Проклятый

Пролог

Это все просто кошмарный сон.

Я с силой зажмурился в надежде на то, что, когда вновь открою глаза, время повернется вспять и все будет так, как и должно.

Как было почти восемнадцать лет до этого дня.

Все, чему меня учили, все, к чему готовили… теперь казалось ехидной усмешкой судьбы, миражом какой-то другой жизни, которая больше мне не принадлежала.

Еще вчера я был гордостью. Я был не просто именем. Я был всем для сотен и тысяч людей, которые превозносили меня и в чертах моего лица видели надежду.

Это чувство дарил людям не только я, но и мой брат.

Но теперь мои виски царапала рыхлая земля, на которой я лежал. Именно сейчас я слышал душераздирающий гомон толпы, жаждущей расправы надо мной.

Над своим королем. Над предателем.

Но хуже всего ощущалась неимоверная боль, которая тянулась вдоль позвоночника, до самого затылка. Агония была дикой – будто кожу распороли и воткнули в нутро с дюжину кинжалов. Так глубоко, что металл полностью скрылся бы, оставляя на свету лишь рукоятки с фамильным гербом.

Я знал, что сколько бы толпа ни просила, ударов больше не будет. Пройдет минута, и меня поднимут с земли, закинут в машину, в которой я буду истекать кровью. Я сомневаюсь даже в том, что ТАМ мне окажут какую-либо помощь.

От этих мыслей вдруг захотелось всхлипнуть, но я немедленно укорил себя за слабость.

Я не такой. Меня не этому учили всю жизнь. Слово «слабый» с рождения отсутствовало в моем словаре.

Во главе моего словарного запаса стояли такие слова, как честь, мужество, гордость.

На всех пяти языках, которые я знал.

Внезапно обучение показалось мне такой нелепостью. Какое теперь значение имеют мои знания? Многочисленные языки, музыка, боевые искусства, в которых мне не было равных?

Никакого. Я еще не осознал, что теперь до конца жизни меня ждут лишь тьма и клеймо предателя. Ну и, конечно, холод и одиночество в подземной тюрьме Адинбурга.

Я знал, что прошла всего минута после последнего удара, но, погрязнув в размышлениях, ощутил ее как целую вечность. Боль была настолько сильна, что я уже не пытался встать. Я помню, чем это закончилось в последний раз, и не настолько глуп, чтобы рисковать снова.

– Убить его! Убей его! Смерть лжепринцу! Смерть грязному предателю и убийце! За Бастиана!

За Бастиана. За Бастиана. За Бастиана.

Площадь наполнилась криками, посвященными имени моего брата.

При мысли о Бастиане сердце сжалось от другой боли, которая была гораздо сильнее физической. Эта боль была глубже – она задевала каждый нейрон моего мозга и перетекала прямо в сердце, заполняя его темнотой.

Я не хотел, чтобы все так вышло.

Мама, отец, Меридиана. Никто из нас не заслужил этого.

Этот народ, который сейчас ненавидит меня, не заслужил беспорядков и боли, которые ждут его во власти Парламента.

Семья. Слово, которое еще совсем недавно имело самое главное значение в моей жизни, вдруг утратило всякий смысл.

Я позволил скупой слезе скатиться по щеке, когда окончательно осознал, что никто из них не выжил. Может быть, только Мэри. Они же не посмели бы убить ребенка?..

Еще как посмели бы. Они в два счета перерезали бы ей горло, если бы хоть на миг увидели ее невинное детское личико.

Перед глазами замелькала Мэри: по пухлым щекам стекают горькие слезы; нож, представленный к ее шее, породил на свет небольшие капли крови, вытекающие из раны… Всего одно движение. На каждом из нас. И остаток нашего рода навсегда истреблен и погружен во тьму.

Нет. Ее наверняка оставили, чтобы она служила фарфоровой куклой для всего народа. Игрушкой, которая напоминала бы о том, что в этой стране когда-то существовали Виндзоры. Ее будут выставлять на телевидении, водить по светским сборищам и одевать в красивые платья. Шептаться за ее спиной и показывать пальцем в затылок:

«Посмотрите. Это все, что осталось от королевской крови. Она – последняя».

А потом, когда она достигнет детородного возраста, убьют и ее. Чтобы она не родила на свет нового наследника.

– Щенок! – Грубый голос и стальная хватка на плече вывели меня из бессознательного бреда и копания в воспоминаниях и мыслях. – Ну как тебе, понравилось, лжецарский ублюдок?!

