Сафари (Путевые записки влюбленной бабушки)

Шон и губами шевелит и говорит понятно, но я начало его речи все равно пропустила, не оправилась еще от впечатления, произведенного смехом его жены. Включилась только на фразе:

-…and I'm a lawyer!4

Сказал он это особенно громко и с нажимом, вроде как припугнуть, или предупредить нас хотел. У меня тут же возник вопрос: «Хороший?» Но, к счастью, вопрос не вырвался наружу, я просто вовремя спохватилась. Зачем мне хороший lawyer где-то в Англии, если я живу в Швейцарии? А как же это по-русски то? Срамота! Родной язык забываю.

Шон тем временем ответил на какие-то вопросы, я пропустила и вопросы, и ответы.

Следующая – Аня. Что говорит, понимаю все, только почему она такая непоследовательная-то? Когда она вчера в баре сказала: «Я из Нидерландов» – я довольно быстро сообразила, что она – соотечественница Лилии, хотя та представилась голландкой, но почему она сегодня сказала: «I'm Dutch?» Дания что ли? Карту мне, карту! Полцарства за карту! Географическую или политическую, а заодно и английский словарь, да побольше! Нехорошо обещать то, чего у тебя нет, даже и половины. О! Интернет бы…

«Что-то неладно в Датском королевстве» – это про них? Похоже, неразбериха там еще задолго до меня началась. Или это у меня в голове? Нет, нутром чувствую, что не в географии тут дело, а в недостаточном знании английского. Может они голландцев называют – Dutch? Странно. А тогда датчан как же? Спросить бы кого, но не хочется свою необразованность показывать. Они же все из капиталистических стран, а я одна из бывшей социалистической. Подумают еще, что нас там ничему не учили. Нас наверняка учили, просто я забыла. Я же сюда отвлечься от своих проблем приехала, жизнью наслаждаться.

Что Аня по жизни делает, замужем ли, я упустила, уловила только, что она в свободное время любит на велосипеде кататься. А что, очень даже тренированно смотрится.

Рядом с Аней – женщина в моем возрасте, зовут коротко так: Мэй. Понимаю опять через слово: она из Австралии и не одна, а со своей дочерью Эллой. Тут она кивнула на сидящую рядом молодую женщину, ни цветом волос, ни чем-нибудь еще на нее не похожую. Надо же, а я вот своей дочери такую поездку оплатить не могу. Стала дальше вникать, говорит очень быстро. Уловила, что они уже три месяца (!!!) в Африке и видели очень много зверей. Посыпались вопросы: в каких странах были, какие, где звери попадаются, какие турфирмы лучше?

Элла помогала отвечать на вопросы, а когда они кончились, очень коротко рассказала о себе, так что раздел «интересное» у нее оказался в начале. Говорит тоже очень быстро, я поняла только, что она по работе с какими-то шахтами связана, с какими, не поняла. Возраст свой она назвала, но я не разобрала толком, что-то за тридцать, не замужем, детей нет. Неужели она сама эту поездку оплачивает? А почему бы и не оплатить, если работает и ни семьи, ни детей нет. Вот так и живут. Работают, путешествуют в свое удовольствие. А мы, чуть за двадцать, уже себя неполноценными считаем, если ни семьи, ни детей не завели.

Супруги-канадцы. Ее имя я не расслышала, его Фрэдом зовут. Рассказывают вместе, иногда перебивают друг друга, она учительница (еще одна, но эта хоть почти понятно говорит), он водитель-дальнобойщик. Путешествуют по Африке уже месяц, это их второй тур кряду. Назвали несколько стран, где они только что были. У них дети и внуки, в свободное от работы время они любят путешествовать и снимать видеофильмы. Вопросов было много, но я не очень вникала, и не запомнила ни вопросы, ни ответы. Смеялись громко.

Маша-немка, начала с откровения. Таинственным тоном сообщила, что у нее совершенно необычная профессия, она виолончелистка! Реакция на это была сдержанная, явного недоумения никто открыто не продемонстрировал, а Маша явно на овацию рассчитывала. Судя по тому, с каким энтузиазмом говорили о работе те, кто уже представился, они свои профессии тоже считают необычными, да и я – не исключение.

Дальше я Машу слушать не стала, решила силы поберечь, да и хватит мне уже того, что я о ней вчера узнала. А если что, то мы с ней лучше по-немецки, без напряжения пообщаемся. По этой же причине пропустила мимо ушей и рассказ крохи-немки, только зафиксировала ее имя: Андреа. Отпуск продолжается, Андреа так Андреа. Тоже интересное явление: имена, которые в русском языке бывают только мужскими, в других могут быть и мужскими, и женскими. В русском таких имен вроде только четыре: Александра, Евгения, Антонина и Валентина, во всяком случае, мне больше никакие в голову не приходят.

Андреа и похожа-то на мальчика-шалунишку с французских открыток. Пострижена совсем коротко, губки надутые.

Следующий – тот, который на второго актера похож, зовут Филипп. Здорово! Ударение, правда, на первом слоге, но это ничего, это уж я как-нибудь осилю.

??!

Нас что, вообще не тому языку учили?! А где все те губно-губные и взрывные звуки? Да он не только губами не шевелит, он и рот-то не открывает, и ничего у него там не взрывается. Шелестит себе что-то под нос, долго и нудно. Боится, что муха в рот залетит, или комар малярийный? Так тут вроде никто не летает! И они все его понимают? Или делают вид? Ну и я сделаю такой вид! Мне что, больше всех надо? Шелестишь и шелести!

Ну вот, а эта журчит! Его жена. Кто-нибудь вообще хоть что-нибудь понимает из того, что она говорит? В его шелесте я хоть «Филипп» и «Новая Зеландия» разобрала, а в ее журчании вообще деления на слова не улавливаю, сплошной поток непонятных звуков! Ну, они друг друга стоят.

Следующая – молоденькая блондинка, с которой Шон утром шумно общался. Cтройненькая, ладненькая, хорошенькая. Эта по-английски сказала только: «Я из Шотландии», а потом заговорила на каком-то другом языке. Ну не может же это тоже быть английским! Я вопросительно оглядела всех, никто не возмущается, ну и я не рыжая, опять сделаю вид, что все понимаю!

Следующая – рыжая толстушка из англоговорящей части Канады. Говорит вроде понятно, но я уже мало что воспринимаю, то ли от обиды, то ли от усталости.

Канадки-француженки чем-то вызвали всеобщее оживление, но я не уловила, чем.

А вот Лилия осталась последовательной, не стала меня запутывать, повторила почти слово в слово все, что рассказала вчера мне. Когда она упомянула про свое волонтерство, все восхищенно и одобрительно зашумели. Пошли вопросы, это всем показалось действительно очень интересным, а я еще больше скисла, потому что за мной таких подвигов не значится, и я все еще не придумала, что мне можно рассказать о себе в разделе «интересное». Вопросы кончились, моя очередь.

От пережитого только что потрясения большая часть заготовленной мной речи испарилась, оставшуюся я выдала не очень уверенно, но четко, глядя при этом на жену Филиппа:

-Меня зовут Надя. Я русская. Родилась и выросла в Сибири, живу в Швейцарии и преподаю немецкий язык иностранцам, некоторые из них из Африки. У меня двое детей и две внучки. Я люблю читать книги и заниматься спортом: хожу в горы, катаюсь на лыжах, на велосипеде и на роликах.

При слове «русская» глаза у жены Филиппа расширились, а при слове «Сибирь», стали совсем круглыми. Все поняли все, взгляды и у других оживились, но только Фрэд спросил, один у меня паспорт или два? Видно, я ничего интересного не рассказала.

Офелия поблагодарила всех, рассказала о себе, но не подробнее, чем вчера в баре, и совсем не упомянула о том, что работала уже во многих турфирмах. Вопросов ей задали немного, она на них ответила, а потом произнесла магическое слово плэн, план по-нашему. В данном случае конкретная программа на завтра, с изменениями и дополнениями: завтрак очень легкий, в шесть часов. Тут я присоединила свой голос к явно не восторженным репликам. Потом прогулка по ближайшим окрестностям в сопровождении местного знатока флоры и фауны. Тут Офелия кивнула в сторону молодого африканца у стойки бара, тот степенно поклонился. В одиннадцать часов второй завтрак, совмещенный с обедом, потом свободное время, а в четыре часа – наблюдение за зверями, для чего нам подадут специальные транспортные средства.

Дальше я уже не слушала, и так уже весь вечер изо всех сил напрягалась, чтобы понять как можно больше. Правое ухо еще больше стало болеть. Хватит, я в отпуске. Офелия еще что-то говорила, все ее возбужденно расспрашивали, а я будто кино без звука смотрела. Потом увидела, как Шон вскочил с места, сразу же опять «включила» звук, услышала, что он хочет рассказать стори, и так же недоуменно, как и другие уставилась на него, а он стал рассказывать никакую не историю, а анекдот про старого и про молодого быка. Только он их тут буйволами окрестил. Молодой бык все суетился, подбивал старого выбрать себе поскорей по корове, а старый его урезонил заверив, что когда они придут на место, то трахнут все стадо.

Я этот анекдот из России знаю. Смутилась сначала, потупилась, даже, кажется, покраснела, заерзала на стуле, скрывая свою неловкость. Ведь тут же совсем молоденькие еще сидят! Но потом взяла себя в руки и стала наблюдать, как Шон эту стори рассказывает. Мастерски.

Может это действительно Шон Коннери путешествует инкогнито? Может ему известность и шумиха надоели, и ему хочется как простому смертному порассказывать сальные анекдоты? По ходу действия Шон становился то молодым, то старым быком, то нетерпеливо-суетливым, то степенно-уверенным. Актер! Всякий раз, когда он доходил до моего конца стола, обводя похотливо-оценивающим взглядом сидящих за ним женщин, я смотрела не на него, а куда-нибудь в сторону. Мое возмущение стало переходить в негодование: он что, себя старым быком чувствует, а нас коровами в своем стаде считает?! Наглец самовлюбленный!

За концовкой последовал взрыв хохота, а я сделала вид, что ее не поняла и, что она меня не интересует. Я ведь по гороскопу Телец, и себя во многом с коровкой ассоциирую, но именно с «коровкой», не с божьей, конечно, а не с «коровой». Ну, в общем, понятно, какой смысл обычно в это слово вкладывают, нет, не с такой. Ну, уж нет, меня в его «стаде» никогда не будет!

Мама Мэй рассказала что-то коротенькое, и все коротенько хохотнули. Аня тоже свою лепту внесла, но я опять звук «выключила» и не слышала, что она рассказывала.

Я стала итожить то, что прожил: мне же захочется и с носителями языка пообщаться, то есть с теми, у кого английский – родной, ведь восемнадцать дней вместе будем, а из носителей я только Офелию довольно хорошо понимаю и Шона, если он не рядом и не со мной разговаривает. Но что касается его, то у нас с ним вряд ли до общения дойдет. Троих почти совсем не понимаю: молоденькую шотландку и пару из Новой Зеландии. Как же я буду восемнадцать дней с ними общаться-то?

О том, что мы должны будем «активно участвовать в организации быта», было написано в путевке. Я совершенно правильно поняла под этим мытье посуды и, хоть моя сумка и без того чуть ни лопалась, прихватила с собой пару резиновых перчаток, но все еще отчаянно надеялась, что этот пункт как-нибудь выпадет из программы. Увы! Офелия лишила меня всякой надежды. Посуду мы должны мыть сами, попеременно. Она объяснила еще, что книги из шкафов можно просто брать и где-нибудь на одной из следующих стоянок оставлять и, что еще есть всякие игры, кому захочется. Мне уже ничего не хотелось. Нет, захотелось срочно сходить за блокнотом и записать свои впечатления за день.

Отнесла свой поднос на кухню, желающих мыть посуду там уже набралось достаточно, так что я со спокойной совестью отправилась было в палатку, но наткнулась на жену Филиппа, извинилась, хотела было обойти ее и идти дальше, но та вдруг заговорила-зажурчала…

Не то, чтобы это журчание было неприятным, тембр голоса или что-нибудь еще. Нет, и манера говорить, заглядывая мне в глаза, слегка приседая при этом, трогая меня за руку, и выражение пестреньких, близко посаженных глаз, – все излучало доброжелательность и участие, приглашало стать подругами, если не на всю жизнь, то хотя бы на время сафари. Улыбка на лице Филиппа, стоявшего за ее спиной, его теплый, заинтересованный взгляд тоже выражали это намерение, но все равно это было невыносимо, потому что я аб-со-лют-но не понимала, что она говорит, и это причиняло мне почти физическую боль.

Ну ладно, я еще ни разу ни в одной англоговорящей стране не была, но ведь я же три года английский в институте учила, три года его когда-то сама преподавала, даже однажды с американцем общалась, книжки про любовь иногда на каникулах читала, чтобы себя как-то поувереннее чувствовать, расширить свой словарный запас!

Но вдруг один из жестов жены Филиппа, – она скукожилась, как бы показывая, что ей холодно, как вспышкой высветил: это же она про Сибирь! Ха! Да я уже так много людей в Европе встречала, для которых Сибирь и вечная мерзлота – это одно и то же, и они на меня как на того мамонтенка смотрели, который где-то вроде в верховьях Лены из той мерзлоты выпал. Я даже уже стала в таких случаях говорить, что потому намного моложе выгляжу, что там как в холодильнике хранилась, если они почему-то начинают сомневаться, что мне за пятьдесят. Потом я уже и про взрослых детей, и про внучек спокойно могу рассказывать, верят.

Это же мой любимый конек! И я начала с упоением убеждать новозеландцев в том, что жизнь возможна не только на Марсе, но и в Сибири. Что та де большая и не только из вечной мерзлоты состоит, и что на юге, откуда я родом, климат резко-континентальный, потому что эта местность очень удалена от морей и океанов. Что холодно там только зимой, а летом даже до сорока градусов тепла бывает, недолго правда. И про то, что мороз в пятьдесят два градуса по Цельсию, (или им надо было по Фаренгейту сказать, но вроде и так впечатлились), который мне однажды в детстве пришлось пережить, воспринимался не таким сильным из-за сухости воздуха и безветрия.

Недоверие в глазах моих слушателей еще не погасло, и я стала развивать свою тему, вглядываясь в их лица, стараясь уловить возникающие вопросы и предотвратить их. Их вопросы я могла понять только невысказанными.

