвалась пополам и захлестнула весла. Весло Шонина изогнулось и ударило его в подбородок.

— Щука!

Но Шонин весла не выпустил, вывернул его и освободил из воды. Я кричал несуразные вещи, но он, видимо, ничего не слышал. Отваливаясь, он закрывал глаза. С его подбородка капала кровь.

Я сорвал с головы фуражку, зачерпнул воды и хлестнул ему в лицо. Потом, не переставая кричать, стал окачивать остальных.

Передний вельбот приближался.

Мы обогнали его у входа в Мойку. Его командир захотел круто срезать угол, чуть не налетел на какую-то пристань, отвернул, не успев переложить руля, проскочил дальше, чем надо.

В Мойке он снова стал нас догонять. Теперь уже никто не кричал, только громко шипела вода и всем корпусом вздрагивал вельбот.

Как мы вскочили в свой родной Крюков канал, я не помню, во всяком случае, вскочили первыми.

Нам долго и оглушительно кричали «ура» и на стенку нас вытащили на руках. Потом с ревом таскали по всему двору и, кажется, качали.

— Как дела? — спросил я Шонина, когда наконец нас поставили на ноги и мы понемногу начали приходить в себя. Он облизал губы и улыбнулся.

— Лучше всех дела, товарищ командир.

Мы крепко пожали друг другу руки, и он добавил:

— Мозоли на брюках натер ездивши... Хорошо!

Из экипажной лавочки нам принесли лимонаду, а с пристани — выловленное из воды сломанное весло Шонина. На обломке лопасти я чернильным карандашом написал:

Поставив год, число, подписался и, следуя древней традиции, идущей еще со времен парусных флотов, подарил обломок в собственность сломавшему. По новой, безалкогольной традиции торжество было запито лимонадом.

За отличную греблю допризывнику Шонину была объявлена благодарность в приказе и было дано внеочередное увольнение в отпуск. Вторую благодарность он получил за превосходно сданный экзамен по морскому делу и второе внеочередное увольнение за блестящие результаты стрельбы из винтовки.

Окончив обучение на пункте, он свой обломок весла унес с собой.

2548 миль на эсминце (Записки командира РККФ)[50]

Я знаю, что такое заглавие отдает романтикой, но я не виноват. Эсминец — это эскадренный миноносец, честный боевой корабль, а миля, морская миля — примерно 1,85 километра. Заглавие просто констатирует факт прохождения одним из кораблей Краснознаменного Балтфлота определенного пути, на котором совершенствовался его личный состав.

Что же касается романтики, то она — вредное явление. Как раз о ней мы говорили с нашим штурманом в ночь перед выходом в море. Съемка с якоря была назначена на пять утра, разумные люди ушли спать в кают-компанию, и мы остались одни. Штурман, хороший командир и отличный товарищ, комсомолец первого призыва на флот, по прозвищу Копченый, недовольно качал головой.

— Ты понимаешь, — говорил он, — некоторые молодые люди читают занимательные морские книжки, а потом идут во флот добровольцами. А тут их вместо приключений встречают работа да мы. Ну, они и психуют. Хорошего мало.

Психуют — значит устраивают истерики, а в этом хорошего действительно мало.

Добровольцы Рабоче-Крестьянскому Красному Флоту, конечно, нужны, но только не такие.

— Давай запретим романтику, — предложил я.

— И сгоняем одну в триктрак,[51] — дополнил мое предложение штурман.

Триктрак — старая морская игра, переменчивая, как погода в Финском заливе, и располагающая к философскому восприятию вещей. Я понимаю, почему штурману она показалась подходящим завершением наших разговоров о самом главном — о кадрах, и о самом трудном — о выработке классово-сознательного бойца-специалиста.

Десять лет тому назад страна лежала растрепанная только что закончившимися непрерывными войнами. Кронштадт был кладбищем кораблей, и в центре решался вопрос — нужен или не нужен Республике Советов морской флот.

Решили: нужен, и определили: создать его будет трудно. Тогда комсомол принял над флотом шефство, и с этого началась новая история РККФ.

