Причуды старика

ГЛАВА ПЕРВАЯ ВОЗВРАЩЕНИЕ М-РА УИНДЛА

Не следовало м-ру Уиндлу сидеть до поздней ночи под дождем в сквере. Человек на старости лет должен быть благоразумнее, и когда на следующее утро он проснулся с насморком и кашлем, жена нашла, что за свои капризы он получил заслуженное наказание. М-р Уиндл был сильно простужен. Жена утешалась мыслью, что теперь он, по крайней мере, посидит дома. Больше года водил он компанию с людьми, пользующимися в Сан-Анджело незавидной репутацией. С утра он сетовал, что не может пойти в суд, где разбиралось дело этих негодяев и изменников, а часа в четыре жена принесла ему газету. Он прочел только заголовок:

уронил газету на пол и испуганно окинул взглядом комнату, словно попал в нее впервые. Этот беспомощный дикий взгляд растрогал жену, и она не сказала того, что хотела сказать о его недостойных друзьях. С тех пор она не приносила ему газеты, а он ни о чем не спрашивал.

Простудился м-р Уиндл основательно, и через несколько дней позвали доктора, который высказал предположение, что у старика инфлюэнца. Жена и дочь ухаживали за ним днем и ночью. Наконец доктор определил, что у м-ра Уиндла действительно инфлюэнца в легкой форме, но тем не менее опасная в его возрасте. Сил у него было мало, а кроме того, все замечали, что он чем-то серьезно озабочен. Жена предполагала, что его волнует этот процесс. Дня два она читала газеты, но в них не было утешительных сведений, которые могли бы подействовать на него благотворно.

Да, м-ру Уиндлу тяжело было бы присутствовать на этом процессе. Ему не понравились бы замечания пронырливого окружного прокурора по адресу Джо. Пожалуй, он не увидел бы ничего смешного в том, что судья и присяжные приняли всерьез письма Джо к Карлу Либкнехту и Льву Троцкому («адрес: Смольный институт, Петроград… Готово, мисс Лэндор?»), эти письма, в шутку продиктованные, сохранившиеся на разбитых и тщательно склеенных пластинках диктографа и воспроизводимые сейчас веселым, смеющимся голосом Джо. Должно быть, эту судебную процедуру м-р Уиндл счел бы жестоким и чудовищным фарсом, а правосудие военного времени расценивал бы, как уродливое и бессмысленное явление в хаотическом мире, находящемся за пределами того маленького мирка, в котором м-р Уиндл обрел счастье. Его не утешили бы слова м-ра Вульвертона, уверявшего, что на присяжных защита произвела благоприятное впечатление, тогда как маньяк прокурор, каждого человека принимавший за шпиона, сам себе вредит; несомненно, присяжные не найдут возможным вынести обвинительный приговор….

Вероятно, от м-ра Уиндла не ускользнул бы тот факт, что атторнеи штата относятся к Энн Элизабет очень снисходительно, чуть ли не извиняются перед ней за попытку засадить ее в тюрьму. А Энн Элизабет, смущенная тем, что на нее смотрят, как на маленькую дурочку, попавшую в сети коварного Уэбстера («иначе Джо») Форда, возмущается и негодует. Сверкающие ее глаза отнюдь не гармонируют с букетиком роз, когда она гордо высказывает свой еретический взгляд на войну. Но атторнеи, почтительно выслушав ее речь, принимают эту вспышку за проявление благородных чувств особы благонамеренной, но введенной в заблуждение…

Все это в сущности мало интересовало м-ра Уиндла. Он знал то, о чем не думали взволнованные и возбужденные зрители: ведь эти двое обвиняемых не были невозмутимыми защитниками великой или обреченной на гибель идеи, нет, они являлись живыми людьми, которых смущают личные их дела. И эти личные дела их интересовали несравненно больше, чем исход процесса, ибо они приготовились к самому худшему, что могло выпасть им на долю.

И м-р Уиндл интересовался не процессом, но этой личной драмой. Конечно, он успокоился бы, если бы увидел, как идут они, счастливые, рука об руку после тягостного дня в суде. Да, должно быть, именно предполагаемая личная их драма его и волновала, когда он, больной, лежал в постели. А газеты, если бы он их читал, никаких сведений не могли ему дать.

