В Ташкенте дед часто выступал с лекциями в самых отдаленных районах Узбекистана. Милиция выдала ему пистолет, чтобы при необходимости защититься от бандитов. Узнав, что в его отсутствие ночью за ним приезжал черный автомобиль, дед сам отнес пистолет в управление НКВД.
- Вы приезжали за мной, - сказал он. - Арестуйте меня, если я враг народа.
На что получил вежливый ответ:
- Товарищ Голден, не расстраивайтесь. На этот месяц мы уже выполнили план по арестам. Идите домой и спокойно работайте.
Может быть, кто-то из руководителей Ташкентского НКВД решил не связываться с черным американским коммунистом? Хотя многих членов иностранных компартий (в том числе и немцев, сумевших выбраться из нацистской Германии) арестовали в 1937 и 1938 годах, ни один из черных аграриев, приехавших в Советский Союз с Оливером Голденом, в тюрьму не попал. Однако всем, кто не принял советское гражданство, предложили покинуть страну, некоторым - в сорок восемь часов. Среди уехавших были Роун с женой и сыном, Иосифом Сталиным, и Джон Саттон.
Даже маленькой девочкой мама почувствовала изменения, произошедшие с ее отцом после 1937 года. Он перестал шутить, крайне редко улыбался. Умер Оливер Голден от сердечной и почечной недостаточности. Он говорил бабушке, что почки у него никуда не годятся после того, как нью-йоркский полицейский при разгоне демонстрации прошелся по ним дубинкой, но мама полагала, что способность ее отца сопротивляться болезни парализовал царящий вокруг ужас.
Из-за подозрительного отношения к иностранцам из официальной истории исчезли сведения о вкладе отца и его товарищей в создание "советского" хлопка. В Ташкенте мой дед пользовался огромной популярностью, возможно, благодаря очень дружелюбным, неформальным отношениям со студентами. Он также был членом городского совета. После смерти его похоронили на так называемом "Коммунистическом кладбище". Во время Второй мировой войны его могила исчезла: Ташкент наводнили беженцы, и новые могилы вырывали поверх старых.
Лишь в 1987 году группа студентов и школьников начала исследовать деятельность черных американцев-аграриев на территории Узбекистана. И два года спустя одному из школьников удалось обнаружить могилу Оливера Голдена. Когда мои черные американские родственники приезжали в Советский Союз, мама могла отвезти их в Ташкент и показать могилу. А бабушка умерла раньше, в 1985 году. Она бы порадовалась тому, что именно молодежь, пытаясь восстановить утраченную связь времен, обнаружила могилу ее любимого мужа.
СЕРЬЕЗНЫЕ ЖЕНЩИНЫ
Мы всегда представляли собой странную пару: моя бабушка и я. Низкорослая, полная, белая бабушка и очень смуглая маленькая девочка.
- Бэби, - говорила бабушка с сильным английским акцентом, - ты сделала домашнее задание по английскому? Английский - это кусок хлеба.
По-английски я говорила с ней дома, тогда как на улице всегда отвечала по-русски. Я хотела быть такой же, как все, русской девочкой, разговаривающей на русском языке со своей русской бабушкой.
В детстве я считала маму и бабушку родителями, пребывая в полной уверенности, что они и есть моя семья. Конечно, я хотела бы знать моего отца, хотела бы, чтобы он шел по жизни рядом со мной. Но так получилось, что мою судьбу определяли именно эти две женщины. После смерти дедушки наша семья оказалась в очень щекотливом положении, но две мои "мамы" (одно время я называла бабушку мамой, а маму - бэби-мамой, поскольку бабушка звала нас обоих "бэби") отгораживали меня от проблем, с которыми им приходилось сталкиваться, пока я не выросла и не начала осознавать реалии советского общества.
С возрастом я узнавала все больше о жизни бабушки в Узбекистане после смерти деда. Пока тетя Надя заботилась о маме и вела домашнее хозяйство, бабушка работала на нескольких работах. Преподавала английский в Среднеазиатском университете Ташкента, давала частные уроки и переводила статьи для английской редакции советского радио. Иногда она даже вела передачи для Индии: слушателям так нравился ее низкий голос, что многие писали ей письма, в которых предлагали выйти замуж.
В начале Второй мировой войны, когда нацисты захватили Украину и окружили Ленинград, бабушка пожертвовала 600 долларов, которые привезла из Америки и хранила на черный день, на строительство советского танка. Потом ей срочно понадобились деньги, потому что моя мать тяжело заболела из-за острой витаминной недостаточности. Врач сказал Берте, что ее дочь может спасти только высококалорийное питание. И хотя население Ташкента во время войны не голодало, для большинства горожан мясо и масло остались лишь в воспоминаниях. Все, что производилось в окрестностях "хлебного города", отправлялось на нужды Красной Армии. Бабушка добывала деньги на еду, распродавая последние вещи, привезенные из Америки: швейную машинку, маленькую мороженницу, одежду (когда мы переехали в Москву, она все еще носила два хлопчатобумажных платья, купленных перед отъездом из Нью-Йорка). Швейная машинка спасла маме жизнь. Бабушка получила за нее двести грамм масла, которое и скармливала маме по десять граммов в день. Кажется, это совсем ничего, но, если человек практически голодает, даже такие маленькие количества жиров могут сохранить ему жизнь. К концу войны у бабушки осталась только ее верная "смит-корона". И то лишь потому, что пишущая машинка требовалась ей для работы.
Маленькая Лия занималась при свечах - электричество в жилые дома подавалось редко. Как и я, она не испытывала неуверенности в будущем.
- Мне и в голову не приходило, что мама может не решить какие-то проблемы, - говорила она.
К счастью, в городе, куда во время войны съехалось множество беженцев, работы для Берты хватало: она учила английскому и переводила. С царских времен Ташкент притягивал беженцев и служил политической ссылкой. Евреи бежали сюда от погромов на Украине. Охранка ссылала сюда дворян, прегрешения которых не тянули на Сибирь. После революции сюда съезжались люди, вроде тети Нади, бегущие от ужасов государственного террора.
С началом Великой Отечественной начался новый исход беженцев в Ташкент. Приехали евреи, успевшие бежать с территорий, захваченных немцами, из Ленинграда в Ташкент эвакуировалась интеллигенция. Анна Ахматова прожила в городе до конца войны. Среди приехавших было много музыкантов и профессоров, так что по уровню культурной жизни Ташкент больше напоминал столицу, а не провинциальный город.
Мама с детства проявляла музыкальные способности. В Ташкенте она получила возможность учиться у настоящих профессионалов. В 1950 году, в шестнадцать лет, мама выиграла конкурс пианистов, сыграв прелюдию Баха.
В тринадцать лет мама начала играть в теннис и благодаря большому росту, ловкости и гибкости сразу достигла немалых успехов, войдя в молодежную сборную Узбекистана. Так мама получила первую возможность повидать страну. В 1947 году, участвуя в первом послевоенном чемпионате, она собственными глазами увидела, как пострадала от войны европейская часть России.
Во время этих поездок мама приобрела много друзей. Она была первой темнокожей девочкой, участвующей в советских теннисных турнирах. Можно сказать, она воплотила в жизнь мечту своего отца: он очень хотел играть в теннис, но в Америке это была игра для белых. Наверное, поэтому в Москве мама привела меня в секцию тенниса. Играла я с удовольствием, но желания стать чемпионкой у меня не было. Мама сдалась лишь после того, как я поступила в институт: совмещать профессиональные тренировки с серьезной учебой стало невозможно.
Бабушке было тридцать пять лет, когда умер дед, и она конечно же могла вновь выйти замуж. Среди многочисленных претендентов был даже генерал, но она отказала всем. Как потом объясняла моей матери, она не видела среди них человека, которого могла полюбить так же, как дедушку.
Если бы генерал знал, что ждет бабушку в конце сороковых годов, он бы дважды подумал, прежде чем предложить ей выйти за него замуж. В это время Сталин начал кампанию против космополитов, прежде всего евреев и иностранцев, которая продолжалась до самой его смерти в 1953 году.
Мама впервые столкнулась с "космополитизмом" на танцах в Крыму, куда бабушка приехала в отпуск. Друзья бабушки по очереди приглашали Лию на танец. Да и бабушка забывала о серьезности, как только начинал играть оркестр. Однако пока Лия учила шаги, старшие предупреждали, что нельзя называть танго и фокстрот своими именами. Полагалось говорить "медленный танец" и "быстрый танец". На вопрос мамы, почему, бабушка объяснила: от "танго" и "фокстрота" за версту несло иностранщиной. Если бы кто-то услышал, как она произносит эти слова, и доложил куда следует, ее бы признали политически неблагонадежной.
Позже, в Ташкенте, мама пыталась подбирать джазовые мелодии на пианино. Бабушка зашла в комнату и закрыла окна, чтобы на улице никто ничего не услышал. Она объяснила, что некоторых отправляли в тюрьму за исполнение джазовой музыки. И только самые близкие друзья знали, что вдова и дочь Оливера Голдена не потеряли любви к американскому джазу.
В 1948 году бабушку уволили с должности преподавателя английского языка в Ташкентском институте иностранных языков. Ей сказали, что она недостаточно хорошо знает язык. В эти годы чистки шли во многих научных и учебных заведениях. Выгоняли советских евреев, которых Сталин объявил пятой колонной, но потеряли работу и многие неевреи, у которых имелись родственники за границей.
В этой пропитанной страхом атмосфере моя мама достигла совершеннолетия. Когда бабушка говорила о жизни в Узбекистане, она делала основной упор на годах, проведенных с дедушкой, об их участии в строительстве социализма, о рождении мамы. Она практически не рассказывала о том, через что ей пришлось пройти после смерти Оливера. Не хотелось ей вспоминать страх - за себя и за ребенка, который она испытывала, когда вновь начались аресты.
Перл Стайнхардт рассказывала мне, что при встречах в Москве, куда она приезжала в шестидесятых годах, моя бабушка отказывалась говорить об уничтожении еврейской культурной элиты. "Берта заявляла, что никогда не слышала о таком артисте, как Михоэлс, - вспоминает Перл. - Я не могла поверить, что она, постоянно читавшая "Форвард", не знала, что случалось с такими людьми в Советском Союзе. Я не могла понять ее отношения".
Я-то как раз бабушку понимала. Она прожила в Советском Союзе добрых тридцать лет и знала, что разговоры о судьбе еврейской культуры небезопасны, даже с подругой молодости. Гораздо больше ее заботило благополучие дочери и внучки.
Мама проявляла куда меньшую осторожность. В любой стране, в любом обществе есть люди, которые открывают рот и спорят там, где большинство молчит. Никому не удавалось взять верх над моей мамой, даже закоренелым бюрократам.
В шестнадцать лет она пришла в ташкентское отделение милиции, чтобы получить паспорт. В этом жизненно важном документе имелась графа "Национальность". Ребенок от родителей разных национальностей мог выбрать любую из них. Но какую национальность мог взять ребенок, рожденный от двух американцев, черного и белой?
Начальник паспортного стола хотел написать в паспорте мамы "американка". Моя мать на это не соглашалась: она знала, что под этим словом понимается гражданство, а не национальность. Тогда начальник предложил на выбор "русскую" и "узбечку". Но моя мама не хотела выбирать "лучшую" национальность, она хотела, чтобы запись в паспорте отражала ее происхождение. Поэтому она попросила написать "черная" или "негритянка".
Начальник паспортного стола указал, что негры - это раса, а не национальность. Хорошо, согласилась мама, пусть в паспорте будет указана моя раса. Но начальник так легко не сдавался. Глядя на шоколадное лицо и обрамляющие его типично негритянские волосы, он потребовал от мамы доказательств ее принадлежности к черным.
Мама вернулась домой и нашла старую газету, в которой об ее отце писали, как об афроамериканце. Начальник паспортного стола остался доволен и написал в маминых документах - "негритянка". Точно такая же запись имеется и в моем паспорте. И, как ни странно, это правильно. Мой отец - занзибарец, но это не национальность, а указание места его рождения. А слово "черный" многими русскими воспринимается как ругательство.
Двумя годами позже решительность моей мамы прошла очередную проверку. Она приехала в Москву, чтобы сдать экзамены в МГУ. МГУ часто называют российским Гарвардом, но умному американцу попасть в Гарвард было гораздо проще, чем в то время умному советскому школьнику в МГУ. Одного ума могло и не хватить, если ты приезжал из провинциального города, а в паспорте у тебя значилась не та национальность. В 1952 году в МГУ предпочтение отдавалось этническим русским. Студентов из Азии и южных республик обычно заворачивали на том основании, что у них имелись свои университеты.
Вот и у мамы, приехавшей из Ташкента, в приемной комиссии отказались брать документы. Но она не сдалась. Вооруженная списком давних знакомых отца, начала отзванивать по всем телефонам, пока не нашла человека, у которого хороший друг работал в ЦК КПСС. Мама просила лишь о том, чтобы ей позволили сдавать экзамены.
Когда она вновь появилась в приемной комиссии, стало ясно, что туда уже позвонили. Документы приняли. А экзамены мама сдала блестяще.
Хотя мама очень хотела жить в столице и получить самое лучшее образование, годы, проведенные в МГУ, не показались ей очень уж радостными. В университете царил страх. Доносчики были везде.
- Профессора боялись студентов, студенты - профессоров, все боялись всех, - так описывает мама академическую атмосферу.
