Пришельцы и анорексия

Часть 1: Новая Зеландия

Обратный отсчет. Тикает бомба. Мир взрывается.

В темноте сада чирикают певчие птицы. Постепенно на экране проступает светящаяся зеленая лужайка где-то в пригороде.

На топографической карте южной части города указаны цели для бомбардировки. Аэропорт, главные магистрали и дороги. В Средние века правитель обычно заказывал карту битвы, чтобы запечатлеть победу его армии. Крошечные фигурки стреляют из луков. Пушки привязаны к телегам — их тянут волы. История — еле заметная, но содрогающаяся под прозрачной кожей настоящего.

Ветер слегка колышет розовые тюльпаны в наспех вскопанной клумбе.

Сил Дэвис копает мотыгой яму на лужайке перед своим домом в Ремуэре. Очевидно, что в садоводстве она не разбирается. Она пытается посадить дюжину тюльпановых луковиц, которые уже вовсю цветут. Позади нее огромный изящный дом, неотюдоровская постройка 1920-х годов, павильонная архитектура первых пригородов. Непохоже, чтобы дом был важным элементом ее идентичности. Но он ей и не чужой. Просто дом.

Сил Дэвис — женщина за сорок. Она из тех женщин, кому суждено избежать среднего возраста — слегка потрепанная таракашка, из девочки она превратится в девочку постарше, затем в старуху. Мне она кажется красивой. На фоне голубого сарафана ее темно-русые волосы и серо-голубые глаза выглядят светлее. Ее лицо выражает величайшую осведомленность и сострадание; оптимизм вопреки всем фактам, свидетельствующим об обратном.

Сил сажает уже распустившиеся тюльпаны у себя во дворе, потому что ей так велели. То есть, во сне ей явился умерший отец и приказал ей сажать тюльпаны. В потоке серотониновых образов, из-за которых она просыпалась уже несколько месяцев, он впервые что-то сказал, а Сил жаждала совета.

Когда отец умер, она думала, что была к этому готова, но она ошибалась. Из всех, кого она знала, отец единственный разделял ее удовольствие от амбивалентности. Сил думает, что она его подвела. Теперь в ее жизни больше нет людей старшего возраста, к тому же, два месяца назад начала сворачиваться программа по повышению грамотности, которой она руководила в Южном Окленде. В отличие от ее ремуэрских соседей, детей у Сил не было, и эта программа была лишь крупицей того, что она надеялась сделать, это было последнее, во что она верила всем сердцем.

Эдвард, ее муж, не знает, что с ней делать. Измученные раком родители умирают. Необходимости в доходе от ее работы нет. Перемены, говорит он, это новые возможности. Она могла бы отправиться в путешествие, написать докторскую, но она только смотрит на него и смеется.

Из окна спальни на втором этаже Эдвард наблюдает, как Сил уродует их лужайку. Он никогда не видел, чтобы кто-то был столь безутешен. Сегодня вечером он окажется в Сингапуре, куда едет на конференцию по природоохранному законодательству. Наконец он пожимает плечами и кричит ей через двор: «Я поехал. Позвоню из аэропорта».

Сил выпрямляется; продолжает. Она машет ему и убедительно улыбается. «Хорошо, удачи!»

Украдкой она отсчитывает шаги, отделяющие его от такси. В последнее время Эдвард мешает ей контактировать с отцом. Она гладит посаженные тюльпаны: ну вот и готово. Вспоминает, как читала когда-то, что шейкеры[55] разговаривают с посаженными ими растениями, желают им всего хорошего.

Тюльпаны вянут, пока самолет Эдварда летит где-то над Австралией.

Заниматься ченнелингом лучше, чем быть официанткой, радостно думает Дейрдре Сэксон.

Прошло больше половины сессии, которая длится шесть часов, не считая перерыва на обед, — наступает момент, когда она проводит присутствующих в Пещеру Воспоминаний, чтобы они отыскали свое право по рождению — «…В пещере темно. Она приветствует вас. Вы спотыкаетесь в темноте, вам страшно». Сама она вспоминает историю похищенной Персефоны — совместное ритуальное пение помогает задать нужный настрой.

Двенадцать женщин самых разных форм и возрастов сидят скрестив ноги на полу в ремуэрской англиканской церкви. Сил Дэвис — одна из них.

«А теперь из комнаты на первом этаже льется свет. Вас к нему тянет, но ноги отяжелели…» — Дейрдре по-прежнему считает себя актрисой. Она по-своему величественна. Сегодня она отхватит тысячу долларов, что покроет счета за квартиру и ремонт подшипников в ее машине-развалюхе. Большинство актрис, с которыми Дейрдре училась, теперь работают психотерапевтками или пиарщицами. Ченнелинг дает ей фору. В течение недели она свободна и может ходить на кастинги и репетиции, если ее когда-нибудь утвердят хоть на какую-то роль.

На нее пялится сидящая сбоку женщина в кашемировых трениках. В такие моменты многие теряют самообладание, но эта женщина, наоборот, бдительна и собранна. Все остальные в глубоком трансе. Дейрдре пробует адресовать последние слова из Монолога Героя ей: «А теперь вы можете решить: уйти прямо сейчас или попробовать подняться по ступеням». На лице женщины мелькает еле заметная печальная улыбка.

Дейрдре вынуждена с этим разбираться. «У вас есть выбор», — повторяет она, трогая Сил за плечо. «Но я не хочу выбирать», — отвечает та. «Постарайтесь не бояться, — журчит голос Дейрдре. — Я знаю, что подобные встречи обнажают… чувства».

Но Сил самообладания не теряет. Она встает, переодевается и уходит, кидая спортивную сумку в машину. «Чувства». Поход сюда был глупой затеей. Больше всего ее расстраивает именно глупость, потому что за ней стоит низкое качество внимания. «Чувства». Ей кажется, что эта неряшливая женщина уничтожила ее. Если люди не желают получать новую информацию, то смысла нет. Чувства — это дерьмо, улыбается Сил, чувствуя себя сильной и раскованной. Хитрость в том, чтобы исчезнуть. Она решает прокатиться.

Центральная улица Отахуху, за пальмами разворачивается кровавый закат.

Радио в красивой белой машине Сил настроено на «Дабл-ю-эн-си-эн», концертная программа. «Антонио Ви-валь-ди, — объявляет диктор голосом чересчур образованного человека, — „Маг-ниф-и-кат“, прямо сейчас на „Дабл-ю-эн-си-эн“». Автомобиль Сил едет мимо обшарпанных многоэтажек, бургерных, магазинов подержанной бытовой техники. Сил кроет от этого контраста, она его впитывает.

Когда программу по повышению грамотности перестали финансировать, все ожидали, что Сил останется и попробует найти частных инвесторов. Пусть эта страна станет тем, чего она заслуживает, — вздыхает она. Жилые бунгало в переулках Отахуху, построенные в тридцатые годы как социальное жилье, теперь проданы инвесторам и сдаются в аренду бедным —

А сейчас мы услышим скерцо Шопена. Скерцо № 2 си-бемоль минор, сочинение 31 Фредерика Шопена. Шопена обвиняли в заимствовании скерцо у Бетховена, и хотя слово «скерцо» переводится как «шутка», большинство шуток Шопена были не слишком веселыми, — Сил больше не в силах терпеть голос этого самодовольного мужчины. Она крутит колесико радио.

Последние лучи дневного света пробиваются сквозь доски изгороди. Голос Андре Грегори, известного актера и режиссера: «Пожалуй, я начну с путешествия отдельного человека к самому себе». Да, так не в этом ли проблема? Она перещелкивает обратно на концертную программу, первые четыре такта из Партиты си-минор Баха пронзают ее насквозь, и снова внутри срабатывает сигнал тревоги.

Небо темнеет. Уже почти полночь. Сил долго ехала куда глаза глядят. Она паркует машину в центре Окленда рядом с причалами. Идет пешком. Срезает через автовокзал, мимо ползет свет фар последнего автобуса. Она всё так же слушает партиту Баха в исполнении виолончелиста Уте Уге, любое прикосновение к четырем струнам инструмента отзывается в ее теле узнаванием. Она думает о стихотворении Энн Уолдман «Девочки»:

Рождественская гирлянда с разноцветными фонариками мигает в витрине «Терминал кафе». Сил решает выпить чашку чая. Садится рядом с лысеющим корректором, работающим по вечерам, — тот ковыряет яичницу на тарелке в свете флуоресцентных ламп. Она быстро пишет что-то в дневнике, который носит с собой повсюду уже четвертый месяц. Туристические плакаты рекламируют отдых на солнце. Я записываю всё это, чтобы кто-то другой смог это прочесть, когда наступит конец света… Сил делает глоток чая и вздыхает.

Максу Бохнеру не потребовалось много времени, чтобы избавиться от сотрудников Дома Гёте. Им было неловко за количество людей, пришедших на чтения, впрочем, ему было наплевать. DAAD[56] полностью оплатила его тур по региону Австралазии в счет уплаты какого-то долга его издателю. На следующей неделе он будет в Токио. Несмотря на картонный фасад первого мира — высотки в центре, IBM и Infotech, — больше всего Новая Зеландия напоминает ему о путешествии в Баварию до постройки Стены. Очевидно, здесь не были готовы к его последней книге, «Туалет».

Он прогулялся по Карангахапе-роуд и дошел до отеля «Окленд Интерконтиненталь» в центре города. Среди бизнесменов, занимавших почетные места у стойки пиано-бара, сидели две девушки, и выглядели они как мультяшные шлюхи. Скорее всего, студентки местной школы искусств. Он задумался, а докатилось ли перформативное искусство до Новой Зеландии? Успели ли особо чувствительные барышни сменить гончарное дело на засовывание кореньев себе в анусы?

Грейс — очень красивая девушка с длинными волосами и полинезийскими корнями. Девушка с короткой стрижкой выглядит встревоженной — второсортная панкушка а-ля ранний Кройцберг. Она представилась Грэвити. Они обе приняли его за легкую мишень, и это его забавляло.

Задолго до того, как бармен объявил о последнем раунде, они договорились продолжить у Макса. Пока Грейс под столом водила рукой по его промежности, Грэвити наконец набралась храбрости и назвала цену в триста долларов. Она наверняка подняла ставку, услышав, что он остановился в «Пан Пасифик». Он перевел доллары в марки и решил, что цена вполне приемлемая. Максу нравилось любительское порно: как лицо человека то приближается, то удаляется под маской сексуальности. Вот бы сделать так, чтобы симпатичная ему отсосала, тогда ладно, впрочем, было бы интересно понаблюдать за ними обеими, особенно, если о таком раскладе они пока не думали…

Пошатываясь в гостиничном холле, пьяные девушки горланят припев какой-то студенческой песни, эх, молодежь —

Это же про местных говорят, что они ебут овец? Вчера утром в самолете двое парней-животноводов распылили какое-то средство от насекомых по всему салону.

