Пропавший сын Хрущёва или когда ГУЛАГ в головах (с иллюстрациями)

Глава 4 Удары судьбы

В 1987 году, примерно через два года после интервью Горбачёва журналу «Тайм», в котором он упомянул Н.С. Хрущёва, имя Леонида снова всплыло в публичном дискурсе. Но, в отличие от отца, его репутация немедленно вызвала вопросы. В октябре, в тридцатую годовщину запуска первого спутника, мы с мамой сидели в её комнате и смотрели по телевизору программу, посвящённую этому знаменательному событию. Запуск в 1957 году первого искусственного спутника Земли считался одним из главных достижений деда: это был прорыв в развитии науки, который дал старт ожесточённой космической гонке двух сверхдержав[99]. Мама включила эту программу, чтобы услышать похвалу в адрес Никиты Сергеевича. Но вместе с ней с экрана прозвучали обвинительные намеки в адрес его сына: о том, что Леонид был членом известной в Киеве банды, что во время войны он по пьянке убил человека и, хуже всего, что он сотрудничал с нацистами.

Мама была в ужасе. До неё доходили смутные слухи о пьяном инциденте, распространяемые, как она думала, из-за косвенного упоминания в романе Солженицына «Архипелаг Гулаг»[100]. Но услышать об этом по официальному советскому телевидению, да ещё в горбачёвскую эпоху - это было за гранью её понимания.

― Гласность есть гласность, - попыталась я успокоить её. - После полной закрытости должна последовать полная открытость. Наружу выйдет всё - и хорошее, и плохое.

Я напомнила ей о нашем разговоре шестилетней давности про Молотова и его «версию КГБ». Тогда она отмахнулась от меня, и с тех пор никто из нас не заговаривал на эту тему. Молчание было важным компонентом советского общества, и наша семья всегда жила в страхе сказать что-то не то, что-то, что ещё больше навредит нашей репутации. Любые негативные ремарки в адрес деда или его политики были строго запрещены. Впрочем, после телешоу о спутнике у меня появилась надежда, что что-то изменится, и я наконец узнаю правду об обстоятельствах смерти Леонида. Но мама снова отказалась со мной говорить. Вместо этого она позвонила тёте Раде, и, прикрыв за собой дверь, целый час о чём-то с ней шепталась. Тётя Рада, как я потом узнала, была не в курсе слухов и встретила их с недоверием: «Леонид был авантюрист, бунтарь. Но предатель? Бандит? Убийца? Нет, такого не может быть».

Расстроенные, мои мама и тётя отправились к Степану Микояну в надежде, что он опровергнет слухи, озвученные в телепередаче. Микоян с возмущением отверг любые намеки на возможное участие в банде или предательство. Но, к ужасу моих родственниц, подтвердил, что знает об эпизоде со стрельбой. Да, сказал он, Леонид случайно застрелил человека. Позже я прочитала эту историю в воспоминаниях Степана, опубликованных в 2006 году:

В один из последних месяцев 1942 года Леонид неожиданно появился в Москве, и мы с ним увиделись. Не долечив ногу, он ехал на фронт... Через некоторое время я встретился с Петром, приятелем Леонида, и он рассказал мне о происшедшей осенью в Куйбышеве трагедии. Однажды в компании оказался какой-то моряк с фронта. Когда все были сильно «под градусом», в разговоре кто-то сказал, что Леонид очень меткий стрелок. На спор моряк предложил Леониду сбить выстрелом бутылку с его головы. Леонид долго отказывался, но потом всё-таки выстрелил и отбил у бутылки горлышко. Моряк счел это недостаточным - сказал, что нужно разбить саму бутылку. Леонид снова выстрелил и теперь попал моряку в голову. Леонида осудили на восемь лет с отбытием на фронте (во время войны существовала такая форма отбытия уголовного наказания военными). Поэтому он и уехал на фронт с ещё не совсем зажившей раной. При нашей встрече в Москве он об этой истории умолчал. [101]

В середине 1990-х годов, после распада СССР и моего отъезда на учёбу в Америку, нехорошие слухи о младшем Хрущёве начали циркулировать снова, отчасти благодаря тому, что после краха коммунизма все стремились задокументировать успехи и провалы советского прошлого. В 1994 году Серго Лаврентьевич Берия, сын бывшего главы НКВД, опубликовал комплиментарную в отношении отца книгу, в которой заявил, что Леонид Хрущёв в 1935-1937 годах оказался в Киеве «в сомнительной компании... его друзьями оказались преступники, промышлявшие грабежами и убийствами». Когда их поймали, Никита Сергеевич якобы обратился к Берии с просьбой освободить Леонида. Но, пишет сын последнего, дело уже «получило огласку ... совершены тягчайшие преступления, о которых уже знают тысячи людей... И хотя Хрущёв настаивал на своём, следствие было доведено до конца и состоялся суд. Большинство участников преступной группы... приговорили к высшей мере наказания и расстреляли. Сын Никиты Сергеевича отделался десятью годами лишения свободы» [102].

В следующем году собственную книгу довольно невнятных воспоминаний под названием «Москва. Кремль. Охрана» представил бывший генерал КГБ Михаил Докучаев[103]. Осудив Хрущёва за сына-предателя, Докучаев представил дело так, что Леонид сдался нацистам только для того, чтобы быть захваченным советскими войсками. Рисуя историю якобы глазами очевидца, Докучаев описал, как старший Хрущёв обнимал колени Сталина, умоляя его простить сына. Справедливый и мудрый (каким его всегда рисовала советская пропаганда), Сталин возразил: «А что я скажу другим отцам, чьи сыновья погибли как герои?» И приказал расстрелять младшего Хрущёва[104].

Обе книги читаются как плохие детективы, и немногие восприняли их серьёзно в своё время. А те, кто воспринял - например, сотрудники Главной военной прокуратуры России - быстро выяснили, что версии, изложенные в них, далеки от действительности. В 1999 году ведомство выступило с заявлением о том, что по результатам собственного расследования «сведениями о совершении каких-либо преступлений старшим лейтенантом Л.Н. Хрущёвым не располагает»[105]. И если инцидент со стрельбой по бутылке ещё мог приниматься на веру в частных разговорах (в основном, благодаря свидетельству Микояна), то обвинения в предательстве и бандитизме были отвергнуты широкой публикой, углядевшей в них сведение счетов КГБ с Хрущёвым.

Однако с приходом Путина к власти байки о предательстве Леонида вдруг вновь заполнили публичное пространство. И одним из авторитетных источников этой версии, безусловно, стал Молотов. То моё давнее подозрение было верным, подумала я. Сказав, что Леонид невиновен, Молотов просто играл со мной, намеренно подпустил двусмысленности, чтобы заставить меня усомниться в репутации Хрущёва.

В 2000 году, много лет спустя после смерти Молотова, поэт- сталинист Феликс Чуев опубликовал сборник интервью, записанных, по его словам, в 1980-е годы, который он озаглавил «Молотов: Полудержавный властелин». В одном из интервью Молотов якобы сказал поэту: «Хрущёв в душе ... [чувствовал] озлобление на Сталина за то, что его сын попал в такое положение, что его расстреляли... После такого озлобления он на всё идёт, только бы запачкать имя Сталина. ... У него сын был вроде изменника... Хорош политический деятель, у которого даже и сын и тот.. .»[106].

Но это было ещё не самое худшее. Самым растиражированной оказалась версия предательства Хрущёва, подробно изложенная в книге воспоминаний советского маршала Язова «Удары судьбы». Вскоре её уже наперебой цитировали авторы других публикаций, фильмов и телепередач - словно шлюзы открылись. Среди этих авторов было много бывших советских историков, сделавшихся сталинистами, которые намеренно рисовали Леонида эдаким суперменом, только отрицательным, мифически мощной фигурой, противостоявшей НКВД. Например, в одной из чуть более ранних и менее известных версий предательства Леонида бывший генерал КГБ Вадим Удилов написал, что Хрущёв, после того как намеренно разбил свой самолет, якобы протащил его на веревке за собой через лес по глубокому снегу, чтобы сдать немцам[107].

Позже, в 2002 году, известный поклонник Сталина писатель Владимир Карпов опубликовал свой монументальный бестселлер «Генералиссимус», впервые после смерти Сталина вновь водрузив диктатора на пьедестал. Сославшись на Удилова, Карпов объявил факт измены Леонида доказанным. Затем в 2004 году Иван Пстыго, маршал авиации в отставке, в интервью поведал публике ещё более шокирующие подробности этого эпизода:

На фронте его самолет подбили, Леонид выпрыгнул из машины, попал к немцам и стал с ними сотрудничать, ходил с эсэсовской повязкой. Сталин пригласил командира партизанской бригады, приказал поймать Хрущёва-младшего и доставить в мешке. Помня, что Лёнька бугай здоровый, партизаны сшили двойной мешок и в нем доставили предателя в Москву. Трибунал приговорил его к расстрелу. ... Хрущёв на колени перед товарищами по партии, в слёзы... Всё безрезультатно - расстреляли[108].

В другом интервью Пстыго заявил, что Иван Кожедуб, легендарный советский лётчик, трижды Герой Советского Союза, якобы признался на смертном одре, что лично участвовал в расстреле Леонида[109].

Прочитав всё это, я подумала: Вокруг Леонида всегда существовал такой заговор молчания, такой вакуум, вызванный чувством стыда за его человеческое несовершенство. Неудивительно, что сегодня этот вакуум так легко заполнился клеветой. Так всегда: если ты не выкладываешь факты, найдутся те, кто сделает это за тебя. А сегодня, после стольких лет, кто осмелится поспорить с маститыми, увешанными орденами военачальниками, утверждающими, что они были очевидцами позора Хрущёва?