По ее словам, смерть Сталина в 1953 году мало что изменила. "В короткий период, с 1954 года до подавления Венгерской революции в 1956-м, студенты более свободно высказывали свои мысли, - вспоминает мама. - Но все закончилось, как только советские танки въехали в Будапешт. Последняя открытая политическая дискуссия состоялась, когда мы узнали о восстании и начали спорить о том, должно ли Советское государство положить ему конец. Теперь я могу только удивляться тому, как мало мы тогда знали, как сильно зависели от советской прессы, как мало понимали чувства и устремления народов других стран".
Примерно в то время были арестованы двадцать студентов исторического факультета, многих из которых мама знала лично. Их арестовали за диспуты о том, соответствует ли Советское государство заветам Ленина. Мама по завершении экзаменов тоже собиралась участвовать в этих дискуссиях, но студентов взяли раньше.
"Это были лучшие студенты исторического факультета, - вспоминает она. Можешь себе представить, какое это произвело впечатление на остальных. Один мой знакомый пришел на диспут, потому что не соглашался с тем, что там говорилось, но его тоже арестовали. Потом освободили, вероятно, кто-то из этих честных ребят сказал следователям, что он придерживался противоположных взглядов, но арест испортил ему жизнь. Его не восстановили в университете, и он уже не смог найти хорошую работу. Все понимали, что среди студентов есть информатор, который и выдал участников диспута КГБ. Это было жуткое время. Я вспоминаю студенческие годы без всякой ностальгии".
В эти годы мама пережила и личную трагедию. Она встретила и полюбила молодого человека, талантливого музыканта. Они поженились, но вскоре он погиб в автокатастрофе.
Невзирая на личные проблемы, маме пришлось решать вопрос, который вставал перед каждым честным человеком: как заработать на жизнь, не поступаясь принципами, в удушливой атмосфере тоталитарного общества. И она, чисто интуитивно, выбрала путь многих интеллектуалов советского времени. Не думая об успешной карьере, посвятила себя изучению специфического культурного направления: истории африканской музыки.
Когда мама написала диссертацию, выяснилось, что подобрать экзаменационную коллегию крайне сложно. Музыканты ничего не знали об африканской истории, африканисты - о музыке. Наконец, удалось найти одного специалиста, члена Академии наук СССР, который прекрасно разбирался в музыке австралийских аборигенов. Аборигены, африканцы - советские бюрократы от науки не видели никакой разницы между первыми и вторыми.
Как и моя бабушка, мама зарабатывала на жизнь, берясь за любую интеллектуальную работу. Помимо работы в Институте Африки (созданного Хрущевым по предложению У.Э.Б. Дю Бойза) она писала статьи о культуре Африки, которые распространялись советскими информационными агентствами и публиковались в африканских газетах и журналах. Разумеется, о поездке в Африку для проведения своих исследований она не могла и мечтать: за границу ездили только политически благонадежные члены партии (уровень знания предмета никого не интересовал).
Мама принимала активное участие в работе со все чаще прибывавшими в Москву официальными делегациями из африканских стран: улаживала возникающие проблемы, организовывала культурную программу, переводила. Так она встретилась с моим отцом, Абдуллой Ханга, бывшим школьным учителем, который стал профессиональным революционером-марксистом, посвятившим свою жизнь борьбе за независимость Занзибара. Со временем он стал первым вице-президентом Независимой Республики Занзибар, которая вскоре объединилась с бывшей английской колонией Танганьика во вновь созданное государство Танзания.
В 1965 году, уже после объединения, политические враги убили моего отца, во многом из-за того, что не могли ему простить связи с Москвой. Все это произошло через несколько лет после его отъезда из Москвы (без нас с мамой, хотя первоначально планировалось, что мама поедет в Африку).
О характере мамы многое говорит тот факт, что она постаралась честно рассказать мне о сложных взаимоотношениях с отцом, не пытаясь выставить его богом или дьяволом.
Мама знала отца уже несколько лет, прежде чем согласиться выйти за него замуж. Она познакомилась со многими его занзибарскими друзьями, когда принимала африканских делегатов, приехавших на Международный фестиваль молодежи и студентов, который проводился в Москве. Они и рассказали ему о черной красавице, говорящей по-английски, с которой встречались в Москве. И однажды он пришел к ней и с ходу предложил выйти за него замуж. Он сообщил маме, что, по словам друзей, она для него - идеальная жена. Моя мама, естественно, восприняла его слова в шутку: независимая советская женщина не могла выйти замуж за иностранца из далекой страны только потому, что благодаря такому союзу возрастал его политический капитал. Но мой отец проявил настойчивость. Два года, пока учился в Москве, он ухаживал за мамой.
Все его устремления были связаны с политикой. Он разительно отличался от аполитичных российских интеллектуалов, которые составляли круг знакомых мамы. По характеру, образованию, интересам он был полной противоположностью мечтательному музыканту, первому мужу мамы. Он попросил маму составить список фильмов, необходимых для его политического образования, начиная с "Потемкина" и "Десяти дней, которые потрясли мир". Мама говорит, что мой отец никогда не ходил в кино ради удовольствия, всегда стремился чему-то научиться. В те годы отец и мать подолгу обсуждали его мечты по обустройству страны, которую он собирался освободить от колонизаторов. Бабушка убеждала маму выйти замуж за Абдуллу и поехать с ним в Африку. Она говорила маме:
- Это твой долг - помочь африканцам, точно так же, как то, что твой отец и я помогали России.
Наконец, мама согласилась на, как ей казалось, интеллектуальный и политический союз равных.
Однако после свадьбы поведение моего отца разительно изменилось. Он не посещал мечеть, но тем не менее хотел, чтобы моя мама следовала традиционным нормам поведения жены мусульманина: избегала контактов (даже профессиональных) с мужчинами без мужа, спрашивала разрешения, если ей требовалось куда-то пойти, молчала, когда в гости приходили мужчины.
В этот период мой отец часто уезжал в Англию и Африку, но, когда он находился в Москве, молодая семья жила в специальном, принадлежащем государству доме, предназначенном для высоких иностранных гостей. С такой роскошью мама раньше не сталкивалась. Фрукты подавались в любое время года. Слуги выполняли каждое желание. В спальне стоял большой телевизор, пол обогревался, так что даже лютой зимой они могли ходить босиком.
Но роскошный дом превратился для мамы в тюрьму. Жутко ревнивый, отец запирал ее в квартире, когда куда-то уходил. Он не хотел, чтобы она ходила на работу, когда он находился в Москве. К счастью, ее начальник из Института Африки разрешал ей брать работу домой. Если мой отец принимал гостей, ей позволялось обслуживать их, но не разговаривать с ними. Посетив Занзибар, я обнаружила, что эта традиционная практика ни-сколько не изменилась. Как европейской женщине, мне дозволялось говорить на официальных обедах, но африканские жены, с которыми мы мило беседовали в чисто женском обществе, немели в присутствии мужчин.
Моя мама особенно хорошо помнит обед, когда мой отец разрешил ей сесть за стол с его важными африканскими гостями.
- Эти люди приехали в Россию впервые, - вспоминает она, - и мне хотелось поспорить со многими их утверждениями. Но я не могла произнести ни слова. Чувство унижения было столь сильно, что я спросила себя: "Для чего я здесь?"
Надо знать мою маму, чтобы понять, что испытывала она, не имея права высказать свое мнение.
После моего рождения трещина между моими родителями превратилась в пропасть. Мой отец ожидал сына и очень расстроился и рассердился, когда родилась девочка. Он даже отказался забрать маму и меня из родильного дома. Давний друг мамы, который не хотел, чтобы она позорилась перед медицинским персоналом роддома, приехал за нами. Меня назвали Еленой в честь маминой давней подруги. Отцу было все равно, как меня назовут.
Следующие два года отец курсировал между Советским Союзом и Англией, где изучал экономику. Он и моя мать продолжали говорить о том, что она присоединится к нему в Африке после обретения Занзибаром независимости, но я не думаю, что мама поехала бы туда, уже увидев, как он отреагировал на мое рождение.
"Если бы ты была мальчиком, - сказала мне мама, - все могло бы обернуться по-другому. Но я чувствовала, что должна дать тебе максимум возможностей для всестороннего развития. И понимала, что такое невозможно в обществе, где женщинам запрещено говорить в присутствии мужчин. Как в этом случае я могла дать тебе образование? Если отношение твоего отца ко мне столь радикально изменилось даже в России, я могла себе представить, что меня ждет на его родине, где в полной мере властвовали мусульманские традиции".
Рассказывая об отце, мама объясняла мне, что его отношение к женщинам продиктовано именно культурными традициями, кардинальным образом отличающимися от русских. Она не критиковала их, но подчеркивала, что полученное ею воспитание не позволило бы к ним адаптироваться. Она также много рассказывала мне о мечтах моего отца, которому хотелось видеть Африку свободной и устремленной в будущее. В общем, старалась показать его таким, каким он был на самом деле, без романтического ореола.
В России многие девушки растут с уверенностью, что каждая из них встретит мужчину, который будет заботиться о своей избраннице. Со мной все было с точностью до наоборот. В нашем доме женщины надеялись только на себя. Бабушка много лет прожила с мужчиной, которого любила всем сердцем, но он умер, когда ей было всего тридцать пять лет, а их дочери - только шесть. Мама вышла замуж за человека совсем другой культуры, и ей тоже пришлось самой воспитывать ребенка.
Эти две самые близкие мне женщины на собственном примере показали, что найти мужчину - далеко не все. Любить и быть любимой - прекрасно, но женщина не должна верить, что любовь освобождает ее от ответственности за свою судьбу. И бабушка, и мама настаивали на том, чтобы я сама могла обеспечить себя. Потому что принцы и ковры-самолеты бывают только в сказках. Так что в нашем доме предпочтение отдавалось трудолюбию и упорству в достижении поставленных целей.
Я, кстати, едва не умерла на первом году своей жизни. Все началось в родильном доме, где я чем-то заболела. И потом росла очень слабенькой. Москвичи помнят, что 1962 год выдался одним из самых дождливых. Мама говорит, что в июне, июле и августе едва проглядывало солнце. Несмотря на то что мне регулярно давали рыбий жир, у меня начался рахит. В год я едва поднимала голову.
В мае 1963 года детский врач сказал маме, что я могу умереть, если не удастся перевезти меня в более теплое и солнечное место. В советских условиях она с тем же успехом могла посоветовать матери-одиночке перебраться на Марс. На курортах гостиницы резервировались исключительно для партийных шишек и иностранных туристов. Большие санатории и дома отдыха, вроде тех, где в три-дцатые годы отдыхали мои бабушка и дедушка, были переданы профсоюзам.
Но маму трудности не остановили. Раз ребенку требовалось солнце, он его получит, решила она. Она обзвонила всех друзей, с которыми познакомилась, играя в теннис и гастролируя с джаз-группой в середине пятидесятых. И ей удалось за-бронировать для нас каюту на теплоходе, курсирующем по Черному морю, и номер в Батуми, самом теплом городе на черноморском побережье. Она набрала с собой переводов, чтобы зарабатывать деньги и во время отпуска, а недостающие средства заняла у друзей.
Через две недели после прибытия в Батуми я уже уверенно держала голову. К концу лета ходила. От рахита не осталось и следа. Я так понравилась одному грузину, что он умолял маму продать меня ему (конечно же, я это знаю со слов мамы).
Этот эпизод наглядно показывает, что мама и бабушка, если возникала угроза нашим жизням или благополучию, всегда сами находили возможность отвести ее. Они ни на кого не надеялись.
Кроме этих двух, самых дорогих мне людей, немалую роль в моей жизни сыграла и третья женщина, баба Аня, российская возлюбленная моего дедушки, о которой он рассказал бабушке, когда начиналась их совместная жизнь в Нью-Йорке.
Бабу Аню мы нашли случайно. В 1953 году, когда мама пела в составе джаз-группы, кто-то из приятелей сказал ей, что встретил в Ленинграде молодого человека, как две капли воды похожего на нее. Моя мама не удивилась. И она, и бабушка всегда помнили о ребенке, который родился у Оливера Голдена в Ленинграде в двадцатых годах. И мама, конечно же, поняла, что речь идет о ее сводном брате.
По прибытии в Советский Союз дедушка и бабушка пытались разыскать Аню и ее сына Олаву, названного в честь моего дедушки. Но получили официальный ответ, что Аня умерла, а следы Олавы, отправленного в детский дом, затерялись. Однако мама не теряла надежды, что когда-нибудь сможет найти своего брата. Как выяснилось, Аня даже и не думала умирать. Более того, она прошла всю войну, сражаясь с немцами в партизанах.
Позже, часто приезжая к нам, она рассказывала мне истории о том, как убивала немцев и захватывала их в плен.
- Твой дядя Олава жил в партизанском лагере вместе со мной, - говорила она. - Летом мы питались ягодами, грибами и дичью, которую удавалось подстрелить. Часто голодали, так как немцы вывозили из окрестных деревень все съестное.
Жизнь Олавы в лесу представлялась мне очень романтичной. Я не думала о том, какой он испытывал страх. А рассказы бабы Ани о партизанской войне казались сказочными приключениями. И уже засыпая, я, бывало, слышала, как бабушка, войдя в комнату, спрашивала:
- Что, снова воюем?
Не думаю, что бабушка одобряла эти полуночные посиделки, но она слишком любила бабу Аню, чтобы останавливать ее. А баба Аня часто водила меня на Красную площадь и, указывая на Мавзолей, напоминала мне о делах "нашего великого Ленина". Моя бабушка, наоборот, никогда не пользовалась языком официальной пропаганды и не выказывала интереса к мумии.
Они с Аней относились друг к другу, как сестры, делясь воспоминаниями о человеке, которого обожали. От Ани, члена партии, требовалось немалое мужество, чтобы внести фамилию американца в свидетельство о рождении ребенка. Она без труда могла назвать любую другую фамилию или никакой вовсе и избавить себя от усиленного внимания НКВД.