Взявшись за руки и спотыкаясь, троица идет через заставленный кадками с папоротником мраморный атриум. Мимо проходит властного вида женщина в дорогом костюме, за ней по пятам — какой-то клоун в парадном пиджаке, видно, что он ее о чем-то умоляет.

«Наша компания лидирует по количеству корпоративных пожертвований в Тихоокеанском регионе». Женщина говорит голосом воспитательницы детского сада, переборщившей с ксанаксом. «Но ведь пожертвования — это партнерство». Клоун, похоже, ничего не понимает. Он спешит за ней — ошалелый, отчаявшийся.

Макс вспоминает шутку, которую он услышал до этого в Доме Гёте, как раз про то, как ебут овец. «Эй, — говорит он. — Вам это должно зайти. Слышали шутку об овце в Те Куити? Только представьте, еду я в своей машине в Те Куити и вдруг вижу, как какой-то парень трахает овцу. Что это за город такой, думаю я. Еду дальше, еще одна ферма, фермер тоже долбит овечку. Доезжаю до третьей фермы, там, облокотившись на забор, стоит парнишка и развлекает себя сам — вот это странно».

Корпоративная принцесса и ее шут проходят через автоматические двери. Она тут же об этом жалеет. «Поймите же, — терпеливо объясняет она, — Инопланетный институт нисколько не укрепит имидж, который мы стремимся поддерживать». Она надеется, что ее машину подадут побыстрее. «Почитайте наш годовой отчет, — говорит она. — Мы поддерживаем спортивные мероприятия, мы поддерживаем ремесла коренных народов, поддерживаем балет».

Доктор Томас Армстронг искренне удивлен. Выходит, она знает, о чем речь. Они разговаривали по телефону, и видимо, она прочитала все двадцать страниц его предложения.

— И вот я захожу в ближайший бар и спрашиваю, что всё это значит? — Макс подталкивает девушек в сторону лифтов. — «А, — говорит бармен, — так последний — это Том». — «И почему же он играется со своей макарониной?» — «Да потому что, — говорит бармен, — с ним ни одна овца не пойдет!»

Женщина в костюме смущенно улыбается. «Разве вам не понравился ужин? Я просто хотела познакомиться с кем-нибудь, кто верит в НЛО». Наконец у тротуара притормаживает черный седан. Она бросается к машине, а Томас Армстронг остается стоять, униженный и недоуменный. Видать, он чудак? Он неуклюже бежит за ее машиной. «Так давай же, купи меня! Запри меня в клетке! Я не попрошайка!» Он переходит на крик: «Силы аккумулируются, и я ничем не смогу тебе помочь!»

В номере девочки тычут пальцами друг в дружку, толкаются, хихикают. Максу кажется, что он чего-то не догоняет.

На Мэйорал-Драйв машина поворачивает направо и, съехав с холма, теряется на улицах города. Алчность и зло. Томас, может, и бессилен перед городом в его нынешнем виде, но по крайней мере его знание с ним. Он кричит слегка срывающимся голосом:

БУДУЩЕЕ НАМ НЕПОДВЛАСТНО

— в никуда.

Снова «Терминал кафе», мужчина с яичницей ушел. У Сил остыл чай. Но она не уходит, потому что всё происходящее с ней с тех пор, как она села сегодня за руль, заряжено чем-то особенным…

Глядя на Грейс, можно подумать, что у нее было счастливое, безмятежное детство, но это не совсем так. В данный момент ее пятидесятитрехлетняя мать живет в Короманделе с парнем, которому, дай бог, двадцать четыре. Она не знала ни своего отца из маори, ни хоть каких-то родственников по его линии. Последние два года в университете — самый длительный период в ее жизни, когда она оставалась на одном месте. Иногда Грэвити пыталась убедить ее в том, что их план с эскортом/съемом поможет ей разобраться со своим неоднозначным отношением к беспорядочным связям матери. Вероятнее всего, однако, это был способ разобраться с ее неоднозначным отношением к Грэвити. Грэвити всегда знала, что делать. Безрассудные действия, подпитываемые витиеватой логикой. Грэвити неслась на всех парах, но конкретного пункта назначения перед ней не было. Это заводило Грейс, которая в глубине души считала, что лучше понимает, что к чему. Грейс думала, что сможет ее защитить.

Немец разливает три стакана чистого виски, подначивает их комментариями с сексуальным подтекстом, очевидно считая, что девушкам их не понять. У него лысая продолговатая голова и ноги колесом. В начале вечера, пока девочки наряжались дома у Грейс, они придумали новый сценарий: Грейс будет налегать на сексуальность — встряхивать волосами, выпячивать грудь, а Грэвити станет тянуть время историями. «Доверься мне», — сказала Грэвити.

Поэтому когда Макс рассказывает им, что ему нравится «наблюдать», Грейс вздрагивает, но Грэвити парирует: «А слушать ты любишь?»

— Само собой, — отвечает Макс, предвкушая грязную историю.

— Действительно. Что такое секс без коммуникации? — невозмутимо говорит Грейс.

Девушки достаточно похожи, чтобы совершенно его запутать. Едва он начинает думать, что главная здесь Грэвити, как вступает Грейс. Она снимает с себя рубашку, жеманно берет в руку его член и поддерживает шутливую беседу с Грэвити о художественной литературе, вуайеризме, о надпочечниках и Гёте. Иногда их выносит на плато, где они могут быть самими собой и друг дружкой, быть вместе в едином моменте, что гораздо лучше, чем сливаться воедино.

Эту часть Грейс любит больше всего, Грэвити же больше интересует, что происходит с ней в присутствии всех этих мужчин. Заводит ли ее это? И да, и нет. Она создает персонажа, который не вполне она сама; с любопытством и досадой она наблюдает за тем, как безотказно это работает с мужчинами. Словно подтверждает то, насколько на самом деле она им всем отвратительна. Всякий раз глядя на Макса, она широко распахивает глаза. Однажды, проделывая эти трюки в одиночку, она-таки позволила одному мужику ее трахнуть. Он давил, канючил, умолял, и в конце-концов она согласилась. У нее тогда никого не было, а всё это тисканье ее возбудило, совсем чуточку, и она поддалась. Ей было стыдно за то, что она потеряла контроль, но сам по себе трах оказался на удивление безобидным. Она не рассказывала об этом случае Грейс — хотела, чтобы Грейс знала ее лишь с определенной стороны.

«В некотором царстве…» — начинает Грейс. Когда-то она читала сказку об умении ждать и всегда знала, что однажды эта сказка ей пригодится. Пусть ублюдки подождут. Принцесса и шесть ее братьев, которых злая мачеха превратила в жаб. Задача принцессы: освободить их, сшив рубахи из морских водорослей, не проронив при этом ни звука.

— Потрогай мой член, — стонет Макс.

— Подожди, мы почти дошли до морали, до финала истории, — отвечает Грэвити. — Действовать несложно. Гораздо сложнее не делать ничего вообще.

Она кивает Грейс, и та хватает свою рубашку. В считанные секунды девушки оказываются за дверями номера.

Сил поднимает глаза, разглядывает пустое автобусное депо через дорогу от «Терминал кафе».

Омраченный новым поражением, Томас Армстронг садится в свою крошечную машину и едет в центр. В тот самый момент, когда он проезжает мимо входа в «Пан Пасифик» на Кук-стрит, из отеля на тротуар выскакивают две девушки, смеясь и держась за руки, они бегут параллельно его машине.

ВСТРЕТИМСЯ В АСТРАЛЬНОЙ ПЛОСКОСТИ —

Мерцают желтые уличные фонари.

Сил ведет машину. На этот раз она чувствует побуждение. Она сворачивает направо на Альберт-стрит, затем налево на Суонсон-стрит — туда, где находится отель.

Томасу кажется, что он слышит голоса. Голос, который он слышит, похож на голос Сил: «Осанна, истинно говорю вам, люди Земли идут к своей погибели, падут многие!» Он сворачивает направо на Уэллсли-стрит, налево на Альберт-стрит.

Голос Тома эхом разлетается по машине Сил: «Сознание мира сковано летаргическим сном. Оно не желает просыпаться!» Автомобиль несется мимо офисных зданий, где горят люминесцентные лампы, мимо пьяниц и круглосуточной парковки —

Он сворачивает направо на Виктория-стрит, объезжает Альберт-парк, чтобы выехать к Принсес-стрит — его направляют теперь не только голоса, но и знаки: «American Express», первые четыре буквы погасли — «ICan Express»[57]; к востоку от него на Графтон-роуд слова «Peace Infomix» выделяются красным цветом над одним из зданий. «Мы последнее поколение», — произносит голос Сил.

Сил мчит на север по Форт-стрит, южнее по Принсес, восточнее по Саймондс. Голос в голове пульсирует в кончиках ее пальцев, управляет рулем: «Мы последнее поколение», — кажется, будто всё ощущение возможности высосали из городского ландшафта и направили на два гигантских синих электрических табло — «Peace Infomix» — ее машина направляется к ним —

Но едва Сил поворачивает за угол на Графтон-роуд, ее белая машина притормаживает и голоса пропадают. Кончился бензин. Она выходит в ночь прямо под табло, но здесь ничего нет, только стрекот сверчков. Она совсем одна. До ближайшей работающей автозаправочной станции две мили, на дороге пусто, она еще туже запахивает куртку, сдерживает слезы.

Крошечные желтые фары на углу Саймондс-стрит и Графтон-роуд. Из машины выходит мужчина. «Вам нужна помощь?» — спрашивает он.

Это его голос Сил слышала в машине. Нужна ли ей помощь? «Да, да, очень нужна». Томас тоже узнает ее голос. «Нам всем нужна помощь». Он приобнимает ее за плечи. Ей кажется, что она вернулась домой.

— Томас Армстронг.

— Я Сил.

Два маленьких тела кружатся в огнях моста Ньютона, над ними надпись «Peace Infomix». Звук сирен смешивается с полуночным саксофоном.

Позже они сидят в круглосуточном бистро возле Херн-Бэй, и Сил кажется, что она может рассказать Томасу абсолютно всё. Сам факт, что кто-то ее слушает, помогает ей найти нужные слова. Над их кабинкой, там, где должен быть музыкальный автомат, висит картина с горой Рангитото — потухшим вулканом, нависающим над Оклендской гаванью, он извергался семьсот лет назад, или, может, этому только предстоит случиться? Один-единственный кратер на вершине горы изрыгает огненные шары в океан —

Сил ведет себя застенчиво, по-девичьи.