И это при том, что я всю жизнь знала обратное. Доказательство доблести Леонида всегда было у меня перед глазами: ордена, которые висели на стене в комнате моей матери. Они были среди немногих реликвий, которые она хранила на виду, словно бы знала, предчувствовала, что доказательство ляжет тяжким бременем на нашу семью. Леонид был представлен к награждению Орденом Отечественной войны первой степени 18 апреля 1943 года, и награду посмертно вручили его отцу 25 июня 1945 года вместе с сопроводительным письмом: «В соответствии с статутом ордена Отечественной войны, орден вручается Вам на память о дорогом Вашем сыне, геройски погибшем в боях с немецкими захватчиками. Военный Совет Военно-Воздушных Сил Красной Армии разделяет с Вами тяжелую утрату и желает Вам доброго здоровья и успехов в Вашей плодотворной деятельности на благо и процветание нашей Родины»[110].

Я никак не могла понять: Если Генералиссимус Сталин объявил Леонида героем, то как он мог одновременно быть предателем, как утверждают сталинисты? Почему эта история оказалась такой живучей?

В 1990-е годы, последовавшие за беззаконием советской эпохи, русские буквально помешались на всем том, чего ранее были лишены. Наряду с модой на суши, охватившей Москву, огромной популярностью стали пользоваться суды, потому что всё больше людей хотели приобщиться не только к экзотической японской пище, но и к этому достижению демократии. Не столько потому, что было, за что судиться, сколько потому, что теперь могли. Но так же, как качество суши в России тогда оставляло желать лучшего, то же можно сказать о судах.

Когда предательство Леонида стало фактом, в который поверила широкая публика, сводный брат моей матери Юрий последовал примеру соотечественников и в 2000 году подал в суд на публициста Николая Добрюху за передергивание фактов в статье о молодом Хрущёве, опубликованной в журнале «Версия»[111]. Юрий решил, что обвинение в таком серьёзном преступлении, как измена Родине, требует доказательств. Суд не стал оспаривать невиновность Леонида - всё-таки заявление Главной военной прокуратуры 1999 года не оставляло сомнений в этом вопросе. Но решение, тем не менее, было вынесено не в пользу Юрия. Суд счел, что поскольку Добрюха узнал о «преступлениях» Леонида из разговора со знакомым журналистом, он может быть освобожден от ответственности за распространение информации и причинение вреда чести и достоинству граждан, если эта информация состоит из точных цитат из других источников[112]. Естественно, в статье Добрюхи нет прямого цитирования.

Судебная неудача Юрия очень расстроила мою маму. Она всегда была очень чувствительна к критике в адрес Хрущёвых, а нынешний поток обвинений её просто подкосил. Она чувствовала себя отброшенной назад, в брежневскую эпоху, когда дед был в опале. В глубине души она хотела бороться, дать отпор, но годы, прожитые в советской диктатуре, убеждали её в том, что это бес- смысленно. Она хорошо помнила, как во времена опалы они подолгу гуляли с дедом в окрестностях Петрова-Дальнего, и он ворчал по поводу сталинских показательных процессов. На этих процессах судьи выносили приговоры прежде, чем были выдвинуты обвинения. И публика, сотни правоверных коммунистов, включая самого Хрущёва, осуждали так называемые преступления. Она помнила, как осенью 1969 года, собирая кленовые листья для нас с сестрой, бывший первый секретарь признался ей:

Нужно было не просто уничтожить поколение старых большевиков, которые представляли потенциальную угрозу сталинской власти. Они знали Ленина, знали ленинизм. Но Сталин цинично хотел показать, что в СССР с обвиняемыми обращаются справедливо. Самым серьёзным было обвинение в сговоре с Троцким - который был тогда в ссылке - с целью убить Сталина. Это было, а ещё шпионаж в пользу Запада и саботаж экономики, надуманное обвинение, в котором Бухарин сознался в 1937 году[113]. Показательные процессы не выявили ничьей вины. В 1956 году я должен был реабилитировать всю старую гвардию. Но меня просили не ставить в неловкое положение другие коммунистические партии. Французы с Морисом Торезом, итальянцы с Пальмиро Тольятти на коленях стояли - все они, как и я, были участниками сталинских «процессов».

В том разговоре моя мама впервые в жизни услышала имя Николая Бухарина - любимца партии, эрудита, главного редактора газеты «Правда», которого одно время считали наследником Ленина. Думая о сожалениях деда и о долгой истории российского беззакония, она наконец решила перейти в наступление. В 2004 году российский веб-сайт Khronograph.ru опубликовал статью, в которой говорилось, что Рада Никитична подтвердила правдивостъ истории с бутылкой. (Рада утверждала, что никогда не разговаривала с «Хронографом».) В том же году Путин наградил маршала Язова - одного из руководителей ГКЧП, двадцать лет назад признанного преступником, - престижной государственной наградой за «высокие достижения»[114], чем повысил общественный статус бывшего министра обороны и обеспечил переиздание его мемуаров. Поскольку поток публикаций не прекращался, мама начала перебирать свои архивные залежи, пытаясь привести в порядок все эти мятые и пожелтевшие статьи и письма, годами пылившиеся у неё под кроватью вместе с призраками прошлого. В какой-то момент от расстройства из-за всей этой истории она даже заболела. Её грудь и руки покрылись язвами, и никто из врачей не мог объяснить, почему. Они только сказали, что похожей таинственной хворью страдали британские монархи Генрих IV и Георг III.

Последней каплей, подтолкнувшей маму к тому, чтобы сделать решающий шаг, стала «Энциклопедия людей и событий сталинской эпохи», выпущенная Владимиром Суходеевым в том же 2004 году. Энциклопедия, как известно, жанр, претендующий на историческую достоверность, но эта книга, изданная одним из крупнейших российских издательств - «Эксмо», не имела ссылок на источники. Из шести страниц, посвящённых Хрущёву, только три описывали его сорокапятилетнюю политическую карьеру; другие три представляли «факты», касающиеся непатриотического поведения и позорной судьбы его сына Леонида[115].

Утверждения Суходеева заставили маму отбросить сомнения, которые вызвала у неё неудачная судебная тяжба Юрия. Его гибель в автомобильной аварии в 2003 году утвердила её в невеселой мысли, что ей придется взять дело в свои руки. И она обратилась в суд с требованием, чтобы система правосудия пресекла публикацию этих фальшивых обвинений в печати или эфире и, возможно, обязала издателей отозвать уже выпущенные книги. Она надеялась, что если она тщательно соберет все необходимые документы и предоставит бесспорные доказательства честной военной службы Леонида, суд непременно решит дело в её пользу.

Примерно тогда же, когда она начала собирать материал для процесса, на одной вечеринке она столкнулась с Борисом Кузне- цовым. В начале 2000-х годов Кузнецов был одним из самых известных - или, скорее, скандально известных - адвокатов в России. Самоуверенный, он считал, что может выиграть любой процесс, не зависимо от расклада сил и имеющейся доказательной базы. Его успех был отчасти результатом его эксцентричности: он носил бороду а-ля Хемингуэй, тельняшку, курил капитанскую трубку и жил в роскошном доме-корабле посреди леса в окрестностях Москвы. Однако растущий список именитых клиентов упрочил его профессиональную репутацию и не без причины. В то время Кузнецов был одним из законных представителей семей моряков с подлодки «Курск», предъявивших иск Российскому государству за задержку организации спасательной операции, приведшую к гибели экипажа в 2000 году[116].

В июне 2004 года мама попросила меня поехать с ней на встречу с Кузнецовым к нему домой. Его дом, расположенный в шестидесяти километрах от Москвы, стоял в лесу в окружении домов других знаменитостей и тех, кто хотел к ним приблизиться. Дом был помпезный, но прямо рядом с ним была канава, в которой валялась старая покрышка, а неподалеку под березой ржавели старые «Жигули». В типично русской манере Кузнецов не замечал ни шину, ни ржавый автомобиль, зато с гордостью, попыхивая трубкой, показывал нам свои богатые владения. Он явно пытался произвести впечатление на маму с её громкой фамилией, потому что в подробностях рассказывал нам о своём шикарном отпуске во Франции и Италии. За несколько часов беседы он убедил маму потребовать миллион рублей (тогда 30 тысяч долларов) в качестве финансовой компенсации, предвидя, что процесс будет тяжёлый.

После этого визита я сразу же позвонила сестре и рассказала об адвокате и его чудном доме-корабле. «Мама думает, что он нам поможет, - сказала я. - Но в России судебная система как журналистика, специализирующаяся на жизни звезд: справедливость - ничто, имя - всё. Хрущёв - публичная фигура, как Кеннеди или Никсон в Америке, а о них пишут что угодно и все кому не лень. Здесь, в России, ситуация, может, и похуже, но наш случай всё равно не уникален». Сестра согласилась, но считала, что попробовать стоит, так как это было бы полезно для мамы - противостоять прошлому. «Тебе легко говорить, - ответила я. - Делать-то придется мне». Сестра действительно не могла этим заниматься: у неё семья, двое детей-школьников, работа (будучи сотрудником организации, известной как Фонд Сороса, она редко бывала дома). И потом, меня всегда больше, чем её, интересовала история семьи, возможно, из-за той моей давней встречи с Молотовым.

До того момента, как моя мама наняла адвоката Кузнецова, у меня не было планов защищать официально честь семьи Хрущёвых[117]. Всё равно ничего не изменится, думала я. Мама сдастся, это лишь вопрос времени.

