Приключения Трупа

XXIX. У МУХИ В ЗАВАРУХЕ

Труп не опишет поэзию морга: дуб дышит на гортензию без восторга - приник близко и без опаски, но велик для писка и ласки.

Только муха, что рыщет в молодецкой польке от ниши до крыши холодильника, расслышит мертвецкую заваруху в мерзкой тиши морозильника.

И снаружи кружит в безмятежности, и в промежности обнаружит нежности, и в стуже не тужит, и в саже, и в загаженной луже бродяжит, и, жужжа, как вожжа у вождя, неуклюже и бесстыже утюжит на лыжах коллажи из кожи, рожи и грыжи.

Приноровить к зуду нить — не задача, а чудо, но иначе не проследить мертвячий путь в пышную груду бывшего люда.

У мухи при тонком слухе — зоркие глазки и звонкие пляски: всюду, где сядет в засаде у края поклажи, в тряске поэта, играя, сдирает с секретов маски.

А Труп даже свой пуп не перескажет: для него и седина в бороде - пелена, и прах — вещество без знака, и страх - даль без краски.

Не лучше озвучит вонючую кучу и живой писака: плоть и гной для нюха - лезвие в ноздрях, а поэзия — выше острастки.

Жаль, что муха не пишет сказки!

Славные дела наворочал Труп в похождениях, но без прописки не очень люб даже близкий. Звала, как наваждение, главная в беде обитель, где ляжет всяк, как правитель.

И вот повезли героя от забот и труда туда, где нагишом при народе хороводят, а багром в воде успокоят, где в ухе - вой тли, в брюхе — гной, а мухи колобродят и зимой.

У входа не дарили ключей, а спросили:

— Чей?

Отступили провожатые, как взятые на гнили с поличным:

— От рода — ничей. Негодник.

— Отлично. Безродник. А документы при нем?

— Сдаем на эксперименты. Еле наскребли на карету. В теле прыть — до земли. Но хоронить — монеты нету.

- Прелестно и честно. Уроды неприглядны - расходы накладны. И это — не в первый раз. Автомобили зачастили без меры. А у нас единицы хранения заполонили темницы до одурения.

Пришельцы не уступали ничуть — знали, умельцы, с кем приезжали и чем припугнуть:

— Гостинец — под зверинец. Вы и не мечтали. Его и во рвы бросали, и видали на пьедестале. Волшебство! Генерал, не генерал, а полсвета вогнал в стон. Это — он!

Служители мушиного дома опешили:

- Бешеный! А не кома? Не очухается?

Искусители — умиротворительно:

— Придуши его — не ослушается. Не пэтэушница!

— А причина кончины? Для справки. Не вши?

— От булавки. Или кол — в нос. А укол, напиши, зарос.

— А не возьмем? Рожа — страх!

— Подложим впотьмах. Он, хамелеон, весел — покуролесит раз-другой: дом — ходуном, а вас — на покой.

— Но покойники — не разбойники. Кто стоит за ним?

— Знали кабы — едва ли отдали. Не то синклит, не то бабы, не то аноним. А ты режь его свежего и — в кусты на закопку. Или в топку: печь — не постель, оттель - не убечь!

На том и порешили:

— Дело — серьезное: не прикол!

И тело как неопознанное положили ничком на стол: на подобающее пристанище к поджидающим товарищам.

Рассудили: не беда, что в гнили неразличим. Чин — ерунда, а ничьим — свобода: ключи от входа и дым из печи. Мертвец в крематории — конец истории!

Но скоро гостей - принять, а унять - умора: для костей с задором и кровать — с мотором.

И уголь в груде не спасти от риска: то дым, то искра. А мертвяки - почти люди: им и убыль с руки, и удаль.

Жилец на постое — что на морозе слизь: в покое — мертвец, а заелозит — берегись!

И потому оказалось, что появление Трупа в морге — не заключение в тюрьму, а приключение в дороге. Да и дом с мухами для него — не халупа с духами у отшельника, уважающая усталость и ожидающая своего веника, но — аэродром, подобающий для ястребка и раскрывающий мастерство штурмовика. Отшельник, получалось, ненужная дешевка, а Труп — и дорогой, как золотой зуб, и подельник - не хуже, чем винтовка: что живым — граница, ему — зарница, к тому и ластится, кто с ним резвится.