— Всю весну, — говорит она, указательным пальцем рисуя мелкие узоры на тающей свече, — я чувствовала, что нахожусь на грани чего-то, словно что-то застряло в горле. Какая-то невероятная грусть, но грусть хорошая. Я не хочу, чтобы она проходила.

Томас как будто это игнорирует. «Я бы не стал придавать этому значение». Ей не по себе, еще немного, и она пойдет на попятную.

— Грусть, которую ты чувствуешь, это лишь порог. До него доходят не все. Сейчас у тебя обострилась чувствительность. В тебе просыпается нечто берущее начало далеко за пределами твоей жизни, и оно ведет тебя к тому, о чем ты давно позабыла. Но не зацикливайся. Используй это для того, чтобы перейти на другую сторону…

Она допускает, что всё так. Впервые за последнее время-то ей предлагают что-то новое. Она интересуется, связан ли со всем этим голос ее отца, его указание посадить тюльпаны.

Томас уверен, что связь есть. «Пыталось прорваться что-то иное».

Она сомневается, вспоминая о фиаско на сессии ченнелинга.

— Ну, я не знаю.

— Инопланетная исследовательская группа, ИИГ, чьи интересы я представляю, следит за разрывами в атмосфере. Совсем скоро на поверхности Земли произойдут большие изменения —

— Вы ученый? — Сил почтительно отклоняется назад.

— Нет, вообще я врач в университетском медпункте. Но добровольная основа нашего института позволяет нам говорить правду. Понимаете, те вибрирующие создания, существование которых, вы, кажется, ощущаете… нам жизненно необходимо выйти с ними на связь.

Его напор забавляет Сил. Однако произошедшее не вписывается ни в какие рамки и даже кажется ей в каком-то смысле убедительным, ведь всё случилось неожиданно и против ее воли.

— Я не понимаю, о чем вы меня просите, — увиливает она.

— Думаю, вы понимаете.

А затем он ведет ее в секретную лабораторию под пустующим складом. Все члены ИИГ: Вайолет, Бетти, Боб, Ирен, а также Ли и Гарольд — увлеченно работают в комнате, забитой осцилляторами, чертежами, графиками и утробными плодами в стеклянных банках. Сборище самых нелепых и одержимых тетушек и дядюшек из пригорода, каких Сил только доводилось встречать. Когда-то она относилась ко всем толстякам, прыщавым и безумцам с симпатией, потому что знала, что отличается от них. Она вскрикивает.

Проснувшись на следующий день поздно, она решает об этом не думать. Идет в парикмахерскую в центре города. Администраторка салона говорит, что колористка опаздывает, предлагает ей тем временем сделать маникюр. Она вызывает маникюрщицу, и к ним выходит Бетти — толстушка в полиэстеровом брючном костюме из ИИГ.

Бетти с жадностью набрасывается на руки Сил.

— Привет, Сил, — сияя, говорит она.

И Сил сдается; потихоньку она становится талисманом ИИГ. Кажется, Томас был прав насчет ее грусти и ее снов, считая их средством передачи, потому что спустя несколько дней Сил пишет что-то в тетради и чувствует, как ее рукой управляет некая сила.

«Меня — зовут — Сананда. Мирские заботы тебя не касаются. Наберись терпения, ибо скоро я прибуду».

Об автоматическом письме Сил не известно. Она никогда не мечтала подобно сюрреалистам двадцатых годов в Париже видеть невообразимые конструкции эпохи сновидений Робера Десноса. Она наблюдает за своей правой рукой, словно та ей не принадлежит. Рука движется. Это движение зажимает ее в тисках паники, будто она наполнена чем-то, что не хочет потерять.

Поначалу послания содержат ошибки. Она не пытается понять их смысл, понять, не метафора ли «Сананда». Томас в полном восторге. Словно последние четыре месяца она была погружена в какую-то спячку, готовившую ее к более активной фазе. В своих посланиях Сананда описывает планетыблизнецы, Кларион и Церус, на которых он обитает. Бывают дни, когда послания не приходят, даже если она сидит наготове с ручкой и тетрадью. Сил учится ждать.

В середине ноября Сил получает послание, в котором Сананда сообщает о своей готовности встретиться с ней, Томасом и всеми остальными. Стрелка дрожит рядом с буквой «а» в слове «встреча», после чего всё обрывается. Когда? Сил задает этот вопрос всем телом, и наконец ее кулак разжимается, буквы катятся по странице:

«В субботу».

Но где? — вопрос стучит в ее голове, и Сананда начинает двигать рукой Сил, складывая слова:

«На поле для регби. Бладуорт-филд».

26 НОЯБРЯ — ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ

И вот в субботу утром Сил и Томас, а также Вайолет, Бетти, Гарольд, Боб, Айлин и Ли приезжают на Бладуорт-филд на белой машине Сил. Айлин привезла всё для пикника. Боб взял с собой фотоаппарат. Бетти раздает семь пар специальных темных очков, которые защитят их от насыщенных отрицательно заряженными ионами атмосферных лучей. Вдалеке дремлет Рангитото, его видно практически из любой точки города. Конец весны, стоит солнечный день, небо исчерчено облаками. Кроме как есть и разговаривать, на Бладуорт-филд делать нечего, поэтому Томас расстилает покрывало, и именно этим они и занимаются.

Проходят часы. Насыщение превращается в пресыщение с едва заметными уколами тревожности. Айлин убирает набор для пикника, все надевают очки. Они садятся в круг, скрестив ноги, и высматривают в небе Кларион и Церус, словно собачья стая, воющая на луну.

К трем часам дня они перебирают остатки еды в корзине для пикника. Вайолет мрачно жует одно из яблок Айлин. Эта Сил ей никогда не нравилась. Бобу скучно. Ди, недалекий сынок Айлин, фанат тяжелого металла, лопает пузырьки на полиэтиленовой пленке. Сил остро чувствует настроение присутствующих. Она виновато шепчет: «Ведь в послании ничего не было сказано о времени». Даже Томас снимает специальные очки. А потом Сил замечает какую-то фигуру — та идет через поле в их сторону.

Человек в черном. Тощий. Ростом шесть с половиной футов, черное пальто, длинные темные волосы с проседью. «Смотрите!» — вскрикивает Сил. Она слышит, как вибрирует воздух.

Сил ищет подарок — бутылку воды из корзины для пикника — и бежит через поле ему навстречу. Айлин пытается ее удержать: «Постой, он похож на сумасшедшего».

— Нет, — гремит Томас, — пусти ее.

Когда Сил доходит до человека, она чувствует, как сквозь нее бьет его энергия. «Хотите попить?» — смущенно предлагает она. Человек отвечает: «Нет». Он уходит, и чувство потери затапливает всё вокруг. Она бежит обратно к группе. «Дыня, дыня, где дыня?» Никто не может найти дыню, и вместе с Ли она бежит проверить в машине. Ли рыщет в багажнике и протягивает Сил маленькую круглую дыню. Повинуясь слепому инстинкту, она бросается к стремительно уменьшающейся фигуре человека. Он идет к сточной трубе, вмурованной в стену у подножия холма и зияющей, как вход в катакомбы. Солнце стремительно заваливается за холм, мужчину плохо видно, и, когда Сил прищуривается из-за солнца, его уже и след простыл.

Вновь рассевшись на пледе для пикника, участники не приходят к согласию. «Но ведь Сананда обещал нам космический корабль», — печально произносит Гарольд. «Неужели ты не понимаешь? — со всё возрастающей уверенностью спрашивает его Томас. — Это проверка. Они указывают нам на пределы наших ожиданий». — «Ну не знаю, — жалуется Айлин, — им надо лечиться».

Сил стоит одна посреди пустого поля, вглядывается в сточную трубу. Вид ее хрупкой фигуры подводит Томаса к новому аргументу. «Этого не объяснить словами!» — восклицает он.

Сил стоит не шелохнувшись, протягивая дыню, ее оранжевый сарафан развевается на ветру; подобно Кристине с полотна Эндрю Уайета, она застыла в ожидании. Она безмерно тронута.

— Мы не какой-то там эскорт. Мы студентки, — объясняет Грэвити.

Она устроилась рядом с детективом, отдыхающим после дежурства в лаунж-баре отеля «Карлтон-Армс». В соответствии с их планом, Грейс курсирует по бару и флиртует с доброй половиной парнелловской команды по регби. Грейс выглядит очень соблазнительно: крошечное черное платье-комбинация, длинные черные волосы спадают на обнаженные плечи и шею. Грэвити — чопорная сутенерка — подсказывает мужчине, куда смотреть. «Грейс — маори», — говорит она. Однако раса не вызывает никакой реакции. Грэвити делает еще одну попытку. «Она приехала в город совсем недавно». Мужчина по-прежнему молчит.

Грэвити пытается понять, он тупой или притворяется. «Мы любим новые знакомства, — произносит она медленно, — любим приятно проводить время, понимаете, о чем я?» Он кивает, как будто наконец сообразив, о чем она говорит. «Мой отец — американец, прямо как вы». По его лицу скользит тень мысли, пока он придирчиво ее разглядывает. Она принимает это за заинтересованность. «Может, переместимся к вам в номер? Вы бы показали нам, чем вы любите заниматься?»

Наконец, он улыбается. «Ты знаешь, кто я?» Она не знает. «Я мог бы арестовать вас обеих. Но не стану».

Спустя пару минут он стоит на коленях в своем номере, его лысая голова покачивается под длинной юбкой Грэвити. Грэвити это кажется увлекательным приключением. У мужчины закрученные кверху усы. Щекотно. Грэвити откидывает голову назад, притворно стонет и подмигивает Грейс — та сидит на кровати, перещелкивает каналы и мечтает оказаться где угодно, лишь бы не здесь.

Поэтому когда на следующий день по дороге на учебу Грэвити радуется такому легкому заработку, Грейс готова взорваться. Это какой-то пиздец — Грэвити использует ее как свою дублершу, проворачивая что-то невообразимое и извращенное, не имеющее к ней никакого отношения. Но поскольку она позволила всему этому зайти настолько далеко и сама стала участницей происходящего, то теперь она даже не может ничего сказать, потому что сказать хоть что-то — всё равно что высказать вообще всё, поэтому она просто говорит «нет» и иногда мрачное «да».

Они проходят мимо красиво одетой женщины среднего возраста, раздающей в торговом центре какие-то чокнутые листовки. На свидетельницу Иеговы она не похожа. «Спешите прочесть о потопе! Потоп грядет!»

Эта женщина — Сил.

Грэвити вырывает одну из розовых листовок из рук Грейс, сминает ее и отпускает шуточку. «Боже, — думает Грейс, — иногда Грэвити вытворяет такую херню, что на нее просто невозможно смотреть».