Реакция моей бабушки на известие о том, что баба Аня жива, показывает ее великодушие и доброе сердце. Она считала себя счастливой, прожив тринадцать лет с моим дедушкой, шесть из которых они вместе воспитывали свою дочь. И она сожалела о том, что Олава не получил подарков, которые они привезли в Советский Союз в 1931 году: Аня узнала о приезде отца ее ребенка, но побоялась связаться с ним. Наверное, она поступила правильно, иначе могла бы и не пережить тридцатых годов.
НОВЫЙ МИР
В начале восьмидесятых мне не приходило в голову, что гласность позволит наладить контакты с американскими родственниками. А потом хлынул поток информации, все больше людей стали приезжать из Европы и Америки. Американцы перестали быть инопланетянами, как для меня, так и для москвичей.
В начале 1987 года журналистка из "Крисчен сайенс монитор" провела несколько месяцев в Москве. Я познакомила ее с методами репортерской работы, которые ее очень удивили. Наверное, то же удивление испытала бы и я, если бы в мгновение ока перенеслась в редакцию американской газеты.
Взять хотя бы такую элементарную вещь, как использование телефонных справочников. В Москве журналистке из "Монитор" пришлось учиться добывать информацию, не раскрывая справочника (в Америке мне пришлось учиться ими пользоваться). Допустим, я хотела бы написать о музее "Метрополитен". Для этого требовалось найти номер в телефонном справочнике, позвонить в отдел связей с общественностью и объяснить, о чем будет статья. Сотрудник отдела сам подобрал бы лучшего специалиста, от которого я получила бы все необходимые сведения. Если репортеру в Москве требовалось написать статью о Пушкинском музее, прежде всего он должен был найти приятеля или коллегу, который там кого-то знал. Этот знакомый представил бы репортера руководству, а уж оно могло назвать (а могло и не назвать) нужного специалиста. И это, и многое другое мне пришлось объяснять журналист-ке из "Монитор", точно так же, как потом ей пришлось учить меня.
Вскоре после отлета нашей американской гостьи позвонила секретарша главного редактора и сказала, что меня ждут в его кабинете ровно в одиннадцать. Я решила, что чем-то проштрафилась. Ведь у нас главные редакторы обычно вызывали репортеров, чтобы устроить им разнос.
- Не волнуйся, - успокоила меня секретарша. - Я думаю, тебя ждет приятный сюрприз.
И действительно, я узнала, что мне предстоит участвовать в программе журналистского обмена и представлять мою страну и мою газету, три месяца работая в "Монитор". Два года проработав журналистом в советской газете, мне предстояло узнать, как работают журналисты в Америке.
С гулко бьющимся сердцем я мчалась домой, чтобы сообщить маме эту потрясающую новость. И очень жалела о том, что бабушка не дожила до этого дня. Несмотря на все страдания, которые причинила ей Америка, я знала, что она многое бы отдала, чтобы еще раз взглянуть на улицы Нью-Йорка. И знала, что она мечтала о том, чтобы я прикоснулась к своим американским корням.
В ту первую поездку увидеть Нью-Йорк мне не удалось. Я провела в аэропорту Кеннеди ровно столько времени, сколько потребовалось для того, чтобы дождаться рейса в Бостон. Я сильно простудилась, и у меня разболелся живот, наверняка от волнений и переживаний. Встречавшие меня, однако, не могли предложить мне даже аспирина, потому что, будучи членами "Христианской науки", не признавали искусственно созданных лекарств и современной медицины. Так я начала узнавать, что в Америке существует множество церквей. А знакомство с медициной и лекарствами, отпускаемыми без рецепта, пришлось отложить до первого посещения аптеки.
Мне приходилось постоянно напоминать себе, что нельзя делать поспешных выводов из знакомства с огромной, сложной страной. В Москве я часто встречала иностранцев, которые думали, что, проведя в Советском Союзе неделю, уже знают о нас все, и старалась не допустить той же ошибки. Однако мне было проще понять американцев, чем американцу - русских.
Поначалу все удивляло и зачаровывало. На автобусной остановке пожилой черный, который, очевидно, плохо видел, обратился ко мне за помощью.
- Скажите мне, сестра, это автобус до Таймс-сквера? - спросил он.
Я ответила, что автобус идет в Фенуэй-Парк, но решила, что из-за плохого зрения он обознался, приняв меня за свою сестру.
- Мне кажется, вы ошибаетесь, - добавила я. - Я - не ваша сестра.
Услышав мой иностранный акцент, мужчина ответил:
- Откуда бы ты ни приехала, если ты - черная, то ты - моя сестра по крови, а я - твой брат.
Меня словно обдало жаром: здесь у меня так много сестер и братьев. В Москве я могла бы месяц простоять на автобусной остановке, не увидев человека с темной кожей.
Каково быть в Америке черной, я узнала позже, когда год прожила в Нью-Йорке. Но в тот раз поняла, что в Америке я далеко не одинока.
Два человека, белая женщина и черный мужчина, оказали на меня наибольшее влияние и помогли переварить поток впечатлений, обрушившийся на меня в мой первый приезд в Америку.
Кэй Фаннинг, в то время главный редактор "Монитор", разрушила советский стереотип о возможностях женщины. Я никогда не встречала женщину, занимающую столь высокий пост. Во всех ведущих советских газетах и журналах главными редакторами, их первыми и вторыми замами были мужчины (за исключением женских изданий, вроде "Работницы" и "Крестьянки"). Редкая женщина могла высоко подняться по служебной лестнице. Кроме Фурцевой, я ни о ком и не слышала.
Поразила меня Кэй и своими манерами. Никогда не кричала, никого не называла недоумком или ленивой тупицей (обычное дело для советского начальника), спрашивала подчиненных о детях, проведенных отпусках, здоровье родителей. Таких начальников видеть мне не доводилось.
Еще больше я удивилась, когда она пригласила меня на обед. В "Московских новостях" такого просто не могло быть. Там профессиональную и личную жизни разделяла неприступная стена. Я не могла поверить, что мой босс, пусть и временный, будет для меня готовить.
Готовил, правда, муж Кэй, Мо. Ушедший на пенсию инженер, он определенно гордился успехами жены. Сидя за обеденным столом, я узнала историю ее жизненного пути. Начинала она на Аляске, в маленькой городской газете, а затем, поднимаясь все выше и выше, заняла пост главного редактора одного из самых влиятельных изданий США, одновременно воспитывая детей, поскольку с первым мужем она развелась.
Главный редактор "Московских новостей" привил мне вкус к репортерским расследованиям. Благодаря Кэй я поняла, на что способна женщина, сочетающая в себе женственность и профессионализм. Меня заразил вирус американского феминизма. И по возвращении в Москву он доставил мне немало проблем, так как у нас тогда слово "феминистка" все еще считалось ругательным.
Со многими американцами я встретилась лишь потому, что работала в "Монитор". Во время праймериз 1988 года все кандидаты выступали перед редколлегией газеты. Меня приглашали на эти встречи. Генерал Александр Хейг, кандидат от республиканцев, произнес антисоветскую речь, выдержанную в риторике "холодной войны". Главный посыл состоял в следующем: Америка не должна доверять Горбачеву (Берлинская стена еще не рухнула), а контроль над стратегическими вооружениями даст односторонние преимущества Советскому Союзу.
- Между прочим, сэр, здесь находится советская журналистка, работающая в нашей газете по программе обмена, - сказал кто-то из присутствующих.
Услышав эти слова, генерал сразу сбавил напор.
- Разумеется, мы должны работать вместе, - сказал он мне при знакомстве. Будущее находится в руках наших стран.
Нас тут же сфотографировали. Впервые в жизни я увидела, как ведет себя политик, участвующий в предвыборной борьбе (до первых свободных выборов в Советском Союзе оставалось еще несколько лет).
Политик не имеет права вызывать неприятие у любого члена его аудитории, даже если речь идет о гражданине другой страны. Если бы я не слышала первого выступления Гейга, то подумала бы, что он - лучший друг Советского Союза.
Были у меня впечатления и другого рода. Заключенный написал мне письмо, прочитав статью обо мне. Я ответила и решила посетить его в тюрьме. Меня удивил тот факт, что заключенные американских тюрем могли переписываться с кем угодно. В то время программа "20/20" готовила передачу о моей семье и продюсер предложил заснять эту встречу и включить в передачу.
В назначенный день к нам вышел ухоженный, прекрасно одетый мужчина. Он обнял меня и сказал:
- Елена Ханга, в моем лице вас приветствуют все заключенные. Добро пожаловать в нашу тюрьму. Надеюсь, вы задержитесь у нас подольше.
Телевизионщикам из "Эй-би-си" такой ход событий не понравился. Они полагали, что объятье - это перебор.
Услышав это, заключенный с достоинством ответил оператору:
- Вы в моем доме. Пожалуйста, соблюдайте приличия.
За "хозяином дома" числилось немало серьезных преступлений. Мать родила его в тринадцать лет, отца убили в уличной разборке. Он стал преступником и оставался им, пока не понял, что может кончить так же, как отец, если радикально не изменит свою жизнь. Он решил воспользоваться тюремной учебной программой, позволяющей получить диплом колледжа. Даже выучил француз-ский.
Во время работы в "Монитор" я постоянно (слишком остро, как полагали американцы) ощущала себя представителем моей газеты и моей страны. Гласность делала только первые шаги, и "Московские новости" находились под неусыпным контролем тех сил, которые хотели бы повернуть время вспять. Вот я и боялась, что мое неосторожное слово о советской политике могло дать повод для критики моей газеты и привести к свертыванию программы обменов. Как только американские журналисты узнавали, что среди них присутствует их черная русская коллега, я незамедлительно становилась центром внимания. Всем хотелось взять у меня интервью, но я всегда ставила одно условие: никаких вопросов о моем мнении по внутриполитическим проблемам, таким, как борьба между реформаторами и консерваторами.
Особенно я "засветилась" в декабре 1987 года, когда приехала в Вашингтон во время первого визита Михаила Горбачева в Соединенные Штаты. Все ждали сообщения о подписании Соглашения по контролю над стратегическими вооружениями. В пресс-центре в отеле "Марриотт" на Пенсильвания-авеню один из американских журналистов, утомленный долгим ожиданием, задал риторический вопрос:
- Ну почему русские не могут уступить?
На что у меня вырвалось:
- А почему вы считаете, что мы, русские, должны уступать?
У американца округлились глаза.
- Что значит "мы"? Вы же американка, не так ли?
- К сожалению, должна вас разочаровать, - ответила я. - Я - абсолютно русская. И представляю "Московские новости".
И услышала уже знакомые слова:
- Я понятия не имел, что в России есть черные.
В его глазах это была куда большая сенсация, чем затянувшиеся переговоры о контроле над стратегическими вооружениями. А тут японский фотограф ухватился за эту "сенсацию" и щелкнул фотоаппаратом. Этот разговор положил начало череде интервью. Некоторые вопросы были интересными, другие - удивительно наивными. Но в одном сомнений у меня не было: как черная русская в Америке я вызывала куда больший интерес, чем в России.
Одно из этих интервью опубликовал журнал "Джет". Так я познакомилась с Ли Янгом из Лос-Анджелеса, которого я теперь считаю своим отцом. Ли сыграл очень важную роль в моей жизни. У него была своя, очень личная причина, побуждавшая его налаживать контакты между русскими и американцами, но ничего этого я, естественно, не знала, когда в "Монитор" позвонил совершенно незнакомый мне человек.
- Я прочитал о вас в "Джет", - объяснил он, - и очень удивился, узнав, что в Советском Союзе есть черные. Я хотел бы встретиться с вами и хотел бы, чтобы вы познакомились с местными черными бизнесменами. Вы не могли бы приехать в Лос-Анджелес на уик-энд?
С чего это у совершенно незнакомого человека возникло желание встретиться со мной? Вообще-то я человек осторожный, и потому мне было странно, что согласилась выслушать Ли.
Я по-прежнему мыслила советскими понятиями. В моей визе местом пребывания указывался Бостон, и я опасалась, что американская полиция арестует меня и отправит в тюрьму, если я появлюсь в Лос-Анджелесе. Ли терпеливо объяснил мне, что американцам не требуется разрешения для поездки из одного города в другой (тут следует отметить, что в то время советским журналистам, постоянно работавшим в США, требовалось разрешение, чтобы выехать за установленные им территориальные пределы, но меня, поскольку я приехала по программе обмена, эти ограничения не касались).
А билет? В России, чтобы куда-то улететь, билет покупался заранее, как минимум за две недели. Ли заверил меня, что с билетами проблем не будет. Он оплатит его по своей кредитной карточке и пришлет мне.
Наконец, я заявила, что не могу приехать, потому что совершенно его не знаю. Он объяснил, что он - черный бизнесмен, который посвятил свою жизнь налаживанию контактов между простыми русскими и американцами. И именно потому он хочет повидаться с черной русской.
Мои коллеги убедили меня, что поездка в Лос-Анджелес поможет мне увидеть еще одну сторону Америки. И если я хочу ехать, не стоит себе в этом отказывать.
Их слова меня успокоили, и я села в самолет, вылетавший в Лос-Анджелес. Страх, однако, никуда не делся, и я даже оставила советский паспорт в квартире, чтобы полиция не смогла узнать во мне русскую, если что-то пойдет не так.
Полет прошел спокойно, если не считать шутки пилота, который, когда мы попали в зону турбулентности над Скалистыми горами, вдруг объявил по громкой связи:
- Дамы и господа, приношу извинения за доставленные неудобства, но мы всегда можем сделать крюк с посадкой в Гондурасе.