Началась она, конечно, с кадров — с прибытия на старые корабли нескольких тысяч молодых комсомольцев, продолжалась непрерывной многолетней работой и учебой. Сейчас уже можно подвести ее итоги. Иные из комсомольцев, десять лет тому назад призванные простыми краснофлотцами, уже командуют кораблями, иные занимают руководящие посты на политработе. Новые люди целиком вросли во флот, и старые корабли в их руках тоже стали новыми.

Я хорошо помню начало.

Однажды я вместе с одним приятелем ночью шел через пароходный завод. Дикие и страшные предметы вырастали со всех сторон, цеплялись за ноги и не давали пройти. Это были трубы, шлюпбалки и мачты уже давно пошедших на слом кораблей, неизвестно чьи якорные канаты, якоря, оставшиеся еще со времен парусного флота, высокие горбатые скелеты катеров и баржей — дохлых чудовищ железных джунглей.

Сперва мы смеялись, но смех не помог. Налетев на очередную железину, начинали ругаться, но ругань звучала неубедительно. Двести метров пути шли больше получаса, и эти полчаса казались месяцем сплошной темноты и сплошного одичавшего железа. Наконец добрались до стенки, но даже и от этого не полегчало. Вся гавань была забита «коробками» — мертвыми полуразвалинами кораблей, и казалось невероятным, чтобы этот железный лом когда-нибудь снова стал боевым флотом. Нам было очень тяжело, и мы попрощались молча.

Люди были немногим лучше кораблей. Тысячи моряков легли на полях Гражданской, другие тысячи вконец были изломаны боями и холодом. Тогда на помощь пришел комсомол, и тогда же учебное судно «Океан» переименовали в «Комсомолец».

Железным ломом, плавучим и валявшимся на стенках, не без пользы для себя занялся Рудметаллторг. Изо всех сил помогал помолодевший флот — не терпелось скорее закончить свою генеральную уборку.

Были яростные субботники и была плановая работа. В ней участвовали не только люди, но и корабли. Был такой случай: на стенке валялась целая баржа, и снятие ее обычными средствами должно было стоить много тысяч рублей и много трудовых дней; тогда одна из канонерских лодок завела на баржу стальной буксир и дала ходу. Риск был велик. Канонерская лодка — не катер, а корабль порядочных размеров — разворачивается не просто. Даешь малый ход — не стянешь, дашь полный — можешь порвать буксир, намотать его на винты и раньше, чем распутаешься, разбить свой или еще какой-нибудь другой корабль. Все-таки сняли баржу в полчаса.

Кораблями, годными к восстановлению, занялись заводы. Опять помогали краснофлотцы. Машинные команды работали за слесарей, прочие — кто чем мог. Нужно было как можно скорее создать боевую силу.

Постепенно началось плавание. Корабли один за другими выходили или вытаскивались на буксирах из гавани через ворота и рейд. Шли сперва осторожно и почти ощупью, потом смелее и дальше. От самых простых упражнений переходили к сложным двусторонним маневрам — репетициям будущих боев. Работа в порту и в заводе сменилась работой в море, ремонт механизмов — учебой по овладению этими механизмами, тем, что на языке приказов называлось «БП» и расшифровывается: боевая подготовка.

В четыре без четверти меня подняли на вахту. Просыпаться в таких случаях получается не сразу, а чтобы сразу проснуться, лучше всего немедленно спустить ноги с койки.

В иллюминаторе было серое утро, и для бодрости я зажег свет. С рекордной быстротой оделся, натянул ботинки, попробовал встать и к ужасу своему заметил, что понять не могу. Первая мысль была нелепая: за ночь распухли ноги; вторая — более правильная: надел ботинки соседа по каюте, маленького вахтенного начальника Посохова. Переобувался лихорадочно, но по-настоящему еще не проснулся и в полусне сочинил инструкцию о расцветке командирских сапог разноцветными полосами, подобными маркам на трубах миноносцев. На вахту все же вышел без двух минут.

— На левом клюзе сорок пять, — быстро говорил сдававший вахту командир. — Котлы — один и четыре, турбо — два; съемка — в пять; на воде — катер и шестерка; турбины прогреваются. — И, не зная, что еще сообщить, закончил: — Все в порядке.