Её до сих пор мучают воспоминания о том, что случилось с нашей семьей после публикации воспоминаний деда. Это мой отец, Лев Петров, вдохновил тестя написать эту книгу. Будучи журналистом (и неофициальным шпионом), он жил на Западе и понимал, как важно оставить что-то после себя для потомков. Он знал, что Хрущёв корил себя за то, что мало сделал для борьбы со сталинизмом. Дед боялся, что его неправильно поймут, и очень хотел объяснить, что его секретный доклад не был ни попыткой прикрыть собственное участие в репрессиях, ни заговором с целью отомстить бывшему хозяину, ни искажением коммунизма, как это представляли при Брежневе. Он просто хотел, чтобы в партии было больше открытости: более свободный обмен мнениями, более доступное общение с зарубежными странами. Он не видел стыда в признании, что и коммунистические лидеры могут ошибаться, и сожалел, что, будучи у власти, не отменил цензуру и не открыл советские границы. Он чувствовал своим моральным долгом рассчитаться по всем статьям со сталинской тиранией - убийствами, чистками, фальшивыми признаниями, выбитыми под пыткой. Он был настолько уверен, что не делает ничего плохого или неправильного, что в 1966 году сообщил ЦК, что работает над мемуарами и попросил, чтобы ему прислали официальную машинистку. Просьба была отклонена.

Поэтому мой отец вручил деду немецкий диктофон марки Uher, на который он мог надиктовывать свои мысли. Никита Сергеевич начал с размышлений о советской истории - от Сталина до начала 1960-х годов.

Первые расшифровки записей делал мой отец: превращал бюрократический язык Хрущёва в ясную и легко читаемую прозу. Поклонник Эрнеста Хемингуэя (отец был одним из первых переводчиков его книг на русский), он писал короткими повествовательными предложениями, стремясь к тому, чтобы мысли бывшего главы государства были предельно понятны. Но, прочитав первые записи, Хрущёв остался недоволен: язык будущей книги не был похож на тот многословный и многосложный советский язык, к которому он привык. Поэтому в 1967 году он попросил своего сына Сергея взяться за расшифровку, и с этого момента воспоминания Хрущёва переносились на бумагу почти дословно.

В 1970 году, когда корпорация «Тайм» объявила, что в её распоряжении оказались мемуары Хрущёва, и она намерена опубликовать выдержки из них в журнале «Лайф», дед, по словам мамы, был потрясен. Настолько потрясен, что у него случился сердечный приступ. Его быстро госпитализировали и спасли, но поправлялся он медленно, а меж тем разразился скандал.

По свидетельству мамы, члены Политбюро были крайне возмущены «непатриотической акцией», каковой они посчитали написание книги. Когда Хрущёв почувствовал себя лучше, на него с критикой обрушился Андрей Кириленко, один из ближайших соратников Брежнева. Но Хрущёв не испугался и храбро парировал:

Что вам не нравится? Я просил вас о помощи, но вы мне её не дали. Если бы вы мне помогли, не было бы проблемы. Я не собирался вас обманывать. Как гражданин СССР, я имею право писать мемуары, и не в вашей власти запретить мне это делать. Мои записи предназначены Центральному Комитету, партии, всему советскому народу. Я хотел, чтобы то, о чём я пишу, было полезно людям, полезно народу. События, которым я был свидетелем, должны послужить нам уроком на будущее.

Возмущенный Кириленко пригрозил:

― Хорошо живешь! Пенсия, дача!

- А что вы мне сделаете? - ответил Хрущёв. - Заберёте дом - я пойду по стране в лохмотьях с протянутой рукой. И мне подадут. А тебе - не подадут.

Это было опасное предложение: а вдруг народ действительно поддержит творца оттепели? В конце концов, Кириленко смягчился и отпустил Хрущёва всего лишь с предупреждением. Но как рассказал мне десять лет назад Горбачёв, тот разговор в КГБ не забыли. Уже в 1980-е годы тогдашний глава ведомства Виктор Чебриков предупреждал Горбачёва об опасности «возвращения Никиты народу»: это нужно было делать постепенно, чтобы «избежать возможных беспорядков». Страна, сказал Чебриков, может захотеть новую оттепель. «Его нелепый страх перед либерализмом, - сказал Горбачёв, - подтолкнул меня начать мою собственную перестройку».

Боязнь критики просто превратилась в закрытой советской системе в болезненную привычку, наследие деспотического прошлого. Воспоминания Хрущёва, хотя и наносили удар по попыткам брежневского руководства возродить сталинизм, не содержали ничего антибрежневского и, тем более, антикоммунистического. При том, что взгляды деда часто противоречили официальной советской политике, он выражал исключительно своё личное мнение и не раскрыл ни одного государственного секрета[118].

Бабушка Нина, которая с самого начала была против этого проекта, всегда знала, что стресс и волнение, связанные с выпуском книги, если и не убьют её мужа, то уж точно сократят ему жизнь. Поэтому, когда 11 сентября 1971 года он скончался в больнице[119], верная себе, своему коммунистическому естеству, она не обвинила в его смерти государство - нет, она обвинила моего отца, которого считала виновником утечки. В семье Хрущёвых моего отца никогда не считали полностью за своего. Высокий, темноволосый, по-мужски красивый, да ещё наполовину еврей, он был на восемнадцать лет старше моей матери, и это был его третий брак. Возможно, бабушке и деду не нравилась аналогия с многочисленными романами Леонида, или их пугало то, что отец долго жил за рубежом, и Запад так или иначе его испортил. И уж, конечно, они не могли и не хотели подозревать собственного сына Сергея в заварухе с мемуарами.

Не только бабушка Нина подозревала моего отца; в 1971 году целый ряд западных изданий распространили спекулятивные материалы о предполагаемом участии моего отца в этой истории[120]. Сам он к тому времени уже умер от болезни почек, но КГБ всё равно устроил обыск в нашей квартире. Ничего не нашли, но мама была очень напугана и не решилась вступиться за репутацию покойного мужа. Ни к чему поднимать шум, будет только хуже, полагала она. Настрадавшись от публичной опалы деда, она беспокоилась о нас с сестрой (нам было семь и шесть лет), о том, что с нами будет, если она выступит в защиту отца, хотя и была уверена, что он ни при чем. В 1969 году он был уже настолько болен, что почти не выходил из дома.

Сегодня уже известно, что это дядя Сергей передал мемуары Виктору Луи, загадочному русскому журналисту, корреспонденту британского издания «Ивнинг Ньюс»[121], который действительно был знакомым моего отца. Строуб Тэлбот, бывший в ту пору аспирантом Оксфордского университета (а впоследствии сделавший блестящую карьеру, в том числе как помощник госсекретаря Соединенных Штатов при президенте Билле Клинтоне), занимался сверкой и переводом рукописи для первого издания книги на английском языке. Делал он это по просьбе Джерролда Шектера, шефа Московского бюро журнала «Тайм», к которому оригинал попал от Луи. Как и мой отец, Луи был тайным советским шпионом. Но, в отличие от моего отца, он был действующим сотрудником КГБ, который иногда организовывал утечки информации, чтобы минимизировать ущерб или проверить реакцию Запада. По свидетельству моей матери, Луи, к примеру, первым разузнал и выдал сенсацию об отставке Хрущёва в 1964 году. В 1967 году он опубликовал, без разрешения автора, «Двадцать писем к другу» Светланы Аллилуевой. Та же судьба постигла роман Солженицына «Раковый корпус».

Из-за своей близости к Комитету Луи, несомненно, представлял интерес для Запада, но никто так и не сумел доказать, что он был двойным агентом, хотя слухи об этом ходят по сей день.

О пленках с записями хрущёвских воспоминаний Луи впервые узнал от моего отца. Можно предположить, что, как сотрудник КГБ, он заинтересовался ими с целью дискредитации, в надежде, что они выставят Хрущёва в негативном свете. Но в итоге в негативном свете вышел Сталин, не Хрущёв. Такова была постоттепельная реальность: часто даже те, кто служил режиму, оказывались против его монолитного единства. Как рассказал мне историк Рой Медведев, в доскональности изучивший работу КГБ, Луи принадлежал к той фракции внутри ведомства, которая не хотела полного возврата к сталинизму. Большинство из этих людей не были ни либералами, ни сторонниками Хрущёва. Но они - и Луи в том числе - боялись, что Брежнев зайдет слишком далеко.

Деньги тоже играли не последнюю роль. Работа агента, несомненно, неплохо оплачивалась, да и позиция корреспондента иностранной газеты (имевшего, к тому же, британскую жену) имела свои преимущества в СССР. Трехэтажный дом Луи мог похвастать такими немыслимыми для советского человека роскошествами, как собственный бассейн, теннисный корт, безупречный газон и гараж с коллекцией автомобилей самого престижного класса, включая «бентли» и «мерседес»-кабриолет. По свидетельству Шектера, за мемуары Хрущёва Луи получил несколько сотен тысяч долларов, а изначально запросил ещё больше[122].

Часть этой суммы, как пояснил Шектеру Луи, якобы предназначалась семейству Хрущёвых, но моя мама уверяет, что ни она, ни старшие Хрущёвы не получили ни рубля из этих денег. Луи также потребовал от издателей гарантии, что для советских властей ни автор - Никита Сергеевич, ни его дети, ни сам Луи не будут иметь никакого отношения к изданию. Я полагаю, именно поэтому мой покойный отец оказался таким удобным козлом отпущения: он же не был Хрущёвым.