Газеты как раз пестрели сообщениями о боях между партизанами и регулярными войсками в странах Центральной Америки. Я не разобрала юмористических ноток в голосе пилота, и от страха у меня свело живот. Не могла понять, почему смеются остальные пассажиры.
Гондурас! Я легко представила себе, как гондурасские полицейские ведут меня в тюрьму. А куда еще они могли отвести человека без паспорта? Я никак не могла свыкнуться с тем, что для поездок внутри страны паспорт американцам не нужен. Я вскочила с кресла и побежала к кабине пилотов.
- Что случилось? - спросила меня стюардесса.
Я объяснила, что я - советская журналистка, которой определенно нельзя появляться в Гондурасе. Женщина никогда не слышала о черных русских и решила, что я схожу с ума. Успокаивающим тоном, каким, должно быть, санитары уговаривают пациента надеть смирительную рубашку, она сказала:
- Не волнуйтесь, дорогая, это всего лишь шутка. Сядьте и доешьте мороженое. Мы не летим в Гондурас.
С облегчением выйдя из самолета в Лос-Анджелесе, а не в Гондурасе, я вновь почувствовала страх. Как будут выглядеть эти совершенно незнакомые мне люди? Увидела широко улыбающихся мужчину и женщину, Ли и его ослепительную блондинку красавицу-жену, Морин, и страх бесследно исчез.
К тому времени, как мы нашли автомобиль Ли на стоянке аэропорта, я уже достаточно освоилась, чтобы спросить:
- В Лос-Анджелесе можно попробовать блюда негритянской кухни?
Хотя я уже пробыла в Америке больше месяца, я еще не пробовала негритянскую кухню, которую так расхваливала бабушка. Ли заверил меня, что в Лос-Анджелесе живет больше миллиона черных, и сказал, что мы сразу поедем в лучший ресторан, специализирующийся именно на негритянской кухне (я и представить себе не могла, что в Лос-Анджелесе так много афроамериканцев и латино-американцев. Я-то думала, что это - страна блондинок и пляжей).
Мы остановились у "Роскоуз чикен и уофлез" в Голливуде, и там я впервые попробовала жареную курицу, ямс, зеленую листовую капусту, пятнистый горошек. После того как дочиста вылизала тарелку, мы пошли в "Мемори лайн", ночной клуб на бульваре Мартина Лютера Кинга, который принадлежал актрисе Марле Джиббс. Где-то около трех ночи Ли и его жена отправились спать, оставив меня на попечение дочерей.
На следующий день я осмотрела все положенные достопримечательности, от Голливуда до Диснейленда. Мы ехали в миниатюрном вагончике, когда я услышала за своей спиной восторженные крики. Повернулась и увидела на заднем сиденье Майкла Джексона, которого узнали его многочисленные фэны.
Вспомнив о своей профессии, я решила попытаться задать ему несколько вопросов от лица читателей "Московских новостей". Охрана поначалу отказалась пропустить меня к звезде, но, уяснив, что я из Советского Союза, разрешила задать три вопроса.
- Майк, вы знакомы с советской поп-музыкой? - спросила я.
- Не так чтобы очень, - последовал ответ.
- Вы собираетесь побывать в Советском Союзе?
- Возможно.
- Когда?
- Ну, не в этом году.
На том главный телохранитель и оборвал интервью, жестко заявив:
- Вы уже задали три вопроса.
Куда лучше удалось мне интервью со Стиви Уондером на лос-анджелесской радиостанции KJLH, которая ему и принадлежала. Когда я сказала Элеонор Уильямс, пресс-секретарю станции, что Стиви - один из моих любимых американских певцов, она ответила:
- Так почему бы нам ему не позвонить?
Я долго рассказывала ему о том, как советские слушатели любят его песню "Я позвонил только для того, чтобы сказать, что люблю тебя", пока он не прервал меня:
- Елена, вы говорите, что русские все время слушают мои записи. Тогда почему я не получаю гонорары?
Я объяснила, что российские звукозаписывающие компании, радио и телевидение с давних пор занимаются пиратством и никому ничего не платят. Тогда он в шутку предложил мне стать его агентом в СССР и собирать деньги. Я сказала Стиви, что его шансы получить не только доллары, но и рубли очень невелики. Но пообещала по возвращении в Москву проиграть его песню и поднять вопрос пиратства в телевизионной программе.
Незабываемое впечатление произвело на меня и общение с семьей Ли. Морин была белой, и, полагаю, в семье Янгов я чувствовала себя особенно комфортно, потому что это была смешанная пара.
Я понимаю, что многие черные и белые американцы не одобряют браки между представителями разных рас, но я, в силу своего происхождения, придерживаюсь прямо противоположного мнения. Для меня смешанная пара означает следующее: "Здесь расизма ты не найдешь. Мы придерживаемся тех же взглядов, что твои бабушка и дедушка. Мы верим, что любовь не различает цвета кожи". Я старалась не спорить с американцами на эту тему, зная, что их убеждения определяются и семейным воспитанием, и обществом, в котором они жили. Но я не собираюсь менять и собственного мнения. Янги наглядно показали мне, как наслаждались бы жизнью мои бабушка и дедушка, если бы влюбились друга в друг не в начале, а в конце двадцатого столетия.
В тот уик-энд Ли объяснил мне, почему стремился к налаживанию контактов между простыми русскими и американцами. К моему удивлению, я узнала, что он пятнадцать лет проработал инженером, проектируя ракеты, которые поддерживали ядерный баланс между США и СССР. Родился он в маленьком городке штата Теннесси, закончил университет в Нашвилле, получил диплом инженера по ракетным двигателям. Участвовал в проектировании двигательных установок "Титана-1", "Титана-2" и ракет с разделяющимися боеголовками. Я помнила, как в школе нам говорили о том, что Советский Союз вынужден тратить огромные деньги для создания системы защиты от этих самых боеголовок.
Всю свою жизнь мне хотелось знать, какие чувства испытывали инженеры и ученые, которые создавали оружие массового уничтожения для обоих государств. Я задала Ли вопрос, который давно уже волновал меня:
- Эти специалисты никогда не задумывались о человеческих существах, которые могли погибнуть от результатов их труда?
Ли ответил честно:
- Молодым я не думал о людях, которые могут попасть под ядерный удар. У них не было ни лиц, ни семей. Для меня это была исключительно техническая, а не гуманитарая проблема. И способ прокормить семью.
Ли рассказал мне о том, что в подвале его дома во время кубинского кризиса (мне тогда было пять месяцев) хранился запас консервов на случай ракетного удара.
- В те дни я много молился, молился о том, чтобы не произошло непоправимого.
По окончании кризиса Ли забыл о страхе и вернулся к работе, проектируя новое, более совершенное оружие:
- В то время я считал за честь работать над системами вооружения, которые использовались для защиты моей страны.
Я никогда не говорила на эту тему с советскими инженерами или учеными, которые тоже "ковали щит" Родины. Но я уверена, что эти люди разделяли чувства Ли. И на наших оборонных заводах люди гордились тем, что помогают защитить наш образ жизни. И они, спасибо пропаганде, своим врагом считали государство, а не отдельных людей, которые хотели вырасти, влюбиться, родить и воспитать детей, а если уж умереть, то только от старости.
В конце шестидесятых годов, после того, как беспорядки на расовой почве затронули многие черные гетто, Ли решил заняться социальными проблемами. Он ушел с государственной службы и начал готовить молодых черных полиграфистов. Теперь у Ли был собственный завод, на котором изготавливалось теплотехническое оборудование.
Хотя Ли долгие годы думал о необходимости налаживания контактов с русскими, я стала первой русской, которую он встретил в своей жизни.
- Когда ты вошла в мою жизнь, - говорил он мне, - происходившие во мне перемены завершились. Ранее я только теоретически воспринимал последствия ядерной войны, но, встретив одну из "целей" во плоти и крови, окончательно осознал, к чему стремился.
Ли также устроил мне встречу с сотней черных бизнесменов, и я согласилась рассказать о том, как жилось в Советском Союзе черной русской, то есть о своей жизни. Представив меня своим друзьям, Ли надеялся, что они примут более активное участие в его миссии. Когда я шла на встречу с бизнесменами, у меня дрожали колени. Я никогда не выступала перед публикой, ни в России, ни в Соединенных Штатах. Оглядывая море черных лиц, журналистов, банкиров, строителей, я вдруг поняла, что никогда не видела в одном помещении столько черных.
Я рассказала историю моих бабушки и дедушки, о том, как росла среди белых. Описала первый джаз-клуб в Москве, открывшийся годом раньше, где отмечали дни рождения звезд американского джаза. Речь моя сводилась к тому, что никакой дискриминации черных в Советском Союзе не было в помине. В первые годы гласности мне не хотелось, чтобы мои слова толковались как критика моей страны. Я любила Россию, несмотря на все ее недостатки, точно так же, как черные американцы любят Соединенные Штаты.
Весной 1988 года, перед возвращением в Москву, я записала интервью для программы "20/20" телекомпании "Эй-би-си". Передача вышла в эфир уже после моего возвращения в Москву, и так я нашла моих американских родственников. Голдены отыскали меня только потому, что я показала фотографию бабушки. Без телешоу я бы, возможно, никогда не узнала, что у меня в Америке десятки кузенов, теток, дядей.
МОСКВА-НЬЮ-ЙОРК
Не успела я привыкнуть к московскому времени после возвращения из Нью-Йорка, как В.Листьев, А.Любимов и Д.Захаров, продюсеры новой телевизионной программы "Взгляд", предложили мне подготовить серию сюжетов о моих американских впечатлениях. Никогда ранее чернокожих комментаторов или репортеров на москов-ском телевидении не было. Но "Взгляд", вскоре ставший одной из самых популярных программ, смело ломал установившиеся критерии.
В своих еженедельных передачах "Взгляд" представлял собой альтернативу более осторожным информационным программам государственного телевидения. Программа поднимала самые разнообразные темы: загрязнение окружающей среды, состояние системы здравоохранения, подавление движений национальных и религиозных меньшинств, принудительное лечение в психиатрических клиниках. Она также предоставляла эфир таким людям, как я, вернувшимся из поездок за рубеж, которых несколько лет тому назад не подпустили бы к телестудии и на пушечный выстрел. По мере того, как слабел государственный контроль за доступом к информации, россияне все больше интересовались новостями из Америки.
Я гордилась тем, что стала первой женщиной и, возможно, вообще первой, кто заговорил с экрана о презервативах. "Взгляд" и прежде касался ранее запретной темы о больных СПИДом в СССР, и продюсеры попросили меня рассказать об американском подходе к этой болезни.
Собирая чемодан перед отъездом в Москву, я положила в него несколько популярных брошюр, рассказывающих молодежи о СПИДе. Одна из них называлась: "В поисках мистера Кондома".
Я знала, что этот буклет заинтересует моих друзей не только непривычной откровенностью, но и потому, что нехватка презервативов постоянно выводила из себя молодых русских: мужчин, которые хотели взять на себя ответственность за предохранение, и женщин, которые хотели, чтобы их мужчины практиковали безопасный секс. Презервативы искали не только мужчины, которые оберегали женщин от нежелательной беременности, но и те, кто старался уберечься от СПИДа.
Продюсеры "Взгляда" хотели, чтобы я показала брошюру "Looking for mr. Condom" в камеру, чтобы продемонстрировать, какая просветительная литература необходима России. Это требование шло вразрез с полученным мною примерным воспитанием. Меня учили, что женщина (да и мужчина тоже) не должна произносить слово "презерватив" в присутствии лиц противоположного пола. Я сказала Владу Листьеву, что мне проще раздеться перед камерой, чем выдавить из себя это слово на глазах миллионов зрителей.
- Не волнуйся, - успокоил он меня и добавил, что сам прочитает название брошюры, в том числе и пугающее меня слово.
В прямом эфире я энергично рассказывала об антиспидовской пропагандистской кампании, в ходе которой показывалось, что СПИД опасен не только геям, но и всем остальным. Потом взяла со столика злополучный буклет, чтобы его увидели все зрители.
- Я хочу продемонстрировать вам буклет, предназначенный школьникам в возрасте от десяти до пятнадцати лет.
- Да, нам такие буклеты пришлись бы очень кстати, - радостно воскликнул ведущий. - Елена, будь добра, переведи, пожалуйста, название.
Я яростно взглянула на него, чувствуя себя преданной. А потом едва слышно произнесла:
- "В поисках господина Презерватива".
- Пожалуйста, говори громче, Елена, чтобы тебя услышали наши зрители.
- "В поисках господина ПРЕЗЕРВАТИВА", - выкрикнула я, чувствуя, как кровь прилила к лицу.
При всех недостатках сексуального воспитания в Америке Россия, по сравнению с ней, находилась в средневековье. Тот факт, что я, взрослая женщина, едва могла произнести вслух название обычного противозачаточного средства, наглядное тому свидетельство.
На следующий день на улицах Москвы несколько людей старшего возраста осудили меня за "вульгарность". Один мужчина средних лет ткнул в меня пальцем:
- Вы - женщина. Как вы могли публично произнести такое слово?
Но я обнаружила, что стала героиней для молодежи. Ровесники аплодировали моей смелости. Однако один молодой человек резонно указал, что произнести слово "презерватив" по телевидению - сущий пустяк. Пресса должна постоянно указывать властям на то, что найти презервативы или другие противозачаточные средства в советских аптеках практически невозможно. Если купить презерватив невозможно, нужно ли знать о том, что он оберегает от СПИДа?
Появляясь на телевизионных экранах, я надеялась изменить российские стереотипы в отношении черных. Я хотела, чтобы русские видели в нас не только "чернокожих гигантов", творящих чудеса на спортивных аренах.