Его речь, зашифрованную желанием поскорее добраться до койки, я понял вполне.

Он сказал, что миноносец стоит на левом якоре, имея сорок пять сажень якорного каната на клюзе, сообщил номера котлов под парами и работавшей турбодинамо и не забыл прочих существенных подробностей.

— Есть в порядке, — ответил я. — Давайте пистолет.

И мы сменились.

Вахтенный начальник отвечает за всю повседневную жизнь корабля и за его состояние. Я начал готовить миноносец к походу, поднимать шлюпки, заваливать выстрела и трап, словом — служить.

Служба — дело, в сущности, простое, но требующее внимательности. Даже на якоре, даже в порту нужно видеть каждую мелочь, потому что мелочей на флоте нет.

С моря пришел миноносец и ошвартовался рядом у стенки. Не отдал ли он якоря через наш канат? Если отдал — будет большая путаница при съемке.

Флагманский миноносец выключил огни и затемнился. У него боевая тревога. Сейчас от видит воображаемого врага, но в войну этот враг будет вполне реальным.

Всем кораблям соединения надлежит немедленно следовать примеру флагмана: ни одного открытого иллюминатора, ни одного огня, ни одного отсвета — боевая тревога.

Сейчас возмездием за неисправность будет выговор, а может некоторое количество суток ареста вахтенному начальнику.

Следовательно, нужно видеть все, что происходит не только у себя, но и на всем рейде. Но даже этого недостаточно. Нужно не только видеть, что происходит, но точно следить за тем, как тот или иной факт произошел.

В одну из ночей большинство сигнальщиков забеспокоилось.

— Товарищ вахтенный начальник, затемнение на флагмане!

На это вахтенные начальники, естественно, реагировали таким же затемнением и даже боевой тревогой, по кораблям залились звонки, люди срывались с коек, сшибались друг с другом и бежали наверх. Наверху в срочном порядке готовилось к бою артиллерийское и торпедное вооружение. Наконец наступила положенная тишина.

На одном из кораблей артиллерист дал наводку по мигалке на берегу, на другом — по мачте стоявшего на якоре линкора, на третьем — еще по какой-то точке. Орудия повернулись, защелкали приборы управления, и судовые артиллеристы открыли условный огонь. Судовые минеры в свою очередь начали проделывать различные комбинации с торпедными аппаратами, а аварийные партии бросились ликвидировать условные пробоины и воображаемые пожары. Но в самый разгар всеобщей боевой деятельности на флагманском миноносце вспыхнули огни.

Оказалось, что никакого боевого затемнения флагман не производил. Просто у него вышла из строя динамо, и на несколько минут потух свет.

По боевой тревоге ток, конечно, не выключают. Ток нужен радиостанции, прожекторам, освещению машин, погребов и палуб — всему кораблю. Поэтому боевое затемнение происходит не сразу, а постепенно. Сперва гаснут отличительные огни, потом один за одним пропадают светлые кружки закрываемых боевыми крышками иллюминаторов.

Отличить такое затемнение от внезапной темноты, наступающей при порче динамо, ничего не стоит. Для этого нужно только одно качество — сугубая внимательность. В ту самую ночь иные корабли таковую проявили и поняли, в чем дело, а иные ошиблись.

В утешение тем, кто ошибся, можно сказать, что лишняя боевая тревога им вреда не принесла, и даже наоборот — скорее пошла на пользу. Но все же их вахтенным начальникам это было плохим утешением.

Согласно переданному по вахте приказанию, за двадцать минут до назначенной съемки с якоря я послал рассыльного будить командира корабля, старшего помощника и штурмана. За четверть часа провернули турбины, опробовали носовой шпиль и стали подбирать якорный канат до двадцати сажен, чтобы ускорить последующую съемку.

Тогда же дежурный кочегар по своей беспечности чуть не обварил меня и вахтенного старшину. Кочегар, получив распоряжение продуть сирену и гудок, полез на мостик. Он позабыл, что в сирене набирается вода, и, не предупредив стоявших внизу, потянул за рычаг. В таких случаях сирены сперва выплевывают ведро кипятку и только потом хрипло вскрикивают.

