При вечернем и утреннем свете

Взял я сито и слова просеял,

Мелкий мусор ветром унесло,

Но осталась горсть хороших слов,

Поглядел я — а они про Север.

Север!

Не любой, но о котором

Так и помню:

Небосвод высок,

Снизу Рома возится с мотором,

Уточка летит наискосок…

Пред светлою водою

Стою с пресветлым ликом.

Кукушечка кукует

На острове Великом.

На острове Великом,

На дальнем берегу.

А сколько насулила,

Сказать я не могу.

Кукуй, кукуй, кукушечка,

До ста и до двухсот.

Пусть все, что мной упущено,

Надежда припасет.

Ах, что ты мне напела!

Колеблется вода —

А вижу, как из пены

Растут мои года.

Во всем удача вышла,

Проснусь — и счастлив я:

Сосед поет чуть слышно,

А песня-то моя!

Чтоб дед не задыхался

От палочки дрянной,

Несут ему лекарство,

Задуманное мной.

Бегут ко мне детишки —

Я сказку им сложил…

Кукуй, кукуй до тыщи,

Чтоб я подольше жил!

А может, все успею

И на своем веку!..

Кукушечка кукует:

«Ку-ку, ку-ку…»

Нам поручена работа —

Мы смолим бока у бота.

К морю баком

Бот лежит.

По рубахам

Пот бежит.

Мы у моря три недели,

Три недели все при деле:

Строит кто-то,

Роет кто-то,

Сотню мисок моет кто-то,

А у нас теперь работа

Всех иных работ первей —

Мы смолим бока у бота

По названию «Персей».

Бот смоленый —

хорошо!

Пот соленый —

хорошо!

В баньке греется вода —

Это тоже хоть куда!

Ну-ка, пот, смола и пакля,

С тела, с кожи все долой!

Ах, как венички запахли

В нашей баньке удалой!

Хорошо помыться в баньке,

Все продраить до костей,

А из баньки

Брык! — и баиньки,

Лови меня, постель!

Сладко спится без забот,

И у всех одно во сне:

Чудо-бот, красавец бот

На могучей на волне.

Как он мчится по волне!

Кинешь взгляд — глаза болят!

Пушки с пристани палят,

Кораблю пристать велят.

Это что за красота?!

Кто смолил ему борта?!

Кто смолил —

Тот смолил,

Тех давно уж сон сморил.

Тюлень такой — ему не сыро,

Ему тепло и без огня.

Глядит он весело и сыто

На посиневшего меня.

А что тюленю эти волны?

Нырнул — и под волну подлез,

И вновь косит глазком проворным.

Небось хихикает, подлец.

Но я гребу сквозь все невзгоды

И, зло срывая на весле:

«Я царь,— кричу,—

Я царь природы!

Я самый главный на земле!

Я царь!..»

А дождь меня колотит.

«Я царь!» — кричу.

А он идет.

А в сапоге моем колодец.

А зуб на зуб не попадет.

Какой я царь?

Кому я нужен?

Дышу, простуженно сипя,

Чтоб комару испортить ужин,

Поганю химией себя.

Какой я царь?

Подумать тошно…

Но мне весло скрипит во мгле:

«Держись, родной,

Ведь это точно —

Ты самый главный на земле».

Вот и стал мой край всемирной Меккою

Приезжают, учатся, гостят,

Щи едят,

По-нашему кумекают,

А грустить — по-своему грустят…

На валун, лишайником заросший,

Опустилась чаечка в тоске.

Тянет песню человек хороший

На своем вьетнамском языке.

И, устав от брани и от ругани,

Дремлет море, слушая едва

Странные, не наши, не округлые,

Как струной рожденные, слова.

Тихо-тихо.

Тихо волны бегают.

Светлой гладью небосклон расшит.

Только он поет,

да море Белое

Позапрошлой пеною шуршит.

Довольно хлюпать, брат, и течь,

Входи —

куда как славно!

С рассвета истопила печь

Старуха Николавна.

Она орет на все лады,

Ругается безбожно,

Но с нею — можно у воды,

А без нее — не можно.