Сравнила сибирскую зиму с зимой в Приморье, где мороз всего лишь в двадцать градусов при влажности сто процентов или чуть меньше и при ветре за двадцать метров в секунду воспринимается гораздо холоднее. Тут я, правда, умолчала, что когда я вернулась на Алтай после трехлетнего пребывания во Владивостоке, то уже при минус двадцать восемь обморозила себе обе щеки и вообще на улицу не смогла показываться всякий раз, когда температура падала ниже двадцати. Но, что ни сделаешь для поддержки образа морозоустойчивой сибирячки, да ведь я же и не солгала, я просто умолчала об этом.

Для убедительности заявила еще, что самые вкусные помидоры в своей жизни я ела именно там, на юге Сибири, там они были самые сладкие и самые ароматные!

По глазам вижу, что им все-таки трудно вот так сразу разувериться в том, что было бесспорным всю их не такую уж недолгую жизнь. Но я уже все свои аргументы исчерпала и почувствовала, что никаких вопросов больше просто физически не выдержу. Подержала ладошку у своего правого уха, изобразила в нем не очень сильную боль, сказала, что хочу сходить за блокнотом и сделала движение в сторону двери. Хотела просто поскорей прекратить эту пытку.

Неверный ход. Оказывается, они тоже как раз собирались уходить, по жестам поняла, что устали де и спать хотят, и с радостью двинулись за мной, оживленно жестикулируя и продолжая говорить. А у меня будто завод кончился. Следить за их мимикой уже не было сил, чтобы как-нибудь уловить смысл их журчания или шелеста. Я просто стала впопад или невпопад пожимать плечами, разводить руками, издавать то одобряющие, то отрицающие звуки, в общем, изображать активное участие в разговоре, всем телом ощущая значение выражения: «роскошь человеческого общения». А что ты хотела? Как и любая роскошь, эта дешево не дается.

Как хорошо, что мой домик первый в ряду! По их жестам опять же поняла, что они разместились в последнем, четвертом. Жена Филиппа опять дотронулась до моей руки, наверное, еще раз хотела убедиться, что я не свежемороженая, а вполне живая. Они пожелали мне спокойной ночи, я это опять не поняла, а просто по логике догадалась, и облегченно пожелала и им:

-Спокойной ночи!

Ух! По ступенькам поднялась на террасу, посветила фонариком в темноту, луч ушел в пустоту, ни на что не наткнувшись, только внизу у самой террасы обрисовались верхушки не то кустов, не то деревьев, то есть домик-палатка стоит на краю крутого склона. Просветила весь дощатый настил перед входом в палатку, змеи они, как известно, ползают, но ничего подозрительного не обнаружила. Нижнюю молнию открыла с опасением, а вдруг плоский паук-клещ еще тут? Путь от входа к задней стене тоже тщательно обследовала, включила и верхний свет, и бра. Опять проверила под кроватями и за тумбочками – никого. Только наш друг – геккон все еще сидит почти на том же самом месте.

Приятно. Верные друзья мне всякие нужны, даже такие мелкие.

Может и мне уже никуда не ходить? Можно же и в палатке все записать. Но писать без стола, сидя на кровати неудобно, да и быть только в обществе друга-геккона, когда в двадцати шагах весело и шумно, не хочется. Хочется человеческого, если не общения, то хотя бы присутствия, да и из тех, кого я совсем не понимаю, там осталась только молоденькая шотландка, зачем я ей, она будет с молодыми общаться.

Звезды уже опять нигде не проглядывают, небо плотно затянуло, кусты кажутся таинственными, тишина напряженной. На видовой площадке вокруг костра стоят и сидят мои односафарники, в доме за длинным столом Аня, Лилия и обе канадки-француженки играют в карты, за низким столиком Шон с женой и супруги-канадцы рассматривают что-то, другие стоят у бара, беседуют.

Нет, здесь я себя определенно лучше чувствую. Уселась было за стол с другого конца, но свету там оказалось мало, пришлось примоститься на перилах стены-веранды, ярко освещенной еще и уличным фонарем. Первым делом решила записать имена, которые сегодня разобрала: Фрэд – муж канадки, дальнобойщик; Элла – дочь, Мэй – мама – Австралия; Андреа – маленькая немка. И все? Ну, еще плюс Аня и Лилия из Голландии, но тут есть какая-то закавыка насчет Dutch, Маша-виолончелистка из Германии, Филипп из Новой Зеландии, Офелия – гид, шофер и повариха. Много учителей, как подытожила Офелия, потому что у них летние каникулы. Потом выясню, кто кроме меня, жены Шона и жены Фрэда – учителя. Скорей всего Аня и рыжая Канадка. Нутром чувствую. Рыбак рыбака, как говорится… Не так уж и плохо для неполных двух дней отпуска…

Шон! Боковым зрением зафиксировала, как он отделился от группы у низкого столика, то есть от своей жены, подошел, встал рядом, держа в руке бокал с вином, и заговорил со мной! Стараюсь не рухнуть с перил, сижу как парализованная! Не спросил, а констатировал тот факт, что я пишу дневник, что это хорошо. Неимоверным усилием заставила себя поднять голову, посмотреть куда-то в направлении его лица и промямлить что-то вроде: «Не запишешь, скоро забудешь». Мудро так! Одобрительно кивнул, улыбнулся, явно намереваясь продолжить беседу, но я уткнулась в свой блокнот, показывая, что от этой писанины вся моя жизнь зависит, и никому меня от нее ни на минуту не оторвать. Шон постоял еще немного и отошел к костру.

Сползла с перил, подержалась за них, чтобы кровообращение возобновилось, и попыталась опять что-нибудь записать, но садиться уже не стала, положила блокнот на перила, а сама осталась стоять, от греха подальше. По другую сторону перил в двух-трех метрах от веранды тихо плещется вода в бассейне, у костра хохочут, за длинным столом смеются, за низким разговаривают. Надо все-таки еще раз сосредоточиться и записать хотя бы страны, из которых приехали еще безымянные односафарники. Жена Филиппа – понятно, тоже из Новой Зеландии, рыжая толстушка – из Канады, молоденькая блондинка – из Шотландии, Шон…

Он опять здесь! Просто стоит рядом! Как бы между прочим, все еще царапая в блокноте, констатирую вслух тот факт, что он из Англии. Что?! Что-то не так?! Дублин вовсе не в Англии? А Ирландия разве не часть Англии, то есть Великобритании? Объясняет, где Дублин. Стыдоба!!! Крохотным расстоянием между большим и указательным пальцем правой руки продемонстрировал, как близко Дублин находится от границы с Англией. Ой, ну как же я могла забыть-то?! Белфаст, уличные столкновения под предлогом религиозных разногласий… Ему, наверное, было бы не так обидно, если б я Ирландию к какой-нибудь Турции или Греции отнесла. Только не к Англии. Может он патриот до мозга костей?

Его жена! Выскочила из-за спины Шона и стала ему что-то довольно резко говорить. На диалекте наверно, вообще ничего не понимаю. Она что, ревнует?! Думает, что Шон на стороне развлечься решил? Со мной? Это она во мне соблазнительницу увидела? Такого видного мужчины. Она мне льстит. А у него-то может совсем другое на уме? Или ей видней? Зря она, я в такие игры не играю. Еще в юности обет дала, отцов из семьи не уводить.

Ушли в свою палатку. Доругиваться? Анализировать ситуацию совсем не хочется. В бассейне забулькал дождь. Африка зимой. Под фонарем порхает мотылек. Стараюсь записать хотя бы в нескольких словах то, что меня приятно впечатлило за этот, опять такой длинный день.

Не знаю почему, но перед отъездом, когда я сумку упаковывала, я вдруг почувствовала, что это начало какого-то сюжета, и я – действующее лицо в нем. Отложила все неотложные дела и села записывать все, что со мной происходит. Блокнот потом взяла с собой и еще три блокнота и четыре ручки прихватила. До сих пор я такого неуемного желания к записыванию не испытывала никогда, а сегодня весь день только о том и думаю, как бы все перенести на бумагу. И воспринимаю-то все как-то по-другому, будто себя со стороны вижу. Не просто думаю, а формулирую свои мысли, пытаюсь все, что вижу, слышу и чувствую, выразить в словах. Прямо азарт какой-то. Вот можно будет, например, по моему описанию представить себе этот дом-навес? А вот Шона описывать не надо, его любой представит себе именно таким, какой он есть. Но может все-таки несколько деталей надо добавить? Такие как: поредевшие волосы, совсем не так коротко постриженные, как у Коннери в «Скале», вообще давно не стриженые, походку более раскованную …

Он опять здесь! А она где?! Ой! Все уже, оказывается, разошлись. Шон сел на парапет видовой площадки за костром. Ждет, что и я туда же подойду? Слушает тишину? Зачем он пришел? Дождь уже перестал, можно идти спать, но меня что-то удерживает. Что? Ну не любовь же с первого взгляда? Любопытство? Шла бы ты лучше спать, любопытная ты моя!

Появилась Офелия, похозяйничала на кухне, вышла на видовую площадку, уселась рядом с Шоном и стала ему рассказывать про животных и птиц из этой местности. Я чуть ни встряла в разговор, но сдержалась. Пишу дальше. Он из-за нее сюда пришел или из-за меня? Он меня видел голую в ванной или я это себе вообразила?

Пока они про зверей, да про птиц беседовали, я крепилась, но вдруг уловила, что Офелия хочет показать Шону Южный Крест. Ну, уж нет, про звезды я не могу упустить! Оставила свой блокнот и вышла к ним. Костер уже почти совсем догорел, в небольшие просветы между облаков опять проглядывают звезды и месяц. В нашем полушарии я бы хоть какое-нибудь созвездие да высмотрела, а тут звезды для меня еще ни в какие фигурки не складываются. Офелия долго всматривалась в лоскуты звездного неба, потом извинилась перед Шоном, не получается де сегодня.

Ну почему я не говорю по-английски так же свободно, как они?! Я бы его сейчас впечатлила тем, что в нашем полушарии знаю довольно много созвездий и даже могу по их передвижению на небосводе примерно определить время. Впечатлить хочешь? А зачем? Спроси что-нибудь полегче, ехидная ты моя.

Офелия вернулась под навес, я за ней, она предложила сварить и мне кофе, я вежливо отказалась, но подсела к бару. Кофе? На ночь? Ужас! Шон тоже подошел и тоже предложил мне кофе, опять пришлось вежливо отказаться. Добавила еще, что не смогу заснуть, если кофе выпью. Опять мудро так. Он еще не понял, что я из-за своего рудиментарного английского нормально пообщаться-то не смогу? Поддерживать их непринужденную беседу я не могла, поэтому опять сделала вид, что сосредоточенно пишу.

Я им мешаю? Может мне уйти? Пока Офелия не выключила свет, я могу писать! Да что ты все писать да писать?! Это же ты просто ему хочешь показать, что, если не разговаривать, так хоть писать умеешь.

Какая-то ночная птица проулюлюкала из темноты где-то вдалеке внизу. Воздух мягкий, теплый, приятный. Воздух-то теплый, но я чувствую, что ноги мои замерзают, верный признак того, что мне не по себе.

Ну вот, Офелия ушла, пожелав нам спокойной ночи. Почему я вообще еще здесь? Чего я от всего этого ожидаю? Что мне теперь делать? Сказать ему тоже «Спокойной ночи!» и идти спать?

Шон вышел было опять на площадку, и уселся на парапет, но тут же встал и, проходя мимо, пожелал мне спокойной ночи. Я наивно вскинулась:

–Вы уже уходите? О, нет, нет, одна я боюсь оставаться. Я тоже иду.

Получилось вроде естественно.

Как жаль, что наша палатка первая в ряду. Всего-то несколько шагов просеменила впереди Шона. Вон как наш домик светится! Лилия забыла выключить свет в ванной комнате. Ой, ма-ама! Так ведь сквозь эти прутья-то в ярком голубоватом свете видно ВСЕ! Да что ж они так строят-то?!! Это же нечестно! Это подло! Это насилие! Это…! Это! …

Он меня видел! В деталях!!! Он уже заметил, как у меня уши покраснели? Надеюсь, эти фонарики-светлячки освещают только дорожку, а до моих ушей свет не дотягивается.

-Спокойной ночи!

-Спокойной ночи!

В палатке фонарик не понадобился. Света из-под двери в ванную вполне хватает. Прошла на этот свет. Наш друг-геккон уже здесь, на белом фоне стены он хорошо выделяется, и я стала разглядывать его лапки, хвостик, глазки. Но он-то настоящий друг и не станет за мной подглядывать.

Да не подглядывал он! Может он решил, что это я специально для него в одном чепчике выступала?! Ни он не подглядывал, ни ты не выставлялась, просто случай такой. Несчастный?

Хорошо, что геккон все еще здесь, но мне бы было спокойнее, если бы он нас у входа в палатку охранял. Вдруг тот паук-клещ опять к нам пожалует?

Но, с другой-то стороны, то, что Шон увидел, его не оскорбило? Ведь он же ко мне подходил и пытался беседовать со мной после того.

Под раковиной обнаружила еще одного паука – обычную косиножку. Она тоже – наш друг и мой давний знакомый. Их-то я не боюсь, а тот плоский какой-то подозрительный был, так что лучше бы геккон за ним приглядывал.

Как же я ему в глаза-то теперь смотреть буду!? Шону. Восемнадцать дней? А никак. Почему это я ему вообще в глаза смотреть должна? А анекдот про быка он поэтому рассказал?

Кое-как утихомирила в себе возмущенно-взбудораженную женщину. Тишина снаружи показалась сначала абсолютной. Засыпать приятно – ни машин, ни собак, ни сирен. Приглушенные крики птиц не тревожат, а убаюкивают, будильник на тумбочке у Лилии уютно тикает, напоминая о цивилизации и реальности. Ноги отогрела ладошками, свернувшись калачиком в просторном спальнике. Однако долго наслаждаться тишиной не пришлось: издалека пророкотал гром, поднялся ветер, захлопал внешними полами палатки, заскрипел приоткрытой дверью в ванную комнату. Пришлось встать и закрыть ее, но шуму от этого не убавилось, потому что дверь сидит неплотно и скрипит всеми шарнирами. Позавидовала Лилии – та спит себе как младенец и ничего не слышит.

Засыпала и просыпалась, видела странные сны, чувствовала себя не то, чтобы в гостях, но и не дома.

День второй.

Будильник зазвонил почему-то в пять двадцать пять. До шести можно было еще подремать, и я с удовольствием опять завернулась в нежный, как кожа младенца, шелковый вкладыш спального мешка. Лилия прихлопнула будильник и тоже повернулась на другой бок. Но вставать все-таки пришлось. Снаружи уже были слышны голоса, удаляющиеся в направлении дома-навеса.