К счастью, мы со старшиной вовремя взглянули наверх, одновременно решили спасать друг друга, схватились за руки и прыгнули под полубак. Только когда кашель и горячий дождь сменились низким, густым ревом, я вылез наружу, взбежал наверх по трапу и объяснился с кочегаром. Кочегар чувствовал себя неловко.

Сирена, конечно, мелочь, но мелочей, как уже было сказано, на службе нет. Точной и бесперебойной работы механизмов можно добиться только самым внимательным обращением с ними.

Итак, мелочей нет. Нечеткая работа рулевого может привести на камни. Ничтожная ошибка в машине дает изменение хода, и корабль не сможет держаться в строю, будет неверно стрелять, не сможет правильно поставить минное заграждение.

Больше хода — нужно больше пара. Кочегары должны мгновенно поспевать за требованиями машины, но так поспевать, чтобы ни на минуту не давать дыму из труб. Дым — вещь опасная: противник увидит его даже за горизонтом; а бездымная топка котлов — почти искусство.

Неисправная работа одной из частей корабля сразу же отражается на работе всех остальных. Мелочь в несколько минут может развернуться в потерю боеспособности и катастрофу. Вся техника корабля переплетена в один сплошной узел, а техники этой хватает. Колы с чудовищной паропроизводительностью турбины на десятки тысяч сил — чуть не на пол-Волховстроя, многочисленные вспомогательные механизмы и бесчисленные приборы. Все это связано сложными системами ползущих по всему кораблю труб, цепных передач и густых пучков электропроводки. Все это управляется штурвалами и ручками, проверяется стрелками, бегущими по циферблатам. Но в конечном итоге все зависит от людей.

Артиллерийский электрик Гурьянов пишет повесть о своей краснофлотской жизни и начинает ее так:

Он прав, хотя и не совсем. Люди должны не только поддерживать жизнь механизмов, но и заставлять эти механизмы делать все, что полагается — в полном смысле слова владеть своей техникой. Что же касается происшествий, то, по-моему, это зависит от точки зрения. Привычному человеку кажется, что ничего не случается, а гостю на корабле каждый час приносит сколько угодно новостей и неожиданностей.

А в сущности, все происходит вполне просто. В пять часов мы снялись с якоря и, прихватив с собой «Воровского» и «Лассаля», вышли в море, где встретили довольно сильную зыбь.

Штурмана, вообще говоря, заведуют метеорологической службой, и в порядке товарищеской насмешки на них возлагают ответственность за погоду. На упрек по случаю волны штурман Копченый пожал плечами.

— Не я развел. Она от вчерашнего ветра осталась.

Но от этого было не легче. Около шести на мостик пришел кают-компанейский вестовой Назаренко и с грустными глазами доложил командиру корабля, что чай не выйдет, потому что страшно ставить стаканы на стол. Назаренко служил первый год и от качки скучал.

В начале седьмого нагнали буксир, тащивший щит, по которому должны были стрелять. Буксир сильно заливало, за что он обижался почему-то на нас. Приняли от него щит и пошли дальше. В семь двадцать пять отделились от остальных миноносцев, выпустили щит как можно дальше и приготовились наблюдать, как его будут расстреливать.

Ждали долго. Наконец «Воровский» пришел с самого горизонта, на положенной дистанции развернулся бортом и вдруг заблестел желтым огнем. Высокие водяные столбы выросли невесть где вынесенным в сторону недолетом. Наш артиллерист закачал головой. Однако следующий залп лег ближе, а на третьем всплески перехлестнули щит.

— Хорош, — одобрил артиллерист, но в голосе его была тревога: удастся ли ему так же чисто накрыть или нет?

— Сполз, — оживился он, отмечая четвертый неудачный залп, — как ему помогло?

Вторым стрелял «Лассаль», и стрельба его была даже лучше стрельбы «Воровского». Артиллерист не выдержал и развеселился:

— Гвоздь парень. Там совсем мальчишка артиллеристом, а как кроет, душа из него вон!