За дверями торгового центра звучит голос Сил. «Наше учение вас спасет! Спешите прочесть о потопе!»

Грэвити чувствует себя ужасно. Она чувствует тяжесть всего, что не говорит Грейс, а если она больше не вожак в их дружбе, то кто же она? Она чувствует, как назревает что-то, о чем она не смеет заговорить. «Слушай, — говорит Грэвити, — думаю, что я не пойду сегодня на антропологию. Позвонишь мне, когда будешь у Линдси?» Грейс едва ли замечает, что Грэвити уходит.

— У нас есть друзья, — кричит Сил, — на других планетах.

Грейс интересно, почему внешность этой женщины кажется ей гораздо притягательнее, нежели ее апокалиптическая тирада. Она возвращается и берет еще одну листовку. Грейс кажется, что безумны в этой женщине только слова.

Когда Грейс, опоздав на пятнадцать минут, прокрадывается в аудиторию, видеозапись лекции Рейны Уаитири о провидце девятнадцатого века Те Уа из Таранаки уже идет. Студенты конспектируют, уткнувшись в тетради. На комнату опустилась истома.

Рейна Уаитири примерно одного возраста с Сил. У нее широкое волевое лицо, длинные волосы с проблесками седины. В отличие от Сил, по ней видно, что она чувствует себя на своем месте. Она не девушка среднего возраста, но женщина. Грейс чувствует, что Рейна Уаитири обращается к ней. Сегодня острее, чем в другие дни, она осознает, что она единственная студентка маори в аудитории.

«Спешите прочесть о потопе». Грейс еще раз смотрит на розовую листовку Сил. Разве поражение, привидевшееся Те Уа, не то же самое, что привиделось Сил?

Теперь, когда Грэвити решила не идти на учебу, день кажется длинным и бесполезным. До дома ехать сорок пять минут, и в любом случае дома слишком уныло: крошечная комнатка в одноэтажном доме в Нью-Линн, где Линдси Макгорен разрешил ей жить бесплатно, если раз в неделю она будет убираться и слушать его жалкие выдуманные истории о гламурной жизни обдолбышей в Лондоне. По крайней мере, он не пытался ее трахнуть. Грэвити надеется, что он гей.

Она идет в сторону центра по тоннелям под бывшим вокзалом. Здесь никого нет. Кто-то нанес на стену трафаретное изображение спящего вулкана Рангитото, Город Вулкана, Перебои 1998[58]. Она вспоминает, как в детстве посылала клич меж холмов неподалеку от Палмерстона и ее голос эхом возвращался к ней. Так что она решает попробовать и поначалу робко, а затем всё смелее запускает свой голос в тоннель. Он отзывается эхом. Она перебирает звуки разной высоты, от самого высокого до самого низкого, срывается на крик, и, когда кричать громче уже не выходит, она пинает стену. Сильнее, быстрее, пока не становится по-настоящему больно. Она хочет вывести эту боль из своего тела. Но ничего не меняется, и стена стоит так же, как и стояла.

Воскресенье, дома у Сил:

Благодаря листовкам Сил ИИГ пополнилась пятью новыми членами: Клиффорд, студент, изучающий историю Китая; Рейлин, помешанная на автомобилях подружка Боба; Артур, младший преподаватель в университете; Сьюзен, воспитательница в детском саду; и Грейс, путешествующая инкогнито с огромным диктофоном в сумке. Грейс хочет внедриться в группу в качестве включенного наблюдателя. Она собирается написать эссе по курсу антропологии, противопоставив в нем трагедию Те Уа и этих белых дуралеев из пригорода, и озаглавить его «Когда пророчество не сбывается». Никто не подозревает о затее Грейс. Ее считают очень славной девочкой.

С той чудесной ночи, когда машины Томаса и Сил пересеклись, Томас наблюдал стремительное развитие событий согласно великому замыслу, далеко превосходящему любые чаяния. За встречей на поле для регби последовали новые вспышки коммуникации с Санандой: подтверждение потопа и даже обещание о перемещении в другой мир. Порой Томас спрашивал себя, готов ли он. За все годы исследований он еще не переживал ничего похожего на контакт с межпланетным существом.

Ясный, залитый золотом воскресный день в Ремуэре. Все держатся за руки, сидя в тесном кругу на белом диване Сил, на ее турецких подушках, в креслах с подголовниками. Они надеются, что сегодня Сананда заговорит с ними через канал связи — то есть через Сил. Групповое песнопение помогает выровнять энергию в группе, превратить их в единый и мощный приемник. Сначала они поют очень тихо, и по мере того, как их голоса становятся громче, лицо Гарольда искажается, а Вайолет начинает дрожать. Вместе со стоном энергия выходит из его тела и входит в нее. Айлин пение постепенно выводит на новый уровень блаженства и осознанности. Она отмечает это про себя, и ее рот вытягивается, искривляется. Бетти просто рада участвовать в чем-то, не быть одной.

Поскольку к их группе присоединились пять новых членов, Томас зачитывает составленный им пресс-релиз, «опирающийся на учения миссис Дэвис». Он уверен, что необходимо предупредить остальной мир о вероятности катастрофы. После того, как он закончит читать, присутствующие смогут поставить подписи:

До сих пор пятеро новообращенных поддерживали всё происходящее. Однако теперь возникают вопросы. Почему эта дата и почему в Новой Зеландии? Значит ли это, что все умрут?

Если не укроются в горах, — говорит он. — Поэтому жизненно важно верить.

А потом Айлин выкладывает последний козырь.

— Конечно, прятаться придется не всем, — говорит она.

— Это пока не предназначено для печати, — подхватывает Томас и шепчет своим последователям, — но некоторых из нас заберут Космические Корабли.

А теперь угощения! Бетти вносит роскошный торт в форме серебряной летающей тарелки, который она пекла двое суток. Охи, ахи, все аплодируют.

Рейлин тайком выходит покурить, Боб умоляет ее вернуться: Это может спасти тебе жизнь.

Наступает время песен и игр, Бетти в роли заводилы. Они играют в недавно придуманную ею игру «Собираю багаж в космический вояж», доходят до шестого раунда, пока список не становится таким длинным, что все заходятся хохотом.

Рейлин требует личной аудиенции с осененным провидением доктором Армстронгом. Она пересказывает ему свои сны, и Томас стоически отводит глаза от ослепительного декольте Рейлин, пытаясь дать ей совет. Сьюзен играет несколько детсадовских песен на гитаре, не день, а сказка! Позже Сил и Томас усаживаются на ступеньки плечо к плечу и горячо обсуждают это чудо, а в это время Вайолет учит остальных пользоваться доской уиджи. Сил подливает всем оранжад.

Еще до наступления вечера Грейс присаживается рядом с Сил, на спрятанном диктофоне идет запись.

— Это всё как-то слишком, — говорит Грейс. — Разве все эти прибамбасы тебя не задевают?

— Если ты чего-то очень сильно хочешь, — вздыхая, пожимает плечами Сил, — ты хочешь, чтобы оно жило и для других людей тоже.

— Но откуда ты знаешь, что это правда?

— Когда я пишу, мои руки трясутся. Послания выталкивают из головы остальные мысли, я словно оказываюсь в открытом космосе. Пытаться понять бесполезно. Ты просто знаешь это, на уровне тела.

Сил смотрит на Грейс с таким понимающим видом, что становится страшно.

— А ты, — улыбается она, — ты веришь в наши учения?

И Грейс забывает обо всех ироничных формулировках, которые она сочиняла для своего эссе, и отвечает: «Я верю в тебя».

С того дня на Вулкан-лейн Грейс избегает Грэвити. В понедельник она остается дома, чтобы расшифровать аудиозапись встречи у Сил, сделать заметки. Она понимает, что Сил — катализатор экстремально апокалиптических предсказаний, в которые верит вся группа. До появления Сил ИИГ была лишь сборищем эксцентричных безумцев, они бы еще двадцать лет преспокойно изучали кем-то когда-то увиденные летающие тарелки. В то же время Грейс кажется, что Сил испытывает противоречивые чувства: эта женщина стремится к чему-то более глубокому, более истинному, чем проповедуемый ею вздор. Одна часть Грейс хочет понять, что известно Сил. Другая ее часть уже всё поняла и просто хочет ее защитить. Грейс чертит социограмму группы, рядом с именем Сил она рисует маленький тюльпан и думает: Я люблю Сил.

Около половины пятого Грэвити стучит в окно Грейс. Грэвити готова на всё, лишь бы помириться. Поэтому она избегает малейшего упоминания их ссоры на Вулкан-лейн. Грейс во всех подробностях рассказывает о встрече у Сил, и от того, как Грейс говорит об этой женщине, Грэвити становится не по себе, но она понимает, что лучше помалкивать. Всё равно Грэвити решила, что ей пора двигаться дальше. Она поняла, что в ее депрессивном состоянии духа виноват Линдси, и вчера она решила съехать из его дома.

«Всё это слишком отвратительно», — признается она, надеясь рассмешить Грейс. «Он разговаривает только о прошлом, к тому же факты в его историях не сходятся. Каким образом он мог написать Манифест ситуационистов вместе с Ги Дебором, если в то же самое время он жил с Полом Боулзом в Танжере?» Зачем Грэвити все эти мужчины, удивляется Грейс. «Я чувствую себя складом безнадежной брехни. Вдобавок он еще и зовет меня дорогушей».

После того, как Грэвити уходит домой — в квартиру какого-нибудь очередного торчка, который пустил ее пожить у себя, — Грейс слушает голос Сил в аудиозаписи:

Ее прозрачный голос посылает электрические разряды прямиком в сердце Грейс. Как один и тот же человек может быть так неправ и так прав одновременно? Она очарована убежденностью Сил, но боится за нее. Она чувствует, что находится на грани чего-то, словно что-то застряло в горле. Она сдерживает слезы.

В течение следующих недель ИИГ горячо и уверенно обращает в свою веру других. Они знают, что времени почти не осталось.

Томас больше не сдерживает себя во время консультаций в медпункте при университете. Сил проводит дни в ожидании новых посланий от Сананды, раздает листовки на Вулкан-лейн. Даже Бетти начинает рекомендовать клиенткам в салоне красоты акриловые накладные ногти вместо наращивания. Нарощенные ногти отрастут за нескольких недель, а мир так долго не продержится.

«Они назначили дату», — Грейс рассказывает Грэвити, когда они идут по Вулкан-лейн на пару по антропологии. «Они думают, что я одна из новых уверовавших. Как будто чем дольше они откладывают, тем больше шансов, что всё это сбудется. Будто иначе и быть не может».

Сегодня вечером Томас созвал экстренную встречу ИИГ у Сил дома. Грейс хочет записать встречу на диктофон, но боится, что ее уличат в предательстве, и просит Грэвити пойти вместе с ней.

— Хорошо, — соглашается Грэвити. Может, получится сторговаться. — Как насчет «Хайятта», Грейс? Сходим туда вместе?

— Я не могу.

— Боишься, что у тебя упадет плотность? — язвит Грэвити.

— Слушай, — говорит Грейс. — Тот спектакль был твоей идеей, а это моя. Я просто пытаюсь разобраться.

УВОЛЕН УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ДОКТОР, ОБЕЩАЮЩИЙ ПОТОП, гласит билборд журнала «Окленд cтар».

Грейс уверена, что Сил грозит опасность. «Ну же, Грэвити, ты должна мне помочь. Разве ты не понимаешь, — говорит она, — у нас почти не осталось времени».

К пяти вечера все уже знают, что Томаса уволили. Песнопений сегодня не будет. По комнате блуждает нервозный трепет. Сил давно не получала посланий от Сананды. Может, ее связь ослабла? Принято решение оставаться у Сил до тех пор, пока Сананда не свяжется с ними и не скажет, что делать дальше. К восьми вечера комната устлана спальниками и пустыми пачками из-под «Доритос». Рейлин и Боб собираются уходить, и от этого разброда только хуже, ведь чтобы Сананда смог выйти на связь, плотность должна увеличиваться —

Артур и Сьюзен сидят у ног Армстронга, как спаниели или как верные последователи. Они хотят, чтобы университет восстановил его в должности. Потому что, как говорит Сьюзен, «это просто нечестно». Артур добавляет: «Мы начнем сбор подписей».

Томас припоминает муки святых. «Нет, — произносит он. — Не надо ничего делать. Всё это только подтверждает истинность учения. Я держался за эту работу. Но теперь я готов. Я отдаю себя в Их руки».

Рейлин, Гарольд, Ли и Боб не столь уверены. Они захватили рюкзаки — вдруг Сананда их всё-таки призовет. Но вообще-то они могли бы уйти хоть сейчас.

— Он святой, — восторгается Айлин. — До чего же он вдохновляет.

И тут Бетти не выдерживает. Три недели назад, когда она приготовила торт — летающую тарелку, все были так счастливы, а она так старалась, не только ради Томаса, но и ради Боба тоже, и ради Рейлин, и Айлин, она пожертвовала гораздо большим, чем они думают, а вчера та анорексичная сука-администраторша рассказала боссу, что Бетти перестала наращивать ногти —

Бетти вскакивает из кресла. «Неужели всем наплевать? — кричит она. — Сегодня меня уволили из салона».

Томас роняет голову на колени. Лицо Сил заволакивает гадкое чувство вины.

В дверь звонят. Она открывает. «А, Грейс, — вздыхает она, — это ты». Рядом с Грейс — невысокая бледная девушка, похожая на панкушку. Сил не ждала новичков. «Это моя подруга Грэвити». У Сил появляется идея.

— Грэвити, — говорит она, — мне нужно поговорить с тобой на кухне.

Грэвити смотрит на Грейс и громко сглатывает.

На кухне Сил припирает Грэвити к машине для льда. «Сегодня мы должны получить указания от Сананды, — говорит она. — Было сказано, что в конце появится незнакомец».

Глаза Грэвити раскрываются шире.

— И вот пришла ты!

Улыбаясь, Сил провожает Грэвити внутрь. Она сообщает группе: «Нас поведет Грэвити».

Грэвити спешно пытается вспомнить всё, что Грейс рассказывала ей о ИИГ, о кассетах и заметках. «Давайте — эмм — помедитируем», — говорит она. Рейлин и Гарольд скептически разглядывают девушку. Почему она? Но исключать хоть какую-то возможность уже слишком поздно, и все нехотя берутся за руки. Ничего не происходит. Она смотрит на Сил, надеясь на ее поддержку, но та уставилась в потолок. Грэвити выглядит очень серьезной. «Я думаю, Сил должна сказать пару слов».

Сил всячески пытается скрыть глубокое раздражение, которое у нее вызывает эта девушка. «Мы собрались здесь по особому случаю, — разъясняет она поучительным тоном. — Мы почти у цели». Она откидывает голову назад на манер медиума во время спиритических сеансов. «Мы просим указаний о том, как покинуть этот мир».

В ответ раздается лишь гудение электрических лампочек.

— Грэвити? Ты ничего не хочешь добавить?

Грэвити пожимает плечами и качает головой: «Нет!»

К этому моменту присутствующие уже готовы разомкнуть руки. Айлин в отчаянии. Боб и Рейлин возмущены. Даже Томас понятия не имеет, что им теперь делать. А затем из кресла Бетти раздается отрывистое фырканье, громче, еще громче, она хватает ртом воздух, и из ее груди пытается вырваться голос Сананды —

— Ко мне пришли слова! Ко мне пришли слова! Ко мне пришли слова!

Все поворачиваются к Бетти, чье огромное тело сводит судорогой —

— Я САНАНДА! Ко мне пришли слова, ко мне пришли слова! Говорит Сананда! Нет, нет, не может быть, что это Я… Он говорит, хороша была Та, что вела вас, но — ох, не может быть, — сегодня вечером я знакомлю вас с пророчицей — Самой Бетти — величайшей из тех, кто когда-либо был или будет.

После этого дух исчезает, Бетти излучает довольство.

— А как же указания? — спрашивает Гарольд.

Сьюзен садится у ног Бетти.

— Сил ошиблась. Их огласит Бетти.

— Нам необходимы указания.

Айлин в растерянности.

— Не понимаю, что всё это значит.

— Я не могу описать, что произошло, — говорит Бетти. — Но это было по-настоящему. Он говорил через меня.

Все, кроме Сил, которая вышла на кухню, чтобы набраться смелости и всё отменить, столпились вокруг Бетти, как ученики доктора Шарко. «Просто отключи мозг!» — кричит Томас. «Я пытаюсь», — отвечает Бетти, она знает, что все застыли в ожидании, поэтому она снова закрывает глаза и говорит: «Я Сананда». Двенадцать голов придвигаются ближе, затаив дыхание. Сьюзен берет Бетти за руку. «Я благословляю вас ныне и навеки, и навеки, и навеки». Гарольд впивается взглядом в Томаса Армстронга. «И навеки, и навеки, и навеки». Томас качает головой, теряя надежду. «И навеки, и навеки, и навеки». Сьюзен поворачивается к Гарольду, но Бетти хватает ее за руку — «и навеки, и навеки, и навеки».

«И навеки, и навеки, и навеки», — жалкая и беспомощная литания Бетти эхом разносится по кухне. Сил ходит взад-вперед, жалея, что родилась на свет. «И навеки, и навеки».

А потом из-за двери кухни она видит лицо Грейс. У нее такое доверчивое, уверенное и надежное выражение лица, что Сил снова понимает, как ей следует поступить. Широким шагом она входит обратно в комнату, уверенная в себе, в своем лидерстве.

— Всё в порядке, — легко произносит она. — Сананда передал мне сообщение. Ожидания оправдались. Он сказал, я прошла проверку. Когда Они придут за нами, я не вернусь. И еще, Они приземлятся в полночь, 21 декабря.

— Где? — интересуется Грэвити.

— На теннисном корте. На моем заднем дворе.

21 ДЕКАБРЯ — ОТКРОВЕНИЕ САНАНДЫ

В то утро пресс-релиз доктора Армстронга наконец опубликовали в ежедневных новозеландских газетах — в юмористической рубрике, сопроводив фотографией дома Сил; под заголовком: «Предупреждение о потопе в Ремуэре». Айлин подала заявление об увольнении, Боб продал машину. Тронутый готовностью всех участников группы выносить подобные унижения, Сананда пообещал, что потоп начнется не раньше 12:15, чтобы все успели благополучно взойти на борт его космического корабля.

Гарольд, до прошлой недели работавший инженером, изучал воздействие межпланетных путешествий на человеческое тело. При прохождении сквозь зоны повышенной атмосферной плотности металл нагревается. Чтобы предотвратить ожог кожного покрова, необходимо снять с себя все металлические предметы.

В одиннадцать часов все одеты и готовы к вечеринке, воодушевленно снимают ботинки со стальным носком, позолоченные и посеребренные украшения. «А лифчик?» — встревоженно шепчет Айлин на ухо Грейс. «А, — отвечает та, — он на липучках». Без конца звонит телефон, журналисты жаждут продолжения истории. «Без комментариев», — отшивает их Сил. Она волнуется.

А потом в дверь звонят соседи: Мари Саваж и ее тупица-бойфренд. Семейство Саваж всегда ненавидело Эдварда и Сил. «Эй, миссис Дэвис?» — визгливо произносит Мари. «У нас тут небольшой потоп — в туалете! Не желаете ли зайти?» Они толкают друг друга в бок и едва не падают со смеху. Сил захлопывает дверь. «Моя мама думает, что вас надо упечь в дурку, — орет Мари в окно. — Вы нахрен спятили!»

Часы на камине показывают 11:52. Томас торжественно встает. «Думаю, пора идти».

Группа выстраивается цепочкой в гостиной рядом со стеклянными раздвигающимися дверьми, ведущими во внутренний дворик. «Так, — говорит Томас, — давайте повторим пароль. Сил?» Они с Сил всё отрепетировали. Вчера он упрашивал ее выйти на связь с Санандой еще раз, надеясь услышать что-то особенное, подтверждение, что они действительно избранные, и Он согласился. Может Томасу стоит всё отменить? В ту ночь, когда они с Сил ехали каждый в своей машине, она решила, что Томас понимает всё; единственное, чего ей тогда хотелось, — это позволить духам войти в ее тело. Бетти скачет от нетерпения, Айлин пребывает в состоянии скорбного экстаза, поэтому Сил откидывает голову назад и заводит:

— Я Привратник.

— Я сам себе Привратник, — отзывается группа.

— Я Указатель.

— Я Указываю себе путь.

И затем секретный шифр, который Томас заставил ее придумать:

— Где твоя шляпа?

И двенадцать голосов торжественно пропевают в ответ: «Я оставил шляпу дома».

Томас убирает паспорт во внутренний карман. «И всё идет без сучка, без задоринки», — вздыхает Бетти.

Торжественной вереницей они пересекают двор, шагают вниз по подсвеченным садовым ступеням в сторону теннисного корта Сил.

Сверчки и рассеянные звезды над кольцом освещенных улиц и домов, сияющим, точно пригородное гало. На теннисном корте все расходятся в стороны, образуют подобие круга, и после этого начинает звучать песня, в унисон —

Затем песня затихает, оставляя после себя только стрекот сверчков. Все вглядываются ввысь сквозь межзвездную темноту, но нет там ни метеоров, ни космических кораблей.