Завтрак, как и обещала Офелия, был очень легким. Маленькая Андреа опять мучила мюсли, остальные пили чай или кофе с белыми сухариками, стоя на краю видовой площадки. Теперь она уже вполне отвечала своему названию: видно с нее было далеко. Мне было чем занять глаза, чтобы не так сильно реагировать на присутствие Шона. Мое «Доброе утро!» относилось ко всем присутствующим, а значит и к нему, так что в невежливости он меня заподозрить не мог.

Саванна! Так вот как она выглядит. У наших ног простирается равнина, покрытая редкими небольшими деревьями и кустами. У подножия обрыва, на котором мы стоим, подковой пролегло высохшее русло реки, как бы отделяя арену: уходящую к горизонту саванну. Справа эту арену ограничивает гряда невысоких гор, розовеющих в лучах еще не взошедшего солнца. В центре пространства, отделенного подковой русла, голубеет лужица, на нее то и дело поглядывают Офелия и степенный африканец, которого она нам вчера представила как знатока местной флоры и фауны. Наверное, это что-то вроде водопоя для зверей, и они там могут вот-вот появиться. Я тоже стала всматриваться в кусты около лужицы, но ничего не обнаружила.

Воздух прохладный, но мягкий как шелк.

Вскоре Знаток направился через веранду к выходной двери, все поспешили за ним, так что даже небольшая пробка образовалась, но маленьких обычно пропускают вперед, поэтому мы с Андреей проскользнули первыми. Передовую позицию я постаралась сохранить и пристроилась сразу же за Знатоком. Тот, несмотря на свою молодость и небольшой рост, все так же степенно зашагал по дорожке направо мимо наших домиков-палаток, помахивая тоненьким, очищенным от коры прутиком. Напротив последнего домика Знаток остановился, подождал, пока подойдут все, и показал прутиком на подсохшую коровью лепешку, которая у меня вчера вызвала ностальгию. Потом он обвел нас, как провинившихся детей, строгим взглядом и спросил:

–Чье это?

Толстушка-канадка стыдливо хохотнула, маленькая немка брезгливо скривила губки, канадки-француженки переглянулись и прыснули от смеха, а я, чтобы вроде как оправдать всех, открыла уже было рот, ну, что я, коровьей лепешки от чьей-нибудь еще не отличу, но спохватилась. Дикая! Нет у них тут домашних коров, а дикая корова называется…

–Буйвол!

Знаток явно не ожидал ни от кого такой прыти и, как-то нехотя, подтвердил мою версию. Добавил еще, что это – молодая стельная буйволица, и была она тут вчера после обеда. Все посмотрели на него обескураженно, а я наигранно вежливо спросила, не мог бы он нам еще и про цвет ее глаз что-нибудь поведать? Знаток мой вопрос оценил верно, скромно потупился, заулыбался. Все засмеялись. Шону шутка явно понравилась, он даже повторил мой вопрос, ни к кому не обращаясь, вроде как примерил его. А Знаток просто сказал, что глаза у всех буйволов одного и того же цвета, и так же степенно двинулся было дальше, но уже в двух-трех шагах опять остановился. Теперь все сразу же уставились ему под ноги, а я стала быстренько соображать, у кого это тут какашки могут выглядеть как лошадиные?

–Зебра!

Знаток местной флоры и фауны не очень обрадовался такому скорому ответу, ведь даже не все еще успели подойти и увидеть, но подтвердил мое предположение и сказал, что зебр у них в этом заповеднике не много, и что они даже хотят несколько штук переселить сюда из другого.

Дорожка была усыпана еще и маленькими шариками, похожими на козьи, поэтому тут мне уж совсем не понадобилось напрягаться, и я уверенно предположила какой-нибудь вид антилоп. Знаток назвал вид, возраст и время, когда они тут проходили.

Теперь я уже не смотрела ни на кусты, ни на деревья, а только на след, оставленный проехавшей машиной, наверное, такой, какую мы видели вчера в темноте, но Знаток дальше по следу не пошел, а свернул на тропинку между кустов. Трава тут была редкая, посохшая, земля сквозь нее проглядывала плотная, такого же жухлого цвета, и идти по ней было легко. Потом я увидела, что таких тропинок тут, куда ни глянь, и протоптаны они, похоже, не людьми. Попыталась идти так же мягко, как проводник, и не наступать на сухие ветки, чтобы не шуметь, но скоро заметила, что все мои усилия пропадают даром из-за топота ног сзади. Пошла не напрягаясь.

Жена Фрэда попросилась пройти вперед, встала на краю тропинки и пропустила нас всех мимо себя, снимая на камеру. Ну, надо же! Это для истории? Пока мы еще все живы?

Знаток опять остановился. Я чуть ни налетела на него, потому что старалась идти как можно ближе и не упустить ничего, но из-за его спины мне тропинка была не видна. Он отступил немного в сторону… Нет, ТАКОГО я еще никогда не видела! Ну и кто другой мог столько накласть, как ни …

–Слон!

Знаток ничего не сказал, а только нагнулся, захватил голой рукой часть шишковатой кучи и стал растирать ее пальцами в ладони. Движение его пальцев подтвердило мою гениальную догадку. Точно так же в одном из фильмов слоновий навоз разминал ученый-зоолог. Теперь я была абсолютно уверена в правильности своего предположения. Знатоку ничего не оставалось, как добавить несколько деталей, таких как: пол, возраст и состояние здоровья слона. «Разочарованная» публика потребовала еще более подробных деталей. Знаток ломаться не стал и объяснил работу системы пищеварения слонов и их сезонный рацион. Заметил, как Андреа брезгливо зажимает носик, спросил недоуменно:

–Кто плохо пахнет?

И тут же заверил, что «это не говно, это помет», и он ничем не воняет. Тут он для убедительности понюхал растертую массу сам и протянул руку с ней к стоявшей рядом рыжей канадке. Та было сначала отшатнулась, потом обреченно нюхнула, но не поддержала утверждение знатока флоры и фауны, а его фраза «это не говно, это помет», сразу же оказалась у всех на губах, всем явно пришлась по вкусу.

Знаток рассказал, что помет, особенно коровий, имеет большое значение в жизни африканцев. Они используют его в лечебных целях, как топливо и как строительный материал, обмазывая им стены своих домов. Меня удивило только то, что коровий помет можно еще и для лечения использовать. Что же им лечат-то? Может экземы? Остальное было не новостью. Ну, что я, кизяка, что ли не видела? Один раз, правда. На юге Сибири в одной из отдаленных деревень мне в детстве показали пирамидки, сложенные из сушеного коровьего помета, порезанного на прямоугольники, – кизяка. Я очень удивилась, когда мне объяснили, что им можно топить печку как дровами. И в том, что помет в строительстве используется, я тоже еще в детстве убедилась, когда замешивала босыми ногами раствор для обмазки нашего дома. Так что мне заверение африканца: «это не говно, а помет», – показалось вполне справедливым.

Тропинка пошла под уклон, и трава и деревья стали выше. На маленькой прогалинке Знаток опять задержался. Он вроде не решался, объяснять ему это или нет, и я разглядела, что он имел в виду: шарики, более крупные, чем козьи и как бы немного сдавленные с двух сторон, были разбросаны по тропинке. Я тут же полюбопытствовала:

–Жираф?

Знатоку стало явно не по себе, но он опять ничего мне не ответил, а стал поджидать остальных. Все встали в кружок, как детки-детсадники, и Знаток рассказал много интересного про жирафов: что и как они едят, как спят, какой у них сейчас период, и почему шарики рассыпались так далеко друг от друга – им просто пришлось падать с большой высоты. Мужская часть группы пожелала знать конкретно про данный экземпляр, который оставил визитную карточку на тропинке. Знаток назвал возраст и пол – самочка. Суть последующего разговора, прерывающегося взрывами хохота, я не совсем точно уловила, поэтому и не решаюсь его передавать. Громче всех хохотал Шон.

Спустились еще ниже по тропинке, с моей передовой позиции меня оттеснили другие, не одна я такая любознательная. Пройдя еще совсем немного, все опять остановились, не поняла, почему? Ведь на земле вокруг коряжистого дерева ничего не лежало. Знаток держал теперь в руках коротенькую палочку, которую он, похоже, только что ножом отрезал от ветки дерева, и расщеплял один из ее концов. Все внимательно следили за его действиями. Ничего не объясняя, он постучал расщепленным концом палочки о ствол дерева, потом помял его пальцами, затем, явно довольный своей работой, показал нам свое произведение и спросил:

–Что это?

Ответа не последовало ввиду очевидности. Но потом послышались робкие предположения типа: кисточка, помазок, мешалка. Моя фантазия тоже дальше этого не пошла.

Знаток разочарованно хохотнул и заявил, что это – зубная щетка! Отошел к другому не то дереву, не то кусту, сорвал с него зеленый листок, размял пальцами и объявил его зубной пастой. Потом наглядно проинструктировал нас, как надо чистить зубы. А что? Очень даже практично, не надо ни пасту, ни щетку покупать, не надо их с собой таскать. Это поэтому у него такие красивые белые зубы? Мне тоже такие хочется, чтобы можно было так же ослепительно улыбаться, как он.

Теперь наш знаток-проводник сосредоточился на флоре и показал ядовитый огурец в колючках, рассказал о свойствах дерева – зубной щетки, о дезинфицирующем и заживляющем действии растения, я так и не поняла, дерево это или куст, зубной пасты, о том, что самый распространенный вид деревьев в Африке – акация. Не ожидала. Я, правда, никогда и не задумывалась над этим. Представляю, как они тут зацветут, и благоухать будут.

Дальше я уже слушала невнимательно, стала трогать все листики, похожие на акацию, в надежде, что они начнут сворачиваться, но они упорно не хотели этого делать. Отошла подальше от группы, потрогала листья других деревьев и кустов. Тщетно. В ботаническом саду в Цюрихе мне показывали мимозу стыдливую, у которой листья сразу же прижимаются к стебельку, если к ним прикоснешься. Блеснуть познаниями, что ли захотела, не знаю. Может такие недотроги растут вовсе не в Африке, а в Азии или Южной Америке? Не нашла. Не блеснула. Вернулась ко всем ни с чем, стала опять прислушиваться и попыталась вникать, но Знаток нас длинным докладом утомлять не стал и правильно сделал. Мы в отпуске, нам серьезную информацию надо дозировано выдавать.

Двинулись дальше по одной из тропинок, однако опять прошли недалеко. У высокого раскидистого дерева Знаток остановился, все сразу же сгруппировались в кружок, а он нежно, прямо даже как-то любовно погладил сначала ствол дерева, потом наклонился, подобрал с земли и показал нам небольшой орешек вроде толстенького желудя с двумя глубокими удлиненными выемками от выпавших ядрышек. Ну, прямо мини-кошелочка для лесного человечка. Объяснил, что этот особенный орешек упал с марулы, дерева-помощника. У каждого человека здесь, имелись в виду явно черные африканцы, есть такое дерево-друг, целитель и утешитель. К нему они приходят со своими проблемами и бедами, с радостями и сомнениями. И оно им помогает! Ой, как мне захотелось прямо сейчас заиметь такого друга! Посоветовал бы, подсказал, помог.

Интересно, а может на эту роль дуб тоже подойдет? У меня один такой в Швейцарии на примете есть. Его, правда в один обхват не обнимешь: громадный, крепкий и наверняка мудрый, ведь ему уже под тысячу лет. Надо будет, как вернусь, наведаться к нему, может и правда поможет? Как это я раньше-то не додумалась себе друга-дерево завести! Ведь он же тебя и выслушает, не перебивая, и секреты твои другим пересказывать не станет, и верным будет, и не предаст! Африканцы все-таки практичнее нас в таких делах и дальновиднее.

Аня и Маша тоже подняли по пустому орешку. Я стала вглядываться в редкую посохшую траву, в надежде найти и для себя сувенирчик. Орешков больше не оказалось, но я заметила в земле норку размером с большую монету. Мышка что ли? Норка уходит вертикально вниз, для мышки вроде не типично. Может змея?! Отошла поскорей на безопасное расстояние и спросила проводника, показывая на дырку:

–Чья это?

А он мне ничего не сказал! Степенно нагнулся, сорвал сухую травинку-соломинку, присел рядом с норкой и, засунув в нее соломинку, стал слегка покручивать ее пальцами. Все стали смотреть на соломинку, затаив дыхание. Вдруг из дырки выскочили мохнатые суставчатые лапы! Паук! Такой громадный! Птицеед наверно.

Огляделась поскорей, не стою ли я еще у одной из таких дырок или прямо на ней? А знаток флоры и фауны, продолжая сидеть на корточках и покручивая соломинкой, стал невозмутимо просвещать нас в вопросе жизни и деятельности пауков, не совсем справедливо названных птицеедами. Соломинка все еще возбуждала охотничий инстинкт паука, но он видно не совсем верил в то, что это его завтрак, и не вылезал полностью из норы, хотя то и дело хватал мохнатыми рыжими лапами травинку. Не знаю, как других, а меня его поведение вполне устраивало, мне совсем не хотелось, чтобы паук покидал свою нору и реагировал, может как раз на мои ноги, как на добычу. Пусть уж лучше в норе сидит. Паук так и сделал. А мы пошли дальше за Знатоком, но ушли опять совсем недалеко. Тут на каждом шагу что-нибудь интересное либо лежит, либо растет. Нет, тут оно не то торчит, не то возвышается. То ли куча, то ли пирамида из плотной, как бетон земли, но явно не рукотворного происхождения. Кто ж такое тут слепил? Ни опыт, ни фантазия мне ничего не подсказали, но я услышала, как Элла-Дочь произнесла: «Termitary» - термитник.

Ух ты! Так и вчера я там, на газоне, где potholes были, тоже такую пирамиду видела. Только там она была красно-коричневого цвета, но это, наверное, просто от почвы зависит. Тут остроконечная куча – одного и того же цвета с землей: серовато-песочного, и на полметра выше нашего проводника. Тот обошел кучу, осмотрел ее верхушку и заявил, что она действующая. То есть, термиты тут живут, потому что термитник вентилируется. Я тоже захотела увидеть вентиляторы, но ничего особенного на верхушке не обнаружила, для моего неопытного глаза поверхность этого сооружения была везде одинаково шероховатой, похожей на штукатурку. Последовала информация, как в музее у очередного экспоната. Оказывается, сам термитник скрыт под землей, как айсберг, а эта куча – только его верхушка. Я спросила:

–Они как муравьи?