В 1960-е годы «Тайм», конечно, имел дело только с Луи и ничего не знал о ситуации внутри хрущёвской семьи. Главной целью, которую «Тайм» преследовал, публикуя мемуары, было раскрытие внутренних механизмов работы Кремля. Оттепель уже многое изменила в восприятии. Сталин был властью абсолютной и непогрешимой, но секретный доклад деда показал, что коммунистические лидеры могут ошибаться и что обитатели Кремля не обязательно должны быть небожителями. Переиздание мемуаров четырнадцать лет спустя помогло обнажить и другие недостатки коммунистической системы, что, возможно, приблизило её крах. Другой целью «Тайм» было соблюдение священного принципа журналистики - защита источника информации, что и было достигнуто.

Однако побочным, никем не предусмотренным следствием этой дерзкой операции эпохи холодной войны стало то, что она упрочила поселившееся в моей маме чувство бесполезности борьбы за справедливость. Ощущая своё бессилие, она ни разу не высказала никаких претензий Луи и даже продолжала с ним осторожно дружить. Она и сегодня опасается возможных последствий, с неохотой говорит о Луи и не хочет, чтобы я о нём много писала. Может быть, потому что он оказался не чужд сочувствия и был очень добр с нами после смерти папы. Разумеется, я уверена, не из чувства вины, что запятнал его имя. Но что бы там ни чувствовал Виктор Луи лично, в политике и шпионаже, особенно в годы холодной войны, этика, мораль и прочее вещи отходили на задний план. На первом были результаты.

Я запомнила Виктора, который был нашим соседом по даче, высоким и обаятельным мужчиной - в ту пору я считала, что все шпионы красавцы - хотя и не таким высоким и обаятельным, как мой папа, по которому я очень скучала. Луи и его жена пускали нас с сестрой поплавать у них в бассейне. Это была фантастика; мы всякий раз чувствовали, будто побывали за границей. А ещё Виктор иногда привозил нам из зарубежных поездок красивые платья и жвачку.

Оглядываясь назад, я понимаю, что вина отца состояла, по крайней мере, в одном: он - по-видимому, из карьерных соображений - представил Виктора Луи деду и дяде Сергею. В 1966 году отец и Виктор Суходрев, бывший переводчик Хрущёва, привезли Луи в Петрово-Дальнее познакомить с Никитой Сергеевичем. Отец уже начал работать с Хрущёвым над его воспоминаниями, но тот визит, по всей видимости, не имел к этому отношения. Луи просто хотел познакомиться с бывшим советским лидером. Сегодня я думаю, что отец должен был осознавать, к чему эта встреча могла привести. Суходрев уже работал переводчиком у Брежнева, но сохранил теплые чувства к прежнему боссу, а Луи, его друг (и возможный контакт в КГБ), радовался возможности лицезреть живую историю - бывшего руководителя Советского государства на пенсии, шагающего по тыквенным грядкам и гуляющего по лесным тропинкам в окрестностях его дачи. Отец фотографировал, а Луи снимал всё на кинокамеру - как он сказал, для себя, для личного пользования.

К ужасу моей матери, отснятый материал появился вскоре в документальном фильме NBC «Хрущёв в ссылке. Его мысли и откровения» (1967). В фильме не было ничего предосудительного, но поскольку запрета на контакты с иностранцами никто не отменял, уже сам заголовок и время выхода фильма стали достаточным основанием для беспокойства властей. Они немедленно сменили одного из охранников хрущёвской дачи на более сурового и бдительного. Мама тоже приняла меры: с тех пор всякий раз, когда дед приезжал навестить нас в Переделкино, она никогда не приглашала Луи, хоть он и жил по соседству.

Как бы то ни было, но в течение многих лет после выхода книги Виктор Луи и дядя Сергей не делали ничего, чтобы пресечь слухи вокруг моего отца. Только в 1990 году, когда публикация мемуаров на Западе уже рассматривалась не как акт предательства, а как некий героический поступок, дядя Сергей наконец признал, что Лев Петров не имел к этому отношения. В своей книге «Хрущёв о Хрущёве», опубликованной в Америке, он написал, что именно он передал мемуары «коллегам» (то есть, Луи).

Когда книга Сергея готовилась к печати, он как-то поздно вечером заехал к нам, забрал маму и отвез к себе домой, где прочел ей отрывки о передаче мемуаров, чтобы проверить её реакцию:

Издатель беспокоился, не подсовываем ли мы ему фальшивку... Мы не могли им написать сами, это было бы слишком опасно. Наши коллеги нашли решение в виде использования фотокамеры. Отец получил из Вены две широкополые шляпы, одну ярко-красную и одну черную. Чтобы убедиться, что они имеют дело с нами, а не с какими-то самозванцами, издатель попросил нас прислать фотографии отца в этих шляпах... [Отец] получил большое удовольствие от этой ситуации... он любил остроумных людей[123].

Мама была потрясена и подавлена.

― Ты же знаешь, что это неправда, - сказала она Сергею. - Отец бы никогда не одобрил передачи. А эта глупость со шляпами? Тоже мне умник нашёлся! Отец был известен своими шляпами, и все знали, что он любит получать их в подарок. Так что нетрудно было состряпать такую историю и приложить к ней фотокарточку.

― Лев был болен, - возразил Сергей. - Ты нечасто бывала в Петрово-Дальнем, так что не можешь знать. И потом, какая разница - Льва и отца давно нет.

Но моя мама знала, о чём говорит. Хрущёв хотел, чтобы его воспоминания прочитали в Советском Союзе, но он никогда бы не передал их добровольно за рубеж[124]. Он принимал непосредственное участие в несчастной судьбе Бориса Пастернака и его романа «Доктор Живаго» (1957). После того как роман был опубликован в Италии и запрещен в СССР, разразился скандал, и Пастернак был вынужден отказаться от Нобелевской премии 1958 года по литературе. Хрущёв, остававшийся коммунистом до последнего вздоха, ни за что не согласился бы добровольно опубликовать свои мемуары на Западе и повторить судьбу Пастернака. Это было бы сродни эмиграции, крайней степени измены родине - тому, что как раз сделал дядя Сергей, переехав в 1991 году на постоянное место жительства в США. Он сам признавал, что отец был бы в шоке, узнай он об этом[125].

«Долгие годы ты хотел, чтобы виноват был мой муж. Теперь ты хочешь, чтобы виноват был ещё и наш отец», - подумала тогда мама. Но, не в силах противостоять брату, как всегда, промолчала в надежде, что всё пройдет.

По мере того как порочащие Леонида публикации множились, моя мама - к моему удивлению и к её чести - всё больше утверждалась в решимости дать им отпор, даже несмотря на свою болезнь. Это было то самое зерно протеста, которое проявилось, когда она распространяла диссидентскую литературу в Москве в 1960-70-е годы. «Мы не можем это так оставить», - сказала она. Это была позиция дяди Сергея. Несмотря на былые разногласия, она всегда считалась с его мнением, а он с одобрением отнесся к её попытке пойти в суд.

Однако я понимала, что при всей своей решимости мама одна не справится. Я просто обязана была ей помочь. Я и так чувствовала себя виноватой за то, что оставила её и приезжала в Москву только раз в год. А тут речь шла о защите честного имени семьи. Поэтому осенью 2004 года, отложив почти дописанную книгу о связях между романами Набокова и российской политикой, я вплотную занялась перипетиями семейной истории и обвинений против Леонида. Начатое мною расследование легло в основу данной книги.

Тогда я и помыслить не могла, насколько травмирующим окажется этот опыт. Мои руки тоже покрылись какой-то странной сыпью, я часто не могла заснуть ночами, мучаясь в догадках, почему русские всем нутром ненавидят Хрущёва - небезупречного, но вменяемого лидера, во всяком случае, в контексте своего времени - и продолжают любить Сталина, одного из самых жестоких диктаторов в мировой истории. Подстегиваемая этой загадкой нашего национального характера не меньше, чем желанием помочь матери, я всё больше углублялась в работу, читая всё, что только могла прочесть, и назначая интервью со всеми, кто мог дать мне хоть какую-то зацепку. Очень скоро вопрос, на который я искала ответ, изменился. Меня уже интересовало не столько, «мог ли Леонид быть советской версией Бенедикта Арнольда?», сколько, «что лежало в основе обвинений в измене, кто стоял за ними и почему они распространились так быстро?»

Как всегда, ценную подсказку я получила от Роя Медведева, который объяснил, что слухи эти родом из того времени, когда сместили деда:

Хрущёв пытался провести демилитаризацию страны. Уже тогда он проделал щель в накрепко запечатанных советских границах, пригласив в 1957 году иностранцев на Фестиваль молодёжи и студентов в Москве. В 1959 году он устроил первую Американскую выставку, где москвичи могли попробовать «буржуазную» пепси-колу и настоящую американскую кухню. Из своей поездки в Штаты в 1959 году он привез стиральную машину, а в 1960 году объявил о значительном сокращении наземных вооружённых сил, перенаправив деньги из обороны в народное хозяйство. Это вызвало предсказуемый протест людей в погонах, которые начали строить интриги и фабриковать «отвлекающую» легенду с целью дискредитировать Никиту Сергеевича. Имя Леонида всплыло на поверхность только тогда, когда до нас стали доходить эти глухие истории, в конце 1960-х годов. Брежнев готовился отметить девяностую годовщину со дня рождения Сталина (1968) и предпринял ряд реабилитационных усилий. Политическим заказом дня была дискредитация секретного доклада. После отставки Хрущёва службе внутренней безопасности было поручено разоблачить «его позорную антипартийную деятельность по обличению Сталина». Одним из элементов этой клеветнической кампании была история его сына - от преступной банды до фашистского плена: «яблочко от яблони недалеко падает», как говорили сталинисты.

