Приключения Трупа

XXVII. НЕ ЖИТЕЛЬ, А ПРАВИТЕЛЬ

На должности правителя возможности любого жителя растут, как скорости у ракетоносителя.

А таланты тут блеснут, как крем на шее у записного франта.

Быстрее, чем анемоны, расцветут у властителя и способности к науке, и умение биться напролом и притом раздвоиться, и одурение гения, и деловая хватка.

Без обиняков текут в руки и дорогая девица, и миллионы — числом под сто, но не менее десятка.

Бывают, конечно, и кромешные тупики, и дураки, что рьяно тянут на тебя, как из себя - резину. Но на то и велики у живых власть и страсть особы, чтобы на них пасть разинуть.

Мертвяки — не голодранцы без подушки, но вниманием обделены, как на танцах — подружки, крайние у стены.

Стоят они в ряд и кучей и, как огни, горят при этом, но — без света: манят случай, но — без привета.

Однако не таков вояка-покойник, если и в кресле суров, как разбойник: не ждет приглашения в пару, а берет расположение ударом, чтобы наперед знали ходящие, кто на пьедестале и на что способны смердящие.

А угодил, пролаза, из старья на сдобный пир, так сразу, от скамьи, и объявил:

— Я — командир!

И все свои таланты и пыл, подобно осе, раскрутил и десантом насадил!

На вершине личной власти вездесущий Труп отчасти преодолел типичные для живых напасти.

Подобно машине, бегущей впереди других, правил среди них беззлобно и без ненужных правил.

А при радении дружных и могущественных групп и тел преуспел и в ведении царственных, государственных и имущественных дел.

День за днем чередом — корпел.

Воплощал идеал и заполнял — пробел.

Огнём выжигал тень и трудом покорял — лень.

И побеждал — ловко, а кусал — зубасто.

За обстановкой наблюдал глазасто, сидя в лучшем виде на троне между холодильниками.

Указы издавал не часто, но в научном тоне и с издевкой над невеждами и противниками.

Тайные советы принимал сходу и позволял проставлять свою печать при спокойном молчании.

Зато не разрешал сброду ворчать в строю и ответа ни на что не давал — и на законном основании.

От природной скромности своей натуры не показал негодной склонности к лишним хоромам, но затевал для гостей чайные процедуры с необычайно пышным приёмом, при котором дозволял и гам, и бал, но сам изображал непоколебимую сталь и с укором обозревал родимую даль.

В быту проявлял простоту: без оглядки на челядь позировал престижным художникам, не допускал импровизированных собеседников, неподвижно играл с ёжиком и взятки брал через посредников.

По мере потери в вере и для жестокого ввода закона выезжал для встречи с народом и с высокого балкона изрекал прямо перед жителями прекрасные и страстные речи — под фонограмму с усилителями.

В целом признавал факты, но смелым актам предпочитал бескровные бои, а свои застолья и огрехи, как и любовные утехи, скрывал, хотя и не шутя поощрял успехи.

Стремительно, как фараон, намечал пунктир выхода из любых препон, но более тихого властителя мир не знал от седых времен.

В приходе Трупа к управлению заинтересованы были многие.

Организованные группы населения мостили под пятой дороги к блуду и золотой жиле, а в народе говорили, что налоги будут не строгие.

И кое-какие ожидания получили оправдание.

Скромные бюрократы за услуги и утраты при захвате верховной ставки заслужили прибавки к зарплате, а впридачу и дорогие дачи, квартиры и многоместный самолет для поездки по миру за казенный счет: возили в нём с хламьём навалом непревзойдённых шалых девок и заключили немало резонных сделок.

Вышколенные промышленные делегации на участие в борьбе за труповластие без волынки отхватили себе благодарственные дотации, дешевые кредиты, новые рынки сбыта, государственные заказы и образцовые торговые базы.

Военные командиры за незабвенные, в форме дуги, диспозиции обновили сапоги в хроме и другую штабную амуницию, а за истребительные атаки сверх всех обычаев прицепили на мундиры дополнительные знаки отличия. И кроме того, для сохранения в норме своего ремесла и наращения числа готовых трупов бурно приступили к штурму новых уступов.

Интеллигенция за молчание и невзгоды обрела обещание свободы и воздуха, сытные конференции без просыха, элитные пансионаты и лесные дома отдыха, знаменитые палаты из стекла забытой архитектуры и подписные тома дефицитной литературы для ума и культуры.

Простым и остальным гражданам за жалость положения каждому досталось от перемен уважение, а бедным и нищим - и снижение цен на вредную пищу.

Вместе с тем при решении проблем благонравных живых людей державный кудесник не забыл и о воплощении своих идей.

И верховодил без чернил и сил, но похлеще вещих судей.