Затем и попал на кучку, как на вокзал в толкучку: и пуп чесал о пуп другого, и своему давал, и мял чужого.

И морг ему обещал не благочестие, а торг, скандал и происшествие.

У санитаров из-за Трупа сразу пошла драка.

Когда старый вояка заскользил крупом и без приказа упал со стола на холодный настил, то словно взводный сыграл на трубе или генерал проскакал на арбе и позвал к себе в тыл.

Служки поголовно от труда — в мыле, а проявили пыл, как заварили в кружке тротил. Заголосили:

- Мертвяк - негожий.

- Гожий. Но не так положен.

— Ни кладь!

— Зато — твоя.

— Сегодня раздевать должен не я!

— Негодник! А обмывать?

— У меня гепатит и туберкулез.

— А разрезать, зашивать, паковать?

— И дерматит, и бронхит, и невроз.

Разъясняли ситуацию зажатым провожатым:

— Копаться в генерале — купаться в кале! У него одного микробов на губе — что у делегации под кожей. А сношаться с утробой? Себе дороже! Попробуй!

Выставляли напоказ детали:

— Робы у нас — куцые и в заплатках, как инструкция по вивисекции. Перчатки — брак и рвутся, как зайчатки от резекции. А такой и одетый, задетый рукой, косяк инфекции!

Встали в круг над мертвяком, потолковали с матерком, помчали друг друга цугом, с ветерком, затолкали в санузел и — давай мутузить: и стук по пузу, и хай, и жар, и шар в лузу!

И хуком отвечали на хук, и крюком разбивали стекло, пока из-под дохляка вдруг не потекло.

Увидали — зарыдали:

— Зимой, в январе, на морозе, и во дворе полежат, в навозе, валетом, горой и в ряд, а летом?

— Тут — текут. А куда еще? За плечо?

Запричитали, что служители — не атлеты на поправке: не тортом упитаны, а унизительной ставкой, не спортом воспитаны, а давкой. А госбюджет ужат до прострации — ни дотации мертвым, ни обещания смет их хранителям. И у них, у живых, обнищание — поразительно!

Вздыхали, что и со здоровьем — беда, и условия труда в подвале — никуда не годятся: камеры построены на десяток постояльцев, и если покойные ребята — не каменные, тут суд краток, как у сводни — вместе запихнут и полсотни страдальцев. Но сто — ни за что!

Жуть о завале нагнетали без толкового конца. И гнали бы, как метлу на золу, не будь на полу нового мертвеца…

Вдруг один санитар из новичков, тая испуг, взвопил:

— А этот, свинья, каков? Не стар? Не носитель бацилл?

Зажатые провожатые при генерале отвечали:

— Господин — отпетый правитель был.

— И верный страж мертвяков от злодеев.

— И не ворьё, а торгаш — первый класс.

Служители обители от простоты поразевали рты.

И тотчас под припляс восторга родилась у них идея.

Обсуждали ее старательно, как невнимательную вошь от своих отгоняли: суточно!

И назвали затею — нешуточно:

— Даешь приватизацию морга и организацию торга!

Момент признали точным, эксперимент — срочным, проголосовали за частное дело согласно, как приятели, а ужасное тело — дружно подняли из лужи и избрали — председателем.

Если бы Труп презрел немоту как пробел неживых, не песни бы запел под дым труб, а извлек урок из занятий своих и изрек:

— Не удирайте от противного приема из мушиного дома, а прибирайте его к рукам. И вам с того — много, и им — в дорогу к вам.

И был бы прав и суров, как костоправ у глыбы мослов.

Мертвякам среди собратьев в морге — поди, не хуже беспутных оргий: народ там — не обозленный, без проклятий, судилищ и острот. Вчуже, но — в уютном хранилище, да за казенный счет!

Мразь этой обители — примета для горемычных служителей, а дохлякам грязь — безразличный хлам привычнее кителя: словно зашел в клуб неровной походкой (набекрень — голова, впереди — звон труб, позади — стон дам: «люб, люб, люб — нам»), и от щекотки повело, как сверло или лодку, и в подол — плюх! — как на пень дрова!

Оттого и провел Труп среди мух не день и не два.

От него идут и слова:

— Одним — натужный труд, другим от них — уют. Одних несут с эскортом, другие им — поют: «Живые — служат мертвым, а мертвые — живут!»