Все, и Офелия в том числе, стали описывать, как выглядят термиты, сравнивать их с другими насекомыми. Нет, на муравьев они совсем не похожи, а скорее на…

Спасибо большое конечно, но из насекомых по-английски я знаю только кроме муравьев еще мух, пчел, пауков и бабочек. Ни одно из этих названий не прозвучало, так что я от всех их объяснений умней не стала. Ладно, давайте лучше дальше про термитов, потом разберусь.

Дальше было про королеву и строителей, это вроде как у пчел? Другие детали уже как-то ускользнули. Надо будет просто, как вернусь, почитать в интернете про термитов. Похоже, мне, как вернусь, очень много придется читать, чтобы все пробелы восполнить, и по географии, и по истории, еще и значение некоторых английских слов уточнить, так что работы хватит. Когда мы про термитов в школе проходили, я как-то упустила, что они такие искусные строители, да и интересы тогда другие были. В то время мне как раз не терпелось знать, как это черные дыры в космосе умудряются пространство аннигилировать? Зато сейчас мне очень даже интересно узнать, как это термитам удается такое соорудить? Тут же ни веточек, ни прутиков не видно. Может, они песчинки слюной скрепляют? Знаток наверняка об этом говорил, но я либо прослушала, либо не поняла, спрашивать уже неудобно. Вроде тут я одна только и задаю вопросы. Другие что ли все знают? Всем бы твои заботы, любознательная ты моя.

А вон те какашки, похожие на собачьи, если собаку накормить одними костями, гиенины, что ли? Не произнося своего предположения вслух, я показала Знатоку на две колбаски, одну маленькую, другую побольше, и просто вопросительно посмотрела на него. Подумает еще, что я сюда специально из Сибири приехала, чтобы ему конкуренцию составить.

Знаток большой радости не проявил, но вроде и не обиделся, подождал, пока еще кто-нибудь подойдет, кому этот вопрос тоже спокойно жить не дает, и сказал, что это помет гиены. Он отличается по цвету от помета травоядных своей белизной, потому что в костях, которые гиена съедает, много кальция.

Та-тта-та-тааа!!! Я давно подозревала, что дремлет где-то во мне гений, но в северном полушарии ему, видно, ни проявить себя, ни развернуться было негде, а тут – другое дело. Приятно… Ну, ладно, не уверена я, почему Аня-голландка себя по-английски Dutch называет, не знаю, что Дублин не в Англии, а в Ирландии, понятия не имею, как термиты выглядят, но есть же что-то, в чем мои познания глубоки и неоспоримы!

Сразу же перестала смотреть себе под ноги. А зачем? Все равно я по любой какашке определю, чей это помет.

Все это конечно хорошо, но хотелось бы все-таки не только их помет, но и самих зверей увидеть, ну не всех конечно, а тех, кто не очень опасен, когда с ними в одной клетке гуляешь. Жирафу, например. Что? Куда смотреть?! Кто там?! Жирафы?! Ну, надо же! Я же говорю, что они в этой туркомпании все твои заветные желания исполняют еще до того, как ты их выразил. Голова торчит над деревьями. Точно жирафья, как в кино или на картинке. Там еще и жирафенок? Да моя ты крошечка! Ростом, правда, намного больше теленка. А милый, какой!

–А ближе можно подойти?

Но они убегают! Боятся нас? Так необычно бегут, как в кино с замедленной съемкой. С дороги не сворачивают, она тут опять такая же не очень уезженная, просто как след от машины. Скрылись за поворотом. Но не из моей памяти! Я теперь эту пленку могу в любое время мысленно прокрутить, и увидеть и их грациозные движения, и солнечные блики на ветках деревьев, почувствовать прикосновение ветерка на моих щеках и запах, такой легкий и ни на что не похожий, незнакомый. Чем же тут пахнет-то?

Это мне показалось, или Офелия на меня действительно осуждающе глянула? Нельзя было за ними бежать? Я просто хотела их вместе сфотографировать, маму и сыночка. А может дочку. Ладно, не буду больше ни за кем бегать, теперь я знаю, что тут действительно звери водятся, а не только их помет. Буду просто гулять вместе со всеми. И вопросы не буду задавать.

Вы когда-нибудь гуляли рано утром по зимней саванне? Очень рекомендую. Это вам не по нашей уссурийской тайге продираться. Тут все деревья и кусты растут как бы на расстоянии вытянутой руки, не мешая друг другу, и между ними можно почти везде проходить свободно, ни тебе высокой травы, ни густых зарослей кустарника. Все хорошо проглядывается. Воздух свежий и чистый, и следов ночного дождя уже не заметно. Тепло, но не жарко, идется так легко!

Вышли на широкую прогалину, всю усыпанную антилопьими какашками. Да тут антилопы наверняка свои сходки устраивают, целые кучи насыпаны. Не удержалась и поделилась своими гениальными соображениями с проводником. Тот уже себя явно посрамленным почувствовал и, помедлив, подтвердил мою догадку. Добавил, что самцы-антилопы устраивают здесь свои турниры, чтобы выявить самого достойного для продолжения рода. Здесь природа строго следит за тем, чтобы только самые сильные гены передавали свою информацию последующим поколениям. Слабаков она не ценит.

Некоторые из моих односафарников уселись на поваленное дерево, а я заметила рядом с ним дырки в земле и осталась стоять, хотя с удовольствием бы отдохнула на бревнышке. А вдруг эти пауки тоже захотят погулять? Не то, чтобы я их уж очень боюсь, когда вокруг столько народу, да еще и Знаток рядом, но все же как-то неуютно. Уж лучше я постою.

Теперь в одну из норок стала совать соломинку Офелия, я приготовилась с фотоаппаратом снимать, как паук будет выскакивать, даже не забыла переключить на видеосъемку, но этот паук оказался еще умнее первого, показал только лапы и сразу же потерял всякий интерес к соломинке.

Тут, видно спасая свое реноме, Знаток поднял с земли несколько антилопьих какашек, подкинул их на ладони, стряхивая пыль, заверил опять, наверное, затем, чтобы мы хорошенько усвоили, что это не говно, а помет, и … положил какашки в рот!!! У меня и рот и глаза непроизвольно раскрылись, как створки диафрагмы фотоаппарата, дыхание прекратилось. Им что, есть тут больше нечего?! Однако Знаток никаких жевательно-глотательных движений производить не стал, а надул щеки, запрокинул голову и … выпалил этой дробью огромного калибра!

О-го-го!!! Ни я, ни мой, скорей всего впавший теперь в летаргическую спячку проснувшийся было гений, не нашлись, как среагировать на этот вызов. Оглядела тоже явно опешивших односафарников – только Офелия, с абсолютно невозмутимым видом, подняла несколько какашек-орешков, подбрасыванием стряхнула с них пыль, положила в рот и выплюнула их изо всей силы, но какашки улетели не так далеко, как у Знатока.

Может у них тут так положено?! Может этого требуют правила гостеприимства? Мы же у них в гостях! Не можем же мы оскорбить их!

Аня быстро сунула что-то в рот и, запрокинув голову, плюнула в том же направлении, что и Офелия со Знатоком, но то, что упало как раз у моих ног, оказалось вовсе не какашкой!!!

-Ты мухлюешь! – завопила я прежде, чем поняла несерьезность всей этой затеи.

Брезгливо искривленные губы остальных, обреченно ожидавших участия в этом ритуале, взорвались оглушительным хохотом! С растущего в отдалении дерева взлетела перепуганная птица.

Одной из немногих фраз, которую я поняла, когда смотрела фильм «Индиана Джонс и Храм Судьбы» по-английски, была именно эта: «Ты мухлюешь!» Кто бы мог подумать, что она мне когда-нибудь сможет пригодиться? По тому, как облегченно все хохотали и благодарили Аню, поняла, что не одна я попалась на этот розыгрыш.

Знаток своей степенности ничуть не утратил, стал рассказывать о том, что состязание это было их любимой игрой в детстве, но он в нем побеждал очень редко, другие могли плевать шариками – какашками еще дальше. А Офелия, уже не прячась, хорошенько отплевалась. Я поблагодарила Аню за находчивость и спросила ее, можно ли мне орешек марулы себе оставить, ведь теперь это был настоящий сувенир, та великодушно разрешила.

Знаток, ничего не говоря, пошел через прогалину по ему одному известному маршруту, все поспешили за ним. Теперь я уже шла, как бы сама по себе и, походя, отмечала по виду какашек: антилопа, еще антилопа, много антилоп, жираф, слон, гиена, еще слон, опять слон, зебра … А зебр и правда немного. Ну и наломали же они тут! Нет, не зебры, конечно, неужели слоны? Некоторые деревья выворочены с корнем, от молоденьких торчат только искореженные стволики. Я нагнала Знатока и спросила, чтобы разувериться в своей догадке, но тот не стал меня разуверять, это слоны тут паслись.

-Но они причиняют очень много вреда?!

–Не так много, как люди.

Грустно, конечно, но он прав.

А это чей? На тропинке лежал выбеленный череп, точно не человеческий, что-то вроде дикой свиньи, по клыкам видно, но не ручаюсь, черепа – это не моя специализация. Спрашивать не стану, пусть кто-нибудь другой это сделает, не одной же мне интересно. Точно. Толстушка-канадка – тоже любознательный Буратино. Знаток степенно поднял череп, осмотрел его. Последовал рассказ о травоядных и хищниках. Потом Знаток переключился на пернатых, потому что кто-то пожелал знать, что это за носатая птица сидит по ходу на небольшом дереве, но мне за этой информацией было угнаться трудно, особенно за птицами. Я же по-английски в основном книжки про любовь читаю, там про птиц и зверей мало пишут. Из птиц по-английски я знаю только утку, (Дональд Дак), голубя, лебедя и орла. По-моему все. Нет, еще попугая и цаплю.

Пошли дальше, и только теперь до меня дошло, что мы по кругу прошли как раз там, куда утром смотрели с видовой площадки, а теперь поднимаемся к нашему дому-навесу с другой стороны. Вон он стоит на обрыве, травяная крыша по цвету не отличается от растущих рядом деревьев, перед домом парапет серой полосой окаймляет обрыв. Знаток тоже с интересом посмотрел в сторону дома, ухмыльнулся и сказал тоном, каким говорят про нашаливших детей:

-Бабуины…

Я еще раз посмотрела в сторону дома, и сначала опять ничего особенного не увидела, но потом заметила движущиеся фигурки на краю парапета, такие же серые, поэтому и неприметные. Вот здорово, мы тут зверей выглядываем, а они там у нас хозяйничают!

Канадка-француженка, та, что побольше, нацелила свой фотоаппарат и, включив зум, приблизила бабуинов в кадре настолько, что стали видны все детали. Я тоже хотела сделать такой снимок, но не нашла сразу, что там надо переключить и как. С досады щелкнула два раза, просто поймав в кадр движущиеся серые комочки, но потом все же спросила у канадки, как она это делает. Та с готовностью попыталась было показать мне, но модель моего фотоаппарата сильно отличается от ее, и у нее тоже ничего не получилось. Да и времени не было разбираться, все уже прошли вперед вверх по дорожке. Оставаться одним было как-то не по себе, мы поспешили нагнать остальных и вышли к домикам-палаткам «налево». Это тут я вчера стояла и не решалась пройти дальше в темноту.

Доказательством того, что бабуины были у нас в гостях, были не только наши снимки. Содержимое двух мусорных баков было живописно разбросано по полу дома-навеса, в кухне обезьяны тоже похозяйничали, и Офелия, явно не в восторге от этого, кинулась прибирать там, остальные начали собирать мусор. Я принесла метелку и стала сметать песок, который обезьяны на лапах натаскали под навес. Смела все в кучку, тут возник Филипп с совочком и щеточкой, собрал все на совочек и высыпал в бак. Получилось так слаженно! Откуда он узнал, что мне не хотелось это делать? Хорошо, когда тебя понимают без слов, но это, наверное, только чужие мужья умеют.

Знаток стоял все это время, облокотившись на стойку бара, и наблюдал. Потом оглянулся в сторону кухни, ухмыльнулся опять с тем же выражением, с каким журят любимых детей, взял у Филиппа совочек и щетку и стал обходить бар. Теперь и я заметила, что привлекло его внимание: на громадном белом холодильнике гордо торчал короткий толстый катях, явно свежий. Не знаю, какое чувство пробудил его вид у других, у меня он вызвал восторг! Почему-то же бабуин выбрал именно самую высокую точку в этом помещении, чтобы оставить там свою визитку? Хотел показать, что здесь был Бабун и что он на нас всех сверху наклал? Не постеснялся выразить свое отношение к нам.

Офелия вызвала к себе нескольких желающих, меня на кухню еще не тянуло, и я опять занялась фотоаппаратом. Вскоре с поддержкой все той же канадки-француженки, которая предпочла помогать мне, а не Офелии, нам удалось увеличить уже готовый снимок. Обезьяны стали видны крупным планом, и можно было даже рассмотреть, что это они там делали на парапете, когда я их сфотографировала? Обезьяна побольше грызла початок кукурузы, а другая просительно смотрела на него. Выходит, вчера печеная кукуруза еще и осталась, и мне можно было добавку взять? Но тогда бы обезьянам мало досталось, вон и так не всем хватило.

Почти ровно в одиннадцать к столу подали одновременно все, что подают обычно и к завтраку, и к обеду. Яичница – болтунья в Офелином приготовлении оказалась гораздо вкуснее, чем в самолете. Бараньи котлеты с косточкой она умудрилась поджарить так быстро, и они были совсем не жесткие, какими они у меня получаются. А вот когда она успела еще и кабачки к баранине запечь в фольге? Тут уж явно колдовством попахивает. От жареного бекона я тоже не отказалась, решила, что вегетарианкой я еще успею стать, сегодня для этого явно не лучший день. Это решение укрепилось во мне, когда я возилась с фотоаппаратом и, когда потом с видовой площадки вместе с другими пыталась высмотреть зверей. Несдерживаемый никакими стенами аромат жареного мяса из кухни щекотал нам ноздри и заставлял быть кроткими и послушными. Офелии-укротительнице ничего не стоило бы заставить нас ходить гуськом на задних лапках, прыгать через горящий круг или что там еще делают звери под «Алле оп!»? Аппетит нагуляли все и смели все, что можно было съесть и к завтраку, и к обеду, так что обезьянам ничего не осталось на случай, если бы они решили еще раз к нам наведаться.