После 1964 года имя деда было вычеркнуто из списка публичных имен. В то же время КГБ запустил кампанию по распространению слухов, смыслом которой было противопоставить «храбрость» сына Сталина «трусости» сына Хрущёва. В 1943 году Яков Джугашвили был убит при попытке бегства из нацистского лагеря, и КГБ использовал его смерть для грубой сравнительной версии: «Известно, что сын Сталина категорически отказался сотрудничать с врагом. А вот сын Хрущёва, который чувствовал себя обиженным на Советскую власть, пошел служить нацистам»[126].

Противопоставить Сталина и Хрущёва было банальной идеей, но поскольку приказы о распространении слухов не отдавались в письменном виде, никаких записей, подтверждающих факт намеренной клеветы, не существует. Высокопоставленные товарищи просто ездили по стране, рассказывали о политике партии, холодной войне, Варшавском договоре, международном сотрудничестве и как бы невзначай упоминали о версии предательства Хрущёва.

Некоторые из этих слухов касались и других членов семьи. Дочь Ариши как-то рассказала мне, что на собрании в нашем доме на Кутузовском проспекте услышала однажды об «антисоветском, буржуазном» поведении своей двоюродной сестры Рады Хрущёвой, которая якобы дважды в месяц летала в Париж делать прическу. Тот, кто распространял этот слух, явно не был знаком с Радой, которая была просто образцом скромности. Она всю жизнь проработала заместителем главного редактора журнала «Наука и жизнь» и со студенческих лет носила одну и ту же прическу.

Несмотря на глупость этих слухов, задумка КГБ удалась. Советский Союз был закрытым обществом, людям в нем остро не хватало информации. Выйдя на свет из мрака коммунизма, общество вдруг открыло для себя правду о голоде 1930-х годов и ложь о людях, якобы совершивших преступления против Кремля. Когда русские люди узнали, сколько информации было сфабриковано советскими властями с целью поддержания правящей идеологии, они стали глубоко циничными. Побочным продуктом гласности оказалось стремление людей верить всему, что говорится об официальных лицах, руководителях государства, и чем абсурднее была информация, тем больше интереса она вызывала. Сенсации - хлеб средств массовой информации, так было всегда и везде, но в посткоммунистической России это оказалось особенно заметно. Семьдесят пять лет единственным источником «правды» в стране были передовицы одноименной газеты, и вот теперь у людей появилась возможность иметь свою «правду», ту, какую они хотят слышать, и им плевать на объективные свидетельства.

Постсоветский цинизм достиг своей высшей точки при Ельцине, когда повсюду царили хаос и коррупция. Поначалу, вдохновленные антикоммунистическим порывом Ельцина, россияне приветствовали крах плановой экономики и открывшийся доступ к разнообразным товарам. Но уже через несколько лет эти возможности их больше не радовали; люди быстро устали от разгула ельцинской демократии и первобытного капитализма.

Не имевший реального контроля над страной и правивший в основном с помощью указов, этот бывший партийный аппаратчик распродал богатые национальные ресурсы по минимальной цене кучке близких к правительству лиц, объяснив это как уступку меньшему из зол, гарантию от возвращения коммунизма[127]. Эта поспешная и ненужная распродажа создала впечатление - вполне, на мой взгляд, обоснованное - что на смену прогнившему и циничному коммунистическому режиму пришёл ещё более гнилой и циничный капиталистический.

В годы правления Ельцина более 50 процентов россиян - рабочих, врачей, учителей, учёных - столкнулись с ситуацией, когда качество их жизни упало, а былые льготы испарились[128]. Миллионы людей, включая мою маму, потеряли свои сбережения в различных финансовых пирамидах и прочих скандальных схемах, и были вынуждены продавать свои квартиры и другое имущество тем, кто разбогател на приватизации.

Очень скоро многие русские стали видеть выход в проверенном средстве - уповании на «сильную руку», которая, согласно мифу, наведет порядок и предотвратит дальнейший хаос. В атмосфере неуверенности, вызванной унизительным крахом страны - когда жертвы коллективизации и индустриализации или советские победы в космосе уже не имели былого значения - только одно событие минувшего века было способно возбудить чувство национальной гордости россиян: Великая Отечественная война, которая у большинства ассоциировалась с фигурой Сталина.

Когда в 2000 году Ельцина сменил бывший офицер КГБ Путин, многие увидели в нем воплощение чаяний, ту самую заветную «сильную руку»[129]. Придя в Кремль вместе когортой силовиков - бывших руководителей силовых структур, возглавивших крупнейшие нефтяные, энергетические и прочие корпорации, - он, под предлогом борьбы с коррупцией и наведения порядка во власти, установил полный контроль над богатейшими природными ресурсами России[130]. Взяв курс на восстановление «военно- промышленного комплекса»[131] - советской макроструктуры, подразумевавшей тесные связи между правительством, вооружёнными силами и промышленным бизнесом - новая администрация нуждалась в козле отпущения, дабы объяснить причины ослабления российского государства.

Одной из главных мишеней стал Хрущёв (и, по ассоциации, Леонид). Он был обвинен в «разрушительном буржуазном влиянии» на Россию, о чём ещё в начале перестройки заявлял Молотов[132]. А избавить страну от этого влияния можно было только одним способом - возродить Сталина, вернуть его на пьедестал как создателя и защитника нашего славного прошлого. Так мой дед стал ответственным за чуть ли не всё «постсоветское зло» - даже в большей степени, чем Ельцин или Горбачёв, под чьим руководством страна распалась. В 2003 году автор Елена Прудникова сокрушалась, что по вине Хрущёва в стране «стало не стыдно ... рекламировать по телевидению прокладки, не стыдно ... быть проституткой или гомосексуалистом»[133]. «Если бы не хрущёвская экзекуция [совершенная над Сталиным в секретном докладе], - пишет Прудникова, - то не дошли бы мы... до жизни такой, при которой каждый заезжий иностранец учит нас жить... Страна, лишенная высокого идеала, за несколько десятилетий сгнила на корню».

Националистическая газета «Отчизна» оценила хрущёвский вклад в нынешнее состояние страны в ещё более жёстких выражениях:

О том, кто такой Хрущёв, стало ясно особенно после того, что продолжатели его дела, тоже «реформаторы», сотворили со страной и нашим народом в конце 80-90-х годов... «Разоблачая» Сталина, Хрущёв руководствовался не интересами дела, а тщеславным стремлением Герострата, мстительным желанием втоптать в грязь вождя-титана, по сравнению с которым он - уродливый пигмей. ...Сталинская казарма, выстроенная для того чтобы спасти страну и народ от фашистского нашествия, отмерла бы со временем. Но это Сталин заложил прочный фундамент для всех последующих достижений СССР... На этом фундаменте можно было построить процветающее и справедливое общество. Те, кто пришёл после него, начиная с Никиты Кукурузника, этого сделать не сумели. Гниль в Хрущёве какая-то была. Поэтому и дети его оказались предателями[134].

Сторонники Сталина неожиданно получили шанс сменить свои скорбные повязки на самострельных ранах на геройские. А рядовые россияне сумели найти объяснение новой, неуютной капиталистической действительности, сведя всю свою сложную историю до простого противопоставления добра и зла, своих и чужих. Теперь, когда Хрущёву прочно приписали вину за крах СССР, недостаток доказательств в работах так называемых историков-ревизионистов стали объяснять «секретностью». Но разве двадцать пять лет назад, когда архивы КГБ были открыты, обнажив мрачную сторону деятельности ведомства, правда о Леониде не выплыла бы на свет? Зачем понадобилось прибегать к инсинуациям, если у них на руках были документальные свидетельства? Ответ, как я теперь абсолютно убеждена, в том, что никаких свидетельств не было.

Взять, к примеру, утверждение Берии-младшего о том, что Леонид был членом киевской преступной банды. Без каких бы то ни было доказательств сын сталинского наркома внутренних дел пишет, что «тысячи людей» знали о преступлениях этой банды и Леонида. Но кто эти люди? Где их показания? И какие конкретно преступления совершил Леонид? По данным военной прокуратуры, никаких преступлений не было. Более того, когда я изучила хронологию, я поняла, что его участие в банде было не только невероятным, но и невозможным физически.

В 1935-1937 годах, когда якобы были совершены эти преступления, Леонид жил в России, а не на Украине. Он был курсантом Третьей школы пилотов гражданской авиации в далеком от Киева Балашове, где его инструкторы так или иначе фиксировали все его проступки и правонарушения, и связей с бандой среди них не было. И, наконец, Берия-старший стал шефом НКВД только в 1938 году. Он не мог принимать участия в предполагаемом следствии по делу киевской банды, поскольку в тот момент находился в Тбилиси, руководил компартией Грузии. Самым очевидным объяснением происхождения этих обвинений может быть многолетняя обида сына Берии на моего деда, приказавшего казнить его отца по обвинению в «антигосударственной деятельности»[135].

Разобраться с эпизодом со стрельбой по бутылке оказалось значительно сложнее. Ссылаясь на рассказ Микояна как источник (причём полученный не из первых уст, а из книги Сергея Хрущёва «Никита Хрущёв. Рождение сверхдержавы», вышедшей на Западе в 2000 году), биограф деда Уильям Таубман дал ход этой байке в собственной интерпретации: «Его отдали под суд, но в штрафбат не отправили, а разрешили пройти обучение на пилота- истребителя»[136]. В качестве подтверждения Таубман ссылается на Любу: «То же рассказывает и Любовь Сизых».