Мерзкое дыхание палача вызвало у меня приступ рвоты. Его прикосновения были отвратительны. Никто и никогда не прикасался к нам. Не говоря уже о такой бесцеремонности и неуважении к собственному правителю.

Железная маска полностью скрывала лицо палача, но не могла спрятать красноту в его бездушных глазах. Еще неделю назад я мог отдать приказ, который навсегда отделил бы его голову от тела.

– Я убью тебя, – прошипел я сквозь сжатые зубы. – Никто не смеет так разговаривать со мной. Никто не смеет так обращаться… с королем. – Последнее слово я выдавил с трудом. В сложившейся ситуации мой писк о собственной крови выглядел теперь бессмысленным.

И палача это только позабавило.

– Король, – фыркнул он, давая мне подзатыльник.

Толпа одобрительно загудела, мечтая о том, чтобы шоу продолжилось. Я же нашел в себе силы открыть глаза шире и посмотреть в лица этих потерянных, заблудших душ, которые оказались пешками в руках нашего государства.

Я бы хотел их ненавидеть. Хотел ненавидеть за то, что восемнадцать лет они улыбались мне и восхваляли, а теперь с такой страстью требовали моего позора. Они желали, чтобы палач убил меня.

Но я чувствовал только любовь. Безграничную любовь к своему народу.

Именно этому меня учила мать. Это все, что у меня осталось от моей семьи, – знания. Моральные принципы, которые живут во мне и просятся наружу. Они хотят уничтожить их во мне. Все до единого.

В глубине души я понимал, что лучше умереть, чем отправиться в Адинбург. И именно поэтому они приготовили мне такую участь. Навсегда заклеймили позором, заковали в цепи и отправили в Чистилище.

– С этого дня ты – жалкий червяк, отмеченный ненавистью всего народа. Ты заслужил это, – тихо прошептал мне на ухо палач, в который раз обдавая смрадным дыханием. Под четкие и громкие удары барабана он вел меня к машине, держа за волосы на макушке.

Люди кричали. Они ненавидели меня.

Мои босые ноги врезались в камни на земле, но вместо того чтобы завыть от боли, которая разрывала душу, я собрал последние силы и высоко поднял подбородок. Мои плечи автоматически расправились, а легкие наполнились долгожданным кислородом, которым я в последний раз наслаждался с такой жадностью.

Солнце выглянуло после дождя – всего лишь на мгновение. Оно прощалось со мной. В темнице оно вряд ли будет меня радовать. Оно и так нередко обходит эту часть света стороной.

Недовольный шепот сообщал о том, что люди не удовлетворены. Они не хотели, чтобы я вел себя так, как и прежде. Как будто все еще был наследником.

Я им не был.

Я и есть наследник.

И я окинул всех таким взглядом, который не оставлял никаких сомнений в этом.

– Ты не смеешь вести себя так, червяк. Ты не Бастиан! – проревел палач, и толпа повторила за ним.

В следующую секунду он пнул меня к колесам машины, и я вновь упал, держа руки за спиной, – у меня не было другого выбора. Запястья оставались закованными в железные цепи весом, наверное, в несколько тонн.

– Я уничтожу тебя, – выплюнул я, проклиная его и остальных. – Я вернусь. И заставлю расплатиться за то, что вы сделали со мной… С моей семьей… С Мэри… – Мой голос сорвался, когда я вспомнил ее ласковый смех. – С Бастианом.

Палач отвесил мне резкую пощечину, которая могла бы снести мне голову.

– Ты не смеешь произносить имя Короля.

Я зарычал, немедленно вставая с колен. Я не мог… Я должен оставаться сильным. Я должен донести до всех правду.

В которой сам толком не мог разобраться.

Бастиан умер сегодня.

– Король здесь я, – уже тише, себе под нос прошептал я.

И это были последние слова, которые сорвались с моих губ. К палачу подоспели люди в форме – офицеры Адинбурга. Острая игла разрезала мою кожу, как нож – расплавленное масло. Наркотическое вещество опьянило меня, забирая всю физическую боль без остатка.

Моя спина не болела. Погибала душа, которая оплакивала восемнадцать лет моей жизни.

Счастливой жизни.

Падая на пол железной клетки, я слышал, как закрывается дверца машины, и понимал только одно: прежнего меня больше нет. Впереди не ждет ничего, кроме мрака, вечной боли и скитаний обесчеловеченной души.