За обедом Офелия попросила нас сразу не расходиться, она де нам плэн на завтра представит, потому что после ужина у нас на это времени не будет.

Чтобы не всем и не сразу бросилось в глаза, что от мытья посуды я последовательно отлыниваю, я деловито перетаскала в кухню оставшиеся стоять на столе приборы со специями, масло, баночки с конфитюром, салфетки, потом взяла не очень свежее посудное полотенце и вытерла им стол. К полотенцу пристали не только крошки и пыль, но и песок, точно такой же, какой я на полу подметала. Так вот почему нам лук-то дают! Кажется, я его теперь тут каждый день есть буду! Да побольше.

Пришла в кухню, когда там и моющих и вытирающих посуду уже вполне хватало. Фрэд, молча и торжественно, подал мне вытертую вилку, я тоже молча и так же торжественно, положила ее в отделение для вилок. Потом он подал нож, я деловито поместила его в отделение для ножей, потом вилку, нож, нож, вилку… Слаженно так работаем.

Появилась жена Фрэда и нарушила эту гармонию. По приветливо-ядовитому выражению ее глаз я сразу поняла, что мне от такого естественно легкого общения с ее мужем лучше воздержаться. На всякий случай. Ну и ладно, если моя помощь на кухне не требуется, я не обижаюсь. Пойду пока переоденусь. Солнце так хорошо греет, канадки-француженки вон уже обе в шортах и маечках появились.

Полумрак палатки и кровать с разложенным на ней спальным мешком поманили к послеобеденному сну. Пришлось собрать всю свою волю, чтобы опять выйти на яркий свет. Ну, сколько я там сегодня поспала? Это же ерунда после двух бессонных ночей. Отпуск называется! Но я же тут не сама по себе, надо идти слушать этот плэн.

Пока большинство из нас помогали готовить, Шон смотрел в бинокль на долину. Пока все убирали и мыли, Шон опять смотрел в бинокль и высмотрел-таки почти на горизонте буйволов. С готовностью показал всем желающим, где они. Я тоже хоть и без бинокля, но увидела темные пятна, передвигающиеся между кустов. Шон, похоже, не любит быть в тени, ему публика нужна?

Мне передвигаться в пространстве теперь стало довольно сложно. Надо было следить за тем, чтобы нечаянно не оказаться не только вблизи Шона, но и вблизи Фрэда. Примостилась в углу широкого мягкого дивана за низким столиком. Шорты надела самые длинные и маечку вполне скромную, не такую откровенную, как у маленькой канадки-француженки.

Офелия показала сначала по карте маршрут всего сафари и сказала, что его длина будет немного превышать четыре тысячи километров, если считать расстояние от аэропорта в Йоханнесбурге до аэропорта в Кейптауне. Это же двадцать четыре на восемнадцать – часов, минут, секунд! Ни забот, ни тревог! Почти как в детстве.

Плэн я слушала невнимательно. И спать хотелось, и за своим взглядом тоже приходилось следить, чтобы только на чем-нибудь нейтральном останавливался, неудобно же не отрываясь на Офелию глазеть. Да и зачем его слушать, я сюрпризы люблю. Приятные. Отметила только, что завтрак в восемь часов, по-божески, а выезжаем в десять.

Зря сандалии надела, ноги опять замерзли. Вот ведь оправдали они мое недоверие, уж за двести-то франков могли бы еще и греть!

Вспомнила, как я их покупала. Мечтала я о них уже давно, но как-то все не до того было. Видела их у многих на ногах, и не только где-то на маршруте, но и просто в городе, поэтому выискивала себе подходящую пару, как подарок выбирают. Перемерила все модели, что были в ассортименте, выбрала наиболее изящные, хотя для этого вида обуви это не столь важно. Ну не красота ли?! Посмотрела наконец-то на цену. Что?! Двести франков за эту подошву с тремя тесемками?! Наверняка тут один нуль лишний напечатали! Проверила цены на других моделях – мои самые дешевые. Нет, ну обдираловка же! Но покупать-то все равно пришлось, сандалии ведь в списке значатся, не обойтись там видно без них. Так что к этой паре обуви я с недоверием отнеслась, поэтому еще до отъезда основательно проверила ее в действии, – ни жмет, ни давит, ни трет, ни царапает, ни потеет, ни соскакивает, ни скользит, ну просто не к чему придраться! Но двести франков?!

До четырех оставалось почти два часа времени, я вернулась в палатку. Постояла на террасе, вглядываясь в долину. Я уже знала наверняка, что там действительно звери есть, просто мы их не видим, у них свои дела, но саванна теперь показалась еще привлекательнее. С удовольствием завернулась потом в шелк спального мешка, но вздремнуть так и не удалось из-за ног. Странно, на работе у себя я единственная, кто всегда открывает окна, потому что жарко, а тут мерзну. Может при дальних перелетах с севера на юг или наоборот надо привыкать к сдвигу во времени года?

А у жены Шона широкий плоский зад и улыбка, как у капризной девчонки, готовой вот-вот расхныкаться. Может Шон ее именно за эту улыбку и полюбил когда-то?

Вот досада! Пока я в своем спальнике тщетно пыталась отогреть замерзшие ноги, Шон опять терпеливо сидел на видовой площадке и обозревал долину. Бинокль у него, как и все на нем, солидный. Саванна, огороженная подковой высохшего русла реки, с пронзительно голубым глазом родника-поилки посередине, залита солнцем и лежит как под микроскопом, смотри не ленись. А я поленилась. Да нет, не поленилась, просто устала. Теперь вот сижу и надеюсь, что зебры, жирафы и антилопы, которых Шон видел в мое отсутствие, как в фильме, прокрученном назад, опять проследуют к роднику, и я тоже смогу насладиться их видом.

Две птицы, по форме и размеру похожие на скворцов, сели прямо передо мной на верхушку дерева у моих ног: ослепительно сине-черно-зеленые, (бывает такой цвет?) переливающиеся на солнце.

Шон ушел под навес пить кофе, его рокочущий хохот не дает мне сосредоточиться на обозревании.

Бледная луна на абсолютно безоблачном небе слева вверху сейчас повернута срезом вниз, а вчера вечером она висела справа вверху и выглядела как долька арбуза на столе. Как-то она тут ненормально перемещается по небу.

С кем это он там хохочет?

Самолет, хоть и летит очень высоко, совершенно не вписывается в эту первородную картину. А вот голоса птиц гармонируют с шумом деревьев. Ветер мощными волнами прокатывается по саванне.

Нет, его хохот тут ну совершенно некстати! С кем это он?! Офелия здесь, его жену я около их домика видела, книжку читает, поэтому-то и отважилась спросить Шона, что он видел? Ведь если бы я его совсем стала игнорировать, он бы сразу догадался, что я знаю о том, что он меня голой видел.

Что-то ветер похолодел, пойду-ка и я чего-нибудь тепленького выпью.

Он возник из ничего, просто вдруг оказался у стойки бара, когда я повернулась, собираясь отнести на кухню свою опустевшую чашку. Передо мной стоял Охотник! Нет, не наш сибирский бородатый, а как в кино: высокий блондин с решительным профилем и небрежной прической, в шортах песочного цвета и рубашке-сафари с уймой карманов. В сандалиях, с ножом на поясе и кучей браслетов на обоих запястьях. Я как-то совсем забыла, что не очень хорошо говорю по-английски, и сразу же спросила его:

-Вы кто?

Он назвал свое имя, оно плавно прошелестело мимо моего уха, не задев его. Он налил себе кофе, деловито положил в него сахар, помешал ложечкой. В общем, вел себя так, будто не он, а мы были у него в гостях. Что скорей всего так и было. Все еще как под гипнозом, спросила, что он тут делает? Он ответил, что будет одним из наших гидов на предстоящей вылазке. На моих односафарниц звук его низкого рокочущего голоса произвел эффект потревоженного улья. Все оживились, «зажужжали», засуетились. Охотник не спеша допил кофе, отнес пустую чашку на кухню, сполоснул ее и поставил на сушилку, потом вернулся и, глядя на Офелию поверх наших голов, спросил утвердительно:

-Поехали?

Нас как ветром сдуло. Выскочили за дверь на усыпанную гравием площадку и замерли в нерешительности: перед домом стояли два открытых вездехода Тойота Лэнд Круизер, точно такие же, какие мы встретили вчера в темноте. У дальнего из них на капоте прилепилось сиденьице, это в нем вчера сидел африканец. В каком из вездеходов поедет Охотник?!

Он все еще переговаривался о чем-то с Офелией, потом направился к ближнему вездеходу. Еще и дверцу-то не успел открыть, как кузов набился битком. Я естественно первая вспорхнула по колесу и уселась в первом ряду. Нет не потому, что я на Охотника виды заимела, или, что он мужчина, и такой…, такой… Ну, в общем, все при нем. Нет, не только поэтому. Он же местный, значит, лучше Офелии знает, где в данный момент обретаются звери. Может, мы и слонов увидим. Рядом со мной плюхнулась маленькая канадка-француженка, рыжая канадка дополнила наш ряд.

Охотник договорил с Офелией, все еще держась за ручку дверцы, потом сел за руль и, не заводя еще мотора, повернулся к нам, наткнувшись на лучи взглядов восторженных глаз. За мизерную долю секунды оценил ситуацию, подытожил: «Все леди», но не разочаровался или, во всяком случае, не показал виду, а если и смутился, то лишь совсем чуть-чуть, очаровательно улыбнулся. В кузове заерзали, захихикали, заволновались еще больше.

А Офелия называет нас гайз,5 когда мы все вместе.

Охотник опять назвал свое имя, его звук и на этот раз не задержался у моего уха, сообщил план предстоящего наблюдения за зверями и рассказал о достоинствах и особенностях этого заповедника, но я не думаю, что кто-нибудь из нас слушал, что он говорил. Наверняка все неотрывно следили за тем, как он это делал. И вовсе не потому, что он говорил непонятно, шепелявил или еще что-нибудь. Нет, он говорил, на удивление, четко выговаривая слова, так что даже я понимала почти все. Его мимика завораживала, необъяснимо объединяя неподдельную мужественность его лица и лукавость глаз. Рассказывая, он останавливал взгляд поочередно на каждой из нас, флиртовал с поразительной легкостью со всеми, не вызывая ни у кого зависти, говорил с непреходящей полуулыбкой, которая приоткрывала его ровные продолговатые зубы. Пальцы маленькой канадки-француженки рядом со мной, нервно перебегали по круглой металлической перекладине перед нами. Мне тоже захотелось почувствовать, как бы щекотали его коротко постриженные усы, если бы он прикоснулся ими к моей щеке…?

Охотник спросил, есть ли у кого вопросы, маленькая канадка заерзала еще сильнее и приготовилась задать наконец-то свой вопрос, он ее явно мучил с момента появления Охотника на нашей сцене, но тут из второго вездехода раздались крики, и все повернулись в ту сторону.

За рулем второго вездехода сидела Офелия, на капоте восседал пухленький африканец, креслица под ним опять не было видно, а в кузове разместились три супружеских пары и мать с дочерью из Австралии. Шон явно переживал наше предательство тяжело. Сидел на краю в последнем ряду и был мрачнее тучи, готовой вот-вот разразиться градом.

После коротких переговоров Офелии с Охотником Элла – дочь перешла к нашему вездеходу и, за неимением свободного места в кузове, села в кабину рядом с Охотником. «Гарем» в кузове среагировал на это градом восторженно-завистливых реплик.

К обеду Элла появилась с мокрыми распущенными волосами, я даже позавидовала ей, вот ведь ходит просто так с помытой головой и уши не болят, а сейчас ее уже сухие волосы были гладко зачесаны назад и заплетены в тугую, не очень длинную косу. И волосы, и глаза одного и того же бархатисто-коричневого цвета, брови выщипаны крутой дугой и придают ее лицу выражение удивления, на нежной коже щек розовеет румянец. Ну, прямо любимая жена товарища Сухова из «Белого солнца пустыни», только шатенка.

Маленькая канадка рядом со мной, уже не в силах сдерживать нетерпение, решила больше не откладывать свой вопрос. Тонкостями английского языка она тоже явно не владеет, поэтому и спросила без обиняков, подавшись при этом всем телом вперед, держась обеими руками за перекладину-распорку:

-Вы женаты?

У меня от такой ее смелости «в зобу дыханье сперло». Ответ Охотника потонул в восторженном шуме, а канадка, тут же доверительно сообщила:

–Элла тоже не замужем!

Надо же, она оказывается еще и не для себя старается, или именно поэтому такая храбрая? Охотник повернулся к сидящей рядом Элле, та кивнула ему, румянец с ее щек перекинулся на уши, а я почувствовала себя сидящей в зрительном зале, в первом ряду. Завязка фильма про любовь. Так мило беседуют! Но вдруг Охотник видно вспомнил, что он при исполнении, повернул голову и глянул на меня. Нет, он просто в кузов посмотрел, а там я сижу. Поворачивать голову еще дальше ему было просто неудобно, да и не безопасно, мы ехали уже как раз вниз по той не наезженной колее, с которой начиналась наша утренняя прогулка. Правда, на дорогу-то он все равно почти не смотрел.

Спросил, какие языки у него сегодня представлены? Из кузова послышалось: английский, голландский, немецкий, французский… Я сказала сначала: немецкий, а потом вызывающе добавила: русский. Кроме французского его ни один язык не впечатлил, если судить по выражению его лица, а на русском он как бы споткнулся. Уставился на меня, совсем забыв про дорогу, переспросил:

-Русский?

Я кивнула и все еще продолжала сверлить его ехидным взглядом, а он просто и, как бы извиняясь, сказал, что у него здесь еще никогда никого из России не было. Какое-то время сосредоточенно смотрел на дорогу, потом повернулся опять ко мне и серьезным тоном сказал:

-Вы должны научить меня русскому.

Да запросто! Хоть сейчас!

–А что Вы хотите знать по-русски?

–Названия зверей и птиц.

–На случай, если еще кто-нибудь из России приедет?

–Да.

–С удовольствием!

У Эллы-Любимой Жены коса вроде туже стала, румянец на ушах заалел еще ярче. Ой, как ревнует! Охотник не заметил этот явный признак ревности и, глядя опять мне в глаза, нетерпеливо спросил:

-Как по-русски слон?

Я восторженно парировала:

–Слон!

Он явно обрадовался краткости слова и, будто пробуя его на зуб, произнес:

–Суавон.

Я спиной почувствовала, как тишина в кузове становится все более напряженной и не отважилась открыто демонстрировать соперницам свое явное превосходство – ведь я же единолично завладела вниманием Охотника, а только скромно поправила:

–Слон.