За время моего общения с Любой я слышала от неё, по крайней мере, три версии истории с бутылкой. Сначала она утверждала, что не присутствовала во время этого конкретного эпизода, но видела этот трюк не раз до того. «Упражнения в меткости стрельбы были в офицерской среде обычным делом, - рассказывала она. - По выходным они, бывало, до утра практиковались, изображая из себя Вильгельма Телля». В другой раз Люба сказала, что Леонид признался ей, что застрелил человека, перед самым своим отъездом из Куйбышева на переподготовку. А недавно она снова изменила версию, сказав, что разговора об этом у неё с Леонидом никогда не было, а узнала она об инциденте от Ариши. Была ли это уловка с целью утаить реальную историю? И какова была реальная история?

Не только Люба путается в показаниях. Рассказ Степана Микояна тоже звучит по-разному. В английской версии его «Воспоминаний военного лётчика-испытателя», вышедшей в 1999 году, он не упомянул ни об эпизоде с бутылкой, ни о последовавшем наказании. Вместо этого там можно прочитать: «Не дожидаясь, пока заживет нога, Леонид уехал на фронт и прошёл переподготовку, чтобы летать на истребителе Як-7. Мы с ним встретились накоротке в Москве, где он был проездом»[137]. Примерно в то же время Степан рассказал Николаю Андрееву, что узнал об эпизоде со стрельбой «от подруги балерины»[138], Валентины Петровой, а вовсе не от Лёниного друга Петра, как он написал семь лет спустя в русском издании своей книги.

Сама Петрова тоже давала интервью - все писателю-сталинисту Добрюхе, с которым в своё время судился Юрий Хрущёв - в которых рассказала о своём романе с Микояном, о романе Лизы Остроградской с Леонидом и об инциденте со стрельбой. Согласно её рассказу, Лиза тогда уехала в Москву, а Леонид с горя связался с какой-то циркачкой: «После такого поворота событий мы с Лёней, конечно, уже не встречались... И вдруг прибегает ко мне Петя (друг Лёни) и говорит: “Беда!.. Произошел жуткий случай... Лёню окружили эти циркачи. Они его постоянно спаивали... И вот у них вышел спор - собьет ли Лёня из пистолета бутылку с головы какого-то товарища. Ну, Лёня сбил, но только горлышко бутылки. Сказали: не считается! Поставили другую. Лёня выстрелил и попал в этого человека. Он убил его.. .”»[139]

Версия Петровой якобы основана на информации, полученной от того же неуловимого Петра, но она существенно отличается от версии Микояна. Петрова умерла в середине 2000-х годов, и я не успела с ней встретиться, но зато я познакомилась с её бывшим мужем, Александром Щербаковым, и до его смерти в ноябре 2013 года имела с ним несколько продолжительных бесед. Ветеран войны, лётчик-испытатель, удостоенный множества наград, в том числе высшей - звания Героя Советского Союза, которое он получил в 1971 году, Щербаков совсем не походил на героя, когда мы с ним познакомились. В непритязательной обстановке своей московской квартиры он выглядел скорее как пожилой профессор. Говорил он медленно, как будто обдумывал каждое слово. В отличие от детей других высших партийных руководителей, вроде Берии, Щербаков-младший старался говорить правду о моей семье, несмотря на откровенную неприязнь Хрущёва к его отцу, Александру Щербакову-старшему, бывшему в годы войны начальником Главного политического управления Красной Армии[140]. «Судьба Леонида, - сказал мне Щербаков, - была воплощением войны - трагическая, сумбурная и запутанная».

В 1943 году юный Александр, который был моложе Леонида почти на десять лет, жил в том же доме в Куйбышеве, что и Хрущёвы с Микоянами. На бывшей девушке Степана Валентине Петровой он женился после войны и был абсолютно уверен, что она на самом деле мало что знала об инциденте со стрельбой, что бы она сама ни говорила. Сам Щербаков тогда тоже слышал об этой истории, но его версия, опять же, отличается от версий Петровой и Микояна:

Леонид, скорее всего, выдумал историю с бутылкой. Я спрашивал отца, который должен был знать, но он счел это глупой шуткой. Впервые об инциденте с бутылкой я услышал от друга Льва Булганина [сына члена Государственного Комитета Обороны Николая Булганина], который узнал о нём от самого Леонида. Мы с Лёвой тогда заканчивали школу, оба собирались пойти в авиацию. Лёня был классный, легенда среди пацанов: лётчик- бомбардировщик, старший лейтенант, первым в полку получил орден Красного Знамени. Он никогда не упускал случая произвести впечатление на юного Булганина; однажды учил его, как отделаться от слишком прилипчивой подружки. Лиза Остроградская мечтала о более серьёзных отношениях, а Леонид не хотел её обижать, вот и придумал историю, что случайно застрелил офицера и потому должен срочно уехать на фронт. Чтобы история выглядела более правдоподобной, Лёня присочинил, что будто бы ходил в госпиталь навестить раненого, но офицер ночью скончался, и он забрал на память его простреленную фуражку.

Самым очевидным фактом, говорящим против версии обвинителей Леонида, является несоответствие наказания преступлению. Как объяснял Павлов, механик Леонида в 18-м истребительном авиаполку:

Они [клеветники] голословно утверждали, что Леонид Хрущёв, находясь после ранения в госпитале в г. Самаре [Куйбышев] и будучи в нетрезвом состоянии, якобы застрелил из пистолета человека. За это, мол, был осужден военным трибуналом и отправлен на фронт. Но это ложь от начала до конца. Осужденных судом военного трибунала во время войны отправляли не просто на фронт, а в штрафные батальоны. Лётчиков же посылали в простейшие авиационные части. А Леонида Хрущёва, как известно, направили после лечения в самый лучший на всем Западном фронте 18-й гвардейский истребительный авиаполк, да к тому же ещё и с повышением, на должность командира звена. К тому же, ещё в госпитале он был награжден орденом Красного Знамени и ему было присвоено воинское звание - старший лейтенант. Кроме того, существовало правило, что у граждан, осужденных за убийство человека с применением оружия, пистолет или автомат изымали как вещественное доказательство. А Хрущёв прибыл в полк не с одним, а с двумя пистолетами.

Щербаков был согласен: «Никого не наказывали переводом в лётчики-истребители. Не могли после военного трибунала дать человеку престижную должность, да ещё в военное время. Это исторически невероятно». Щербаков критиковал Микояна, который, разумеется, «знает обо всём этом, но продолжает говорить о трибунале. Это не потому, что он хочет дискредитировать павшего товарища, конечно, нет. Но повторять то, что когда-то услышал, лишь бы показать, что ты в курсе, безответственно».

Согласно официальным документам, которые я разыскала дома и в архиве в Подольске, Леонид уехал из Куйбышева в конце весны 1942 года, а не осенью, как вначале заявлял Степан. Поэтому он никак не мог застрелить там человека в сентябре, как следует из рассказа Микояна. Дело в том, что 24 сентября Леонид прислал Любе из Сасово письмо (довольно прохладное), из которого я узнала, что он к тому времени уже почти закончил четырехмесячный курс переподготовки пилотов:

Люба, здравствуй, Извиняюсь за столь долгое молчание, но оно было вызвано уважительными причинами. Что нового, как Юлка, если можешь, вышли её фото, как Толя? Нахожусь сравнительно далеко от фронта, но через несколько дней буду там. Если выберу время, вернее, будет возможность, заеду в Москву, а эта возможность будет наверняка, т. к. придется, наверно, ехать поездом. Очень прошу, не откладывай в долгий ящик, перешли мне воротник, подстежку и бурки, если есть носовые платки и носки, перешли тоже, [ещё] папирос и спичек. Убедительно прошу не задерживать с отправкой, т. к. обмундирования я не получил и не знаю, получу ли... Уеду отсюда через несколько дней. Я несколько месяцев проходил здесь переподготовку, но уже почти закончил. Скорее всего, попаду в другую авиационную часть. Целуй Юлку и Толю. С приветом, Леонид.

В 2004 году моя мама попросила своего друга Михаила Швыдкого, бывшего тогда министром культуры, узнать побольше информации о результатах расследования, проведённого военной прокуратурой в 1999 году. Официальное письмо, полученное ею за подписью главного военного прокурора Российской Федерации, однозначно опровергало и историю с бутылкой, и другие криминальные обвинения: «... Каких-либо данных о привлечении старшего лейтенанта Хрущёва Л.Н. к уголовной ответственности не имеется»[141].

Когда я показала это письмо Степану, а заодно указала на противоречия в его собственных свидетельствах на этот счёт, он был потрясен. Он попытался вспомнить, от кого узнал о восьми годах штрафбата, к которым якобы приговорили Леонида, и не смог: «Кажется, я всегда знал об этом». Уезжая от него, я подумала, что Щербаков был прав и насчет банды, и насчет эпизода с бутылкой: «Если историю рассказывать слишком часто, она превращается в миф. А затем миф становится реальностью».

Чем дальше я продвигалась в своём расследовании, тем становилось яснее, что мифология, связанная с предательством Леонида, сгустилась настолько, что образовала параллельную реальность. Хотя военный прокурор чётко заявил, что старший лейтенант Хрущёв не совершил никаких преступлений, слухи не умолкали. Разочарованная и расстроенная, я обратилась к двоюродному брату Никите, который был у нас кем-то вроде семейного архивариуса. К тому же, двадцать лет спустя после встречи с Молотовым, я наконец была готова услышать его мнение по поводу версии последнего, ставшей первичным источником для размножившихся историй о предательстве Леонида. Может, это была просто игра, оруэлловское «двоеречие»? Тогда почему они противоречат тому, что сказал нам верный соратник Сталина?

Как-то летом в середине 2000-х мы с Никитой встретились в парке в центре Москвы. Мы сидели на скамейке, и он почти целый час делился со мной своими мыслями. «Как бы мы ни относились к Молотову-политику, - сказал брат, - он не был мелким. Старый большевик, стопроцентно веривший в коммунизм. Он сказал тебе тогда то, что хотел сказать, потому что его вера настолько сильна, что ему не было надобности пачкать наше имя, чтобы подкрепить свои идеалы. А другие цепляются сегодня за его статус патриарха сталинизма, чтобы оправдать свои собственные разногласия с нашим дедом. И приписывают Молотову то, что он, по их мнению, должен был думать. Ему бы это не понравилось. Помнишь, ты не могла понять все эти годы, почему я тянулся к нему. Потому что он был честен в своих взглядах, и он не любил КГБ».

Это был наш последний долгий разговор с Никитой. Ещё пара лет, и я бы так и не узнала его мнения по поводу Молотовской головоломки: в 2007 году мой двоюродный брат скончался от болезни сердца.

Так или иначе, Никита дал мне понять, что новые российские злодеи могут быть даже хуже прежних. А когда истории о «предательстве» Леонида достигли более широкой зарубежной аудитории, я с удивлением обнаружила, что западные авторы принялись распространять их с ещё большим энтузиазмом, чем российские. Кто бы ни запустил в обиход эту версию, он должен был быть доволен; автобиографиям сталинских генералов поверили бы немногие, а вот когда слухи о Хрущёве подхватили серьёзные и

претендующие на объективность зарубежные историки, умышленно искажённая информация вдруг стала признанным фактом. Некоторые из них отличались благими намерениями и этическим подходом, как, например, Таубман, чья книга, в общем и целом, является ценным описанием жизни моего деда. Чего, к сожалению, нельзя сказать о других, таких как британский автор Саймон Себаг Монтефиоре, который в своей захватывающей биографии сталинских соратников «Двор красного царя» часто демонстрирует откровенное пренебрежение и к фактам, и к журналистской этике. Он не только повторяет выдумки о том, что Хрущёв разоблачил Сталина из-за предательства Леонида, но и приписывает их моей маме, что не только ложно, но и до смешного абсурдно[142]. Среди несуразностей и новый поворот в истории Любиного ареста в 1943 году: «Ходили слухи, что [Леонид] оказался предателем, что в условиях сталинского режима бросало тень подозрения на его жену»[143]. Не говоря о том, что «предательство» стало «фактом» только при Путине, Монтефиоре заодно снабдил Любу ещё одной версией, освобождающей её от ответственности за своё поведение.

Был, впрочем, среди множества элементов этой головоломки один, который поражал не столько сюрреализмом, сколько запутанностью: свидетельство старшего лейтенанта Ивана Заморина, ведущего Леонида, который последним видел его в живых. Через два дня после того задания, с которого Хрущёв не вернулся, Заморин написал свой первый рапорт по этому поводу. Официально подписанный командиром 18-го авиаполка майором Голубевым, рапорт этот хранится в архиве Министерства обороны:

Два наших самолета, ведущий гвардии старший лейтенант Заморин и ведомый гвардии старший лейтенант Хрущёв, были атакованы двумя Фокке-Вульф-190, в результате завязался воздушный бой пары на пару... Сам воздушный бой происходил следующим образом: гвардии старший лейтенант Заморин производил атаку одного ФВ-190 и с дистанции 50-70 м открыл огонь и сбил самолет противника. Хрущёв шёл с правой стороны... Заморин сбил самолет противника и увидел, что к хвосту машины Хрущёва пристроился один ФВ-190 и вёл по нему огонь. Заморин открыл огонь по самолету противника под углом, немецкий лётчик, видя своё невыгодное положение, отвалил от Хрущёва и с пикирования пошел на юг, Заморин продолжал атаковать. В момент, когда истребитель противника отвалил от Хрущёва, Хрущёв с переворотом под углом 65-70 градусов пошел к земле. Когда Заморин возвратился, то Хрущёва не нашёл и считает, что сбитым он не может быть, так как снаряды рвались далеко в хвосте, а перетянул ручку и сорвался в штопор...

Неубедительность этого свидетельства Заморина, возможно, была причиной того, что и год с лишним спустя, в июле 1944 г., кинооператор Дульцев в письме Никите Сергеевичу выразил надежду и уверенность когда-нибудь снова увидеть Леонида. Есть здесь и другие спорные моменты. Вопросы вызывает не только сам факт боя - некоторые считают, что никакого боя не было - но и организация поисков сбитого или упавшего самолета Хрущёва[144].

В письме на имя моего деда, полученном им в апреле 1943 года, командующий Первой воздушной армией генерал-лейтенант Худяков написал, что предпринятые им меры по поиску самолета с воздуха положительных результатов не дали. «В течение месяца мы не теряли надежды на возвращение Вашего сына, но обстоятельства, при которых он не возвратился, и прошедший с того времени срок заставляют нас сделать скорбный вывод, что Ваш сын пал смертью храбрых в бою».

Однако все лётчики, с которыми я говорила, утверждали, что посылать разведывательные самолеты на оккупированную территорию было бы неоправданным риском. Скорее всего, командиры, которым это было поручено, сказали, что организовали поиск, просто, чтобы прикрыть свои спины; открыто отказаться искать сына члена Политбюро, при всей рискованности этого предприятия, они не могли из страха быть обвиненными в измене.

Армейские явно предприняли согласованные усилия, чтобы показать, что они сделали всё возможное. Вторая версия свидетельства Заморина, пройдя по инстанциям, была включена в апрельское письмо командующего Худякова Хрущёву-старшему. В ней утверждалось, что ведущий во время боя не выпускал из виду своего подопечного, что он видел, как тот подвергся атаке, и развернул свой самолет навстречу Фокке-Вульфу, чтобы помочь Леониду уйти. Вернувшись на место боя после преследования немца, Заморин не увидел своего ведомого и подумал, что тот невредимый вернулся на аэродром.

Третья версия явилась на свет шестнадцать лет спустя, 23 ноября 1960 года, когда Хрущёв был на вершине власти. Письмо было написано лично гвардии полковником Замориным, и в нем, в частности, говорилось: «... Ещё один вражеский самолет атаковал меня, и пулемётная очередь зацепила мою машину. Пришлось резким снижением уходить от дальнейших атак фашиста. В это же время я и потерял из виду машину моего ведомого Леонида Хрущёва... Я решил вернуться на свой аэродром. Что стало с моим ведомым, понятия не имею...»

В том же году Хрущёв отдал распоряжение возобновить поиски останков своего сына. Однако поисковая операция, за которую отвечал маршал авиации Владимир Судец, оказалась безуспешной.

Я не знала, как относиться к меняющимся версиям Заморина, но знала, что ни одна из них не указывает на факт предательства. И всё же мне было интересно, почему ведущий менял свои показания?

С самого начала судебная тяжба моей мамы стала напоминать «Процесс» Франца Кафки - умопомрачительное повествование о человеке, которого арестовывает непонятно кто и судят непонятно за что.

Одним из первых документов, который понадобился ей для упрочения своей позиции истицы, было свидетельство о смерти Леонида. Но, чтобы получить его, необходимо было свидетельство о рождении, а его как раз и не было, потерялось в ходе бурных событий XX века. Проявив упорство и настойчивость, мама сумела раздобыть церковно-приходскую ведомость из города Донецка с записью о рождении Леонида[145]. Потребовалось множество телефонных звонков, утомительный двухчасовой полет в Донецк и полдня, проведённые в муниципальной конторе, но зато в результате у неё в руках был заветный листок с выпиской из приходской книги, гласившей, что Леонид Хрущёв родился 10 ноября 1917 года.

В Москве, однако, судебные власти усмотрели (или создали) другие проблемы: в церковной записи фамилия Леонида была записана в украинском варианте - Хрущов, через «о», а не через «ё». Кроме того, отец Леонида был записан как Микита, а не Никита.

Судья сочла, что эти языковые разночтения позволяют усомниться в том, что добытые мамой документы принадлежат действительно Леониду. Мама попросила специалистов из Института русского языка Академии наук РФ подтвердить, что усмотренное различие чисто лингвистическое и не означает разницы имен. Заслушав однозначное мнение экспертов, судья, тем не менее, отклонила его, сославшись на техническую деталь. Хотя Академия наук является федеральной государственной структурой, она автономна и не обязана иметь государственный герб на своей печати. Судья сочла экспертизу академического Института неприемлемой из-за отсутствия гербовой печати. Зато она согласилась заслушать свидетельства о жизни Леонида тех, кто знал его лично - родственников и друзей. «В надежде, - прокомментировала мама, - что таковых не осталось».

Несмотря на свой вклад в слухи об инциденте с бутылкой - совершенный без злого умысла, скорее для красного словца - Степан Микоян остался нашим добрым другом. Осенью 2006 года он пришёл в суд и выступил там вместе с тётей Радой как свидетель. Благодаря их заявлениям, судья согласилась признать, что донецкое свидетельство о рождении относится именно к Леониду Хрущёву, а не к какому-то украинцу Хрущову. Леонид был официально признан сыном Никиты Сергеевича Хрущёва. И, поскольку суд признал факт его рождения, он должен был теперь засвидетельствовать факт его смерти, и таким образом долгожданный документ, подтверждающий, что Л.Н. Хрущёв умер 11 марта 1943 года, был нами получен.

Теперь, наряду с документами военной прокуратуры 1999 и 2004 годов, у мамы на руках было официальное свидетельство о смерти - неопровержимое доказательство того, что сын Хрущёва не мог сотрудничать с фашистами после своего последнего полета. Всё это должно было послужить весомым аргументом против доводов хулителей Леонида, не имевших ни подтверждающих документов, ни показаний свидетелей. Вооружённая этими записями, мама пошла в наступление на писателей-сталинистов: маршала Язова, авторов энциклопедии «Эпоха Сталина» и других, - обвинив их в клевете на основании статьи 152 Гражданского кодекса РФ «Защита чести, достоинства и деловой репутации граждан».

В то же время свою лепту в пропаганду версии о предательстве внесло российское телевидение с его огромными прибылями и охватом аудитории. В 2005 году самый популярный и влиятельный в России Первый канал показал абсурдный и просталинский художественно-документальный мини-сериал под названием «Звезда эпохи», посвящённый отношениям знаменитой советской актрисы Валентины Серовой и её мужа, не менее знаменитого поэта и военного корреспондента Константина Симонова[146].

Конечно, такая знаменитость, как Симонов, заслуживает биографического фильма. Бывший некогда поклонником Сталина, он горячо поддержал хрущёвскую оттепель, а позже громко выступал против попыток обелить образ «вождя народов». Настолько громко, что его родственники и родственники Серовой запретили продюсеру сериала Юрию Каре использовать в фильме их настоящие фамилии. В результате, Симонов фигурирует в сериале как «поэт Семёнов», а Серова как «актриса Седова»[147].

Моя мама надеялась, что суд вынесет аналогичное решение и в её случае и запретит Каре использовать имя Леонида Хрущёва в фильме. Но нет, тщетно. И хотя Симонов и младший Хрущёв никогда не встречались в реальной жизни, продюсер Кара посвятил предполагаемому предательству Леонида, его последующему пленению советскими войсками и смертному приговору две серии из восьми. Он даже показал, как старший Хрущёв рыдает и колотит сына за предательство. Хрущёв (под своей фамилией) предстает в псевдодокументальном сериале Кары воплощением истерика, «достойным» отцом своего сына, чьё предательство подано как бесспорный факт. Единственным источником для этих серий послужила лишенная источников энциклопедия «Эпоха Сталина».

Прочие судебные баталии моей мамы оказались такими же безуспешными. Несмотря на самоуверенность и браваду адвоката Кузнецова, он проиграл все слушания. Кроме того, в 2007 году его самого обвинили в измене за расследование дела подлодки «Курск», и он был вынужден бежать в США, где получил политическое убежище. Без Кузнецова судебное дело родственников моряков исчезло из публичной сферы, как и все прочие дела опального адвоката, что вполне устраивало российское правительство. За десять лет, минувших с того момента, когда колоритный адвокат впервые обрел известность, многое изменилось. Россия после Ельцина стала более технократической. Укрепились формы судопроизводства: буква закона соблюдалась - реестры, документы, слушания - всё как полагается. Но процессы становились всё более политическими, закон принадлежал Кремлю.

Мама как в воду глядела: ещё в 2006 году она наняла другого адвоката, Виталия Галкина. Недавний выпускник юридического вуза, он был честен, педантичен и неизменно одет в официальный темный костюм - идеальный образец юриста путинской эпохи, полная противоположность Кузнецову. Впрочем, как и его предшественник, Галкин был убежден, что доказывать что-то в суде - дело ответчиков, поскольку, пояснил он, с 2004 года, когда Кузнецов впервые попытался привлечь к закону издателей «Эпохи Сталина» и других книг, наша семья предоставила суду неоспоримые доказательства невиновности Леонида Хрущёва. Поэтому любые последующие упоминания о его измене должны прекратиться.

Опасаясь, что репутация Кузнецова могла затормозить наше дело, новый адвокат в 2007 году подал новый иск против издательства «Эксмо» в один из московских районных судов с обоснованием, что «издание, которое публикует факты, не может прикрываться вымышленными трактовками». Ещё один иск - против создателей фильма «Звезда эпохи» и Первого канала - он подал в другой районный суд.

Чтобы подкрепить свою позицию в суде общественным мнением, мама организовала публикацию в газете «Известия» свидетельства о смерти Леонида. Публикацию документа сопровождала статья Александра Щербакова «Чёрные пятна на чистом небе»[148], в которой он заклеймил военных, порочивших честное имя Леонида. Комментарии к статье дал Владимир Лукин, российский уполномоченный по правам человека. Он объяснил, что свидетельство о смерти - это юридический документ, который никто не может оспорить, даже президент.

Тем не менее, месяц спустя московская газета «Аргументы и факты» опубликовала очередное «разоблачение» Добрюхи - «Почему Никита Сергеевич разоблачил Сталина» - повторив старые слухи и домыслы о стрельбе по бутылке, о Никите Сергеевиче, обнимающем колени Сталина и т. д.[149]

С каждой новой публикацией мама расстраивалась всё больше. Её кожная сыпь не проходила; вдобавок появились приступы ипохондрии: случайное сердцебиение или бессонную ночь она трактовала как признаки серьёзного заболевания. Не имея возможности думать о чём-то другом, кроме нашей семейной истории и судебных дел, я начала писать статьи, в которых пыталась дать отпор клеветникам и очистить от грязи имена Никиты и Леонида Хрущёвых. Чем дальше, тем больше эта задача становилась сродни подвигу Геракла: на каждое клеветническое измышление, которое мы старались отразить, возникали два новых, как головы Гидры. Однако наш адвокат Галкин не терял оптимизма и был уверен в том, что мы просто не можем проиграть.

Но, несмотря на заверения адвоката, дела становились всё хуже. Один судья рассудил, что «как исторические фигуры Хрущёвы должны допускать творческую интерпретацию их биографий», потому что «по закону, упоминание известной личности в произведении искусства не требует согласия родственников»[150]. Иными словами, законно использовать публичные и политические фигуры в качестве основы для художественного вымысла в документальных произведениях, например, в журналистике. Кафка в чистом виде[151].

Другой судья сравнил нашу семью со Стюартами, королевской династией, правившей Шотландией и Великобританией в XIV- XVIII веках. Но Стюарты были у власти несколько веков, а мой дед всего неполных одиннадцать лет и не в средневековой стране, а в той, что считается вполне современной, с правовыми институтами, нормами гражданского права и законами о защите частной жизни. «То-то у меня королевская кожная болезнь», - попыталась пошутить мама при озвучивании вердикта.

А если серьёзно, то когда я поделилась нашими судебными злоключениями с подругой-юристом из Нью-Йорка, она рассмеялась. «Это так примитивно, - сказала она, - то, как они выкручивают закон. Во-первых, все эти свидетельства - это слухи, показания с чужих слов, которые не принимаются судом к рассмотрению. Потом, то, что совершили эти “документалисты”, это клевета (то есть, заведомо ложная, порочащая информация, распространяемая в печати или эфире - опубликованная), потому что они выдумали «факты», чтобы подкрепить свои выводы. И династия Стюартов не имеет никакого отношения к наследственным правам Леонида, потому что вы прямые потомки, которым нанесен прямой ущерб необоснованными обвинениями в его измене. В системе американского правосудия это было бы более чем основательное исковое заявление».

За шесть лет наш адвокат направил двадцать пять исковых заявлений о защите «чести, достоинства и репутации Леонида Хрущёва» в различные московские суды. Все они были отклонены или проигнорированы. Не добившись справедливости в России, Галкин в 2008 году подал иск в Европейский суд по правам человека в Страсбурге. Кузнецов также подал иск в Страсбург по поводу собственного преследования. Иными словами, мы пока ничего не добились. Ждем.

― Жалко, что я не в Америке, - как-то обронила мама, когда я в очередной раз приехала её навестить в Москву. Дело было в конце 2008 года, Барака Обаму только что избрали президентом, и я, как новоиспеченный гражданин США, гордилась, что за него проголосовала. Мы, как всегда, смотрели с мамой телевизор, только на сей раз не российскую программу, а американскую: мы смотрели, как известный сатирик Джон Стюарт в эфире CNN насмехается над попытками противников Обамы обвинить избранного президента в иностранном происхождении.

― Так же, как американские консерваторы не могут смириться с тем, что у них в Белом доме черный президент и потому выдумывают нелепые слухи, - сказала мама, - сталинисты не могут простить Хрущёву его секретный доклад. Тебе повезло, что ты живешь в стране, где нелепые слухи отметают, превращая просто в шутку.

Мама была в чём-то права. Несмотря на существующие неопровержимые доказательства, в Америке часть людей продолжают верить, что Обама родился не на территории США[152]. Но если бы они приехали в Россию, они бы увидели, что всё может быть гораздо хуже.

― У нас законы неотделимы от идеологии, - продолжала мама. - Как и во времена диктатуры, наши правовые институты до сих пор зависят от прихотей властей.

― В немалой степени потому, - ответила я, - что дед в своём докладе не сказал всей правды. Он не реабилитировал Бухарина и Троцкого, когда имел возможность. И ГУЛАГ не ликвидировал полностью.

Выпалив это, я тут же пожалела о сказанном и ожидала, что она начнет, по обыкновению, возражать, защищать оттепель. Она всегда была абсолютно уверена в том, что дедово наследие имеет позитивный баланс, что смелость секретного доклада, прозвучавшего на излете сталинизма, перевешивает все прочие ошибки Хрущёва. Я согласна, но я также считаю, что чем откровеннее мы будем говорить об ошибках Хрущёва, тем больше у нас будет оснований в глазах других хвалить его заслуги.

К моему удивлению, на сей раз мама не возразила. Она неподвижно сидела на диване и, печально глядя перед собой, процитировала слова деда о стране, которой ему однажды выпало руководить:

― Россия как квашня с тестом. Ткнешь в неё, рука пройдет до самого дна, а вынешь - глядь, опять затянулось.