Пришелец и красавица

Глава 7. Торн

Костер пылал, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Смех, музыка... Я стоял в тени огромного дерева, опираясь на палку, и наблюдал.

Тарани и Саманта в цветочных венках и новых платьях улыбались своим к'тари — Рокару и Ватору. Те смотрели на них так, как должен смотреть мужчина на свою к'тари: с гордостью, обожанием. Молодые, сильные, целые. Их будущее было ясным, как вода в горном источнике.

Все взгляды были направлены на эти пары, но я смотрел только на Нее.

Оливия стояла чуть в стороне, качая Тоню на руках. В темных волосах алел цветок. Оливия говорила с Аишой, кивала Кара, улыбалась Моне. Она была частью этого круга света и тепла. Естественная, настоящая.

«Я знаю, что я… ущербная для тебя. У меня есть ребенок от другого.»

Ее слова, сказанные тогда в хижине, жгли мне душу, как раскаленный уголь. Какая нелепость. Какое чудовищное непонимание. Она считала себя испорченной, неполноценной из-за ребенка, который был для нее всем миром. Из-за прошлого, которое она не выбирала.

Она не понимала. Она, с ее добротой, которая не знала границ, с ее упрямой нежностью, с ее глазами, видевшими что-то хорошее даже в таком, как я… Она была совершенством. Несмотря на шрамы в душе, на боль воспоминаний, она продолжала дарить свет. Свет, который она так щедро лила на меня, не подозревая, что он обжигает меня сильнее любого костра.

Недостаточной была не она. Недостаточным был я.

Я — калека. Воин, который не может защитить. Мужчина, который едва может позаботиться о себе. Я не смогу обеспечить ее, не смогу дать ей того спокойствия и безопасности, которое дают другим женщинам их сильные, здоровые мужья. Я не смогу построить ей хижину, принести с охоты лучшую добычу, отстоять ее честь в честном бою.

Память раз за разом подкидывала воспоминание о ее руках на моей коже. Никогда женщина так не касалась меня. Это было пыткой и блаженством одновременно. Я старался думать о боли в ранах, о унижении своего положения, но мое тело, глупое, животное, отозвалось на ее близость, на ее запах, на тепло ее пальцев. Оно вспомнило, что оно — мужское. И отозвалось постыдной, очевидной готовностью. Я видел, как она заметила. Видел, как ее взгляд на миг задержался, как ее дыхание сбилось. И я видел ее усилие сделать вид, что ничего не было. Ее такт ранил меня сильнее любого насмешливого взгляда.

Музыка сменила ритм, стала быстрее, зазывнее. Начались танцы. Пары вышли на расчищенную площадку перед костром. Движения были страстными, дикими, полными жизни и обещаний. Я видел, как Дарахо притянул к себе Аишу, нежно положив руку на ее огромный живот. Видел, как Арак кружил смеющуюся Лиму. Видел, как даже Ри'акс, обычно сдержанный, что-то шептал на ухо смущенной Каре, ведя ее в танец.

И тут она направилась ко мне. Оставив Тоню на попечение Море, с двумя глиняными чашками в руках. Оливия села на поваленное бревно рядом, протянула мне одну из чашек. В ней плескался крепкий, дурманящий напиток из кореньев и фруктов, который готовили для праздников.

— За счастье молодых, — сказала она с легкой улыбкой, но в ее глазах читалась осторожность.

Я взял чашку. Наши пальцы едва коснулись. Искра. Я сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, притупив остроту мыслей.

Она не стала ждать моего ответа, которого все равно не было. Она начала говорить. О том, как красиво выглядели невесты. О том, как Тоня впервые так долго не плакала на чужих руках. О том, что Аиша боится родов, но Дарахо не отходит от нее ни на шаг. Ее голос был тихим, успокаивающим фоном к дикой музыке и смеху. Она смотрела на танцующих, а я смотрел на нее. На профиль, освещенный отблесками костра. На длинные ресницы, на губы, шевелящиеся в такт словам.

Она болтала, я слушал.

Я мог бы провести так всю жизнь.