Он опять повторил, на этот раз получилось лучше:

–Сълон.

Нет, я не то, чтобы почувствовала себя конкуренткой Любимой Жены, куда мне до нее, ведь она мне в дочери годится. Нет, я знаю свой шесток. Но невысокое солнце как раз хорошо освещает глаза Охотника: зелененькое, голубенькое, рыженькое – такой калейдоскоп! Лучики из его глаз прямо ощутимые, теплые! Так приятно греться в них! Я понимаю, что он не для меня старается, но смотрит-то на меня! Хорошо смотрит, лукаво. Не то, чтобы: «Сиди там себе, старая перечница»! Нет. Ему правда на других-то неудобно оглядываться, он и так на дорогу редко смотрит. Но мог бы ведь и вообще не поворачиваться. То есть по его параметрам я тоже женщина? Спасибо, милый!

Охотник, похоже, заметил перемену в общем настроении и истолковал тишину, воцарившуюся и в кузове, и в кабине, как напоминание о том, что использовать служебное время для повышения квалификации не рекомендуется.

Спустились к высохшему руслу, усидеть на не очень мягких скамейках, обитых дерматином, было не просто, особенно мне. И вовсе не от волнения. Мое место, может, и было идеальным для наблюдения не только за Охотником, но и за зверями, если они действительно вдруг покажутся, но с точки зрения правил безопасности оно оказалось совсем небезопасным. Боюсь за борт вывалиться. Боковое ограждение начинается только уже где-то сзади меня. Моего, на два сантиметра ниже среднего роста явно не хватает, чтобы устойчиво, как например рыжая канадка, сидеть на скамейке, – ноги до пола не достают. Держаться за трубу-распорку впереди тоже неудобно, она далеко, да и сидеть с оттопыренным задом и болтающимися ногами не только неэстетично, но и неприятно, попа то и дело подскакивает. Проверяю все возможные варианты посадки, останавливаюсь на уже опробованной вчера в кабине Монстра позе: упираюсь всем, чем могу, во все, до чего могу дотянуться. Завидую рыжей – сидит, наслаждается.

Наконец-то отваживаюсь посмотреть по сторонам: едем вдоль русла, другой берег пересохшего ручья хорошо освещен солнцем, в просвете между зеленых кустов замечаю кого-то вроде косули и ору, стараясь перекрыть шум мотора:

-Там! Там животное!

Охотник резко затормозил, еще не дослушав, что я кричу, рыжая канадка по инерции ринулась вперед и не мягко уткнулась в круглую перекладину, в кузове визг, смех, а моя поза себя оправдала, я не улетела к Элле на колени.

Вроде-косуля тем временем никуда не убежала, а вытянув шею, все еще продолжала смотреть в нашу сторону. Охотник приглушил мотор и представил нам любопытную красавицу: знакомьтесь, антилопа такая-то! Последовал короткий, но содержательный рассказ об этом виде антилоп, а потом Охотник вдруг похвалил меня и сказал:

–Один ноль в пользу России!

Татта-та-та-а! Это я очко в пользу России заработала?! Мне еще как-то ни разу не приходилось защищать честь своей страны на международных соревнованиях, и все мое растопыренное существо, наполнилось значимостью и гордостью за то, что не посрамила де я родную державу! Почувствовала, что вроде даже весу во мне прибавилось. Да во славу Отечества я вам тут всех зверей готова увидеть, только покажите! Но тут Охотник опять наподдал, и скакун-вездеход рванул в галоп. И пока другие зарабатывали очки в пользу своих стран, замечая по ходу скачки мелких зверей и птиц, я изо всех сил старалась вернуть себя в устойчивое положение, чтобы не выпасть за борт и не лишить Россию ее единственного представителя на этом турнире. Дух смогла перевести только, когда Охотник опять осадил вездеход, но вовсе не затем, чтобы нам показать что-то интересное, а чтобы переброситься с кем-то словом по рации. Потом наш вездеход, как мустанг опять сорвался с места, но проскакали мы совсем недалеко.

Ой, мама! Слоны! Мы прямо в них въехали. Нет, не наехали. Просто вдруг слоны оказались слева, справа, спереди и сзади! Верчусь во все стороны, не знаю, куда сначала смотреть! А вот это уже даже и не кино, а скорее похоже на сказку или на фокус-покус. Ну, в общем, что-то нереальное. Ну, где еще такое можно увидеть? Прямо по ходу почти на дороге стоит небольшой слон и выглядывает из-за стволика тоненького деревца. Будто ребенок в ку-ку играет: сам весь на виду, только один глаз за стволиком спрятал. А вон тот сзади машет хоботом как шлангом. А вон совсем крохотный так смешно тычет под брюхо слонихе. Малюсенький, как плюшевый, прямо обнять и потискать хочется. Несмышленыш еще, тычет куда-то между передних ног, подсказать видно некому. Хотя постой, а ведь у нее между задних-то ног никакого вымени не проглядывается, оно действительно между передних примостилось! Только вот выменем я это как-то не решаюсь назвать. Груди? Изящные такие! Интересно, если я в качестве комплимента кому-нибудь скажу: «У тебя груди, как у слонихи», меня правильно поймут? Сомневаюсь.

А теперь у слоненка «телячий восторг»: бегает, скачет, носится туда-сюда, хоботок как соплюшка болтается. Ой! Чихнул! Да моя ты крошечка, будь здоров! А вон тот, что побольше, ветку хоботом сломал, но в рот не положил – на нас засмотрелся, хобот раскрутился, и ветка выпала. Разглядывает нас, любопытный!

Я совсем не ожидала, что их присутствие меня так сильно взволнует. Ну что я, слонов, что ли не видела? Сама я, правда, не люблю ни в зоопарк, ни в цирк ходить, но из-за детей пришлось уже во многих побывать. В некоторых зоопарках на слонах даже катания устраивают. И жирафов там можно кормить, для этого строят специальную деревянную башню. Восторга звери у меня никогда не вызывали, а скорее жалость, особенно приматы – обезьяны всякие. Но здесь-то они у себя дома! На свободе.

Да что ж он так близко подъезжает-то к ним?! Им же это наверняка не нравится. Вон тот, что больше всех, ушами хлопает, как веерами. Почему?! Охотник будто услышал мой внутренний вопль и заверил нас, что слон реагирует так на жару, а не на нас, он так тело охлаждает. Уши – это его охладительная система, они составляют одну треть поверхности его тела.

Разве я вслух подумала, или это он мои мысли читает? И другие тоже?! Но сейчас все мои мысли заняты только слонами, вон их сколько! Охотник комментирует: это стадо, состоящее из слоних, слонов-подростков и маленьких слонят, самому маленькому два месяца.

Ну, оно и видно, не стоится им на месте, вон какой треск вокруг! Но слоны не убегают, а просто по одним им известным делам перемещаются туда-сюда. И ведь они нас совсем не боятся! Слоненок, чуть больше нашего вездехода, неторопливо переходит дорогу вплотную перед нами. Сколько тут от меня до бампера? Полтора-два метра? У него ворсинки на солнце блестят, и хвостиком он так смешно махнул. Другой поменьше вышел на дорогу и потрусил по ней, а потом как бы нехотя вошел в кусты на другой стороне.

Может, они нас раздельно воспринимают? Если мы пешком, то это один зверь – самый страшный, и от него надо убегать, как это жирафы сегодня утром сделали, а вездеходы – это уже другой. У них наверняка по их телеграфу все передается, и звери здесь уже хорошо усвоили, что от этих смердящих рычащих «четвероногих» кроме вони и шума никакого вреда нет. Назойливые только, подглядывают за всеми.

Я совсем успокоилась и наконец-то вспомнила про фотоаппарат, даже настроила его на видео и начала снимать. Охотник стал медленно переезжать по дороге туда-сюда, чтобы нам слонов было видно еще лучше. Большая слониха сзади нас коротко и громко протрубила, то ли предупредила вездеход, чтобы он аккуратно передвигался, то ли слонят, чтобы те подальше от него держались.

Может они дорогу нашей территорией или опасной зоной считают? Вон и переходят ее поспешно, а в кустах стоят совсем рядом, не убегают. То есть они боятся нас только на дороге. Может здесь какого-то зверя когда-нибудь сбило вездеходом?

Столько вопросов, но задавать их Охотнику я не спешу, и вовсе не потому, что боюсь ошибки сделать, или, что подходящих слов по-английски не знаю, нет. Стараюсь насладиться моментом, не упустить мельчайших деталей, впитать в себя как можно больше: движения, игру света на коже слонят, хруст веток под их ногами, другие звуки, запахи.

Слоны слева от нас стали медленно удаляться, скрылись за редкими кустами. Те, что были справа, потянулись за ними. Теперь Охотник сдал вездеход назад, чтобы остальные слоны прошли перед нами. Слонята сгруппировались за слонихой, самый маленький семенит за ней, не отставая, как приклеенный. У двух слонов-подростков хвосты торчат как пики! От возбуждения наверно.

Мне не хочется, чтобы они уходили. Я вдруг почувствовала себя на великолепном детском празднике с массовиком-затейником, с фокусами, с сюрпризами и подарками. В моем детстве мне таких праздников не могли устраивать. Прислушиваюсь к незнакомому ощущению, не хочу его отпускать и поражаюсь, что это чувство возникло у меня именно сейчас, при виде этих больших, доверчивых, любопытных братьев наших меньших.

Мои притихшие односафарницы видно тоже очарованы необычным зрелищем. Охотник явно доволен, первый фокус ему удался. Он и похож-то на циркача: успевает крутить баранку, смотреть по сторонам, с Эллой переговариваться, на нас то и дело оглядываться и что-нибудь занимательное говорить. И вон, какая у него хитринка в глазах! Наверняка он для нас еще что-нибудь приготовил.

Поехали было дальше, но дорогу перед нами заполонили сизые в крапинку птицы с обтекаемыми телами, длинными шеями и симпатичными венчиками на макушках. Они так и продолжали всей стаей семенить перед вездеходом и упорно не желали сворачивать с дороги, они ее явно своей территорией считали и не хотели никому уступать.

Охотник назвал птиц по-английски, потом сосредоточился, повернулся к нам и четко выговорил это слово по-немецки: цесарки.

Где-то я таких птиц уже видела, но вроде не в зоопарке. Да, в витрине продовольственного магазина на Алтае. Память услужливо выдала не только картинку, но и запахи и все, что было связано с ней. Это как раз в тот день, когда я обморозила себе обе щеки, я стояла в небольшой очереди, чтобы купить сливочного масла, и увидела под стеклом витрины рядом с обычными ощипанными курами сизых неощипанных птиц, цесарок. Я даже купила одну, хотела побаловать себя и домашних дичью. Ощипать и приготовить птицу вызвалась моя тетя, она как раз жила в то время у нас. Тетю откачивать не понадобилось, она только совсем немного угорела, а кухню и прихожую пришлось заново побелить. Дым от сгоревшей цесарки въелся и во всю зимнюю одежду на вешалке, на морозе жареного мяса потом хотелось всю зиму. Это тетя моя в то время так книжками зачитывалась. Пока цесарка обугливалась в духовке, тетя все ниже склонялась к столу, чтобы дым глаза не щипал…

Выехали на гладкую дорогу, трясти стало меньше, но глядеть по сторонам я еще не могла. Ну, вот зачем мне память эту обугленную цесарку подсунула?! Так хорошо было на празднике.

Маша-виолончелистка увидела на своей стороне зебру, другие приметили антилопу гну, но они были не очень хорошо видны за кустами. Я попыталась поскорей избавиться от навязчивых воспоминаний, вернуться в реальность и опять почувствовать себя ребенком на веселом празднике.

Показался второй вездеход, Шон смотрелся теперь уже не таким мрачным. Может, они тоже слонов видели? Пока Офелия и Охотник обсуждали что-то, мы перекрикивались и хвастались тем, что видели. Как дети. Слонов они тоже видели.

Разъехались в разных направлениях. С моей стороны пока никого не видно, только кусты, трава, редкие деревья. Вон раскидистое дерево – марула. Их тут вроде не так уж и много. Хватает на каждого человека по другу? Может они по несколько человек к одному дереву ходят? Вон темнеет что-то между кустов. Кричу. Но уже и так все увидели: буйволы! Совсем близко и очень много. Охотник сдает вездеход назад, глушит мотор: очередной фокус.

Буйволы на нас никак не реагируют, просто пасутся, щиплют что-то, как коровы. Хотя что там щипать-то? Там же одна сухая трава да жесткие кусты, но голод видно и здесь не тетка. Зима, не до разносолов. Некоторые буйволы поднимают головы и поглядывают на нас, но особого интереса не проявляют. Рога у них необычные. Таким лбом им, конечно, очень удобно бодаться, но я надеюсь, сейчас они на нас не ринутся? Им вроде не до нас. Роговые наросты у них со лба переходят в рога и выглядят как расчесанные на прямой пробор, приглаженные на обе стороны и лихо закрученные усы у модников из двадцатых годов. Охотник рассказывает что-то про буйволов, но я не прислушиваюсь, просто наблюдаю. Мне опять хорошо, я здесь и сейчас, и никакая память не может подпортить мне настроение.

Буйволы, все еще сощипывая что-то, стали подходить ближе, некоторые собрались переходить дорогу прямо перед нами, но тут Охотник завел мотор и коротким рывком подал вездеход вперед. Ха! Я же говорила, что он фокусник!

Буйволы всем стадом сорвались с места и понеслись перед нами по широкой дуге. Топот, пыль, стремительность! Как бизоны в фильме «Танцующий с волками». Я снимаю эту дикую скачку на видео. Теперь Охотник сдал вездеход назад. Да, под копыта им не дай бог попасть! По другую сторону дороги те буйволы, которые уже перебежали ее, останавливаются и с явным недоумением глазеют на нас. Охотник прячет в усах довольную улыбку, прислушивается к нашим восторженным охам и ахам. Нет, тут это звучит как: Wau! Ou! Ui! Mon Diew! My Goodness! Oh! Jesus!

Потом мы немного успокаиваемся и добавляем:

-Это было замечательно! Спасибо!

То ли буйволам, то ли Охотнику. Буйволы опять принялись за траву, а Охотник включил мотор. Я опять восторженный ребенок на детском празднике. Какое-то время едем молча, перевариваем увиденное. Дорога все еще гладкая, так что за свою жизнь я не опасаюсь. Потом Охотник коротко обернулся, как бы проверяя, все ли у нас в порядке, или, может, хотел убедиться, готовы ли мы воспринимать еще что-нибудь, и свернул направо к небольшому лесочку. Тут же все закричали:

-Слоны!