Поскольку Артур с работы не увольнялся и ничем не жертвовал, всё это начинает ему надоедать, он чувствует себя глупо. Он теребит очки. «Мама сказала, что она позвонит копам, если я не вернусь домой до часу ночи».

Томас хватает его за плечи. «Артур, прекрати, это проверка! Они делают это специально!»

Слишком поздно. Слова Артура прорывают плотину. Это горькое крушение всех надежд. «Нет!» — кричит Бетти, захлебываясь слезами, ее затапливает разочарование. «Всё это ложь! Мне теперь придется искать новую работу, а я только что закончила курсы и оххх, я больше не могу, это просто чудовищно».

Айлин потратила все сбережения, Боб продал машину, и пока все по очереди перечисляют, что каждый из них потерял, до них вдруг доходит, что у Сил по-прежнему есть дом, и теннисный корт, и машина —

«Она нас обманула», — гневно выпаливает Вайолет. Айлин и Боб рвут на части свои дурацкие паспорта, бросают клочки в Сил. Гарольд уходит. Бетти рыдает на плече у Сьюзен. Сил садится. Она выглядит испуганной, маленькой. Грейс не может этого вынести. Она не хочет ее изучать, она хочет ее спасти.

Грейс делает шаг вперед, сияя под стать своим длинным черным волосам и китайской куртке; она готова стать пророчицей.

— Подождите, — говорит она, — но ведь мир никуда не делся!

Заинтересованное выжидающее молчание.

— Вы же видите — потопа нет!

Грэвити поднимается с места напротив нее:

— Лажа какая-то.

Но Сьюзен уже на полшага впереди.

— Нет, — произносит она не совсем уверенно, — она имеет в виду, что это мы его остановили.

— Мы спасены? — спрашивает Айлин.

И Гарольд подхватывает:

— Мы остановили потоп!

— Возрадуемся же этой благой вести! — восклицает Бетти. Ее рыдания остались в далеком прошлом.

Все обнимаются, кто-то запевает традиционную новозеландскую застольную песню, и все подпевают, Боб откупоривает бутылку шампанского, которую он припас для Клариона, пара минут — и вот все уже пускаются в пляс.

Самосуд превратился в нечто наподобие оргии при церковной школе. Сил с облегчением наблюдает. Грейс торжествует. Она подлетает, чтобы обнять хмурую Грэвити, которая не может поверить, что людям, пусть даже таким, так мало надо для счастья.

— Грейс, это какая-то лажа, — говорит она. — Подхалимский, сентиментальный бред.

С отвращением и жалостью она смотрит, как Айлин и Вайолет танцуют в своих платьях с цветочным принтом, Томас победоносно машет руками, а потом девушки заводят детсадовский танец маленьких утят.

— Весь этот город — откровенная лажа! Вся страна — лажа!

Но разве эти люди чем-то отличаются от Линдси и других ее знакомых? И почему Грейс этого не замечает?

— Знаешь, подруга, да ну нахрен, — говорит она, отходя в сторону, — я поехала в Нью-Йорк.

Грейс отворачивается и обвивает руками Сил Дэвис; вечеринка продолжается, двенадцать людей в экстазе поют:

Часть 2: Нью-Йорк

ПРОШЛИ ГОДЫ.

Больше всего в первые месяцы жизни в Нью-Йорке Грэвити впечатляют художники, поэтому она тоже становится художницей.

Семь лет она проводит не выезжая из города. У нее нет друзей за пределами Манхеттена, а для того, чтобы быть туристкой, у нее нет ни денег, ни уверенности в себе. Иногда она ездит до конечных станций метро: Фар-Рокавей, Брод-Чаннел, Ист-Нью-Йорк и Кони-Айленд, Бронксский зоопарк. Она гуляет одна; в сумке куча книг, шоколадный батончик, яблоко. Она помнит, что в Бронксском зоопарке морских тюленей кормят в три часа дня… Иногда с ней заговаривают незнакомцы. Она принимает это за магические знаки. Она гуляет вдоль набережной Кони-Айленда, потягивая кофе и разглядывая древние артефакты увеселений Нью-Йорка: самые большие в мире деревянные американские горки, Человек-гамбургер, тир. Она живет в двойном мире грез: среди призраков чужих историй, различаемых ею в окружающем пейзаже, и снов, от которых она просыпается среди ночи в поту и слезах, — снов о доме. Она смотрит на многоэтажки Кони-Айленда и задается вопросом, знает ли хоть кто-то, из какого окна выпрыгнул певец Фил Окс.

В некоторых частях города вне Манхэттена поезда метро выезжают из подсвеченной темноты тоннеля на расшатанные пути над землей. В такие моменты Грэвити кажется, что она действительно путешествует. На обратном пути домой вдали вырастает Манхэттен, зыбкий мираж, Изумрудный город, виднеющийся сквозь маки, а потом поезд исчезает под землей.

Чем дольше она здесь живет, тем более невозможным становится письмо домой. Она больше не та, кем была в Новой Зеландии, но она до сих пор не знает, кто она теперь.

Она рвет письмо на части.

Не слишком ли она обороняется? Она пробует снова —

Это должно сгодиться.

Крошечная спальня Грэвити похожа на каюту на корабле. Она ворочается с боку на бок, 9:10 утра. Хочет стряхнуть этот утренний сон, ветви дерева кауаи тянутся к ней, а потом она видит, как поезд переезжает ей руки. Зарешеченное окно выходит в узкий проход меж кирпичных стен. В сорока сантиметрах от окна спальни оглушительно шумит вентиляционная труба из китайского ресторана этажом ниже.

Грэвити бросает попытки уснуть снова и в 9:25 идет заваривать кофе. Она слушает утренний эфир на радио «Дабл-ю-эн-си-эн». Мотив бетховенской сонаты для фортепиано сменяется сводками погоды и рекламой. В Манхэттене 52 градуса по Фаренгейту. Вот так новости!

Она заливает кипятком кофе в стеклянном кофейнике.

Грэвити знает, что ей надо поесть, пусть и не хочется. Она достает из холодильника средних размеров грейпфрут, делит его пополам, режет на маленькие дольки.

Вторая комната в двухкомнатной квартире Грэвити завалена коробками, рисунками, обувью, ее скульптурами, на сварочном столе груда непрочитанных журналов.

Разрезать восковую поверхность грейпфрута получается только приложив большое усилие. По радио говорят о религии, о Боге —

На кухонном шкафчике вместо дверцы висит японский свиток. Четыре иероглифа означают «Великий голод». Это Грэвити пошутила сама с собой, ей нужны такие шутки.

На часах 9:40. Грэвити сидит за крошечным металлическим столиком у кухонного окна и смотрит в вентиляционный колодец. Съесть этот грейпфрут кажется ей непосильной задачей. Вихри Моцарта сливаются с ревом вентиляционной трубы —

В Манхэттене 52 градуса по Фаренгейту. Небо — по крайней мере, тот кусочек, который виден ей из окна, — серая жижа. Между окном ее кухни и квартирой 2Е натянута старая бельевая веревка. Грэвити ею не пользуется. С почтой в руках она заходит в квартиру. Ничего, кроме счетов и приглашений на чужие выставки. Проверяет вчерашние сообщения на автоответчике. Их два.

Грэвити игнорирует это сообщение. Теперь заняться больше нечем, придется работать. Она ищет вчерашний рисунок. Ее жучки всё больше напоминают монстров. Этот — долгоносик с зелено-серебряными крыльями. Она мастерит этих насекомых-полукровок из алюминия. Она относит рисунки к сварочному столу, надевает очки и рассматривает изображения. Автоответчик проигрывает второе сообщение, оно от ее подруги Ивонн Шафир:

На Грэвити бандана, треники и старый синий кардиган. В свои двадцать восемь она всё еще красива, хотя черты лица острее, чем раньше.

Она закуривает первую за день сигарету, щурится и делает еще одну затяжку. Она не уверена насчет этих жуков-монстров, но всё равно берет новый лист алюминия и металлорез.

Грэвити работает, как ей кажется, очень долго. Когда она режет и протыкает металл, клепает и сверлит, она больше не та, что тонула в незаконченных утренних делах. Она другая — она сильная, она вышла за собственные пределы, она погружена в то, что делает.

А затем в четыре она выходит.

Парк, тянущийся вдоль трех кварталов между авеню А и В, окружен сетчатым забором. Все на своих местах — подростки из многоэтажек бросают баскетбольные мячи в корзину; няни, дети и фрилансеры вокруг горок и качелей; собаки и хозяева на площадке для собак. Питбуль радостно скачет по осенней листве.

Грэвити одета в свой учительский костюм, она надеется, что ее машина стоит там же, где она припарковала ее два дня назад на авеню В. Не дойдя до угла 10-й и В, она налетает на своего давнего заклятого друга Алана Джордана —

«Грэвити», — говорит он и целует ее в ухо. «Алан, — говорит она. — Как дела?» Алан — холеный молодой проныра, она надеется, что он не спросит ее о работе.

— Ужасно, — на автомате отвечает Алан. — Слышала про мою книгу? И я еще думал, что заключил выгодную сделку? Так вот, через месяц книга выходит, и они ни цента не вложили в ее продвижение. Ни рекламы, ни интервью, ничего! — На мгновение она чувствует себя польщенной из-за того, что он ей доверился. — Да хотя бы Колина вспомнить! Ему такое устроили!

Грэвити пожимает плечами. Она ничего об этом не слышала.

— Организовали ему турне в поддержку книги. И рекламу в чертовом «Нью-Йорк таймс». А ведь у нас одна и та же редакторка — Нора Риз. Когда мы с ней встречаемся, я только и слышу о том, каких успехов добился Колин. Ты представь, она предлагает мне написать долбаную хвалебную статью в «Виллидж войс» о Новой готике, чтобы помочь продвинуть Колина. Уф, это не значит, что я его ненавижу, просто ему повезло, что вся эта fang-de-siècle[59] херня продается.

Грэвити думает об уроке английского, который она через час будет вести в восточном Гарлеме.

— Я просто не понимаю. Одна моя книга выходит в этом месяце, другая в феврале —

— Ого, круто, — говорит Грэвити с восхищением, вспоминая, что Алан полузнаменитость и что он действительно пишет художественные рецензии.

— Я преподаю в Гарварде —

— Здорово —

— При этом Колин чертова звезда номер один в «Войсе», а я не зарабатываю ни цента! Ведь мы знакомы с одними и теми же людьми, у нас общие друзья, мы ходим на одни и те же вечеринки, в чем же дело? А потом, встречаю я вчера Линн, и она говорит мне, что его двоюродный брат владеет «Грэнд-стрит».

— Всем кварталом?

— Да нет же, журналом. Ну то есть «Грэнд-стрит» принадлежит «Рэндом хаус», которым владеет его дядя! А моя семья? С тем же успехом они могли бы быть из Новой Зеландии. Они даже не знают, чем занимаются люди искусства.

— Ну, я — я читала твою последнюю книгу, и мне кажется, она отличная.

— Спасибо, — он пожимает плечами. — Меня тут позвали прочесть лекцию в Гарварде, правда, всего лишь для ассоциации выпускников. Ну серьезно, когда уже мое искусство начнет меня обеспечивать? Или, например, Уилли, он организовал для меня большие чтения в «Пи-эс-1», но только они там вообще не врубаются. И то же самое с Дэвидом и Мартином. Я как-то с ними ужинал, рассказал им о концерте в «Китчен», концерте моих песен.

Чем больше он говорит, тем отчетливее она чувствует, как скукоживается.

— И — я подумал, что раз я выступаю в «Китчен» и «Пи-эс-1», то возможно они захотят издать мои ранние дневники — там, конечно, в основном бред, который я понаписал под коксом, но, пф, они и правда говорили, что хотят что-то для меня сделать, а я не хочу отдавать им ничего хорошего, понимаешь? И я сказал им, что сейчас хочу сконцентрироваться на своей художественной деятельности, на своем искусстве, а Дэвид такой откидывается на спинку стула, смотрит на меня и говорит: «Ну и? Как успехи?» Как тебе такое? Думаешь, эти люди когда-нибудь будут поддерживать мою работу? Да нет же! Они хотят, чтобы я сдох!

Половина пятого. Грэвити прикидывает загруженность улиц на магистрали ФДР[60]. «Мне пора на урок, — говорит она, — я опаздываю».

И эта туда же. Он пожимает плечами и ухмыляется. «Почему все снова пошли учиться?»

Но на этот вопрос ей отвечать некогда, так что она устремляется на поиски своей машины. «Не знаю, — говорит она, — увидимся». И тут из-за угла показывается рыжеволосая девушка в кроличьей шубке и сапогах на шпильках.

— Ксандра! — Алан обнимает ее так, словно она вернулась из полярной экспедиции. — Выглядишь замечательно. Правда ли Ксандре, как рассказывал Патрик, продлили грант?

Ксандра светится от счастья. Ей так повезло с друзьями, которые заряжают ее позитивной энергией. «Ой, ну ты знаешь, эти старые мужики в Вашингтоне, должны же они были меня наконец поддержать, — щебечет она. — И теперь моя карьера пошла в гору! У меня концерты по всей стране, билеты распроданы, меня зовут на разные передачи, Херальдо, Дженни Джонс. Джесси Хелмс — лучший на свете агент!»

Грэвити открывает пассажирскую дверцу своего четырнадцатилетнего старичка «плимута». Водительская дверь была сломана еще до покупки.

Ксандра знает, что Алан из интеллектуалов. «Знаешь, — доверительно говорит она ему, — мне на самом деле кажется, что моя миссия — быть лицом чего-то. Я прямо чувствую, что занимаюсь политическим высказыванием! Меня тут позвали на одну важную дискуссию. Называется „Вагина и американский народ“. В Сиэтле».

Машины ползут по ФДР, словно гусеница из ста тысяч металлических частей. Песни крестоносцев, сотни тысяч воинов, путешествующих в никуда. Одна из них Грэвити. Парочка настоящих чаек взлетают над машинами, и офисными кварталами, и бетонными мостами. Что удерживает всё это вместе? По радио передают биржевые сводки:

Мост навис над зеркально гладкой поверхностью реки, вдалеке в северном небе над Бронксом сквозь облака пробивается бледный свет.

Машины встали. Грэвити тяжело опускает голову на руль.

Над сгущающейся темнотой на мосту Уиллис-авеню слоган Ньюпорта: «Живи в удовольствие». Пробка наконец начала двигаться.

Через несколько минут она уже в аудитории 204, освещенной люминесцентными лампами, в колледже Туро, ходит взад-вперед перед шестнадцатью взрослыми Черными американцами, пуэрториканцами и испаноязычными иммигрантами, которые сидят на пластиково-металлических стульях. Она повторяет тему прошлой недели «Что такое предложение?» «Получается, каждое слово, — продолжает она, пытаясь перефразировать, — в каждом предложении относится либо к подлежащему, либо к сказуемому». Она занимается этим уже третий год. «Подлежащее сообщает нам, о чем или о ком мы говорим, мы подчеркиваем его одной линией». Она ждет, пока все начертят линии в рабочих тетрадях. «Сказуемое сообщает нам, что этот кто-то или что-то делает, мы подчеркиваем его двумя линиями». Всё ли им понятно, думает она. «Давайте придумаем предложение. Кто-нибудь может составить предложение? Назовите какие-нибудь слова». Сегодня группа непривычно вялая. «Нужны какие-нибудь слова».

Все молчат. Из-за этого говнюка Алана она опоздала на пятнадцать минут, а здесь почти у всех дети и работа. Она знает, что они рассержены. «Ну ладно, — уговаривает она, — давайте начнем с существительного. Что такое существительное?»

— Человек, — неохотно отвечает высокая черная женщина спортивного телосложения.

Грэвити улыбается, вспоминает, что эту женщину зовут Синтия.

— Хорошо. Например, Синтия. Или место, например, Африка. Или вещь, например, машина. Нам нужно существительное. Синтия, назовете еще одно?

Синтия пристально смотрит на Грэвити: «Мэ-ри».

— Да, хорошо, — отвечает Грэвити, делая запись на доске. — Мэри — это подлежащее. Существительное — ядро подлежащего. Подлежащее лежит в корне предложения. Без прилагательных «Мэри» — простое подлежащее, но ничего страшного, пусть будет простое. Давайте подберем для нее сказуемое. Что Мэри делает?

— Она поет, — говорит Изабелль Ривера, статная женщина лет тридцати пяти, на родном испанском она тоже не умеет писать.

— «Мэри поет», — пишет Грэвити. — Хорошо, но это предложение для детского сада. Разве нам больше нечего сказать?

— Что она поет? Почему она поет?

— Песню, — предпринимает попытку Чарльз. Крепкий моложавый мужчина в рубашке и галстуке. Он напоминает продавца автомобилей.

Грэвити знает, что они над ней стебутся. Нерешительно улыбаясь, она записывает предложение на доске, затем поворачивается к этим шестнадцати людям, смотрит прямо на них. «Какую песню?»

«Хорошую песню», — выкрикивает Чикита. Грэвити знает, что Чикита действительно медленно раскачивается, и не отстает от нее. «„Хорошая“ — нехорошо, хотелось бы найти что-нибудь поинтереснее».

Раина, подруга Синтии, презрительно смотрит на Грэвити, одетую в бесформенную льняную юбку и кардиган. «Мэри поет песню о разобщении и неуважении», — парирует она, пародируя закадровый голос. «Вместо разобщения ей нужно петь об общности внутри сообщества, не о разобщении, а о просвещении». Хлопок, щелчок: «Синтия, дай пять».

«Вы уверены, что не хотите перевестись в группу Соч-3?», — спокойно спрашивает ее Грэвити. «Однозначно нет». — «Окей», — бормочет Грэвити, и обращается к Рут, воцерковленной женщине с задней парты.

«Мэри поет грустную песню». — «Хорошо, — записывает Грэвити, — и почему она это делает, Рэймонд?» — «Хмм… потому что у ней всё плохо?», — снисходительно предполагает Рэймонд. «Да, допустим, подходит. Но — это разговорный английский, а мы здесь учим английский как в учебниках».

«Мэри поет грустную песню, потому что у нее плохо идут дела», — говорит Кармела. «Хорошо, спасибо, Кармела». Кармела улыбается.

«И если Мэри — это подлежащее, то что является сказуемым?» Занятие наконец раскачивается. «Эмм, „плохо идут“?» — «Да, и это тоже». — «Всё остальное!» — уверенно отвечает Иветт, подруга Рут.

«Хорошо, отлично, Иветт. Вот видите — я так и знала, что вы всё это знаете. Мэри подчеркиваем одной линией, сказуемое — двумя». Она продолжает объяснять, проводит дробные линии под предложением, наконец-то разобрались, она поворачивается к классу с ликующим видом. «И почему, — спрашивает она, — это важно?»

Тишина. Все смотрят на нее с любопытством. И вдруг этот вопрос кажется таким огромным, что на него невозможно ответить. «Это важно, потому что если вы найдете корень предложения, сердцевину подлежащего, всё остальное встанет на свои места и вы не запутаетесь, — ее глаза заволакивает пелена, она громко сглатывает. — Во время чтения».

Чарльз смотрит на нее, и в его взгляде мелькает что-то вроде сострадания, теперь ей надо переключиться, продержаться два следующих часа. «Ладно, давайте посмотрим, что про это написано в учебнике. Откройте страницу 52, начнем с Регины, которую мы еще не слышали. Называйте сначала подлежащее, затем сказуемое».

Она снова в порядке, будто ничего и не случилось.

Примерно в половину десятого вечера она снова дома в одиночестве, на ней обычная одежда, какие-то джинсы, свободная белая рубашка, она включает музыку, тушит свет и садится на пол, чтобы разложить Таро. Есть что-то ведьмовское в ее лице, освещенном пятью белыми свечами. Она тасует колоду в ритме музыки на кассете, сбрасывает и вытаскивает карту. Ей не нравится то, что она видит, и она вкладывает карту обратно в колоду, снова тасует. С осторожностью вытягивает еще одну карту. Раскладывает три карты сверху: четверка Кубков, шестерка Жезлов, Шут. Четвертая карта — Смерть. Она тянется к телефону и делает то, чего ей делать не хочется, — звонит Мэттью.

«Я уже давно сплю, оставьте сообщение после сигнала».

Она вешает трубку и звонит Фионе. «Привет, прямо сейчас Фиона и Майкл не могут подойти к телефону».

Кассета заканчивается. В квартире сверху скандалит пара, крики, вой, удары. Она надевает куртку, выходит на улицу. На Второй авеню вечер только начался. Вой сирен и потоки автомобилей, пьяные биржевые брокеры и народ из Нью-Джерси. Она идет сквозь всё это, вниз по Второй авеню, мимо дохлых уток, развешанных в витрине китайского ресторана, — она словно исследовательница. Глаза открыты, серебряные кольца в ушах, шляпка-клош.

На 9-й улице ее путь пересекает мотоцикл. Снова сирены. Она слышит мелодию, уносящуюся всё дальше, какая-то группа играет прямо на улице, гитары и скрипка, барабан конга, женский голос —

Разве это не та же песня, которую сто лет назад Грейс и все остальные пели Сананде в Новой Зеландии?

Толпа молодых людей разного цвета кожи стоит и слушает женскую группу. Грэвити идет к ним.

Ночью тротуар напоминает касбу, люди продают свои вещи, шарфы и свитера, часы и автоответчики — сиротливые бедняцкие предметы, разложенные на грязных покрывалах. Грэвити обходит высокого мужчину в армейской куртке, подсчитывающего купюры в пачке.

Солистка — женщина лет сорока пяти, тонкие губы над почти квадратным подбородком, глубоко посаженные глаза, морщины на лбу. Грэвити думает, не смотрит ли она на саму себя через двадцать лет, и если это так, то что это значит. Остальные участницы группы моложе.

Солистка смотрит на проходящую мимо Грэвити. Черный мужчина в армейской куртке и невысокий кореец торгуются за поношенный льняной пиджак. Три доллара, четыре. Барабанщица, играющая на конге, закидывает голову назад, будто тонет в ритме.

На другой стороне Сент-Маркс-плейс Грэвити покупает журнал в «Джем спа». Светофор загорается зеленым, и она переходит дорогу.

Красная неоновая вывеска с рукописными литерами светится над баром «Люсис» на авеню А. Она заходит внутрь, там рокочет музыкальный автомат. Может, здесь она встретит кого-нибудь знакомого. Две девушки лет двадцати пьяны и поигрывают в бильярд. Они ржут над какой-то шуткой про цыплячий хер. Они похожи на нее и Грейс. Грэвити ни с кем не спала с прошлого лета, с тех пор как рассталась с Мэттью. Пора это менять. Ее спина — плотная стена одиночества.

На одном из высоких барных стульев в другом конце бара сидит черный мужчина примерно ее возраста, у него внешность образованного человека. Потягивает мартини и что-то читает. Она смело садится рядом с ним, ловит взгляд бармена и показывает на напиток: «То же самое, пожалуйста». Но когда ей наливают, она давится, потому что не привыкла пить алкоголь. Мужчина смотрит на нее. «Тяжелый день?» — улыбается он. Словно он ждал, что всё именно так и будет.

От него исходит какое-то тепло, и поэтому она не боится и всё ему выкладывает:

— Нет. Дело в том, что — я два часа простояла в пробке под моросящим дождем, вот уже девять месяцев у меня не было выставок, и я задолбалась преподавать английский, и — просто — у тебя никогда не было такого ощущения, будто порядок вещей был всё время вот таким, а потом вдруг всё встает с ног на голову, и то, что ты считал самым прекрасным на свете, вдруг оказывается отвратительным?

— Даже если что-то кажется серьезным, — говорит он, — это вовсе не означает, что так оно и есть. Как тебя зовут?

— Грэвити.

Он понимает иронию. Идеальный мужчина. «Где же Грейс?»

Она не верит своим ушам. «Я не знаю. Наверное, в Новой Зеландии».

— Звучит, как будто это на краю света.

— Нет-нет, это настоящее место.

И когда он спрашивает, на что оно похоже, кажется, что ему действительно интересно, и она рассказывает ему: «Ну, в Новой Зеландии всё обладает меньшим весом. Ну, то есть здесь, в Америке, всё очень серьезно. Но все очень одиноки». Затем ей становится неловко, она вытаскивает из ушей серьги, вставляет их снова. «Ну, то есть, я не верю в националистические обобщения, то есть, это, типа, просто болтовня в баре».

Но Идеальный Мужчина не обращает внимания на ее неловкость.

— Ты не говоришь как те, кто оттуда. Ты над этим работала. У тебя нет акцента.

— Ну, я давно уехала.

Он молчит, ожидая продолжения.

— Ну, мне пришлось. Но правда, давай не будем повторяться.

Она отворачивается.

— Ты такая экзистенциалистка.

Ей интересно, шутит ли он.

— В смысле ты познала свою судьбу. Приняла ее. Ты романтик.

Она смеется. «Я бы хотела обсудить книги, — говорит она, — но я еще не закончила ту, что читаю сейчас. Нет ничего лучше книг!» Она тянется к его книге — «Бешеный конь» Гэри Индианы, — но не успевает взять ее, как он перехватывает ее руку.

— Знаешь, у нас выходит очень интересная беседа. Откуда у тебя такие красивые руки?

Вопреки здравому смыслу она хочет верить, что всё это происходит по-настоящему, что она может ему доверять. Неожиданно она чувствует смущение.

— Из Новой Зеландии.

— Они как белочки.

— Да, — говорит она, — я видела белок в парке. Не думала, что там кто-нибудь может жить.

— Знаешь, — говорит он, словно у нее на лбу написано, что она хочет услышать, — ведь так же быстро могут меняться мнения. Сначала что-то не замечают или ненавидят, а через год это же превозносят. Нью-Йорк весь такой. Всё может измениться в одно мгновение. Главное — придерживаться собственного курса.

От этих слов ей хочется плакать. Он ее утешает. «Такое ощущение, что мы давно знакомы. Точно встречались где-то много лет назад».

«Да», — отвечает она. Их руки соприкасаются. Она представляет себе всё. Как он проведет рукой по ее лицу, по ее шее, как потом она дотронется до него. «У меня тоже». И когда они будут трахаться, их губы соприкоснутся, но руки будут лежать неподвижно, элегантные, как груши и кофе.

Спустя два часа она снова одна в своей крошечной спальне-каюте. Ворочаясь в постели, она не позволяет себе заснуть, потому что боится снов, которые помнит лишь урывками. За дверями спальни — в мастерской — металлические звери и насекомые вокруг ее рабочего стола, кажется, начинают оживать. Их постукивание и жужжание входят в ее сны, пока она постепенно отключается. Чудом.

На следующее утро в 10:30 у нее назначена встреча в Новом музее. Как типичная художница, она вся в черном: черная юбка, черные колготки, черный свитер, неяркий макияж. Этим утром она чуть быстрее управляется с кофе. Вспоминая, что ей надо поесть, она размазывает клубничный джем по маце. Откусывает, откладывает в сторону, берет черную папку с работами. С бежевым замшевым пальто из секонда ничего не поделать. Грэвити достигла того уровня профессионального развития, когда люди иногда соглашаются с ней встретиться. Это не значит, что они ей симпатизируют или готовы помочь. И всё равно в ней теплится средней силы надежда. Не Уильям ли Берроуз писал: «Когда всё испробовано, последняя надежда — это чудо»?

Грэвити вбегает в Новый музей через главный вход.

Старшая кураторка — заклятая подруга Алана Джордана — монстр в золотых украшениях, дизайнерских солнечных очках и обтягивающем красном костюме. Похоже, что она внимательно изучает слайды Грэвити. «Я вижу, в своих работах ты капитализируешь коммодификацию трюизмов».

Это комплимент? Это она про банки колы? Грэвити просто говорит: «Спасибо».

— Однако, выбор металла кажется мне весьма спорным. Это полная противоположность понятию неоформленного женского.

Грэвити думает, каким образом банка из-под газировки может быть чем-то, кроме алюминия.

— Ведь ты всё-таки женщина.

— Да?

— И несмотря на это, ты решила не обращаться к явной феминистской критике, как это делает большинство твоих современниц.

Грэвити не уверена, что улавливает связь. Какое отношение к феминизму имеют насекомые? «Ах, да, — говорит она, — как фотографии Барбары Крюгер?»

— Именно. Знаешь, мне кажется, что серьезная проблема твоих работ — выбор скульптурной формы.

Но Грэвити никогда не называла себя фотографом.

— Всё такое… иллюстративное. Ты ведь знаешь, что на этой выставке мы делаем акцент на критичности.

Грэвити ничего не отвечает.

— Я вижу здесь движение в сторону чего-то вроде… экспрессивности, — говорит Кураторка с пренебрежением, — если судить по твоей работе с металлом. Но разве тебе не кажется, что в этой парадигме заложена ошибочность? Ты позиционируешь себя вне дихотомии природы/культуры, вместо того чтобы попытаться ее разрушить.

В этот момент Грэвити понимает, что встреча проходит не слишком удачно.

— Милочка, пойми, Ист-Виллидж умер. Да ты и не живописью занимаешься. Вот не понимаю, зачем ты покрываешь металл краской. Светлые цвета не вызывают отвращения.

— Что?

— Проблема в том, что твое творчество не отвратительно и не возвышенно.

— Возвышенно?

— Ну да… возвышенно. Красота, выходящая за рамки красоты. Призрачная, нереализуемая. Ну, знаешь, что-нибудь немецкое, старый добрый лунный свет девятнадцатого века, Бюхнер, Бохнер, помесь Гойи и «Холлмарка».

— Но разве это не противоположно отвращению?

— Возвышенное всегда было на стороне дерьма. Пойми же, Грэвити, твои работы просто недостаточно дерьмовые. Это иллюстрация периферийных состояний дерьма.

— Но мои работы сделаны из мусора —

Кураторка начинает перебирать невскрытые письма.

— Да, но тебе не кажется, что следует отделять обыкновенные отходы капитализма от более чувственных форм дерьма? Направленных скорее на проявление трансцендентного возвышенного?

Звонит ее телефонный аппарат с четырьмя линиями.

— В какие даты проходит выставка? — спрашивает Грэвити, словно этого разговора не было.

— Марта, подожди минутку, — бросает Кураторка в телефонную трубку. — Слушай, мне очень жаль, Грэвити, но я правда не думаю, что мы сможем взять тебя на эту выставку.

И затем она решает дать совет. «На твоем месте я бы присмотрелась к кухне». Это она о том месте под названием «Китчен», где выступает Алан Джордан? «Кухня. Думаю, если ты внимательно присмотришься к кухне, ты обнаружишь бездонный, еще не исследованный тобою источник нового материала». После этого она перестанет обращать на Грэвити внимание и снимает солнечные очки, под глазом у нее синяк. Она похожа на всех кураторов и кураторок, которых знает Грэвити.

Еще нет и одиннадцати, как Грэвити снова на улице, она идет по Бродвею, в руках — папка с работами. Она не может позволить этой встрече расстроить ее слишком сильно, но это всё же происходит. Она думает зайти к другу, который работает в «Эйр» на Малберри.

Когда Грэвити поворачивает за угол на Принс, узкий каньон Малберри-стрит начинает темнеть. В составленном из кусочков пазла небе между зданиями вьется вихрями белый пар. Она останавливается и видит ослепительно белоснежный диск — он направляется к ней из-за неба.

Может, этот белоснежный диск — космический корабль Сананды?

В то пятничное утро, стоя на Малберри-стрит, Грэвити уверена, что она готова покинуть этот мир.

Фильм заканчивается. Черный ракорд, музыка, титры.