М-р Уиндл знал только, что Энн Элизабет, Джо, Сюзэн Бивер и доктор Старкуитер заходили справиться о его здоровье. Им сказали, что он очень слаб и никого принять не может. Несомненно, так оно и было… Он понятия не имел о долгих часах ожидания в коридорах, когда присяжные за закрытыми дверями решали судьбу двух молодых людей, которые, стоя плечо к плечу у окна, мечтательно смотрели на звезды… М-ру Уиндлу известны были только заголовки двух статей, появившихся в «Ньюс-Кроникл». Статей он не читал, удовольствовавшись заголовками. Первый заголовок гласил:

Второй заголовок, появившись через неделю, гласил:

И м-ру Уиндлу сразу стало хуже.

Он догадывался, что жена и дочь сомневаются в благополучном исходе болезни. Но умирать он не хотел. Ему нужно было жить, чтобы узнать, чем все это кончится. Ночь он провел в бреду, а затем дело пошло на поправку. Родные стали поговаривать о том, чтобы отправить его в санаторий в долине Империаль на границе пустыни; в этой долине климат превосходный.

Когда он оправился настолько, что мог перенести путешествие, его увезли. Он хотел остаться в Сан-Анджело, но у него не было никаких разумных оснований откладывать поездку. В санаторий дочь прислала ему вырезку с таким заголовком:

Должно быть, Матильда все-таки понимала своего отца. В письме, в которое была вложена эта вырезка, она спрашивала, не выслать ли отцу его книгу — «Новую Атлантиду». И тогда он дал ей поручение: попросил отыскать заветную коробку из-под сигар, хранившуюся в надежном месте — в старом чемодане на чердаке, — и прислать ее вместе с «Новой Атлантидой». С тех пор м-р Уиндл всюду возил с собой эту коробку…

Теперь, когда м-р Уиндл заглянул в лицо смерти, родные простили ему возмутительное упрямство последних лет; он снова был принят в лоно семьи. Все старались ему услужить, и, чтобы развлечь его, м-с Уиндл организовала поездку в Лоуэлл, на родину м-ра Уиндла…. Но это путешествие, видимо, не укрепило его расшатанного здоровья. Он был все еще слаб и раздражителен. Когда заключено было перемирие, у родных возникла мысль проехаться за границу. Путешествие, несомненно, пойдет ему на пользу; жена и дочь решили ехать с ним. Дела обойной фабрики, находившейся во время войны в плачевном состоянии, шли теперь прекрасно. Да, семья имела возможность съездить в Европу.

Не будем останавливаться на путешествии м-ра Уиндла за границу. Отметим только, что ни в лондонском «Таймсе», ни в парижском издании нью-йоркского «Герольда» он не находил новостей, которые могли бы его заинтересовать.

В марте 1919 года семья приехала в Париж. Однажды м-р Уиндл, ускользнув из-под бдительного надзора жены и дочери, отправился бродить по улицам. Вдруг внимание его привлекла вывеска на одном доме. Французский язык м-р Уиндл знал плохо, хотя и находил в нем сходство с английским, тем не менее сейчас он понял, что здесь находится клуб социалистов. Вспомнив первое свое посещение комитета в Сан-Анджело, он собрался с духом и вошел. Велико было его изумление, когда он столкнулся с м-с Пэдж! Эта особа, уезжая за границу, не следовала программе туристов и, вместо того, чтобы осматривать достопримечательности города, заглядывала в редакции рабочих газет и в клубы социалистов и встречалась с людьми, которые знакомили ее с экономическими и политическими условиями страны. От нее-то и услышал м-р Уиндл новости, близко его касавшиеся.

Просидев восемь месяцев в крепости Ливенуорт, Джо, благодаря рождественской амнистии политическим заключенным, вышел из тюрьмы. Он отправился в Нью-Йорк к Энн Элизабет, которая работала в редакции либерального еженедельника.

— Они живут в Нью-Йорке, в Гринуиче. Я их видела перед самым отъездом. Если хотите, могу дать вам адрес.