Два огромных слона стоят рядышком на утоптанном пятачке между деревьев. Охотник выбрал позицию как можно ближе к слонам и наиболее удобную для наблюдения, но не успел он еще и мотор заглушить, как один из слонов, тот, что побольше и с более длинными бивнями, демонстративно отошел через всю площадку в кусты и встал так, что нам стал виден только его зад. Все ясно. Оставшийся слон, судя по росту и по длине бивней помоложе первого, вдруг вроде как топнул на нас ногой и коротко протрубил. Дескать, пошли отсюда! Запереступал с ноги на ногу, закачал хоботом, но в нашу сторону не двинулся.

Может старый слон как раз собирался ему рассказать, как можно все стадо «трахнуть», а мы помешали?

Больше слон так ничего и не предпринял, чтобы нас прогнать, но всем своим видом показывает, что наше присутствие его никак не радует. А второй так и стоит неподвижно в кустах и демонстрирует нам свой толстый зад. Зрелище конечно тоже не совсем обычное, но нам его уже хватило. Поехали дальше.

Деревья и кусты почти совсем исчезли, сухая трава стала выше и гуще, а дорога гладкой и мягкой. Охотник лихо берет крутые повороты, шутит. В кузове смех и попискивание, «гарем» доволен.

Как она только может рядом с его голой коленкой сидеть? Меня та даже здесь смущает, но Любимую Жену коленка Охотника тоже наверняка волнует, сидит она уж больно прямо.

-Там!

Опять все разом увидели: жирафы! Да и не увидеть их было просто невозможно, аж дух захватило! Мы едем как раз в тени, солнце скрыто невысоким протяженным холмом, а справа на склоне другого холма оно, как на громадной сцене, высветило стадо жирафов! Декорации – загляденье! Небо над холмом – ни облачка и таких нежных тонов, а все остальное – оранжевое!

…оранжевая зелень, оранжевый жираф…

Какие у них плааавные движения! Любуемся, затаив дыхание. Только маленькая канадка прошептала над моим ухом:

-Magnifique! 6

И она права. Это как в родах кричат на родном языке, так и восторг выражают на том, который от сердца идет. А у меня все слова будто через край выплеснулись, как вода из переполненного сосуда. Нету. Ни одного подходящего. Хотя, в общем-то, все логично, ведь не зря же говорят: «чувство переполняет». А если оно «переполняет», где же словам-то еще поместиться? И я чувствую, что все сейчас чувствуют то же самое, что чувствую я! С разных континентов, с разными языками. Я стала просто дышать глубже, втягивая уже прохладный вечерний воздух, попыталась фиксировать детали, прислушалась к тишине. То, что мне хотелось бы сейчас сказать, сказали уже задолго до меня: Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Стараюсь впитать в себя как можно больше от этого мгновенья. Охотник тоже молчит, вроде как забыл про нас. Деревья, с которых жирафы неторопливо сощипывают верхушки, здесь не голые, непривычно кудрявые и действительно похожи на декорацию. Скорей всего они растут вдоль берега реки или пересохшего русла, и влаги им хватает. Тень от холма стала подползать к их корням и усилила ощущение того, что все это – спектакль на бескрайней сцене, а мы – зрители в затемненном зале, и для нас, как для избранной публики, играют спектакль, один единственный.

В кабине вездехода заверещала рация, Охотник только коротко сказал что-то и повернулся к нам, опять как бы проверяя, готовы ли мы к следующему номеру их программы. Все поскорей защелкали фотоаппаратами. Элла надела белую шапочку, поежилась, а я свою, тоже белую, сняла. Мне тепло, даже жарко. А Любимой Жене шапочка очень к лицу. Охотник стал надевать куртку, его голая коленка почти коснулась ноги Эллы, но она не отодвинулась.

Ревнуешь? Нет. Завидуешь? Ну что за допрос?! Вон смотри лучше на жирафов, впитывай, а то солнце сейчас скроется.

В траве слева что-то зашуршало. Глянула с опаской – не цесарки ли опять? Нет, куропатки. Шмыгают деловито между кочек и пучков сухой травы. Никаких негативных ассоциаций память мне при их виде не подсунула, блаженное состояние не нарушилось.

Ух ты! Они же золотые! Светятся! Нет, это не про куропаток. Луч солнца скользнул по волосам рыжей канадки, и они зажглись, засветились золотым огнем! Если у меня лицо сейчас от зависти позеленело, то это еще выгоднее оттенило их красоту. Теперь понимаю, почему говорят, что первым назвал кого-то «рыжим» тот, кто ему позавидовал. Ты, мол, рыжий – золотой, а я нет.

Выехали на вершину холма и, как по команде, повернули головы налево: солнце уже коснулось горизонта и поливало саванну золотым душем уже слабеющих лучей! Охотник вел теперь вездеход медленно и плавно, давая нам возможность насладиться видом бескрайней равнины. Тишина и покой. Но тут ухабы на дороге напомнили о том, что под заходящим солнцем, как и под луной, ничто не вечно.

–А-а-а-а!!!

А вот сейчас мы все на одном и том же языке орали, пока вездеход в воздухе был. Комментарии, правда, опять на разных языках посыпались. Я, кажется, по матушке выразилась, что со мной крайне редко случается. На крутой берег высохшего ручья вездеход взлетел почти вертикально. Вот зараза, он еще и каскадер! Предупредил бы хоть, что высоту штурмом будет брать! Нет, если бы предупредил, никто бы из нас в машине не остался. Несмотря на запрет, повыскакивали бы и пешком пошли. Ну, хоть оглянулся бы, чтоб нас пересчитать, а вдруг бы одна выпала?! Или у него этот фокус всегда безотказно срабатывает?

Под вопли и хохот «гарема» Охотник лихо подрулил ко второму вездеходу, тот поджидал нас на живописной поляне у крохотного озерка с раскидистым деревом на берегу, очень похожим на нашу плакучую иву. У вездехода хозяйничала Офелия, Шон копошился рядом. Следов обиды за наше предательство на его лице уже не было видно, но он уж больно откровенно игнорировал нас, усердно помогая Офелии. Заднюю стенку кузова вездехода они подняли и размещали теперь в нише, превратив ее в бар, разные напитки, включая спиртные, и всякую всячину к аперитиву.

Другие односафарники потянулись за кустики: «девочки» направо, «мальчики» налево. Я хотела было отойти подальше, но вспомнила, где мы находимся, и передумала. Ни брошенная туалетная бумага, ни бумажные носовые платочки не напомнили о том, что мы здесь не первые. Сразу видно, что инструкция гидов: «Не оставлять в заповеднике никакого мусора!» выполняется неукоснительно всеми. Без исключения.

Справляю малую нужду и чувствую себя дискриминированной по сравнению с мужским полом: а вдруг слон?! А вдруг носорог?! Как же я со спущенными трусиками удирать-то буду?! Попыталась вжаться в куст сзади, но он, зараза, колю-ючий! Ой! Вон за кустами кто-то шевелится!!! Мама Мэй. Фу ты! Она в первом вездеходе раньше нас приехала и не побоялась зайти подальше. Ей видать уже привычно с риском для жизни в кустиках облегчаться, она в Африке уже три месяца обретается.

Вместе с Мэй вернулась к вездеходам. Почти все уже собрались вокруг и развлекались, кто как мог: Шон пил что-то видно крепкое и беседовал с Офелией, которая тоже что-то пила. Маленькая канадка подняла с земли здоровенную пожелтевшую от времени кость и позировала с ней перед женой Фрэда, та снимала ее на камеру. Я уловила момент, когда перед Охотником поредела толпа и полюбопытствовала, кому эта громадная кость при жизни принадлежала? Догадаться было, в общем-то, не трудно, что это берцовая кость жирафа. Но ведь, как я уже упоминала, черепа и кости – не моя специализация, поэтому и решила привлечь мнение специалиста. Другие отошли в этот момент к импровизированному бару, а я смогла завязать с Охотником беседу, про что бы вы думали? Правильно! Про охоту. Спросила, разрешена ли в этом заповеднике охота?

–Как правило – нет, но по особой лицензии – да.

–И сколько же стоит по особой лицензии завалить слона?

–Четыре тысячи долларов.

–Всего-то?! Но ведь это же бесчеловечно! Слонам же тут и спрятаться-то негде! Тут же ни скал, ни зарослей, ничего такого нет, где бы им укрыться можно было. То ли дело у нас в уссурийской тайге!

Но там, правда, по особой лицензии зверей с вертолета из автомата расстреливают, как мне один охотник рассказывал.

Дальше беседа почему-то не задалась.

Шон тем временем уже успел собрать публику вокруг себя и рассказывал, похоже, очередной сальный анекдот. Присоединяться к его слушателям мне не хотелось, я подняла оставленную маленькой канадкой в покое кость жирафа, примерила. А ведь ею в лапту можно играть. Взяла кость обеими руками, встала наизготовку и кивнула Офелии: подбрось, мол, мне «мяч». Я про лапту подумала, она про бейсбол поняла, но это почти одно и то же. Офелия подняла с земли не то щепку, не то камешек, подбросила, я лихо отбила костью импровизированный мяч и победно подняла правую руку вверх. В голове почему-то промелькнуло: Советский Союз! Кивнула опять Офелии, подбрось де еще. Та снова подняла что-то с земли, но замешкалась и сказала:

–Я тебя боюсь!

–Что?! Почему?

–Потому, что ты русская.

Не могу руки поднять, как отсохли.

Офелия подбросила щепку, я промазала. Она еще одну подбросила, я опять не попала. Ну, соберись же! Державы смотрят!!! Изо всей силы размахнулась, попала и влепила щепку в коленку Охотнику! Нет, я не специально. Он-то тут причем?

Искренне извинилась перед Охотником, тот потер коленку, улыбнулся, вроде понял, что я против него ничего не имею. Я отдала кость подошедшей опять канадке и отошла в сторонку.

Да что же это такое?! Она боится меня только потому, что я – русская?!! Ее что ли ребенком еще русскими пугали, чтобы в саванну не ходила?! За что русских надо бояться больше, чем других?! За то, что Наполеона и Гитлера побили? Так пусть не лезут! Если русских бьют – это нормально, а если они сдачи дают, это преступление?

В Швейцарии мне и моему пятилетнему тогда сыну в первый приезд, как бы извиняясь, показывали бункер. Показывали, как пережиток истории со времен холодной войны, то есть из тех лет, когда я школьница гордилась своей страной, потому что она самая большая на всей земле и самая миролюбивая!!! У нас песня «Хотят ли русские войны?» – помните ее? Мы ее так вдохновенно и искренне пели, а именно в это время, оказывается, строили бомбоубежища и вот такие бункеры!

Хозяйка дома рассмеялась и сказала, что они этот бункер на случай прихода русских строили, вот они и пришли! Это она про нас. Я тоже хохотнула, но не над каламбуром. Вот уж действительно смешно, кто бы воевал-то? Представила себе, как мой одноногий отец с соседом дядей Гошей – с протезом и грыжей, и с соседом дядей Борей – с контузией и язвой желудка, нападают на Швейцарию. Ну, умора! Ведь целыми-то в то время, то есть со всеми руками и ногами на нашей улице, да и во всем нашем поселке были только немцы с Поволжья. Новых русских солдат к тому времени еще не наросло. Потом нам такие бункеры в каждом доме показывали, но мне совсем не до смеха было.

Ладно, это уже давно было, в моем детстве. Холодная война кончилась уже много лет назад. Она, Офелия, из другого поколения, наверное, чуть постарше моей дочери. Почему она-то русских боится, даже меня – мелюзгу слабосильную?!

В Австрии в мой первый приезд заграницу после посещения какого-то монастыря, я рыдала, заливаясь слезами, от обиды за свою страну. Молоденький экскурсовод показал нам в числе многих других посетителей монастырь, потом подвел нас к одной из дубовых резных дверей и, нагнетая атмосферу, голосом, собирающимся поведать о величайшем преступлении в истории человечества, рассказал, что «русские свиньи», имелись в виду освободители Вены от фашизма, разместили во время Второй мировой войны в этом прекрасном монастыре своих лошадей и откололи носик этому ангелу, украшающему одну из створок!!! Все в группе сокрушенно заохали, осудительно закачали головами. Это они мою страну осуждали, это они и моего отца осуждали! Он был на фронте, лечил лошадей в артиллерии, пока еще пушки на конной тяге были; не рассказал командиру, что видел и слышал ночью группу немецких офицеров, втихомолку выпивающих под ивой у речки, что-то свое празднующих, когда он искал отбившуюся лошадь. Они на нашей земле праздновали! Их накрыть проще простого можно было, но ему их жалко стало, молодые, веселые, не хотел, чтобы они умирали, ведь это было в самом начале войны. А в сорок третьем отец подорвался на мине и ему оторвало ногу по колено и контузило.

Это они и первого мужа моей мамы осуждали, он двадцатилетним в танке сгорел, освобождая мир от «коричневой чумы» – фашизма! Это они и меня осуждали – я же русская!

Я дождалась тогда, не перебивая, пока гид ответил на все вопросы посетителей и отошел от группы после окончания экскурсии, но не смогла сказать ему все, что о нем думала. Плохо я тогда еще могла по-немецки выражаться, да и щипцы, сдавившие мне что-то в груди, никак не отпускали. Спросила только, был ли он в Эрмитаже или в Царском Селе, или хотя бы видел их фотографии после окончания войны, но я увидела страх в его глазах! Нет, не за свою жизнь, что я ему – малявка – сделать могла? На пощечину и то сил не хватило. Он понял, что я имела ввиду, ведь там в войну одним отколотым носиком не обошлось, не говоря уже о других местах. Он за вранье испугался и наверняка с того дня перед каждой экскурсией стал спрашивать, нет ли среди посетителей русских, чтобы можно было их за глаза безбоязненно поливать.

Нет, теперь я плакать не стану, я уже закаленная! Изо всех сил стараюсь удержать праздничное настроение, но как-то плохо это у меня получается, одна из всех в куртке, а замерзать начала, но потом стала уговаривать себя не сердиться на Офелию. Она же не виновата, молодая еще, ей может русских-то наяву еще и не приходилось видеть, а не верить тому, что в СМИ показывают и пишут, сложно.