Я испытывала особую гордость, когда в программе "Взгляд" показали любительский фильм, снятый во время моей поездки в Лос-Анджелес, запечатлевший воскресную службу в церкви Христа в Западном Лос-Анджелесе, типичную службу, одну из тех, на которые после освобождения от рабства собирались афроамериканцы. Хлопая в ладоши, исполняя госпелы, паства и священник открыли россиянам новую для них сторону жизни афроамериканцев и новый вид поклонения Господу.
После передачи зрители звонили с одним и тем же вопросом:
- Почему все эти люди смеялись? Почему они так счастливы, находясь в церкви?
Россияне не привыкли к тому, что религия может сочетаться с весельем. В православных церквях все очень сурово и торжественно, Бога положено почитать, низко склоняя голову.
До моего первого приезда в Америку я практически ничего не знала о той важной роли, какую играла религия в жизни афроамериканцев. Мои бабушка и дедушка были атеистами, хотя бабушка и упоминала, что отец Оливера был священником. К тому времени, когда она встретила деда, он давно уже забыл дорогу в церковь. Но в Америке я узнала об этом и рассказала телезрителям, что для черных церкви были не только местом духовного общения с Богом, но служили источником знаний и становились тем местом, где рождались лидеры афроамериканского движения.
Когда я начала появляться на телеэкранах, многие зрители решили, что я американка. Они звонили и спрашивали, где мне удалось так хорошо выучить русский язык. Отвечая на эти вопросы, я рассказала историю моей семьи. Не удивительно, что зрители практически ничего не знали об афроамериканцах, которые приезжали в Советский Союз в тридцатые годы. Участие иностранцев, белых и черных, в укреплении промышленности и сельского хозяйства Советского Союза - не самая известная глава нашей истории.
В России, в отличие от Америки, зрители не проявили интереса к истории моей семьи. У большинства реакция была одинаковой: "До чего же глупы были ваши американские бабушка и дедушка, если приехали сюда".
В результате моих появлений на телеэкране я начала получать трогательные письма от других черных, живущих в нашей стране. Они гордились тем, что видят одну из них в телевизоре. "Я думал, что никогда, никогда не увижу на экране черное лицо, - писал один нигериец, студент МГУ. - Я думал, что пройдет семь лет, прежде чем я увижу человека с таким же лицом, как у меня, выполняющим нормальную работу".
Черные русские часто жаловались на изоляцию. Лиза, молодая женщина из Ленинграда, спрашивала, не смогу ли я помочь ей разыскать отца-африканца. Она не знала даже страны, из которой он приезжал в Советский Союз, и я объяснила, что отыскать человека на целом континенте - задача невыполнимая. Эта женщина, дочь малообразованной рабочей с фабрики, ненавидела свою жизнь в России и представляла себе своего отца сказочным африканским принцем.
- Я хочу жить там, где люди не будут называть меня обезьяной, - писала Лиза.
Я никогда не сталкивалась с подобными предрассудками в России. Моя мама воспитала во мне гордость за мои африканские и американские корни, но Лизу воспитывала мать, которая ничего не знала о черных. Она не училась в английской спецшколе, не играла в теннис, не ходила по воскресеньям в Консерваторию. В свои двадцать с небольшим лет Лиза не ждала ничего хорошего от будущего, которое ей предстояло провести среди людей, зовущих ее "обезьяной". Незащищенная образованием и социальным статусом, которыми обладала я, она воспринимала свою черную кожу как проклятье. Узнав и другие, не менее печальные истории черных, я поняла, что не могу говорить от лица всех черных русских. Как и для черной Америки, жизнь черной России тоже была многолика.
В это же время мама и я налаживали связи с черной половиной наших американских родственников, оборвавшиеся в 1931 году. Мое интервью в программе "20/20" вышло в эфир в октябре 1988 года, и моим чикагским кузинам потребовалось лишь несколько дней, чтобы найти нас через "Эй-би-си". Мейми Голден, племянница моего деда, и Делорес Харрис, его внучатая племянница, позвонили первыми. Мама поняла, что это наши настоящие родственники (до того было несколько звонков от каких-то психов), когда Делорес представилась внучкой старшей сестры Оливера, Ребекки. Потому что, говорит мама, "я знала, что первого ребенка в семье моего отца звали Ребекка". И после стольких лет одиночества (в нашу семью мы включали только бабу Аню и дядю Олаву) вдруг выяснилось, что мы - члены большой семьи.
После первого контакта последовал шквал писем и телефонных звонков. Мы плакали, когда Мейми переслала нам письмо, отправленное бабушкой из Ташкента в 1956 году. В тот год Берта получила письмо от Виолы, младшей сестры Оливера (она есть на фотографии с "большим домом" Голденов в округе Язу). Это была первая весточка от чикагских Голденов за двадцать лет (с 1931 по 1936 годы письма из Америки приходили регулярно. Потом как отрезало).
И когда письмо Виолы нашло адресата, Берте выпала печальная миссия сообщить о том, что Оливера уже шестнадцать лет нет в живых.
"Он был лучшим мужем и отцом в мире, - писала бабушка. - В 1939-м он стал жаловаться на самочувствие... Его болезнь и смерть стали громом среди ясного неба. За двенадцать лет, которые мы прожили вместе, он ни разу не болел. Большой, сильный, здоровый человек, и вдруг серьезная, неизлечимая болезнь. Оливер думал, что почки ему отбили в Нью-Йорке во время демонстрации, когда полисмен прошелся по нему дубинкой. Я помню, как он жаловался на боли в боку. С его смерти прошло шестнадцать лет. Я отдаю всю любовь и жизнь Лии, нашему единственному ребенку. Внеш-ностью и характером она пошла в отца".
Поскольку других писем бабушка от Виолы не получала, она решила, что сестра Оливера умерла. Но кто знает, сколько писем бесследно испарилось во времена "холодной войны"? Умерла Виола в начале шестидесятых, передав письмо бабушки своей племяннице Мейми вместе с драгоценной фотографией моих прабабушки, прадедушки и их дома.
В 1989 году моя мама наконец-то встретилась с Голденами, прибыв в США с лекциями по линии Центра американо-советских инициатив. В 1990 году и я встретилась с несколькими моими родственниками, потомками Гилларда Голдена, которые приехали в Россию. Среди них была и Делорес Харрис (кузина, которая первой позвонила нам в Москву).
Я выросла без семьи и не знала, как себя вести. Начала было пожимать руки и очень удивилась, когда мои родственники ответили объятиями и поцелуями. Но как я могла любить этих людей, пусть и родственников, если видела их впервые?
Постепенно я поняла, что значит принадлежать к большой афроамериканской семье, гордящейся своей историей. Мы были одной крови, нас объединяло прошлое, пусть время и разлучило нас. И мои родственники прилетели в Москву не потому, что их очень интересовал Советский Союз. Нет, они хотели повидать нас и понять нашу жизнь.
Мама организовала для них поездку в Ташкент, чтобы они могли посетить вновь найденную могилу отца. "Я преклонила колени, чтобы положить цветы на могилу, - вспоминает мама, - и испытала какое-то особое чувство, вызванное присутствием американских родственников папы. Словно восстановилась давно оборванная связь. Ничего подобного со мной прежде не случалось".
Годом позже, в Миссисипи, когда старые документы вывели меня к участку земли, принадлежавшему моему прадедушке, я испытывала те же чувства.
Моя дружба с Ли Янгом, начало которой положил его звонок в редакцию "Крисчен сайенс монитор" в 1988 году, укреплялась, несмотря на десять тысяч миль, разделявшие Москву и Лос-Анджелес. Летом 1990 года Ли и Морин прилетели в Москву, чтобы повидаться со мной и мамой. Я хотела, чтобы они увидели не только московскую жизнь, и повезла их на Кавказ.
Везде, от Тбилиси до маленькой горной деревушки, нас встречали с исключительным радушием. Один пир следовал за другим. Ли и я очень живо вспоминаем банкет, на котором Ли неожиданно расплакался. Он сказал мне, что вдруг вспомнил 1966 год, когда молодым инженером работал над проектом ракеты с разделяющейся боеголовкой. Среди возможных целей на карте значилась и Грузия, и он вдруг представил себе новых друзей, стоявших на этой самой карте. Он понял, что оружие, которое он помогал разрабатывать, могло бы уничтожить всех, кто сидел сейчас за столом.
По моему разумению, в те годы происходила наиболее важная перемена в сознании как русских, так и американцев: они начали видеть друг в друге конкретных живых людей.
А вот на личном уровне мои отношения с Ли, дочери которого были моими ровесницами, заполняли в моем сознании вакуум отцовской ниши. Муж моей матери, Борис Яковлев, известный московский писатель, автор книг о Ленине и революции, стал мне любящим и заботливым отчимом, но они поженились, когда мне исполнилось шестна-дцать. В том переломном возрасте, выросшая без отца, я была слишком молода, чтобы признать, даже для себя, необходимость отцовской фигуры в моей жизни.
Но к тому времени, как я встретила Ли, я достаточно повзрослела и поняла, как мне трудно без отцовской любви и участия.
- Ты не будешь возражать, если я буду иногда называть тебя "папой"? - чуть дрожащим от волнения голосом спросила я Ли, когда он и Морин уже собирались пройти через таможню аэропорта.
Обычно я стараюсь не выдавать свои истинные чувства, так что такие вопросы для меня - большая редкость.
- Для меня это честь, - без запинки ответил Ли. - Я буду счастлив.
В Москве 1990 года мы с мамой с трудом вспоминали тот страх, который так долго не позволял нам связаться с нашими американскими родственниками. Гости из-за границы появлялись едва ли не каждый день. Я никогда не знала, кто будет сидеть на кухне, когда я вернусь с работы. У моей мамы после поездки в Америку появилось много друзей. Они частенько оставались на ночь.
"Московские новости" превратились в форпост гласности, американские репортеры и телеоператоры приходили к нам постоянно, чтобы обсудить последние события. Русские и американ-ские журналисты постоянно общались, и однажды моя коллега из информационного агентства "Новости" высказала любопытную идею. Предложила обратиться к помощи иностранных журналисток, чтобы те привлекли внимание общественности к тому факту, что советским женщинам не дозволено освещать политические или зарубежные события. Иностранные журналистки, работавшие в Москве, незамедлительно согласились помочь, и мы назвали наш комитет "33 плюс 1". Одним был мужчина.
Мы посылали письма высоким государственным чиновникам, и многие соглашались встретиться с нами. На этих встречах мы пытались донести до чиновников главную мысль: российские женщины-журналистки, как их западные коллеги, могут писать о традиционно "мужских" темах, таких, как оборона и внешняя политика, а не только о бытовых проблемах (если бы просьба о встрече исходила исключительно от российских журналисток, официальные лица нас бы просто проигнорировали).
Больше всего запомнилась мне встреча с Владимиром Крючковым, возглавлявшим КГБ.
Эта встреча началась с неудачной шутки. Наш "радушный" хозяин сказал, что войти в его кабинет легче, чем выйти из него. Чтобы мы сразу поняли, куда попали. Он угощал нас шампанским и шоколадными конфетами, всем подарил цветы, демонстрируя уважение, с которым КГБ относится к "нашим героическим советским женщинам". Конфеты, хрустальные бокалы, ковер на полу, парчовые портьеры, плотно закрывающие окна... Одна из американских корреспонденток спросила Крючкова, сколько женщин занимают в КГБ высокие посты, и он упомянул несколько фамилий. Кто знает, может, в ближайшее время на книжных полках появится книга "Женщины - у руля КГБ".
С одной стороны, это время рождало надежду, с другой - отличалось усилением национальной розни, ростом уличной преступности, нехваткой товаров первой необходимости. Из-за этого все демократически настроенные советские граждане боялись переворота. Как журналистку происходящее раздражало меня. Да, я получила свободу писать обо всем, но мои статьи ничего не могли изменить. Я могла писать о противозачаточных средствах и произносить перед камерой слово "презерватив", но моими стараниями этих противозачаточных средств в московских аптеках больше не становилось.
В это время я и получила фантастическое известие о том, что Фонд Рокфеллера выделил мне грант, стипендию Уоррена Уивера на 1990-1991 годы для изучения истории моей семьи.
Заявки на получение этой стипендии в Фонд поступают со всего мира. Я заполнила необходимый бланк зимой 1990 года в редакции "Московских новостей", но не ожидала получить ответ (какое дело капиталистам до никому не известной русской). Поэтому я была страшно удивлена, когда в апреле раздался телефонный звонок и голос на другом конце провода пригласил меня прибыть в Нью-Йорк на личное собеседование. Этот великий город, город моих бабушки и дедушки, более чем на год стал моим домом.
Я поняла, что стипендия открывает передо мной совершенно новые возможности. Я знала, что, в отличие от моей первой поездки в Америку, на этот раз буду представлять только себя, женщину, ищущую свои семейные корни. Я переставала быть "Еленой, этой интересной черной русской", как характеризовали меня многие американцы. Я превращалась еще в одну чернокожую женщину с легким иностранным акцентом. И действительно, в Нью-Йорке меня часто принимали за уроженку Карибских островов.
Когда я прилетела в Америку в сентябре 1990 года, в аэропорту меня встречали друзья. На этот раз я уже не так судорожно сжимала в руке советский паспорт.
О, МОЯ АМЕРИКА
То был первый весенний день, первый день, когда погода действительно позволяла оставить пальто дома. Как обычно, на работу в Рокфеллеровский центр я шла пешком. Весна в Нью-Йорке - лучшее время года. Воздух кажется чистым, несмотря на забитые машинами улицы. Я вдыхаю ароматы дорогих духов женщин и мужских лосьонов после бритья. Для меня эти ароматы - символ особой энергии, которой заряжен Нью-Йорк. В такой прекрасный день я не желаю замечать другого, привычного для Нью-Йорка запаха - мочи, которым пропитаны входы в подземку и подъезды в районе Центрального вокзала, где ютятся бездомные.