М-ра Уиндла охватила тоска по родине. Жена и дочь, испуганные этим внезапным приступом ностальгии, поспешили купить пароходные билеты.

В Нью-Йорк они приехали в середине марта. В тот вечер в здании оперы президент Вильсон должен был произнести речь о Лиге наций, а воинствующие суфражистки решили устроить враждебную демонстрацию. Семейство Уиндлов рано отправилось на покой, так как на следующее утро они уезжали. По дороге в Сан-Анджело м-с Уиндл хотела заехать в Лоуэлл повидаться со Спэнгами. В девять часов вечера м-р Уиндл пожелал жене и дочери спокойной ночи и удалился к себе в номер. Однако он не лег спать, и постель его осталась несмятой. Вскоре в Гринуич въехал такси, в котором сидел м-р Уиндл. Старик держал подмышкой старую коробку из-под сигар.

Втечение всей его жизни эта коробка являлась как бы символом его поражения, трусости и бессилия. Он не хотел о ней думать и действительно почти никогда не вспоминал, но вдруг, по приезде в санаторий, остро почувствовал, что эта вещь в сущности принадлежит Джо и Энн Элизабет. С тех пор он возил ее с собой по Европе и ни на секунду не забывал о своих друзьях.

Только теперь, когда он поднялся на крыльцо, и услышал доносившийся из-за двери стук пишущей машинки, подумал он реально о содержимом этой коробки, именно о тех двух стодолларовых билетах, которые лежали между страниц книги Эмерсона, некогда принадлежавшей его матери. Иными словами, он подумал о том, какое значение могут иметь двести долларов для Энн Элизабет и Джо, нуждавшихся в деньгах. И в эту минуту заговорил рассудок — тот здравый смысл, о котором неустанно твердил ему отец. Ведь если бы он не хранил этих билетов в коробке из-под сигар, а вложил их в банк, сейчас у него на руках оказалась бы солидная сумма! Сорок восемь… почти сорок девять лет! Если принять во внимание сложные проценты… Он смутно припоминал формулу, которую вбивал ему в голову отец… да, принимая во внимание сложные проценты, он имел бы сейчас пять или даже шесть тысяч долларов! Молодой даре, жившей в бедности, его поступок покажется в высшей степени странным! По обыкновению он сделал промах и сейчас стыдился самого себя, стыдился своих двухсот долларов. Он уже хотел было уйти, не повидав Энн Элизабет и Джо.

Но уйти он не мог. Ведь деньги принадлежали им… они должны были их истратить на «какую-нибудь безумную и прекрасную затею»… должны были сделать то, чего не сумел сделать он. Но… поймут ли они? Когда он им все расскажет, найдут ли они оправдание его вопиющей глупости? Теперь этот подарок казался нелепым. Но дело нужно было довести до конца, и м-р Уиндл робко постучал в дверь.

ГЛАВА ВТОРАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ПРИЧУДА М-РА УИНДЛА

«В тот вечер я работал над романом, — писал Джо в письме Сюзэн Бивер. — Энн Элизабет ушла с отрядом воинствующих суфражисток, и следовало ожидать, что ночь она проведет при полицейском участке. Услышав стук в дверь, я рассердился, потому что хотел закончить главу, а потом отправиться на поиски Энн Элизабет. Я думал, что кто-нибудь зашел за мной от О’Коннора. Но это был старина Уиндл… Он походил на свою собственную тень — бледный, тощий, слабый. Как он постарел за этот год! Не человек, а призрак…

Помните ли вы, что в ту ночь, когда мы впервые с ним встретились, он говорил о деньгах, которые якобы хотел мне вручить? Ну, так слушайте»…

И Джо подробно описал Сюзэн все, что произошло.

Он заметил, что м-р Уиндл явился с каким-то свертком и держал его на коленях все время, пока они разговаривали… Джо объяснил — хотя м-р Уиндл никаких объяснений не спрашивал, — почему он решил сесть в тюрьму немедленно после приговора, а не ждать решения высшей инстанции. Ему хотелось сразу с этим покончить, чтобы не висела над ним угроза быть заключенным спустя некоторое время.

— Подумайте, — сказал он, — как это было бы неуместно, если бы тогда меня отпустили на поруки, а сейчас пришлось бы итти в тюрьму! Гораздо легче было подчиниться в тот момент, когда я чувствовал себя способным на героические поступки.

Он взглянул на м-ра Уиндла, и почему-то ему захотелось сказать старику всю правду.

— Конечно, у меня были и другие основания, — сконфуженно продолжал он. — Видите ли, я был влюблен в Энн Элизабет, сильнее, чем она в меня. Пока длился процесс и мы оба подвергались опасности, она могла беззаветно отдаваться любви, но не смотрела на нее, как на что-то постоянное и длительное. Ей казалось, что это только кризис, который мы переживаем вместе… Она отчаянно боролась за то, чтобы сохранить свою душу свободной от уз любви, а я хотел иметь ее всю, завоевать своею любовью… И эта борьба еще не кончена, мне кажется, Энн Элизабет до сих пор грустит об утраченной свободе… Тогда она думала, что наша идиллия оборвется, как только минует опасность. Я не могу сказать, что она меня не любила, но она все еще боялась любви. Мне кажется, она себе самой не доверяла… боялась стать женщиной-рабой. А я тоже боялся… боялся, что потеряю ее, если по окончании процесса останусь на свободе. Я хотел ее удержать, это была моя последняя ставка, и я рискнул: не дожидаясь решения вывшей инстанции, немедленно отправиться в тюрьму. Быть может, я поступил недобросовестно по отношению к девушке, которая боролась за свою свободу, быть может, я не имел права защищать свое дело, сидя в тюремной камере, в то время как Энн Элизабет чувствовала себя униженной и пристыженной. Ведь оправдали ее, как ей казалось, только потому, что она — женщина! Да, быть может, мое средство было нелепым, но тем не менее оно возымело свое действие. Она не могла не думать обо мне. Она меня ждала. И… вот чем дело кончилось! — со смехом заключил он.

— Да, — тихо отозвался м-р Уиндл. — Понимаю. Когда-то я знал одну девушку… Звали ее Адой… Мы расстались… Причина?.. Ничтожное недоразумение.

Он расчувствовался и прослезился.

— Расскажите мне о ней, — попросил Джо.

И старик, запинаясь, рассказал о юношеском своем романе, так быстро оборвавшемся.

— С тех пор мы друг друга не видели, — задумчиво закончил он.

Помолчав, он с любовью посмотрел на Джо и снова заговорил:

— Я рад, что у вас и Энн Элизабет все обстоит благополучно. Я на это рассчитывал. Вы и она… видите ли, я давно это знал. Вы должны были полюбить друг друга. Я это сразу понял, когда в первый раз увидел вас обоих у м-с Пэдж, на воскресном собрании. В вас было что-то напомнившее мне моего кузена Кристофера. Я знал, что вы сумеете сделать то, чего не сделал я. Вы и она, вместе… Да, я это знал задолго до того, как вы поняли, что друг друга любите. Я ждал, когда у вас откроются глаза. И знал, что вы поймете… Теперь я стар. Я так и не сделал того, что хотел сделать… не знал, как за это взяться… От жизни я получал меньше, чем она может дать. Мужества у меня нехватало… Но у вас мужества хватит — у вас и у нее. Вы добьетесь того, чего хотите. Вы не испугаетесь… А вот это я отдаю вам и ей… — Он неожиданно сунул в руки Джо завернутую в бумагу коробку из-под сигар. — Это все, что у меня есть. Надеюсь, вы простите, что я даю так мало. В этой коробке письмо от Кристофера, оно вам все объяснит. Нет, не раскрывайте ее сейчас! Пусть Энн Элизабет раскроет… Вы будете знать, на что истратить эти деньги… вы двое.

«А затем, — писал Джо, излагая события этого вечера, — мы с м-ром-Уиндлом пошли искать Энн Элизабет. Мы ее встретили, когда она с отрядом суфражисток возвращалась из полицейского участка, где полицейский комиссар их выругал и велел отправляться по домам. К зданию оперы их даже не подпустили, и Вильсон уже произнес свою речь. Их план не удался, но, видимо, они не унывали. Втечение трех или четырех часов они энергично дрались с полисменами, солдатами и матросами и, насколько мне известно, недурно провели время. Полисмены воздерживались от грубостей, а женщины сражались с увлечением. Энн Элизабет едва не разбила нескольких голов древком своего знамени. Все женщины шествовали с флагами и колотили мужчин по головам. На полпути полисмены их задержали и отправили в участок, как раз в тот момент, когда Вильсон выходил из здания оперы. Теперь все было кончено, и только по улицам еще бродили молодые солдаты и матросы. Увидев знамена, с которыми шли женщины, они ринулись вперед и отняли их; одна Энн Элизабет сохранила свое знамя и гордо шествовала с ним, не обращая внимания на издевательства солдат и матросов. Обо всем этом я рассказываю так подробно для того, чтобы вам понятно было дальнейшее. М-р Уиндл и я сели вместе с отрядом суфражисток, возвращавшихся в свой комитет. Из мужчин были только мы двое. Энн Элизабет шла между нами, а мы оттесняли солдат и матросов, чтобы помешать им выхватить знамя. Оставалось пройти несколько шагов, когда какой-то молодой матрос подскочил к Энн Элизабет, вырвал у нее из рук знамя и со всех ног пустился бежать. И в ту же секунду м-р Уиндл бросился за ним в погоню, чтобы отбить это знамя!»

Да, а произошло это потому, что м-р Уиндл с головой ушел в мечту. Он позабыл о том, что был стариком. Снова почувствовал себя молодым, а в белокурой девушке, идущей рядом с ним, узнал ту, которая в дни юности могла быть его возлюбленной. Он гордился тем, что ее охраняет, и когда отняли у нее знамя, счел своим долгом его отбить. Когда-то он обманул ее ожидания, но теперь он ей не изменит…

Когда толпа сомкнулась вокруг него, он не испугался. Сейчас представлялся случай показать, способен ли он на подвиг! Он увидел море голов, поднял руку и кому-то нанес удар. В ту же минуту чей-то кулак разбил ему губу, и он упал ничком. Над ним громоздились чьи-то тела, но здесь, под его рукой, лежало знамя — ее знамя! Его пальцы сжали древко. Вдруг он почувствовал боль в спине и потерял сознание…

Толпа растаяла, как только раздался свисток полисмена. М-р Уиндл лежал на мостовой, сжимая древко растерзанного знамени. На губах его выступили капельки крови. Когда подбежала Энн Элизабет и опустилась перед ним на колени, он открыл глаза и улыбнулся ей.

— Я отбил его для вас! — сказал он, пытаясь встать на колени.

М-р Уиндл протянул знамя Энн Элизабет, а она, не вставая с колен, приняла из его рук трофей и обняла старика.

— Милый мой! — воскликнула она.

Дав объяснения полисмену, они усадили м-ра Уиндла в автомобиль и довезли до отеля, а затем зашли в аптеку, так как у Джо была вывихнута кисть руки и не мешало ее забинтовать.

«Когда мы доставили его в отель, он, невидимому, чувствовал себя прекрасно, — писал Джо Сюзэн Бивер, — но я боюсь, что бедняга слишком стар для таких приключений. На следующий день мы заглянули в отель справиться о здоровьи м-ра Уиндла, но его уже увезли в Лоуэлл, и с тех пор мы о нем не слыхали».

Весть, которой они опасались, пришла от дочери м-ра Уиндла, отыскавшей их адрес в записной книжке отца. Должно быть, она до известной степени понимала старика и теперь, из уважения к его памяти, сочла своим долгом написать письмо тем людям, которых он любил такой странной любовью.

«В Нью-Йорке, — писала она, — произошел с ним случай, который подорвал его силы, а здесь, в Лоуэлле, он простудился и заболел воспалением легких. Повидимому, о вас обоих он все время думал и в бреду произносил ваши имена и смеялся. Три недели он был болен, потом почувствовал себя лучше, и мы стали надеяться на выздоровление. Но сердце его отказалось работать. Мы похоронили его в Лоуэлле, рядом с его отцом и матерью».

Причуде, зародившейся у старика вечером в сквере, где он увидел темноволосого юношу и белокурую девушку, — причуде, которая увела его в странный новый мир, положен был конец смертью.