Ведь верила же я в свое время, что в 1980 году коммунизм наступит, как нам было обещано. А совсем еще ребенком с нетерпением ждала, когда же задышит мамонтенок, которого в вечной мерзлоте нашли. По радио говорили, что он вот-вот задышит. Ну да ладно, это уже не из той оперы, я же не знаю, что Офелия видела или читала про русских, откуда у нее этот страх перед нами?

Моя коллега по работе в Цюрихе каждый год восьмого мая обнимает меня и благодарит за то, что русские освободили Европу от фашизма, а друзья моего сына, швейцарцы итальянского происхождения обязательно хотели быть «русскими», когда играли в «войну», их дед был в плену у русских. Пожилой француз подарил мне серебряную монету из времен Наполеона в благодарность за то, что русские солдаты освободили его из плена в конце войны, и вся его большая семья заботилась о нас с сыном как о родных, потому что мы русские.

Надо попрыгать, чтобы ноги согрелись. Нет, плакать я сейчас не стану, а то опять несправедливо получается – у них праздник, а у меня поминки? Я т-тоже п-праздновать хочу н-наравне со всеми! Вот и молодец, вот и оттаяла!

Уже опять садятся по машинам. А вот и сюрприз. Мы сейчас, оказывается, еще зверей поедем смотреть, только с прожекторами, как те, которых мы вчера ночью видели! Праздник продолжается! Вон полненький африканец взгромоздился уже на сиденье на капоте, прожектор пробует. У озерка, как раз там, куда я за кустики ходила, луч выхватил из темноты слона, тот недовольно отвернулся.

На свое место в машине не бабочкой взлетела, а бабушкой вскарабкалась. Вездеходы разъехались в разные стороны, темнота быстро сгустилась. Мои мысли медленно вернулись к происходящему. Я опять стала наблюдать за Охотником. Ну не фокусник ли: газ, тормоз, руль, фонарь – все руки-ноги задействованы, да еще и говорит не переставая. Ведет машину по ухабистой дороге, светит громадным фонарем туда-сюда, успевает за мизерную долю секунды увидеть в луче света каких-то животных или птиц и комментирует происходящее. Все его части тела – в непрерывном движении. Как диковинный робот.

Я попыталась следить за лучом его фонаря и фиксировать то, что вижу. Нет, мне это явно не дано. Тут надо иметь не глаза, а приборы ночного видения. Как у Охотника. А фонарь тут явно для отвода глаз. Наших. От мельтешения у меня только зарябило в глазах, и никакого я шакала и никакой лисы, и тем более никакой мангусты не увидела. Вот только когда Охотник высветил на ветке дерева крохотную обезьянку с глазами в пол-лица, остановил вездеход и продолжал все еще светить на нее, вот тогда я ее наконец-то увидела и даже сфотографировала. На соседних ветках оказалось с дюжину таких же крохотулек, которые с еще большим удивлением, чем мы на них, глазели на нас. Охотник заверил, что это самые маленькие обезьянки в мире, и мы ни на секунду в этом не усомнились. Златовласка пожелала себе такую, чтобы носить ее с собой в нагрудном карманчике. Остальным эта идея понравилась, стали обсуждать достоинства и недостатки такого домашнего животного. Кончили тем, что обезьянкам все равно не понравится у нас в холодном климате, пожелали им спокойной ночи и поехали, вернее, поскакали дальше.

Половина моего внимания уходила теперь на то, чтобы не выпасть из вездехода, я только в пол-уха слушала, что говорит Охотник, и вполглаза смотрела на то, что он показывает: летучая мышь, слон-одиночка, птица какая-то, опять маленькие обезьянки, опять птицы. Но подглядывать за зверями ночью, беспокоить их, было не очень интересно. Ночью-то они нас наверняка боятся. Свет фар вездехода, фонаря в руках Охотника, да еще вспышек наших фотоаппаратов и рев мотора, все это их не могло не раздражать. А потом я вообще перестала и слушать его, и смотреть, куда он показывает. Мне как-то зверей на сегодня хватило, захотелось звезд. Вон они, какие яркие! Серпик луны повис прямо над головой. Небо будто придавило саванну. Теперь всякий раз, когда вездеход выскакивал на прогалину, и ни деревья, ни кусты не заслоняли небо, я, как черепаха, вытягивала шею и пыталась из-под тента рассмотреть созвездия. Звезд вроде тут больше, чем в нашем полушарии, но и беспорядку тоже. Никаких знакомых созвездий. Нет, вон одно мне что-то напомнило, может это и есть Южный Крест?

Мои односафарницы в кузове попритихли, теперь Охотник старался вроде только для одной Любимой Жены. Та оживленно расспрашивала его о чем-то, никто не мешал их беседе. Вдруг маленькая немка сзади меня завизжала, как ужаленная, запрыгала, переполошила всех. Охотник осадил вездеход, все кинулись разбираться, в чем дело, засветили фонариками, а немка извлекла из своих штанов непонятно как залетевший туда сучек. Выражение ужаса на ее лице сменилось виноватой улыбкой, все захохотали, заулюлюкали, настроение у всех опять поднялось.

Когда наконец-то подскакали к дому-навесу, я первым делом попросила Охотника показать мне Южный Крест. Он отвел меня к южному краю видовой площадки, где свету было поменьше, и показал действительно тот небольшой ромбик из звезд, который по моему предположению и должен был быть Южным Крестом. Объяснил еще коротко и понятно, как надо проводить воображаемые линии, чтобы определить, где Юг. Воображать линии между звезд мне ничего не стоило, поэтому я сразу же и определила, где он у них тут тот Юг. В нашем полушарии с этим делом гораздо проще: нашел Полярную звезду, тут тебе и Север, а у них тут Юг – это только воображаемая точка в конце перпендикуляра, опущенного к горизонту из точки пересечения воображаемых же линий в продолжении наводящих. Охотник ушел, а я помедлила у края видовой площадки, рассматривая звезды – подождала, пока на кухне у Офелии наберется достаточно помощников.

Шон уже успел развести костер, вокруг него собрались все, кому не нашлось работы на кухне, Охотник был тоже тут и лихо отстреливался от вопросов. Потом Мама Мэй пожелала знать, где Юг? Охотник, так же коротко и так же понятно, как только что объяснил мне, объяснил и показал, не отходя от костра. Она ничего не поняла. Охотник объяснил еще раз, уже поподробнее и понепонятнее. Она опять не поняла. Если бы не Шон, я бы бросилась Маме Мэй на помощь. По тому, как он скромно присутствовал и покорно сносил лидерство Охотника, было ясно, что вообразить точку пересечения воображаемых линий, да еще опустить из нее воображаемый же перпендикуляр к линии горизонта, ему тоже было не под силу. Он, как и все остальные, задирал голову и явно непонимающе пялился на звезды. В третий раз Охотник объяснил все еще более многословно и еще более непонятно, уже явно потешаясь над публикой.

Я не стала ему мешать, это его шоу. Ну ладно Шон, он из своей Ирландии этот Южный Крест видеть не мог, не то полушарие. Но Мама-то Мэй ведь в Австралии живет. Там этот Южный Крест каждой погожей ночью на небе красуется. И она до сих пор ни разу не поинтересовалась, как по нему определить Юг? Странно. Как-то мне ей помогать расхотелось. Охотник хохотал уже в открытую, как мальчишка. Хороший у него смех. Волнительный. Или волнующий?

Я отошла под крышу дома-навеса к бару и попыталась завязать беседу с пухленьким африканцем, который умудряется помещаться в крохотном креслице на капоте вездехода. Тому не стоялось на месте, он пританцовывал и двигался при этом легко, и я бы даже сказала, изящно. Я в нем сразу же признала родственную душу, тоже запританцовывала, копируя его, потом показала на его голые ноги в шлепанцах:

–Вам холодно?

Он ответил, не переставая двигаться, и явно польщенный моим участием:

–Нет, мне не холодно, я просто очень люблю танцевать!

И улыбнулся так тепло и очаровательно, что я ему почти поверила. Если бы и у меня были такие же ослепительно белые ровные зубы, я бы вообще рот никогда не закрывала, даже бы во сне улыбалась! Спросила еще про кости, которые лежат перед входом в дом-навес, а потом ушла. Нет не потому, что мне надоело общаться с танцующим улыбчивым африканцем. Просто ароматы, которые заструились в это время из кухни, где уже что-то скворчало и булькало, напомнили, что мне еще пару килограммов потерянного во время болезни веса надо восполнять. Звериный аппетит проснулся.

В другом конце помещения Фрэд с женой уютно устроились в просторных мягких креслах и сосредоточенно читали. Почему-то в голове промелькнуло: «Хочешь есть – читай газету». Ну, совсем ни к чему промелькнуло. Это же отрыжка из тех времен, когда в наших газетах писали про высокие урожаи и про доход на душу населения, а есть было нечего. Это же так давно уже было, но, наверное, чем вскормили, тем и отрыгивается. Фрэд с женой вовсе и не газеты читали, а книги. В них я тоже признала родственные души, и мне тоже страшно захотелось почитать.

Я себе еще вчера перед сном, когда итожила день, наметила, что надо срочно почитать что-нибудь по-английски. Во-первых, чтобы говорить было проще. Когда читаешь на том же языке, на каком и говорить приходится, то слова легче вспоминаются. А во-вторых, я действительно очень люблю читать по-английски книжки про любовь или приключения там всякие, или научную фантастику, только не криминальные романы, но со временем заметила, что в Швейцарии я себе эту роскошь могу позволить только на каникулах. И вовсе не потому, что книги там дорогие. Они в магазинах-то действительно очень дорогие, но покупать их совсем не обязательно. В библиотеках они есть почти на всех европейских языках, а в Stöberecke7 их можно вообще даром взять. Я себе уже целую библиотеку на трех языках натаскала. Просто, если я начинаю читать что-нибудь по-английски, то во время уроков английские слова иногда вспоминаются раньше немецких и блокируют их, а преподавать немецкий вперемешку с английским не положено. Вот я и читаю теперь по-английски только на каникулах. Значит, сейчас самое время этим и заняться. Посмотрим, что у них тут есть.

Чтобы подойти к шкафу с книгами, надо пройти мимо Фрэда и встать между ним и его женой. Мебель у них тут так расставлена. Прошла аккуратно и встала. Стала рассматривать книги, но, ни про любовь, ни про приключения и уж тем более никакой научной фантастики там не оказалось. Одни крими и книги про природу. Полистала немного про природу, но там читать-то нечего, одни фотографии. Разочарованно отошла было, но тут Фрэд поднял голову от своей книги и вопросительно глянул на меня. Пришлось пожаловаться, что не нашла ничего про любовь. Он встрепенулся, предложил мне свою книгу, она де у него как раз про любовь, и он ее уже почти дочитал, и у него де еще одна есть. Я попыталась было отказываться, но почитать-то мне действительно уж очень хотелось. Посмотрела на обложку – как раз то, что мне надо, слабовольно согласилась. Хотела отойти с книгой к дивану, но Фрэд вскочил со своего места, предложил мне сесть в кресло, тут де света больше. Я опять слабовольно уступила, умостилась поудобнее и уткнулась в книгу, поэтому не видела, какими взглядами жена Фрэда прокомментировала его благородный порыв. Фрэд совсем недолго посидел на диване с другой книгой, а потом ушел к костру.

Начала читать с предисловия, тема захватила, я сразу же отключилась от реальности. Даже дурманящие запахи из кухни куда-то испарились и сложное чувство не то вины, не то неловкости перед женой Фрэда тоже отступило.

Приятно читать про то, что в любви не везет не только мне, но и богатым, красивым и здоровым. Только вот энд-то у них всегда хэппи.8В отличие от моих любовных историй. Но ведь должно же и мне когда-нибудь повезти! В современной, как и в классической художественной литературе, мой возраст еще не исключает такую возможность, но, опять же, рассчитывать на счастливую взаимную любовь во второй молодости могут только богатые, здоровые, и все еще красивые. В современной литературе еще и непременно сексапильные.

Позвали к столу.

За ужином меня неприятно задело то, что никто не пригласил ни Охотника, ни пухленького африканца присоединиться к нам за общим столом. Когда Офелия наконец-то подсела напротив меня, я предложила ей те экзотические стулья от противоположной стены подставить к торцу нашего стола и усадить на них обоих хозяев, но Офелия сказала, что это окей. Никто другой из группы не посчитал ненормальным то, что оба местных гида, как прислуга, ели на кухне. Больше всех это устраивало Шона, он безраздельно владел теперь вниманием публики и опять что-то громко с упоением рассказывал. Ну что мне сейчас начать тут справедливость восстанавливать, что ли? Аппетит пропал.

Все пошли за добавкой, я тоже немного погодя пошла, но только не за добавкой, а чтобы попрощаться с Охотником и его коллегой. Они поели уже и собирались уходить. Я поблагодарила их за интересную вылазку, первому протянула руку для пожатия пухленькому африканцу. Тот мне ее мягко сжал обеими ладошками, как бы согревая. Охотнику я тоже протянула руку, он ее сначала слегка сжал, потом неуловимым движением подтянул меня за ту же руку к себе (я не упиралась) и щекотнул усами щеку, чмокнув меня где-то у правого уха (я не отшатнулась). Ха! Так вот как они щекочут! За других не ручаюсь, но вот мои мысли он точно умеет читать! Все. Или почти. Улыбнулся лукаво, я тоже улыбнулась. Не знаю как. Довольно? Смущенно? Так и вышла к столу из-за шкафа-раздевалки перед входной дверью, где происходило наше прощание, еще не совсем очнувшись, с еще не погасшей улыбкой. Взгляд Шона полоснул по моему лицу, не защищенному никакой маской, взгляд Любимой Жены тоже не приласкал. Да пошли вы все, знаете куда?!

После ужина помельтешила немного на кухне для отвода глаз и пошла в палатку. Попыталась отогреть ноги, поочередно стоя на одной и засовывая другую в раковинку. Но пока одна нога грелась, другая замерзала. Вместо босоножек на высоком каблуке и платья с поцелуйчиками грелку надо было взять! Лежа в спальнике, как ни пыталась отключиться и не итожить прожитый день, многолетняя привычка взяла свое. Все события дня с деталями и нюансами прошли хороводом перед моими глазами. Заснуть смогла только после того, как вернулась наконец-то Лилия, сделала все свои дела и уснула. Услышала еще снаружи где-то неподалеку хриплый визгливый лай. Может лиса? Засыпала под странную колыбельную: ветер то стихал, то опять налетал волнами, к его шуму подмешивался мощный армейский хор: … Да! Мы умеем воевать, но не хотим, чтобы опять ....