За квартал от моего офиса передо мной материализуется знакомая фигура. Мужчина пытается всучить мне рекламное объявление школы машинописи.
- Вам нужна работа? - любопытствует он.
Мои американские друзья пытались убедить меня, что в Нью-Йорке нужно ходить, глядя прямо перед собой, избегая контакта с незнакомцами. Это трудно. Мне по-прежнему интересно все то, что происходит вокруг меня. Когда мне суют в руку листок бумаги, я чувствую, что должна ответить: "Спасибо, не надо", хотя прожила в городе шесть месяцев и знаю, что в результате могу стать жертвой мошенничества или нападения.
Вот и этот мужчина, набирающий народ в школу машинописи, несколько раз обращался ко мне. Сегодня я решила задать ему несколько вопросов. Что, по его мнению, я делаю здесь каждый день, одетая в деловой костюм? Почему он решил, что я безработная и мечтаю о том, чтобы стать машинисткой?
- Я из России, - говорю я, - поэтому, возможно, чего-то не понимаю. Почему вы раз за разом пытаетесь всучить мне эти листочки?
Мужчина, белый, удивляется моим вопросам. Он останавливал меня, потому что я хорошо одета, на полном серьезе объясняет он. Я выгляжу очень аккуратно, поэтому он уверен, что я смогу научиться печатать. И он не сомневался, что мне нужна работа.
- Но почему? - вновь спрашиваю я. - Как я могу позволить себе деловой костюм, если у меня уже нет работы?
Мужчина пытается просветить меня.
Раз я из России, объясняет он, то, должно быть, не понимаю, сколько денег черные американцы тратят на одежду. Да, это правда. Черный американец, безработный или живущий на пособие, каждый лишний цент тратит на красивую одежду. Так что мой деловой костюм ничего не говорит насчет моего рабочего статуса.
Мужчина нисколько не стесняется все это мне объяснять. Наоборот, ему приятно раскрыть глаза мне, иностранке, на некоторые привычки афроамериканцев. Земля круглая. Кислород необходим для дыхания. Безработные черные тратят все деньги на одежду.
У черного американца не возникло бы и мысли задавать вопросы и, уж конечно, его не удивили бы ответы. Я сталкиваюсь с проявлением расовых предрассудков, от которых мои бабушка и дедушка пытались уберечь своего ребенка.
Если бы расизм оказался единственным наследством, обретенным мною в Америке, я бы немедленно развернулась и проследовала путем, проложенным бабушкой и дедушкой - через океан. Но нет, на земле моих предков я открыла для себя много и белых, и черных миров. На этот раз я уже не была гостем, которого хозяева заботливо оберегали от всех неприятных неожиданностей, как случилось в мой первый приезд в Соединенные Штаты. Я еще не натурализировалась, но уже почувствовала себя близкой родственницей туземцев.
Мои мама и бабушка воспитывали меня так, чтобы я прежде всего полагала себя человеческим существом. А черный цвет кожи считала одной из особенностей моего организма. Но для русских, а может, и для большинства американцев я прежде всего была черной.
Здесь я гораздо больше, чем в России, думаю о своей расе. И белые, и черные в один голос уверяют меня, что я понимала бы гораздо больше, если бы родилась в Америке. Разумеется, они правы. Я понимаю лишь то, что испытала на себе. Однако, будучи черной русской, я могу видеть то, что не замечают американцы. Иногда мне хочется начисто стереть из памяти эти воспоминания.
Сцена 1: коктейль-парти в Лос-Анджелесе. Меня представляют богатому белому бизнесмену, который активно ведет дела с Советским Союзом.
- Вы ничего не знаете о черных американцах, - говорит он мне. - Вам известно, что при поступлении в колледж черные имеют гораздо больше прав, чем белые?
Я хочу сказать ему, что гораздо больше черных, лишенных возможности учиться из-за цвета кожи, чем тех, кто получает "специальные привилегии". Я хочу рассказать о моем прадеде, которому с огромным трудом удалось дать образование своим детям добрых сто лет тому назад. О том, что ему пришлось приложить гораздо больше усилий, чем любому белому, чтобы добиться того же результата.
Но слова застревают у меня в горле. Я все еще стесняюсь, когда пытаюсь спорить с американцами, независимо от цвета их кожи. (Кто я такая, чтобы говорить им об их стране?)
Бизнесмен продолжает вещать о зле, которое являет собой черная Америка.
- Елена, - доверительно говорит он мне, положив руку на плечо, - ты всю жизнь прожила в России. Получила образование. Ты - не такая, как большинство здешних черных. Посмотри на американские тюрьмы. В большинстве там сидят черные. Черные не учатся с таким усердием, как белые, поэтому им нужны "привилегии" при поступлении в колледж. Откровенно говоря, твои братья по крови ленивы. Они поднимают столько шума, потому что не хотят работать столько же, сколько другие люди.
Это говорит не московский неонацист, а уважаемый американский бизнесмен, который часто встречается с россиянами. Поскольку большинство россиян никогда не имели дела с черными, этот человек создает у них образ афроамериканца. И он считает комплиментом свои слова о том, что я не такая, как другие черные. На этот раз я пытаюсь возразить:
- Нельзя говорить о всех черных в целом, точно так же, как о белых... - Но он прерывает меня.
Когда я встречаюсь с белыми по делам, я обычно представляюсь, как черная русская. По работе мне очень часто приходится иметь дело с белыми. И меня удивило, что в свободное время число межрасовых контактов в Америке сведено к минимуму. Я заметила, если белая говорит, что у нее есть черная подруга (или наоборот), речь идет о коллеге по офису. Белые и черные уважают профессиональные качества друг друга, жалуются на босса, ходят вместе на ланч, но эта дружба обычно обрывается в пять часов вечера. После работы они расходятся по разным мирам.
Большинство американцев воспринимают это разделение как само собой разумеющееся. Я обратила на это внимание, потому что выросла совсем в другой среде. Вопрос, так и остающийся без ответа: "Если бы я провела в Америке долгие годы, начала бы я воспринимать социальную сегрегацию как естественную и неотъемлемую часть американского образа жизни?" Скорее всего, приняла бы разделение как форму самосохранения для черных: я знаю, если бы я жила в мире черных, мне бы не пришлось видеть и слышать много того, что причиняет мне боль.
Сцена 2: Скорее всего, поездка в Аризону. Мой хозяин представляет меня своему другу, белому владельцу сети магазинов. "Магазинный король" играет в теннис. Это единственное, что нас сближает, и я рассказываю о том, как долго участвовала в России в различных соревнованиях.
- Вы должны прийти в мой клуб и сыграть со мной партию! - восклицает он.
Когда мы вышли на корт, игроки на других кортах перестали играть и уставились на нас. Я мгновенно поняла, что это за клуб (я о таких читала: черных в них не принимали). "Магазинный король" сказал:
- Дамы и господа, я хочу представить вам мою новую подругу. Это Елена... он замолчал на несколько секунд, показавшихся мне часом. - Она... русская журналистка.
Белые мужчины и белые женщины, одетые в белое, дружно выдохнули. Внезапно враждебность сменилась дружелюбным смехом. Ну конечно, она же черная русская. Члены клуба окружили меня, выражая радость, которую вызвало у них мое неожиданное появление.
- Мы любим Горбачева, он - душка, как здорово, что закончилась "холодная война", не так ли, наши страны должны наладить экономическое сотрудничество, не так ли?
Я отвечала:
- Да, да, да, международное взаимопонимание - это прекрасно.
На всю жизнь я запомнила эти несколько секунд паузы и "магазинного короля". Хотел ли он сыграть со мной в теннис? Едва ли. Он использовал меня, как цирковую мартышку, чтобы разыграть своих друзей.
Сцена 3: появление на ток-шоу. Меня пригласили на телевидение, чтобы обсудить какое-то судьбоносное событие: какое точно, не помню, в России они тогда следовали одно за другим. Ведущий слушает меня очень внимательно, подбадривает меня:
- Пожалуйста, Елена, рассказывайте, рассказывайте. Вы так здорово все формулируете.
Я польщена, я думаю, что он хвалит мой английский язык.
И после окончания шоу меня удивляет та злость, с которой Ли Янг комментирует эту фразу ведущего. Оказывается, этой фразой он выражал удивление тому, что человек с черной кожей мог так хорошо говорить по-английски. Меня оскорбляли, а я этого даже не понимала. Я думаю о других русских журналистах, которым приходилось участвовать в американских телепередачах. Никто не хвалил Владимира Познера или Виталия Коротича за то, что они четко формулировали свои мысли. Никто не удивлялся, что белый, владеющий английским, русский журналист способен говорить на литературном языке.
Я рассказала об этом белым коллегам. Одна сказала:
- Елена, не будь такой чувствительной. Ведущий, скорее всего, хотел тебя похвалить. Не становись такой же, как американские черные, которые всему придают расовый оттенок.
Ведущий, вероятно, действительно хотел меня похвалить. По при этом в его словах сквозило и удивление, поскольку многие белые американцы полагают, что черные могут говорить только на слэнге.
Вторая моя коллега согласилась со мной. Отметила, что многие спортивные комментаторы всегда отмечают у американских атлетов их способность говорить на хорошем английском. Та же способность белых остается без комментариев.
Неужели я слишком чувствительна? Едва ли. Но я автоматически беру сторону афроамериканцев. Я вижу, например, что многие белые чувствуют угрозу в любом приближающемся к ним черном. Будучи черной русской, я ни с чем подобным не сталкивалась. В первый раз со мной такое случилось в маленьком городке Новой Англии, где я остановила белую женщину, чтобы спросить, как пройти к местной аптеке. Она отпрянула, и я тут же сказала:
- Извините, я не здешняя и не знаю, как пройти к аптеке. Простите, что испугала вас.
В Нью-Йорке, где я иногда теряюсь, я предпочитаю задавать аналогичные вопросы черным. Если другого выхода нет и приходится обращаться к белому, я начинаю со слов:
- Извините меня...
Не могу я видеть страх на лицах белых. Кто-то сказал мне:
- В этом нет ничего личного.
Это как раз самое ужасное.
И я женщина. Понятно, как воспринимает белый приближение черного мужчины. Приятель показал мне газетную статью. Черный дипломированный специалист, представитель среднего класса, как-то вечером оказался в белом районе. По пустынной улице ему навстречу шла белая женщина. Увидев его, она тут же вышла на середину мостовой. Он ей сказал:
- Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Я просто иду домой.
Я нахожу эту историю очень трагичной. Что-то ужасное происходит с душой человека, когда постоянно приходится доказывать, что ты никому не угрожаешь.
Еще один неприятный вопрос: если бы я выросла в Америке, презирала бы я всех белых за то, что из-за них я бы каждый день ощущала себя угрозой обществу? Я слушала историю моей бабушки, но стала понимать их, лишь пожив в Америке. Как удалось моим бабушке и дедушке столько лет тому назад заглянуть друг другу под кожу? Никогда раньше я не гордилась ими так, как горжусь сегодня. В сравнении с тем, что им пришлось испытать, я столкнулась с проявлением расизма в самой легкой форме. Пусть и вызван он тем же вирусом.
Чем больше времени я проводила в Америке, тем больше мне становилось не по себе из-за особого статуса черной русской, какой видели меня многие белые. На одном официальном обеде, где я, как обычно, была единственной черной, я заметила пожилую черную кухарку, которая сидела в нише в углу комнаты. Для всех, кроме меня, она была невидимой. Люди отмечали качество приготовленных блюд, но никому и в голову не пришло поблагодарить кухарку за ее работу.
Надо отметить, что русские и американцы по-разному относятся к слугам. В России к домработницам (их не так уж и много было в советское время) относятся как к членам семьи. Ни одна из русских хозяек не присвоит себе славу поварихи за блюдо, которое она не готовила. Все похвалы достанутся тому, кто стоял у плиты. И никто из русских не назовет пожилую домработницу "наша девушка", как в тот вечер называли ее мои хозяева. Разумеется, я понимаю, что корни надо искать во временах рабства. Не понимаю я другого: как кто-то может использовать это словосочетание в конце двадцатого века.
Когда я впервые приехала в Нью-Йорк, адвокат-американец сказал мне: "Если ты - член национального меньшинства, в любой профессии тебе предстоит пройти два этапа. На первом ты должен доказать свое право быть здесь, доказать, что ты можешь работать ничуть не хуже коллег. А вот когда тебя приняли за своего, ты уже можешь что-то сделать на благо фирмы. Если же ты белый, люди сразу видят в тебе равного, так что первый этап становится для тебя лишним".
Тогда я не поняла, о чем он говорил, это трудно объяснять людям, которые привыкли к тому, что их всегда принимают за равных. Но при здравом размышлении пришла к выводу, что и мне это знакомо.
Когда американские журналисты говорили об американской политике, я всегда исходила из того, что они знают предмет, их мнения подкреплены соответствующими знаниями. Когда я обсуждала русскую политику с белыми американцами, я часто чувствовала необходимость сначала показать, что я профессиональная журналистка, а уж потом высказать свое мнение. Я не уверена, что они обращали на это внимание. Я чувствовала, что должна завоевать их уважение, доказать свое умение "формулировать" мысли, прежде чем высказываться по обсуждаемой теме. И если белым мужчинам объяснить такое удавалось с трудом, то черные мужчины и женщины любого цвета кожи сразу все понимали. Американские женщины, которым удалось добиться успеха в мужском мире, знали, о чем я толковала. Сначала ты должна доказать, что ты не просто еще одна симпатичная мордашка, и только потом у тебя появлялось право переходить к делу.