Ведь это важно иногда,

Что есть где обсушиться,

Что есть земля,

Что есть вода,

Что есть уха-ушица,

Что белый свет совсем такой,

Каким он быть назначен:

Что день — деньской,

А люд — людской,

А как же, брат, иначе!

Выберу самое синее море,

Белый-пребелый возьму пароход,

Сяду — поеду дорогой прямою

Все на восход, на восход, на восход.

Мой пароход —

Он лепесток

Вишни, отцветшей над Клязьмою где-то,

Медленный,

он розоват от рассвета.

Сяду — поеду на Дальний Восток.

На Дальнем Востоке пушки молчат,

Молоденькие мальчики скучают без девчат,

Скучают без девчат,

Не хнычут, не ворчат,

Матчасть в порядке держат

И в домино стучат.

Синее море,

Белый пароход.

Сяду — поеду на Дальний Восток.

На Дальнем Востоке пушки молчат,

А русские солдатики скучают без девчат.

Этот маленький остров в больших облаках,

Как под шалью — беляночка лет десяти.

Эти девочки в белых пуховых платках,

Словно два островка на Великом Пути.

Вот стоят эти девочки, ждут сейнеров

И щебечут на теплом своем языке.

Из далеких, сырых и туманных миров

Сейнера возвращаются не налегке.

Сейнера разгружаются. Камбалу, ту —

В бункер правый, и будут консервы для всех.

В бункер левый, навалом, шпану-мелкоту,

Мелкота отправляется в туковый цех.

Вот по правому желобу рыба скользит,

Чтоб в столице Москве не сердился Ишков,

А у левого желоба вид неказист,

В нем навалом невзрачных рачков и бычков.

Этот длинный, как желоб, и слизистый пирс,

По которому девочкам просто дойти

До консервного цеха, до неба и птиц,

До любых островов на Великом Пути.

А на атомной лодке стоит офицер,

Он веснушчат, и кортик висит на боку,

И видна офицеру неясная цель

Там, где цель рыболовства ясна рыбаку.

Прекрасная волна!

Прекрасный мокрый ветер!

Как выглянешь со сна,

Так вроде и не пил.

Ему бы двери с петель

Да крыши со стропил!

А в кубрике уют,

Там дух махры и пота,

Там спит ловецкий люд,

Пока молчит звонок.

Налей-ка мне компота,

Иван Никитич, кок.

Иван Никитич, кок,

Был шефом в ресторане,

А ныне наш браток

И варит нам компот.

Поди реши заране,

Куда судьба копнет!

А что тебе судьба?

Была бы в жилах ярость,

Да на земле изба,

Да камбала в кутце,

Да пенсия под старость,

Да духовой в конце.

Судьба нас кинет вверх,

А мы умом раскинем.

Она нас кинет вниз,

А мы закинем трал.

Дела у нас такие:

То нары, то аврал.

Прекрасное житье —

Качайся и качайся!

Прекрасное питье —

Компотец-кипяток!

Прекрасное начальство!

Прекрасный повар-кок!

Я, как Си́днея житель,— я сиднем сижу,

Не хожу ни в какие походы.

Вечерами с пустынного пирса слежу,

Как по морю идут пароходы.

Самоходки-баржи́ — до Находки,

Пассажирский во Владик пошлют,

А у атомной лодки-подводки

Никому не известный маршрут.

Сядет белое солнце в пустую баржу,

Сядет облаком небо на Сидней,

Сяду я на причальный пенек и сижу —

Чем бесцельнее, тем ненасытней.

Если с пирса смотреть вечерами,

Перспектива туманно-сера.

В неозвученной сей синераме

По экрану скользят сейнера.

А бывает, что к пирсу прихлынет волна

И у ног моих пену положит.

Мою душу печаль не гнетет ни одна,

Ни одна меня дума не гложет.

Знаю сам, почему я не спился,

Как отечества добрая треть:

Я люблю, понимаете, с пирса

В это сизое море смотреть.

Вот сидят в своих конурах

Сотни маленьких зверьков,

Сотни норок,

Сотни шкурок,

Денег — сорок сороко́в!

Вот сидит она, валюта,

Миски вылизав до дна.

На поэта смотрит люто,

Потому что голодна.

Но когда приходит Люда

(Симпатичное лицо!)

И когда приносит блюдо

По названию мясцо,

Как меняются зверьки!

Как глядят они влюбленно!

«Где же ты была, гулена?» —

Вопрошают их зрачки.

От такой лучистой неж-нос-ти,

От такой пушистой внеш-нос-ти

И с ума сойти не грех.

Чудо-

Люда

кормит

всех!

Что нам подарит шторм? Два дня безделья,

Да грохоту три короба,

Да чуд заморских —

Пуд.

Срывает брызги ветер с волн.

Однако

Как славно рыскать там, где вал, обмякнув,

Назойливую скидывает кладь:

Бревно, вязанку водорослей;

глядь,

И будет нам какая-нибудь невидаль.

Дощечка с иероглифом.

Оторвало, родимую, от невода и к нам пригнало.

Ай да свистопляска!

Вот поплавок другой, из пенопласта,

И третий, с настроением —

Как бы ночной горшок, замкнувшийся в себе.

Щепье, тряпье и буйный дух погрома.

Хвала дареньям ветра и воды!

Да здравствует бутылка из-под рома,

Приветствуем огромные валы,

Романтиков приветствует стихия!

Москва приветствует дисциплинированных водителей

(Но это далеко.

А тут — штормит.)

Что вышвырнет нам шторм?

Подачку разве…

Ого, перчатка!

Не затем ли с грязью,

Чтоб явственнее вызов проступил?

Резиновая.

Пальцы врастопыр.

Но мы смолчим,

Но мы поглубже спрячем

Ту истину и, больше, ту тоску,

Что наш удел — исканье всяких всячин,

Несущих иероглиф на боку.

Эту пряную перину

Море вынесло на берег,

Солнце воду испарило,

Получилось хорошо.

Я прилег, и кеды скинул,

И прикрыл рубахой спину,

Получилось хорошо.

А под боком — этот сильный,

Отливающий слюдой

Океан

С его подсиненной,

Подсоленной водой;

Эта в родинках-корабликах

Корявая спина;

Эти крабы,

Эти раки,

Эти раковины дна.

Этот берег — он как счастье

И от пропасти вершок.

Я прикрыл глаза отчасти,—

Получилось хорошо.

И запел и заискрился

Океан в моем мозгу…

Сухопутная я крыса

И торчу на берегу!

Мне бы бросить этот берег

И матросить наяву!

Вот ведь блажь!

А сердце верит,

Что и вправду уплыву.

Ах, палуба, она как раскладушка,

На ней хоть посидеть, хоть полежать…

Учителка юна и простодушна,

Легко с такой беседу поддержать.

Учителка не ведает кручины.

Вся жизнь ее, как бусина, ясна.

Учителку в Калуге научили,

А выросла в Сухиничах она.

Сухиничи! Какое это место!

Ни бремени, ни боли, ни простуд!

Кругом — сады, беспечные, как детство,

А по садам учителки растут.

Они растут, оставив ахи мамам,

Они с презреньем смотрят на уют,

И носятся они по океанам,

И алгебру они преподают.

О палуба!

Облить себя простором,

Лукавые расспросы учинить

Да жмуриться на солнце, под которым

Учителки юнее учениц.

Легка волна и стелется, как скатерть,

Легка душа, и все как в первый раз!

Ползет «жучок», великолепный катер

И океан покачивает нас.

Для того дорога и дана,

Чтоб души вниманье не дремало,

Человеку важно знать немало,

Оттого дорога и длинна.

Человеку важно знать свой дом,

Весь свой дом, а не один свой угол,

Этот дом замусорен и кругл,

Чердаки в нем крыты белым льдом.

Человеку важно знать людей,

Чтоб от них хорошего набраться,

Чтоб средь всех идей

идею братства

Ненароком он не проглядел.

А еще полезно знать, что он —

Не песчинка на бархане века,

Человек не меньше человека,

В этой теме важен верный тон.

Иногда в дороге нам темно,

Иногда она непроходима,

Но

идти по ней

необходимо.

Ничего другого не дано.