Правление Трупа началось, как и любое святое восхождение, с раздолья радости и опрятности.

Лишь клика из лиги живых ушла, как мышь, в подполье: тупо и дико, на авось, плела интриги и со зла ждала одних гадостей и неприятностей.

Но общество преобразилось в одночасье, и новое высочество воцарилось как милость и согласье.

Толковые слова породили образцовые дела, разорили дотла пустяковые сомнения и мановением руки превратили в материки острова благонадежности.

Покойные получили достойные права и возможности.

Столь благообразные меры охватили, как пузырь, и вдоль, и вширь, разные сферы.

Архитекторы сменили векторы стиля и мастерили кров для одних мертвецов.

Строители возводили для них обители лучше престольных дворцов.

Крупные отборные соединения подворно сторожили трупные поселения.

Чтобы привилегированные особы не гнили от окисления, образованные инженеры следили за погодой и с применением высшей меры руководили откачкой лишнего кислорода из атмосферы. Для того и растения рубили и, не мудря, без промедления отвозили на тачках в лагеря для истребления.

Натужные усердия и глупые труды по производству не нужной трупам руды, энергии и еды сократили как вящее злое уродство, доводящее кое-кого до корчей, беды и угрожающей порчи окружающей среды.

При наличии охоты, выраженной в завещаниях, усопшие производили работы, но не общие, а приличные: руководили на совещаниях, следили за увещаниями, вершили подписями и описями, служили организаторами при парадах и операторами при автоматах, сторожили на складах и в лавках, входили в штаты при неявках персонала и копили зарплаты для капитала.

На случаи пополнения отряда мертвых от бедствий, аварий и происшествий при пожаре, на заводах и в бригадах отводили лучшие охранные помещения - и не в проходах, а в цехах и при домах культуры: с опрятными плакатами в стихах и комфортом для сохранения бездыханной фигуры.

Для перемены мест неживых открыли парки отменных машин. Внедрили и многократный бесплатный проезд по контрамарке. С поклонами снабдили их и талонами на бензин.

Столовые и рестораны для естественных отправлений и потех неумерших отменили, но пригласили всех в новые — для торжественных поминовений в тризне рано отошедших от жизни. Пищу и воду, что они не приобщили к расходу, в праздничные дни дарили нищему, но порядочному, а не упадочному народу.

Зрелища и прелести прекратили, чтобы все ходили озадаченные и не забыли в изящной красе об утраченных, которых крутили на колесе, дабы нетлеющие в оба глазели на достойных: слабых, но радеющих о деле покойных.

Упразднили и стадион: газон скосили, а скамьи для пробы пустили на изготовку рекордного черного гроба с особой окантовкой. Футбол заменили на кулачные бои и стрельбища, чтобы били не в гол, а в челюсти, и подстрелили ненароком тех, кто по срокам не утех заслужили, а ворон, полыньи или похорон.

Зато повсюду открыли музеи и следили, чтобы сорванцы посетили не трущобы, а дворцы, а ротозеи не спешили в сквер или к зазнобам на шуры-муры, но получили в пример образцы подобающей посуды и умирающей культуры.

Золото, серебро и драгоценности сохранили в неизменности, но по решению бюро изъяли у живых на медали и украшения для остальных. Крупное добро было расколото совокупно зубилом и молотом и по частицам и брошам ввернуто в петлицы усопшим и павшим лицам, пожелавшим сохраниться на виду в трупном ряду.

Грандиозный успех без нервозных помех всех важных начинаний правителя говорил об исполнении обещаний для каждого нежителя. Пыл отважного дарителя превосходил доброту и вселил в суету ветрил рвение сил и терпение могил.

Из пастбища сотворил кладбище и твердой мертвой рукой насадил на живой перегной гордый покой!

Поверить в такой поворот невозможно, как без потери измерить провода в никуда, но не секрет, что вера всегда непреложно, как мера за весом, идет за интересом, и не беда, что несёт бред, а отрада, что не ползёт задом наперед.

Верное обстоятельство, наоборот, умрёт, как старьё, без причины, а необъятная мертвечина оживёт и наберёт размах и без личины: её доказательство — крах и руины.

Выходило, что пора было признаться: трупное правление — не шило в рыло, нора и могила, а крупное достижение цивилизации. Оно не угодило тощему интересу, но послужило кормилом общему прогрессу. А заодно и породило полезные для любезной кончины почины.

Главное, уравнялись в правах мертвое и живое.

Зависть и страх отменялись, а славное, гордое и твердое умножались вдвое.

Жить теперь не соглашались так, словно прыть — зверь без края и никогда не умирает, а смерть привечали любовно и без печали, словно беда — не враг, а родная твердь или пустяк.

Покойники перестали слыть национальным меньшинством и попадали в хроники своим изначальным естеством и непростым для жильцов мастерством мертвецов. Захваченные кончиной обыватели не утрачивали причины для занятия карьерой, но наутро шустро затевали вторую — и удачнее первой. Получали втихую и посты повыше, и оклады не меньше, и наградные листы без фальши, и выходные наряды — новейшие, и не канаву им давали с глухим пустырем, а дом с крышей, и славу воздавали всем блестящую, как брызги, и женщины ласкали их, как дорогих, и чаще, чем раньше, при жизни.

На задворках всласть неслась поговорка:

— Умрешь, как вошь, за грош инспектором, а без дыхания попадешь в директоры и найдешь состояние!

Жильцу, признавали, безответная страсть — тюрьма, а мертвецу — несметная власть ума: нанесешь себе от обид удар — и дорогая сама, рыдая, как метель, прибежит к тебе в постель с розой в дар и — прекратит свое невнимание, снимая пеньюар и выполняя твое завещание под угрозой кар.

Предсмертное завещание — не вздохи под плавный аккомпанемент молчания, но главный документ эпохи трупного правления: закон для усердного и неотступного, без препон, воплощения.

Его применение предвидено, как в лупу, у самого Трупа на диараме - в предвыборной программе.

Особый декрет пролил свет чернил на эксперимент:

Результат декрета поражал умы, убивал наповал недостойных и, как после зимы лето, согревал кости покойных.

Недовольные собой и судьбой рассуждали:

— Не возьмешь тут живьем — ну и что ж, дадут потом!

И умирали без печали — и получали о чем мечтали.

Однако принимали закон двояко: нашлись и непокорные, которые утверждали, что он — крут и что «ни в жисть» не пойдут на поклон к «дошлым дохлым кривлякам».

И спорили окольно и непристойно:

— За что тем, несвежим собакам, почет? Не много ли воли у покойных над беспокойными? И зачем же напряжение мозгов, коли конец неизбежен у жильцов, а любой мертвец, что блюдет покой, превзойдет по достижениям тех, кто идет вперед и кует успех рукой?

На это представители власти возражали:

— Жители света — части строя, а покой — строй. Едва ли живое перешагнёт род и гнёт невзгод. А полёт кончины — далее любой вершины. Оттого-то люди — болото и не судьи, а смерть — круговерть гор и приговор!

Казалось, что — убедительно.

И подтверждалось — практикой.

Но непокорным представлялось спорным и — тактикой.

А у повелителя открывалась поразительная вялость, и волнение населения — распалялось.

И так, из атак на завещание, разгоралось неподчинение и разрасталось — восстание.

Правление мертвеца зрело томительно, как возбуждение скопца, но пролетело стремительно, как оскопление жеребца.

О времени его говорили несмело или ничего: одни оценили трупные дни в год, другие усмотрели — смутные недели, а третьи, злые, вопили, что переворот угас за час всего и меньше того.

Поклонники покойника при ответе городили идиллии и заметили, что срок — немал, как мощнейший вал, что даёт струю, прёт вброд и в гору и не истёк и по сию пору.

Размеры превозносили, но о силе веры голосили, что — чиста:

— Неспроста получили наказ: не верьте в рассказ о смерти — верьте на глаз! Хорошее прошлое грубо губят плохие живые губы!

И продолжали — без вуали:

— Чуть запылится путь покойных, клеймят их, как жуть из ям помойных. И верят нА слово, что тело к нам из-за границы заслано. А наберёт мёртвое дело оборот — в могилу норовят перед распростёртыми поклониться и кричат, что сила не истлела, а, как чудо-птица, перья переодела и в полёт оттуда стремится. И сулят без потерь успех, и хрипят, что чудодеи из святых и теперь живее всех живых, ибо с нимбом и смеют покуситься на то, что для других — и темница, и пыточная рея, и стена, и плато, и несбыточная затея, и не одна, а сто!

— Так и случилось с бездыханным новатором, — подхватывал агитатор за агитатором: — и милость даровал окаянным, и естество, и право, и апории, а провокаторы и простофили учинили скандал и за пустяк свалили его в канаву истории. А по какой причине? Чтобы под «упокой ныне и присно» на могиле спрыснуть реставрацию, надругаться у гроба над командирами и остаться в трущобах сирыми!

И согласным, и несогласным было ясно: переворот потряс народ.

Но унылый рассказ вяз в вёрсты длиннот.

А иное мнение о мёртвой идее, без сомнения, было вдвое длиннее.

Однако история — не апория, которая ведёт наоборот.

История бремя двояко несёт — огород плетёт, но зовёт — на укорот:

— Время, вперёд!