Получив грант Фонда Рокфеллера, я намеревалась разыскать только свои черные корни, создать цельную картину из отрывочных сведений о семье моего дедушки. Своих белых родственников я разыскивать не собиралась. Они уже отказались от моей бабушки. И я не имела ни малейшего желания дать им шанс отказаться и от меня.
Фрэнк Карел, вице-президент Фонда Рокфеллера, сказал мне, что я не могу вот так просто проигнорировать белую половину моей семьи.
- Но они, не исключено, не пустят меня на порог, - возразила я.
- Тогда у тебя будет возможность написать то, о чем хотят читать люди, не так ли? - спросил он.
И добавил, я не должна прекращать поиски истины только потому, что хочу избежать неприятных для себя встреч.
- Ты здесь для того, чтобы выяснить, что в действительности произошло, указал он.
Когда я рассказала своему черному знакомому о том, что мой босс требует, чтобы мои поиски распространились и на белую половину моей семьи, он цинично ответил:
- Естественно. Твой босс - белый. Понятное дело, его больше интересуют твои белые родственники.
Этот комментарий показывает глубину взаимного недоверия между белыми и черными американцами. Фрэнка в равной степени интересовали как черная, так и белая половины моей семьи. Он лишь дал мне совет, который мог прозвучать из уст любого хорошего редактора: собери все факты, создай цельную картину. Именно он посоветовал мне отправиться в Танзанию, чтобы найти семью моего отца.
Откровенно говоря, особого желания ехать на родину отца у меня не было. Все-таки именно там отца убили его политические противники.
- Все равно поезжай, - сказал мне Фрэнк. - У тебя есть родственники и в Африке. Отыщи их, если сможешь.
Если бы я не последовала совету Фрэнка, то никогда не встретилась бы с Перл Стайнхардт и очень об этом сожалела бы. Поскольку Перл приезжала к моей бабушке в Москву в шестидесятых годах, мама знала, что она жила в Лос-Анджелесе. Информационное бюро Лос-Анджелеса сообщило мне номер ее телефона, и вскоре я разговаривала с единственным живым человеком в Америке, который лично знал бабушку и дедушку до того, как они поженились.
Когда я позвонила Перл осенью 1990 года, она сразу высказала мне свое неудовольствие:
- Как я понимаю, ты была в Америке и раньше, но звонишь мне в первый раз, - отчитывала она меня. - А вот твоя бабушка хотела бы, чтобы ты позвонила мне, как только вышла из самолета.
Второй раз я позвонила в День благодарения, чтобы поздравить Перл с праздником.
- Спасибо за поздравление, - радостно ответила она.
И в мой следующий приезд к Янгам я встретилась с Перл. Ли привез меня к ней в конце безумного дня, заполненного десятком встреч, но она сказала, что поздний час для нее не проблема. И в одиннадцать вечера она ждала нас за столиком, сервированном для чая.
Перл показала мне десятки открыток, присланных Бертой из Советского Союза. Перл, похоже, была единственной из знакомых и родственников Берты, кого не удивило решение моей бабушки последовать за дедом в Советский Союз.
- А почему нет, милая? - задала она риторический вопрос. - Я вышла замуж за Мишу и уехала с ним в Лос-Анджелес. Берта вышла замуж за твоего деда и уехала с ним в Россию. Если женщина влюбляется в мужчину, она всегда сопровождает его, куда бы он ни шел. Что тут нужно объяснять? Я думаю, рядом с Оливером Берта была бы счастлива везде. Она писала, что Лия была единственной девочкой с африканскими корнями в Ташкенте и все считали ее красавицей. Что тут необычного?
Умница Перл! "Что тут необычного?" Как мне было приятно слышать эти слова в стране, для которой цвет кожи превратился в навязчивую идею!
Хотя у меня и Перл нет общих предков, она считает меня родственницей, потому что ее муж Миша был бабушкиным кузеном. Следовательно, я - связана кровными узами со скрипачом Арнольдом Стайнхардтом.
- Елена, дорогая, ты должна познакомиться с Арнольдом, - сказала мне Перл. - Он много гастролирует, но я найду его по телефону и скажу, что сейчас ты живешь в Нью-Йорке. Ты любишь музыку? Естественно, любишь. Твоя бабушка говорила мне, что у твоей мамы музыкальный талант. Это семейное. Надеюсь, отдавая столько времени поискам родственников, ты не забываешь вовремя кушать. И обязательно надевай шарф, а не то простудишься.
А я боялась, что эта женщина может захлопнуть дверь перед моим носом!
Арнольд пригласил меня на концерт квартета Гварнеги в Карнеги-Холл, а потом на банкет. Я нервничала. Предчувствовала, что большинство гостей, если не все, будут белыми. Как Арнольд объяснит мое присутствие? Но он представил меня очень просто и буднично:
- Я хочу познакомить вас с моей племянницей. Мы только что узнали о ней.
Я-то считала себя его кузиной.
Отношение Арнольда играло для меня очень важную роль. Он и его мать не позволили мне судить о белых и черных в общем, ненавидеть общность, а не индивидуума. Белые такие-то. Черные такие-то. Как часто мы говорим и судим в общем. О каких белых идет речь? О каких черных? Каких американцах?
Для моих кузенов Бяликов открытие "семейного секрета" стало шоком, не потому, что я и моя мама - черные, а потому, что брат моей бабушки, Джек, сознательно скрывал сам факт нашего существования. Когда его сын Юджин, наконец-то, услышал всю историю от своей жены Шейлы, которая узнала ее от свекрови Минни (она решила все рассказать после того, как обо мне начали писать американские газеты), он собрал своих детей, чтобы, по его словам, сообщить им что-то очень важное. Нэнси даже подумала, что ее любимые родители решили развестись. Как она вспоминает, разговор получился следующий:
- Вы помните, как я рассказывал вам о вашей тете, которая уехала в Россию?
- Да.
- Вы помните, мы все думали, что она вышла замуж за русского?
- Да, и что?
- Так вот, она вышла замуж не за русского, а за американца.
- И...
- И мы только что узнали, что он был черным.
- И что?
- У них родилась дочь, у нее - тоже дочь. Так что у вас есть кузина твоего возраста, Нэнси.
- О, как интересно!
Один из братьев Нэнси спросил:
- И большой секрет заключался в том, что у нас есть черная кузина?
Нэнси живет в Нью-Йорке, и я не знала, что меня ждет, когда впервые связалась с ней. Оставила на автоответчике сообщение: "Это Елена Ханга, советская журналистка, работающая в Фонде Рокфеллера". Она немедленно мне перезвонила:
- Елена, что значит советская журналистка? Мы же кузины.
Так и есть. Нэнси, с ее теплыми карими глазами, очень похожа на мою бабушку, когда та была молодой.
Нэнси говорит, что ее тетю Берту всегда окружал ореол таинственности. Она знала ее лишь как "сестру деда, которая уехала в Россию". После того, как Джек и Минни навестили бабушку в Москве в середине шестидесятых, родители Нэнси хотели узнать как можно больше об этой поездке. Но Джек, похоже, не горел желанием рассказать о встречах с Бертой. Он ограничился малым:
- У нее все в порядке. Муж умер, и она живет на пенсию.
Ни слова не было сказано ни о моей матери, ни обо мне. Все решили, что время и расстояние привели к тому, что когда-то близкие брат и сестра уже не имеют ничего общего.
Я не могу говорить от лица моих кузенов Бяликов, но я, разумеется, пыталась поставить себя на их место. Что бы я чувствовала, если б узнала после смерти бабушки, что она хранила от меня какие-то очень важные секреты? Если бы выросла, любя бабушку, думая о ней, как о добром и сострадательном человеке, а потом вдруг выяснилось, что она порвала фотографии моих кузенов, чтобы я не узнала, что ее брат женился на черной женщине? Я бы хотела, чтобы моя бабушка ожила и я бы смогла спросить у нее: "Почему?"
Для того чтобы помочь мне как можно больше узнать о моей семье, мать Нэнси внимательно пересмотрела старые фотографии и письма, оставшиеся в ящиках, привезенных из дома ее свекрови. Фотографий, которые присылала моя бабушка, не нашлось. Осталось только два связанных с ней предмета: маленькая эмалевая брошка, подаренная бабушкой Минни, и большая книга, присланная Джеку из Ташкента в 1959 году. Огромных размеров том истории Узбекской Академии Наук, переведенный на английский язык Бертой Бялик. С надписью на титульном листе: "Моему брату Джеку с любовью". Этот подарок тронул меня до глубины души. Бабушка понимала, что это не самый лучший подарок, зато в конце пятидесятых она могла безбоязненно послать такую книгу американскому родственнику. Никто не стал бы попрекать советскую гражданку в том, что она посылает брату официально одобренный перевод исторической книги. И Берта гордилась своим трудом. Это была ее первая книга, переведенная с русского на английский.
Нашлась еще и расшитая ермолка, которую моя бабушка послала своему племяннику Юджину, когда у него родился сын, Стив. Ермолку, расшитую вручную, полагалось надевать на бар-мицву*. Мой кузен хранит ее, как память, хотя его семья не соблюдает религиозные традиции.
Должны ли грехи родителей (в данном случае, грехи прапрародителей, дедушек и бабушек) отражаться на детях? Разумеется, нет. Люди в большинстве своем следуют законам своего времени, а те, кто могут подняться над властвующими в обществе предрассудками, как мои бабушка и дедушка, всего лишь исключения из правил.
Я смотрю на портрет прабабушки и прадедушки, одетых по моде начала века в Варшаве. И мне хочется спросить их:
- Почему вы не попытались понять Берту? Почему заставили ее терять сознание в гарлемской квартире, где ей пришлось выбирать между семьей и мужчиной, которого она любила?
А больше всего мне хочется сказать Джеку, ее любимому брату:
- Она любила вас больше всех, а вы ее предали.
Моя мама, не такая сдержанная, как я, высказала все, что она думала, вдове Джека. Во время Второй мировой войны, когда Америка и Россия были союзниками, ограничения на контакты с зарубежными родственниками заметно ослабли, и многие американцы присылали посылки с продуктами своим российским родственникам. Но мои бабушка и мама, находясь в крайне стесненных обстоятельствах в Ташкенте, ничего от Джека не получили. Хотя моя бабушка постоянно писала брату, он ей ничем не помог.
Но с мертвыми спорить бесполезно. Новые поколения Бяликов, потомки двух других братьев бабушки, Сидни и Марка, теперь тоже вошли в нашу жизнь. Как дети и внуки Джека, они хотят одного - поближе познакомиться с давно потерянными российскими родственниками.
Черные и белые американцы по-разному реагировали на рассказ о моей бабушке и моих родственниках по линии Бяликов.
- Это здорово, ты должна этим гордиться, - говорили белые.
Некоторые евреи приходили в восторг, заявляли, что согласно религиозным традициям я - еврейка, и даже предлагали мне поехать в Израиль, чтобы приобщиться к истокам.
Когда я рассказывала некоторым черным о моей бабушке, результатом стала новая боль. До моего приезда в США я и представить себе не могла о существовании антисемитизма среди черных американцев. Моя мать всегда говорила мне, что история подавления и дискриминации черных американцев и евреев имеет много общего. Не потому ли многие темы спиричуэла взяты из "Исхода", Второй книги Моисеевой?
Учитывая мою прочную связь с черной Америкой, мне было бы гораздо проще не упоминать о черном антисемитизме. Но мое семейное прошлое этого не позволяет. Иногда, когда я рассказывала черным о моей бабушке, они смеялись. Считали, что это забавная шутка. Но хуже смеха была злость.
- Гордиться тут нечем, - говорили они, копируя белых, которые точно так же отзывались о черной половине моего семейного древа.
Такое отношение невыносимо болезненно для детей американских межрасовых пар. Куда бы они ни пошли, везде им приходится извиняться за одну половину своих родственников. Я не хочу этого делать... И однако...
Иногда, когда черные спрашивают о моей семье, мне приходится подавлять желание опустить часть информации. Во многих социальных ситуациях, находясь среди афроамериканцев, куда удобнее не упоминать о белых родственниках.
Но это "удобство" сильно отдает трусостью.
ОТЕЦ
- А что ты знаешь об африканской ветви своей семьи? - часто спрашивали меня американцы.
И белые, и черные американцы, последние в большей степени, проявляли интерес к тому, что мой отец - африканец, а не афроамериканец. Если бы не мать, я бы ничего не знала об африканской культуре. Но мама по работе встречалась с самыми интересными африканскими гостями Москвы, танцорами и музыкантами, историками и политиками. Ее комната ломилась от африканских масок и статуэток. Она собирала старые народные мелодии на пленках и пластинках, которые привозили ей зарубежные гости. В комнате матери я впервые услышала голос Мириам Макеба, которая никогда не гастролировала в России.
Своего отца я не помню. Он навсегда покинул Москву, когда я была совсем маленькой. В 1991 году, когда я отыскала всех своих черных и белых американских родственников, он стал единственным недостающим элементом в истории моей семьи.
Пока я росла, он оставался для меня абстрактной личностью. Я знала, что он стал вице-президентом Занзибара после революции 1964 года. Я знала, что вскоре его убили политические противники, когда Занзибар и бывшая британская колония Танганьика объединились в новое независимое государство Танзания.
До 1991 года я не знала подробностей смерти моего отца (до сего дня официальных сведений по этому поводу нет. Я узнала эти подробности от людей, знавших моего отца, но многие факты, к примеру, даты, невозможно проверить).