Отстреляв, «Лассаль» подошел к нам брать щит. На волне это не слишком простая затея. Миноносцы болтаются друг около друга, каждую минуту нос одного может сесть на винты другого. Чтобы этого не случилось, командиры ежеминутно дают самые разнообразные ходы. Запарившиеся машинисты не отрываются от машинного телеграфа и почти непрерывно вертят свои штурвалы управления. Бросательные концы лопаются или пролетают мимо. Волна, ударив в высоко поднятый полубак «Лассаля» стеной пены, падает нам на корму, словом — происходит длительная неприятность.

Однако всякая неприятность когда-нибудь кончается, и, передав «Лассалю» щит, мы пошли отдыхать в кают-компанию. Все-таки напились чаю, который сами вскипятили в электрическом чайнике. Назаренко куда-то исчез. Потом делили вату, необходимую, чтобы на стрельбе затыкать уши, потом по боевой тревоге бежали наверх.

Миноносец глухо ревел вентиляторами и тяжело раскачивался. Люди с кормы в нос бежали вроде трамваев, держась за скользящую по протянутому тросу петлю.

— Красота, кто понимает, — улыбался штурман, но артиллерист был серьезен.

Стрельба, конечно, праздник на его улице, только погода никак не праздничная. Как будут работать на волне наводчики? Как пойдет подача патронов? Не подгадит ли какая пушка и если подгадит, то какая именно? Наконец повернулся, оправил на шее ремешок бинокля и скомандовал в переговорную трубу:

— Орудия на правый борт! Наводка по щиту!

Стрельба — это экзамен не только артиллеристу, но и всему кораблю. В несколько минут под гром тяжелых залпов определяется качество многомесячной подготовки всех и каждого. Хорошо сработался корабль — хорошо стреляет, но стоит хотя бы одному звену по всей цепи сдать — и из стрельбы получается печальное недоразумение.

Надо отметить, что экзамен мы выдержали вполне успешно. По приходе на рейд артиллерист на катере прошел к щиту и о некоторых дырах в грубых парусиновых полотнищах с удовлетворением сказал:

— Это — мои.

Рабочий берется за выполнение своего промфинплана[52], колхозник — за обработку своей посевной площади, Красная армия и флот — за свою БП (боевую подготовку).

БП — это больше чем боевой промфинплан и больше чем овладение техникой, хотя она — и то и другое.

Политработа во всех ее формах — это та же БП, потому что вырабатывает дисциплинированного и классово стойкого бойца, способного победить в предстоящей последней и решительной борьбе. Физкультура — опять БП, потому что закаляет физические силы, готовит к труду и бою.

БП — это не программа, а вся жизнь. Разве чрезмерное увлечение прогулками под ручку с девицами призывного возраста не отрывает от корабля? Разве стоянка на берегу не разваливает дисциплины?

Даже такая мелочь, как «козел», по виду вовсе невинная игра в домино, и то может навредить. Под громкое шлепанье костей начинается подначка, проигравшего водят на шкертике и кормят сырой капустой, развлекаются, но выходит обидно, и это часто подрывает товарищескую спайку. Кроме того, «козел» заразительнее насморка и, если привяжется, не отстанет. То же звонкое шлепанье отвлекает от деловых бесед, общественной жизни и даже службы. Бывали орлы, ухитрявшиеся по боевой тревоге залезать под какой-нибудь подходящий чехол и там драть своего бессмертного серого козлика.

БП это вся жизнь, и этой жизнью живет огромное большинство краснофлотской массы. Учатся, добиваются лучших показателей работы, снижают количество дисциплинированных проступков и опять учатся.

Люди приходят на флот от станка и плуга, не имеют ни малейшего представления о многосложной судовой технике, о нелегкой морской службе, о трудном быте. Они попадают в новый мир, где даже вещи называются по-другому: лестница — трапом, кухня — камбузом и кровать — койкой, где многим береговым понятиям не может быть места.

К краснофлотцу предъявляются большие требования. Мало держать в идеальном состоянии свое заведование, надо самого себя держать в еще лучшем виде. Мало дисциплины производственной, нужна дисциплина воинская, строгое отношение к самому себе, к своей личной жизни и даже к своему внешнему виду.

В недоброе старое время методика выработки бойца была проста и примитивна: сперва — свирепая муштра экипажа, потом — механическая зубрежка специальности, короткий линек в руках боцмана — тот самый линек, о котором говорилось, что он — самая длинная снасть на корабле, потому что достает куда угодно. В виде официального подкрепления действовал дисциплинарный террор, а в виде неофициального — зуботычины.

Однако недоброе старое время закончилось в прорубях Гельсингфорса и Кронштадта.[53] Переменилась страна, переменилась целевая установка флота, переменилась методика.

Флот — дело самих краснофлотцев, так же как промышленность — дело рабочих. Промфинплан завода доводится до каждого станка, и так же до каждого бойца доводится БП.

Вечером в кают-компании было собрание всего среднего и младшего состава, всех партийных и комсомольских работников.

— Товарищи! — сказал командир корабля. — Завтра мы идем на минную постановку, а сейчас проведем подготовительную военно-политическую игру.

Игра была серьезная, куда серьезнее «козла», и требовала от игравших значительно большей квалификации. Минная постановка должна была происходить в осложненной обстановке, командир детально до последней мелочи доложил операцию и сразу повернулся к вахтенному начальнику Посохову.

— Что вы делаете, обнаружив неприятельский перископ?

Вахтенный начальник встал и распорядился.

— Хорошо... Ночью мы можем встретить разные суда. На сколько миль светят бортовые отличительные огни? Товарищ старшина-сигнальщик Красицкий!

— На пять миль, товарищ командир.

— На три. А что обозначают два белых топовых[54] и под ними один зеленый? — Обвел глазами присутствующих, видимо доискиваясь, кто может не знать такого пустяка, и остановился на стажирующимся курсанте Кузнецове. — Вы, товарищ курсант.

— Быстроходное паровое судно идет правым бортом к нам, товарищ командир.

Охваченный внезапным легкомыслием, я пишу вахтенному начальнику Порохову: «Что означают два красных и под ними один белый?» — «Трамвай номер пять идет на нас — правильно?» — отвечает он. Лицо его при этом не теряет подобающей случаю серьезности.

— Товарищ Бельцев, — продолжал командир, — как будете готовить мины к постановке?

Бельцев, главный старшина-торпедист, рассказывает, смакуя каждую подробность. Он человек обстоятельный, и ему нравится разъяснять. Поочередно выступают остальные командиры и специалисты. Иные утверждения кажутся спорными и обсуждаются до полной ясности. Наконец встает комиссар. Его дело — политическое обеспечение операции:

— Как развернете работу, товарищ Никифоров?

Артстаршина, он же отсекр Никифоров, говорит о собраниях и стенгазете.

— Перед операцией выпустили номер, а в ходу походный бюллетень, — добавляет старшина-сигнальщик и редактор стенгазеты Красицкий. — Особое внимание на отстающих. Всех по фамилиям переберем, кого за что.

Бельцев, в дополнение к своим торпедным обязанностям работающий за политрука, предлагает вызвать «Лассаля» на соцсоревнование по всем специальностям.

— Правильно, — соглашается старший механик, — только надо и у себя между секторами заключить договоры, — и с внезапной яростью начинает говорить о бездымности, экономии топлива и прочих механических делах.

Постепенно все становится очевидным и промеренным, постепенно материал обсуждения исчерпывается.

На следующий день «Лассаль» был побит по ряду пунктов, но победил по другим. Остальные миноносцы тоже показали, на что они способны. Выхватывая друг у друга секунды в приемке мин, состязаясь показателями работы машинных команд на скорость, выполняя сигналы, корабли чисто и четко провели сложную операцию.

Эти самые корабли в 192 году были извлечены из железного лома, а подавляющее большинство плававших на них людей всего несколько лет тому назад даже не видали моря.

Как оказалось возможным этого достичь? Только так, как это было достигнуто — советским методом и большевистской работой. Другого способа не было и нет.