Меня воспитывали в уважении к Абдулле Ханга за его роль в истории Занзибара. Мама позаботилась о том, чтобы я знала о его стремлении покончить с колониализмом на африканском континенте. Эмоционально я обижалась на своего отца за его отсутствие. Мне было все равно, кто он, - русский или американец, лишь бы он был рядом.
Эти противоречивые чувства, вкупе с информацией о том, что моего отца убили по политическим мотивам, заставили меня колебаться, когда Фонд Рокфеллера предложил слетать в Танзанию на поиски африканских родственников. Не было уверенности, что семья отца примет меня с распростертыми объятьями.
Но любопытство пересилило эти опасения. Вооруженная списком друзей и родственников, предоставленным Ибрагимом Нур Шарифом, бывшим учеником моего отца, который теперь преподает литературу суахили в университете Рутгерса (США), я улетела в Дар-эс-Салам в сопровождении неутомимого Фрэнка Карела (довольный результатами моего поиска белых родственников, он хотел, чтобы я постучалась в дверь к своей занзибарской родне). Больше всего мне хотелось встретить мою девяностодвухлетнюю бабушку Ханга.
Мне повезло в том, что первыми, кого я встретила в Даре, были русские. Утомленные долгим перелетом, мы с Фрэнком перекусывали в баре, когда я услышала, что за соседним столиком говорят по-русски. Представилась и с чувством глубокого удовлетворения услышала в ответ, что эти русские читали мои статьи в "Московских новостях".
Один из мужчин сказал:
- Думаю, мы можем вас приятно удивить. В Даре работает русский культурный центр. Давайте заглянем туда.
Мы постучались в дверь, и вскоре нам открыла женщина.
- Елена! - радостно воскликнула она. - Неужели ты меня не помнишь?
Я вспомнила. Женщина была моей первой учительницей английского в школе № 46 в Москве.
Наутро я на пароме отправилась в Занзибар, чтобы встретиться с семьей отца. Даже здесь мне не удалось избавиться от соотечественников. В капитане чувствовалось что-то неуловимо знакомое, хотя я точно знала, что никогда с ним не встречалась. Выяснилось, что он - грузин, работающий на пароме в рамках советско-танзанийского соглашения. Он признался мне, что зарабатывает хорошие деньги и откладывает их на будущее. Кто знает, в какую сторону оно может измениться?
Когда паром пришвартовался к пристани, я увидела высокую, интересную женщину в белом канзу-ндефи, национальном наряде танзанийских женщин, удивительно похожую на мою мать. Она сразу направилась ко мне.
- Ты, должно быть, Елена, - выделила она меня, конечно же, по европейскому платью. - Я была женой твоего отца и буду очень рада, если ты будешь называть меня мама Ханга.
Она вышла замуж за моего отца вскоре после его возвращения на Занзибар в 1964 году. И всегда знала о моей матери и обо мне.
- Твой отец всегда отзывался о твоей матери с огромным уважением, заверила она меня. - И никакие трения в личных отношениях не могли поколебать его уважение к ней. Он говорил мне, что твоя мать - восхитительная женщина, с твердыми убеждениями и характером.
Это описание очень подходило и к маме Ханге, учительнице начальной школы. После смерти отца ей выпала тяжелая доля, а замужем она была всего год-полтора. Долго никто не решался взять ее на работу: боялись иметь дело с женой убитого политического лидера.
Слушая историю мамы Ханги, я поняла, что ее судьба, а то и еще хуже, могла выпасть на долю моей матери, если бы она последовала за отцом в Занзибар. Я думала о бессчетном количестве женщин во всех странах на всех континентах, которые не могли жить полноценной жизнью, потому что связывали свою судьбу с политиками, оказавшимися не на той стороне баррикад.
Факты о смерти моего отца, пусть они и не получили официального подтверждения, - история не для слабонервных. Танзанийские архивы еще не открыли сведения о многих казнях, прошедших в тот период. Все, что мне известно, я узнала от танзанийцев, живущих как за границей, так и на родине.
Хотя прошла четверть века, убийство моего отца по-прежнему остается болевой точкой. В моем отеле в Даре я получала много анонимных телефонных звонков от людей, которые просто хотели мне сказать, что знали моего отца.
Танзания - маленькая страна. 26 миллионов жителей, площадь - 945 тысяч квадратных километров. Весть о моем приезде распространилась быстро.
- Елена Ханга, - прошептал в трубку какой-то мужчина, - я хочу приветствовать тебя от лица всех, кто восхищался твоим отцом. Мы рады, что ты здесь.
И повесил трубку. На улице в Занзибаре незнакомцы останавливали меня, чтобы сказать, что Абдулла Ханга был "настоящим лидером", "борцом за социальную справедливость", "прекрасным учителем, пусть я и не разделял его коммунистических убеждений".
Никто из них не представлялся. У семейно-родовых культур длинная память. Некоторые политики той эпохи, на которую пришлось убийство моего отца, и их потомки по-прежнему играют важную роль в жизни Танзании. Никто не рисковал вновь раздуть угольки давней ненависти.
В 1964 году, после возвращения моего отца из Москвы, Занзибар обрел независимость: революция свергла правившего султана. Мой отец стал первым вице-президентом независимой островной республики, но отдельным государством Занзибар пробыл недолго. Первый президент острова, Абейд Каруме, вскоре согласился объединиться с Танганьикой в новое государство Танзания под президентством Джулиуса Ньерере (Каруме остался вторым вице-президентом Танзании и президентом острова, который подчинялся решениям союзного государства).
Каруме, в этом разногласий нет, был диктатором, который или казнил, или сажал в тюрьму своих политических противников. Но в 1972 году его самого убил армейский офицер, отомстивший таким образом за смерть отца.
Ожидалось, что Абдулла Ханга будет играть важную роль не только в островном государстве, но и в объединенной Танзании.
- Твой отец был сильной личностью, - сказал мне в телефонном разговоре еще один аноним. - Поэтому люди помнят его и подходят к тебе на улице. Но тот факт, что он много времени провел в Москве, оказался не в его пользу. В глазах Каруме и правительства Ньерере это считалось минусом, а не плюсом.
Так или иначе, моего отца арестовали. Увезли из дома и больше его не видели ни друзья, ни родственники. Свидетель (возможно, один из палачей) рассказал о его смерти своим друзьям следующее: Абдуллу Ханга живым засунули в мешок после пыток, привязали к мешку камни и бросили в Индийский океан.
Что я могу к этому добавить? У меня нет ни малейших сомнений, что так оно и было. Слишком многие говорили об этом, следовательно, должен быть источник информации, который видел все это своими глазами.
- Я не знаю, стоит ли мне говорить тебе об этом, - сказал один мужчина со слезами на глазах. - Дочери слышать это очень тяжело. Но я думаю, и ты, и весь мир должен знать об этом беззаконии, чтобы больше оно не повторилось.
В Москве мама и я всегда знали, что моего отца убили по политическим причинам. В России я слышала много историй о тех, кто исчез в эпоху правления Сталина. Но я и представить себе не могла, что придет день, когда я узнаю, какой ужасной смертью погиб мой отец.
В Занзибаре многие из учеников моего отца останавливали меня, чтобы поделиться более приятными воспоминаниями. Они говорили, каким он был блестящим учителем, как они его уважали.
- Он радовался, когда дети задавали вопросы, - сказал мне один мужчина, а для его поколения (мой отец родился в 1932 году) это было весьма необычно. И он был потрясающим футбольным тренером.
Как-то вечером женщина моего возраста, она работала горничной в отеле, постучалась в дверь.
- Ханга. Открой!
Ее голос поначалу испугал меня, но потом я поняла, что она говорит только на суахили и пытается общаться со мной с помощью лишь нескольких известных ей английских слов. Она указала на мою одежду, сделала характерный жест.
- Я постираю... для тебя.
Я полезла за кошельком, но она покачала головой:
- Нет... никакой платы, - ей удалось объяснить, почему она не хочет брать денег. - Твой... твой... отец... - тут она указала на себя, - ...учил... мою... маму.
Она словно что-то написала в воздухе, ткнула пальцем в газету. Я наконец-то поняла. Мой отец научил ее мать читать и писать, и она отдавала старый долг, предлагая постирать мою одежду.
Этот случай вызвал у меня чувства, которые я не испытывала, или не позволяла себе испытывать, по отношению к отцу. Он был не просто убежденным марксистом. Он очень хотел, чтобы его народ умел читать и писать, и он стал уважаемым в народе учителем, раз столько лет спустя его помнят дети его учеников.
И, наконец, я встретилась со своей бабушкой, маленькой, хрупкой женщиной, которая притянула меня к себе и начала баюкать, как ребенка.
Много лет, сказала она, с тех пор, как мой отец рассказал ей о том, что в Москве у нее есть внучка, она видела меня во сне. Она не знала, сколько мне лет, не знала, как мне удастся ее найти, но ей снилось, как она сыплет золотые монеты мне на голову.
Говоря на суахили, переводили другие мои родственники (вся молодежь знала английский), она описывала местный обычай: ребенка осыпали золотыми монетами, чтобы он рос счастливым и богатым. Она вывела меня на улицу перед своим домом и бросила несколько золотых монет мне на голову. Соседские ребятишки бросились их подбирать. Это тоже являлось частью ритуала. Ты можешь стать счастливым только в том случае, если и другим достанется кусочек твоего счастья.
Перед моим возвращением в Соединенные Штаты бабушка достала из кармана ключик и подвела меня к сундуку в хижине.
- Я не открывала его все эти годы, но теперь пора, - сказала она. - Твой отец велел никому их не показывать, никому о них не говорить... но прошло столько лет. Я знаю, ты захочешь взять их с собой.
Что могло быть в сундуке? Я могла только гадать. Золото? Драгоценности? Деньги? Может, даже оружие, шашки динамита, документы, изобличающие убийц моего отца?
Бабушка повернула ключ, откинула крышку. Вглядевшись в темноту сундука, я увидела книги.
Тома произведений В.И.Ленина на английском языке.
Я предположила, что эти книги принадлежали моему отцу, но потом мама рассказала, что отправила их на Занзибар в первые годы супружеской жизни, когда еще собиралась последовать за отцом в Африку. Эти книги мои бабушка и дедушка привезли из Америки в 1931 году. Я не могла сдержать слез.
Плакала, жалея мою африканскую бабушку, которая не знала, что это за книги, но хранила их в память об убитом сыне.
Плакала, жалея Берту и Оливера, которые так верили слову Ленина.
Плакала, жалея маму: отправленные на Занзибар книги напоминали о том времени, когда она и мой отец без памяти любили друг друга.
Плакала, жалея отца. Очевидно, он понимал, что в середине шестидесятых годов в Танзании эти книги представляли собой опасность для их владельца. И все-таки считал очень важными и нужными, раз попросил мать их спрятать. Я восхищаюсь его целеустремленностью, его принципиальностью.
И при этом... Ленин проповедовал политическую философию, основанную на нетерпимости к инакомыслию. Я задаюсь вопросом, как бы мой отец отнесся к запрещению антиленинских книг? Танзаниец, знавший Абдуллу в молодости, говорил, что он плакал, узнав о смерти Сталина в 1953 году. В этом нет ничего необычного. Многие русские тоже плакали и только по прошествии многих лет поняли, как они заблуждались. Сумел ли мой отец подняться над этими заблуждениями? Хотелось бы мне задать ему этот вопрос.
Я не могу сказать, что испытала что-то особенное, прикоснувшись во время этой поездки к моим африканским "корням". Шагая по улицам Дара, я все ждала, когда в душе у меня что-то щелкнет и я смогу стать здесь своей, как это случилось со мной в Америке.
Мне представляется, что многие черные, особенно интеллектуалы, романтизируют Африку. Для них континент кажется черным Эдемом, раем, из которого их предков продали в рабство. Но Африка - не Эдем. Это огромный, сложный континент, многие жители которого борются за то, чтобы найти свое место в современном мире. Когда американцы спрашивают меня: "И как тебе Африка?" - я отвечаю, что всей Африки я не видела. Я видела лишь уголок Танзании, в котором очень сильно влияние ислама. Танзания отличается от Ганы, Нигерии, Эфиопии или Зимбабве, как, скажем, в Советском Союзе Литва отличалась от Узбекистана или Армении.
Традиционные для ислама ограничения в отношении женщин, конечно же, сыграли немалую роль в моей оценке занзибарской культуры. Салмин Амоур, тогдашний президент Занзибара, пригласил меня на обед в свою резиденцию и принимал меня как почетного гостя. Однако я могла понять то унижение, которое испытывала моя мама много лет тому назад, когда отец разрешал ей прислуживать или сидеть за столом, но не говорить. Мама Ханга сопровождала меня на обед с президентом Амоуром. Он показался мне человеком будущего, а не прошлого, лидером, достойным представлять Африку в конце двадцатого и в начале двадцать первого столетия. Мы говорили на самые разнообразные темы, от сложности позиции Горбачева (происходил наш разговор вскоре после путча) до необходимости инвестиций черных американцев в экономику Африки. Президент Амоур и я говорили, мама Ханга, следуя мусульманской традиции, молчала, как рыба. Говорить разрешалось только мне, европейской женщине, возведенной в ранг почетного гостя.
После мамы Ханги я встретила много интересных, хорошо образованных занзибарских женщин. Они могли говорить интеллигентно, остроумно, на любые темы, от танзанийской политики до законов о разводе. И разговор не затихал ни на секунду, если в комнате не было мужчин. Появление мужчины вешало на их рты замки. Я удостоилась чести беседовать с президентом Амоуром, но меня глубоко опечалило вынужденное молчание мамы Ханги.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги