Пуля для тантриста. Экстремальный роман

НЕИСТОВЫЙ САМЕЦ

Темнота мастерской светилась зеленоватой усмешкой всплывающей луны. Все вокруг было настолько ирреально, что дух захватывало. Со стены выплескивалось яркое ночное небо, волна вставала на дыбы, изворачивалась, излучая зазывный головокружительный свет, переходящий в звук. В этом было нечто жуткое. Рядом мерцал болотными огнями таинственный лес. Поодаль, с другой стороны, из оранжевого марева джунглей кралась огромная черная кошка с горячим взглядом хищной обольстительницы… Картины создавали особое магическое поле. Вглядываясь в них, я стала впадать в состояние, близкое к медитативному трансу, что-то творилось в душе моей. Инстинктивно я двинулась к морю и попыталась войти в засасывающий отсвет волны, из-под которой эхом доносилось русалочье пенье. Уже возле самого полотна художник схватил меня за локоть:

- Стой, куда?

Его голос вернул меня в реальность.

- Это просто светящиеся краски: флуоресцентные, - пояснил он. – Они проявляются в ультрафиолете. Вот видишь, здесь я замаскировал ультрафиолетовые лампы.

- Не вижу, - честно призналась я.

- Да вот же они: одна за рамой, другая у стены.

Он взял меня за руку, подвел ближе и развернул чуть влево.

- А, вот теперь вижу, с этого ракурса заметно. Классно придумано! – восхитилась я.

- Угу, нравится, - деловито улыбнулся он. – Экая хитроумная штуковина.

Хитренький Максик-изобретатель. Сначала я встретила его ненароком на Старом Арбате. Мы с приятельницей шли из бара Тайм Аут, было уже поздно, но, как всегда по выходным, многолюдно. И вдруг я уткнулась взглядом в мерцающие, словно большие звезды, огромные пейзажи. Рядом стоял автор. Познакомились, разговорились. Он пригласил в мастерскую. Недели через две выдалось свободное время, и мы нагрянули к Максу. Мастерская находилась всего в нескольких остановках метро от моего дома. Там весело угощались друзья художника, и мы как раз нарисовались в самый разгар застолья. Со всех стен на пирушку взирали с любопытством творения Макса, тоже вроде бы участвуя в общем веселье. Соучаствуя.

Провожая, Макс настойчиво упрашивал заглядывать, взял наши телефоны, но названивал, почему-то, одной мне. У нас долго длился телефонный роман, потом – встречи в барах, на вернисажах, где выставлялись его работы, а когда он однажды подвозил меня домой, перепутал маршрут, и припарковался у дверей мастерской.

- Заходи, так угодно судьбе, - сказал он.

Мы общались тет-а-тет за бутылочкой сухого при свечах. Макс поднял бокал, полюбовался густой красной жидкостью за тонким стеклом и сказал с мефистофельской усмешкой:

- Это не кровь. Это настоящее грузинское. Ну, давай…

Его смуглое лицо в темноте – с дьявольской бородкой – очерченное резкими тенями, светящиеся зрачки и ухмылки картин – нервный язычок пламени над свечой – липкое терпкое вино… Холодок жути…

- Ничего страшного, - ответил он моим мыслям. Просто во флуоресцентных картинах проявляется трансцендентная глубина, и от этого бывает улет за грань реальности. Тут дело не только в особых красках. У меня есть свой секрет, который я никому никогда не открою. Сия живопись раздвигает границы сознания и вводит в медитативный транс, некоторые картины вызывают явления, сходные с расщеплением психики, и полный улет, это покруче наркотиков. Но не все работы так действуют. Есть простенькие пейзажики, которые я пишу на заказ для оформления баров и ресторанов, они не несут особой психологической нагрузки, просто создают ощущение комфорта и уюта…

В барах, в которых мы бывали, висели его пейзажики и натюрмортики.

Макс поигрывал голосом, в котором звучали глубокие бархатистые нотки и слышалась музыка южной ночи, он рассказывал про странности своей личной жизни, и про свои бесконечные путешествия, про русалочьи острова и двухкилометровые пещеры. Мы допили третью бутылку и доели колбасу. И вдруг я ощутила себя высоко над креслом, в котором секунду назад блаженствовала – меня сжимали крепкие руки Макса, он нес меня в маленькую смежную комнатенку с диваном вдоль стены.

- Здесь удобнее беседовать, - произнес он. – И целоваться.

Его поцелуи оглушили меня. Да, он хорошо это умел. Он знал какие-то тонкости, и он прекрасно разбирался в женской психологии. Он умел быть по-особому ласковым. Чувствовался почерк опытного бабника. Но меня это не отпугнуло. Все, что произошло в следующие мгновения – часы – вечность – выпало за грань реальности. И я поняла, что такое трансцендентная глубина…

- Макс, ты дьявол… - прошептала я.

В ответ он продекламировал:

В белом пламени страсти

зарождается мгла,

сердце рвется на части,

все сгорело дотла…

- Ты сумасшедший, - простонала я.

- Нет, я просто немного чокнутый, как белая роза морфиниста, - сказал он севшим голосом.

С белой розой у этого смуглого жилистого брюнета не было ничего общего, разве что отблеск догорающей свечи в неистово черных зрачках.

Вот так-то, - заключила Ольга. – Таким уж неистовым самцом оказался один из моих друзей.

- Слушай, сколько же у тебя этих самцов было? – проворчал Серж, и стряхнул сигару на ее плечо.

- Дурак! – дернулась она. – Сколько надо, столько и было. А вот ты пока не рассказал ни одной нормальной эротической истории, все какие-то байки травишь. Я-то правду говорю, как на исповеди, а ты…

Она встала и отошла к окну. Устроилась на подоконнике, плеснула в бокал ликера.

- Какие байки? – обиделся Серж. – Какие байки! Между прочим, самый главный секс в моей жизни, это секс с самим собой, а точнее, с ней и с ним, что живут во мне. Вот когда занимаюсь этим с тобой, то на самом деле я через тебя вхожу внутрь себя и ухожу в поэта Леонида, который в это время входит в американку Леониду, и таким образом я трахаю Америку. Чуешь, где подлинная экзистенциальная глубина? Куда уж тебе со всем неистовством твоих самцов.

- Смотри не вычленись из самого себя квадратным корнем духовного спорыша, вслед за Солнышкиными и этой бабой, и не выпади в мочегонный осадок, - хихикнула Ольга, поставила бокал на подоконник и не спеша переместилась на тахту.

- Слушай, тебе не жарко? - сказал он, и метнул сигару в ее бокал. – А то могу натереть тебя мороженным.

- Не-а, - ответила она. – О, вспомнила очень забавную историю. У меня был приятель, детективы писал, Сашка Варенников, его все знают. Как-то он стал болтать, что за ним киллер охотится, ну ему никто не поверил, решили, что глючит с перепоя. А ведь и вправду оказалось. Он спрятался в каком-то захолустье, там его сбила машина, но он оклемался, только «сдвинулся» сначала. Все твердил, что он какой-то бизнесмен. Так ведь потом и впрямь бизнес раскрутил, и киллера этого нашел. И знаешь, кто оказался киллером?

- Кто? – напрягся бывший Александр. - Кто же?

- Киллером была Голый Пегас!

- Что-о-о?

- Ну, Голый Пегас. Кликуха такая. Стриптизерша в ночном клубе для геронтоманов, семидесятилетняя художница, у нее на ягодице татуировка: «голый пегас». Варенников по пьяни имел с ней близость, вскружил голову, а потом ужаснулся и свалил. А она - особа мстительная. Решила стереть его с лица земли. Но потом с ней разобрались.

- Вот как! – засмеялся Сержик. – Она киллер и Голый Пегас, старуха-стриптизерша!

- Ну да, она самая. Помнишь, выставлялась в ЦДХ в нижнем зальчике слева, ну как в фойе входишь, у нее картины еще такие гремучие, ну эта, как ее, Ветта Павлин. ****ь еще та, ее похождения пол Москвы помнит.

«Хороший сюжет для детектива», - подумал он.

Написать детектив о самом себе. Занятно. Нет, не занятно. Паршиво. Странно все вышло. Мистика проклятая. И все из-за его запоев. Но ведь не один же он такой запойный, миллионы людей на земном шаре страдают от этого. Так почему же именно к нему прицепилась вся эта чертовщина? Почему?

Сначала за ним гоняется какая-то старуха с пистолетом, хочет его продырявить. Потом на него обрушивается джип с богатым чуваком, который с ним меняется телами. Видно, чувак-то не простой бизнесмен, он, верно, как-то связан был с магией, что ли. Судя по блоку памяти в его башке, с ним все не так просто.

Да, Варенников не только ощущал себя в чужом теле, он еще и «зацепил» кое-какую информацию и об этом Сержике.

Вскоре он хорошо приспособился к своей новой роли. Он пил, гулял, нанял шофера и телохранителя, разъезжал на черном «джиппере», и успешно проматывал бизнес в казино и ночных клубах. Он чувствовал себя в полной безопасности, и кайфовал. У него не было никаких конкурентов – все они постепенно отпали, учуяв, что соперник спился.

Однажды, после казино и борделя, наш Сержик, как всегда теперь, совершал утренний променад перед сном. В 5 утра он прогуливался в парке возле дома. Жил он теперь в престижном районе на Ленинском, на улице Воронцовские Пруды. Парк был ухоженный, весь в цветниках и подстриженных деревьях. Гулял без телохранителя, один, т.к. писательская душа Варенникова внутри сержикова тела любила одиночество. Он обдумывал сюжет очередного детективного романа – его снова потянуло за перо. И он чувствовал, что роман будет недурен. Очень даже недурен. Так, размечтавшись, не сразу понял, что на пути возникло некое препятствие.

Сначала он увидел башку в черной маске, сквозь прорези блеснул колючий взгляд. Потом возникло дуло пистолета. И фраза, уже слышанная где-то:

- Люди слишком привыкли к жизни, и боятся смерти. А смерть, это всего лишь увлекательное путешествие в другую реальность…

- Кажется, у меня дежавю, - пробормотал Сержик. – В чем дело-то опять, не пойму, старуху голую пегасиху поймали, тело мое слямзили, обобрали до нитки, всю биографию творческую сперли, что еще-то теперь?

- Вот в теле все и дело, - пояснила маска. – Ну быстро в машину! И чтоб ни звука!

На дорожке парка торчал «Мерседес» с тонированными стеклами. Сержика схватили за шею, пригнули и пихнули в машину.

- Ничего не понимаю, - заныл он, лежа на заднем сиденье. – Что надо, отпустите, я денег дам, я не жадный, скажите хоть, что происходит…

И тут же получил удар рукояткой пистолета по голове. На некоторое время он потерял сознание. Когда пришел в себя, машина стояла на светофоре.

«Самое время бежать», мелькнула мысль. Он шевельнулся, но его тут же прижали к сиденью.

Ехали довольно долго. Машина прибавила скорость и стала плавно покачиваться, и он понял, что выехали на неровную дорогу где-то за городом. Сидящие с ним на заднем сиденье стянули с себя маски-шапочки, достали по банке пива и, прихлебывая, закурили, перебрасываясь короткими фразами. Открыли окна, стало свежо. Одного, коренастого с круглой башкой, звали Свищь, другого, бритоголового – Курга. Оба были в черных кожанках. «Братки» взялись за дело, - с ужасом подумал Сержик. – На что я им сдался?

Подъехали к дверям кирпичного особняка. Выйдя из машины, Курга осмотрелся по сторонам. Свищь обошел машину сзади и встал напротив Курги. Курга открыл дверцу.

- Приехали, вылезай, - сказал он с усмешкой. – Сейчас тебя вытряхивать будем из тела. Шаман ждет.

Свищь огляделся вокруг, швырнул под ноги сигарету. Приказал:

- Выползай.

Сержик неуклюже выбрался из машины. Ноги плохо слушались. Было жарко.

Курга подтолкнул его вперед. Водитель, такой же бритый, как и Курга, вылез из машины и двинулся к особняку. Сержика повели следом.

Внутри здания было прохладно. Стены мраморные, на полу – ковролин кирпичного оттенка. Огромное фойе, мраморная лестница.

- Вы не понимаете, с кем связались, - неожиданно для себя вякнул Сержик. - Я известный писатель Александр Варенников. Вам за меня головы поотрывают, я полковник казачьего войска… сейчас позвоню атаману и вас в лапшу порубают …

Тут он полез в карман за мобильником, но его снова оглушили ударом по голове…

Воздух сухо треснул и расстегнулся, как нейлоновая куртка. Внутри, в распахнувшейся глуби, дымилась смогом земля. Усеянная холодными футлярами жилых домов, холдингов, транспорта, пульсировала она под пленкой сероватого плотного газа.

Суть мягко прошла сквозь все это. Словно камень сквозь массу воды. И погрузилась в оболочку тела, размягшего в постели. Тело напряглось. Подергалось. Стало выходить из сна. Ладонь под небритой щекой сжалась в кулак. Ноги спустились с тахты. Тело вяло поднялось. Двинулось в проем бетонной перегородки. Прошло по переходу в другой проем. Тоненько затренькала вода. Запахло аммиаком. Бухнула канонада кашля. Человек стряхнул остатки сна, поежился, потоптался босиком на холодном кафеле, и пошел искать домашние тапочки. Чертыхнулся, нащупал ступней смятый задник домашней обуви. Душу сжала жесткая лапа злости, неприязни ко всему вокруг. Захотелось напиться.

По ночам наша суть, наши души летают

в бесконечном пространстве,

где космический свет,

и где нету дождя… -

послышалось ему в слабом потрескивании оконной рамы. Цветы на подоконнике качнулись от сквозняка. В зыбком мареве окна проплыл храм, похожий на огромную речную ракушку.

Это была реальность.

Между трамвайной линией и сигаретным киоском продавец цветов рисовал на асфальте акварельными мелками большое розовое тело женщины, его размывал дождь, и от этого оно зазывно блестело…

Из-за поворота вынырнула церковка – в слабом золотистом сиянии, подкошенная ветром, стремительная, словно «Летучий Голландец», - да, очень напоминала и по форме – она быстро настигла храм, прошла внутрь сквозь левый портал, вышла через купол наружу и вонзилась в смоговую высь, раскачивая сломанным крестом… Многорукая герань на окне повернула ладони к летучей церквушке, к покосившемуся кресту. Мужчина крякнул и поднял банку с водой для полива. Вода засеребрилась как в купели. «Чистая жидкость, без хлорки», - удивился он и понюхал банку. Пахло средневековым дождем. «Многого не замечаем в суете, вот ведь», - подумал, всматриваясь в окно. – «Впрочем, пора идти», - глянул на часы. Стрелки оторвались от циферблата и прыгали, как кузнечики в поле. «Значит, не пора», - сказал он себе и потянулся за пивом. «Цветы полить надо… Что уж, раз люди – существа с разумом детей и психикой сумасшедших и им нельзя показывать правду, нужна иллюзорность, стройная ложь, иногда назидательная, раз уж…»

Вторгаются не свои фразы в ход мыслей, и от этого все путается, и непонятно, что же сначала – пиво или цветы?..

И приведет их к гибели нелепая мелочность и жадность, никчемная суетность сгубит, беспорядок в поступках и мыслях, сгинут они, несчастные, от собственной жестокости и от глумления над собой, над сущностью своей… Чужие мысли мешают, как Сорина в глазу… Бревно в чужом глазу…

- НУ КАК ОНО, - прозвучало над ухом, и мужчина очнулся. И вспомнил все. Только не мог понять, кто он. Не то Александр Варенников, не то Сергей –Сержик – Сергунчик…

Открыл глаза, и взгляд уперся в чужое толстогубое лицо, обрамленное густыми длинными патлами.

- Я шаман, - шевельнулись губы, и низкий тембр, звуки, слова качнули воздух.

Сергей смотрел прямо перед собой в полном недоумении.

- Не узнал, конечно, - сказал шаман. – Помнишь наш курс? Мы ж учились вместе. Я – Эндэнэ. Вспомнил? Ну жить-то надо как-то, все ведь к чертям полетело в 90-х, вот и пришлось взять профессию от деда, он ведь у меня знаешь… Не переживай, будет нормально.

Варенников теперь узнал своего институтского приятеля. Эндэнэ из Сибири, да, это он. А тот словно отвечал на его мысли.

- Меня наняли, чтоб назад вас телами махнуть, но я решил сделать свой финт. Есть идейка. Я всех усыпил, а тебя вывез, ты в надежном месте. Останешься в этом теле при бизнесе, только ты этот бизнес больше херить не будешь. Сейчас удобный момент – все конкуренты отпали и переключились на чувака, который в твое тело одет. Ты как бы вне игры. Но теперь я начну свою большую игру, и ты будешь моей главной фишкой.

- Слушай, я рад тебя видеть, но играть не хочу, - с трудом ворочая языком, сказал Варенников. – Я выхожу из этого. Хочу свою жизнь, свое тело, своих друзей, хочу пить водку и писать детективы…

- Грешишь, друг, - Эндэнэ сузил в усмешке и без того узкие глаза. – Детективы. Зачем умножать зло?

- При чем здесь это? – возмутился Александр. – Сейчас издают только детективы, спрос рождает предложение.

- А ты рождаешь зло.

- Да все это пишут, даже Ольга.

- Ольга пишет ироничные мистические детективчики, довольно добродушные. В них нет отрицательного заряда.

- А ты откуда знаешь?

- Знаю. На то я и шаман. Ладно, отдыхай, ты проделал большое путешествие в астрале, набирайся сил, дремли, а я пока приготовлю тебе особый напиточек, – сказал Эндэнэ и вышел из комнаты.

Александр осмотрелся. Он лежал на полу на ворохе полуистлевших медвежьих шкур в маленькой комнатенке. На стенах висели непонятные предметы и пучки сухих трав. Остро пахло специями. Ему стало не по себе. Сделал попытку встать, но сил не хватило. Кружилась голова. Комната словно покачивалась, и он впал в забытье.

Очнулся он от грохота. Казалось, началось извержение вулкана, вспомнилась картина «Гибель Помпеи». Открыл глаза и остолбенел, хотя и так лежал бревном. «Звуки боевых действий…», - отметил он мысленно. В комнате было не продохнуть от едковатого густо-желтого дыма, окна повылетали, и шкуры были усеяны стеклянным градом. Видимо, снаружи палили из пулеметов по квартире. Эндэнэ сидел возле окна в позе лотос, словно изваяние, похоже, он окаменел. Пули с лязгом отскакивали от него, как от чего-то чугунного. Он то ли полностью ушел в молитву, то ли в заклинания, или это был улет в медитацию. Но за окном вдруг все резко стихло, а спустя несколько минут прозвучало два мощных взрыва. Дом покачнулся, но устоял.

… Потом они куда-то мчались на «джипе», Эндэнэ ожесточенно крутил руль, они сворачивали, пролетали сквозь пустырь, опять выскакивали на трассу, пейзажи за окном мелькали как в калейдоскопе, они уходили на время от преследовавших их двух «мерсов» и «лексуса», но три машины снова, как собаки, брали след…

Варенников полусидел на заднем сиденье, его трясло. От ужаса, от невыразимой жути он был бледнее трупа.

«Джип» перелетел через бетонную плиту и птицей приземлился на широкую тропу, уходящую в перелесок. Александр стал впадать в какое-то непонятное состояние, начался уход в прошлое, в котором он попытался спрятаться. Но в чье прошлое – то ли это была память его души, то ли память мозга Сержика… Неясно. Его страх осел на дно сознанья, а просторное, как чужая одежда, астральное тело отразило прежнее его существо и тот стародавний период, когда он частенько гулял по Арбату в обнимку с кокетливой пухленькой Леночкой.

Она, Леночка, застывала возле всех дельцов, торгующих псевдо-авангардной мазней.

- Какая гадость, Лен, идем отсюда, - оттаскивал ее он.

- Пусти, ничего не смыслишь в живописи, - вырывалась Леночка. –Это же авангард, философия подсознанья, психофизическая связь цвета и формы!

- Ты бредишь, что ли ? – возмущался он.

- Девушка права, – встрял длинный тощий тип, торгующий картинами. – Этот вид искусства воспринимают люди интеллектуально развитые.

Леночка торжествовала. А он удрученно рассматривал изображение волосатой пятки с глазом посередке, смотрел на зеленый пупок со щупальцами, жадно пожирающий дома, и бормотал:

- Ничего себе, если бы эти твари вдруг ожили и расползлись по улицам…

- Было бы очень весело, - щебетнула Леночка и шаловливо глянула на тощего типа. Тот осклабился, показывая желтые зубы.

Александр-Сержик пожал плечом. Ну стоит ли объяснять, что дисгармония в искусстве может привести к дисгармонии души и даже, возможно, к перекосу в экологии, к неизвестным последствиям? Не отсюда ли полтергейст и всякие штуковины такого порядка… Или он что-то не понял?

- А ты, несчастный консерватор, молчи лучше, - сказала, как куснула, Леночка. – На творческий полет ты не способен. Интеллект тю-тю! Уровень не тот.

Может, она права?

В тот день они крепко поссорились, неделю не разговаривали, и в отпуск он ушел один – она не захотела. Она теперь увлеклась торговцем авангардом.

Годы юности, он только после армии, его по блату пристроили в НИИ, работа нравилась, курьер… любовь, Леночка, ссора, которая забылась в отпуске, там были другие…

Лето, родной НИИ, многоэтажка тускло отсвечивает голубым кафелем в грязных подтеках, в холле прохлада и сонный вахтер, которому все равно, кто входит и выходит, в подвале сырость, груды хлама и выводок упитанных комаров, на крыше в ненужной теплице растут заброшенные кактусы самых причудливых форм, их никто не поливает, но им все равно хорошо. Ни в подвал, ни на крышу никто давно не заглядывает, разве что курьер от нечего делать, из любопытства, однажды. Заняты все очень.

Вот он, курьер, загорелый, в кремовых джинсах и черной майке, вернулся из отпуска. Лаборантка Леночка улыбнулась мило, как до ссоры, шаловливо и чуть виновато блеснула глазками и слегка покраснела. Но курьера это не проняло – что-то главное ускользнуло. Забылось. Только ноющая тоска по прежней Леночке, близкой и привычной, его первой после армии женщины, по всему тому, что он перечувствовал с ней, уже не вернется никогда, хоть из кожи вылезь, - эта тоска пару раз сжала душу…

- Завтра мы не работаем, тараканов травим, - сообщила Леночка, - все химией зальем.

- Вот как? – сказал он.

Сквозь миловидную оболочку девушки просвечивала другая, вдруг показалось ему, уже виденная однажды где-то в авангардной живописи форма, что-то вроде прожорливого пупка со щупальцами… Он зажмурился на миг, и вышел в коридор.

Химией заливать стали с утра. Раствор изобрел заведующий лабораторией, сверхъядовитое средство сразу от всего – от тараканов, мух и комаров, зажравших коллектив, которых обычные средства уже давно не брали.

Работали в противогазах. Начали с подвала. Про теплицу забыли. Туда и влез курьер Александр-Сержик, отдышаться и просохнуть после подвальной сырости и затхлости.

С упоением освободился от противогаза и спецодежды. Взглянул вокруг и… застыл в изумлении. Все цвело. Цвели кактусы! Большие ярчайшие цветы невероятных тонов покрывали игольчатые тела. Ну прямо авангард с Арбата! Курьера кольнуло воспоминание о ссоре. «Черт те что, может, Лена права, Тупой я, интеллект хромает? Ну нет, уж так, как они, и я смогу. Авангард, так авангард. Первый химик-авангардист к работе приступил!»

Он быстро приволок из лаборатории реактивы и, забыв надеть противогаз, принялся суматошно поливать кактусы. С упоением работал полтора часа. Устал. Присел на порог, отер пот, огляделся. Красота! Растения, тщательно орошенные, блестят и странно пахнут – не химическим средством, а по-другому, очень тонкий и настойчивый аромат, непонятный, неземной…От этого голова заболела и стало подташнивать, горло горько драло… Крупный кактус возле перегородки был похож на девичью фигурку в цветковой шляпке. Она была будто в игольчатом комбинезоне. Курьер взял керамическый горшок с растением и бережно спустился с ним во двор…

Дома, пристраивая на балконе чудной кактус, он подумал, что комары из подвала поднимутся в теплицу и прекрасно там оклимаются, еще, чего доброго, мутировать начнут от воздействия неизученного реактива. Он же смешивал все подряд, что под руку попадало. Это была совсем не та химия, которой обрабатывали подвал, там все было проверенное, созданное зав. лабом. А он, курьер, состряпал спонтанный реактив, да ведь вообще могло произойти что угодно, могла получиться взрывчатая смесь, и тогда хана всему! До него только сейчас дошло, что он натворил. Слава Богу, не взлетели на воздух… Но что-то может случиться. А может, и нет…

Отринув мысли, он занялся уборкой балкона, поставил там в угол кактус, потом перестирал накопившиеся майки, трусы и носки, замочил джинсы, принял душ. Потом, усталый, бухнулся в постель, уснул. Просто канул в сон, как в бездну. Без снов. Намертво. Так спят только в юности. А возможно, и в старости, не знаю, не дожила пока (тьфу-тьфу-тьфу, чтоб быть мне вечно юной и живой. Аминь.)

Вдруг среди ночи что-то внезапно разбудило его… Вздрогнул, разлепил веки, ошалело вглядываясь в темь.

Рядом с ним, на краю постели, кто-то сидел. Рука курьера потянулась к ночнику.

- Не надо! – женский голос властно остановил его.

Лунный свет просочился сквозь сбитую ветром штору и слабо осветил ладную девичью фигурку. Александр-Сержик поперхнулся от неожиданности. Слова застряли в горле.

Девушка была без одежды, совсем нагая, но в шляпе какой-то странной.

- Ну, здравствуй, мой похититель, - певуче произнесла она.

У курьера пересохло во рту, язык прилип к гортани. Хотел ответить, но лишь промычал и закашлялся.

А девушка, чуть помедлив, сказала:

- Так что же это, умыкнул меня, оторвал от родных и близких, а теперь не признаешь даже? Как это расценить? Не думай, я не упрекаю. С тобой все ясно: молодой, горячий, не совладал с чувством. Вы, существа, живущие в большом аквариуме, постоянно подвергаетесь коррозии, влиянию времени и пространства, странные вы. Мне вас жаль. На родине я рассматривала вас сверху сквозь стекло. Любопытно, вроде ящериц бесхвостых на задних лапах. И без конца болтаете.

Девушка придвинулась к Александру, обдав его густым цветочным духом. У него голова кругом пошла. Зажмурился.

- Но ты мне нравишься. Так что я не в претензии, - добавила она.

Курьер протер глаза и сел в постели. И в тот же миг упал плашмя под тяжестью девушки, прыгнувшей на него. Она была горячая и колкая, будто вся – с кончиков ступней до самой шляпки – сплошь покрытии мелкими иголочками… Колкая и прекрасная… Никогда еще ему не было так хорошо…Казалось, внизу живота вспыхнул бенгальский огонь, осыпая все его сущность искрами жгучего блаженства…

Лунный свет истаял, утонул в океане темноты. Александр, стиснутый колючей девушкой, опрокинулся на смятое одеяло. Незнакомка вдруг оттолкнула его, но тут же стала целовать быстро и обволакивающе, словно на доли секунд он проваливался в вакуум… Потом что-то жгуче и шквально прокатилось по его смуглым плечам, шее, губам, груди, животу… Раскаленные песчинки блаженства сожгли тело, вывернули и скрутили в тугую пружину его чувства, всю его мужскую суть, растворили и выплеснули его душу внутрь неведомого существа… Настойчивый запах неведомых цветов преследовал его во сне…

Утром девушки в комнате не оказалось. Александр обыскал всю квартиру – тщетно. Никаких следов. «Это был сон», - решил он.

Когда принимал душ, заметил, что тело сплошь покрыто мелкими красными точками кровоточащими ранками, будто спал с ежом. «Ни фига себе! Во сны снятся!» - удивился он.

День проскочил как обычно. На работу идти не надо было в связи с «санитарной неделей», так как НИИ основательно протравили и ждали результатов. И он отправился с другом в Тверскую область кататься на байдарке. А когда вернулся, в квартире что-то изменилось. Сам воздух был другой. Следы генеральной уборки, свежесть, цветочный дух.

«Что за фигня?!» - удивился он. – «Или это был не сон неделю назад? Бред какой-то»… Сердце екнуло.

Девушка пришла ночью. На этот раз все было по-другому. Он был в ней так, будто его вывернули наизнанку и подключили к высоковольтной линии. Его трясло, вся его мужская суть искрила, мозги замкнуло, замыкание было в душе, в сознании, в сердце… Девушка смеялась и сыпала колючими шутками, которые отскакивали от его помутившегося разума… А под утро он стал одинок и измучен... Лишь холодная, нежилая какая-то чистота и цветочный запах, и колючка на полу впилась в его босую ступню…

Целый день промаялся, слоняясь из угла в угол, его словно отравили. Повалился на постель, проспал до ночи, до встречи с ней… И опять, и опять… Потом она вскочила так неожиданно, что он ничего не понял, легкая и тонкая, скользнула в сторону балкона, как тень исчезла в проеме двери…

Потом была работа в НИИ, как всегда, но не как всегда – ему все стало по фигу, он ждал ночи… Он мучился… Он хотел знать о ней все… Но не получалось… Женщина-мираж... Она не отвечала на его вопросы, только мучила… Каждый раз с наступлением вечера Александр, дрожа от нетерпенья, решал: «Ну теперь уж точно добьюсь ответа, ну я ей устрою, если не будет отвечать, ну вот теперь она не отвертится у меня…» А под утро, истомленный и счастливый, думал: «А, в сущности, зачем? К чему ставить точки над «и»? Мало ли, кем она может оказаться? Потянет за собой проблемы… Нет, лучше уж не ворошить… Не хотела сказать сразу, и не надо. Может, у нее на то есть причины…»

Он ни разу не видел ее при дневном свете. Теперь она приходила без шляпы.

Потом начались холода. Алик перенес свой кактус с балкона в квартиру, поставил на кухонный подоконник. Он отметил с удовлетворением, что растение вписалось в интерьер причудливо и живо, размером оно стало почти с человека, большой цветок отцвел и осыпался, изменилась и окраска: стала зеленовато-матовая, русалочья, потусторонняя, иголочки превратились в чуть жестковатые ворсинки, лишь на месте цветка они были длиннее и толще.

«Потрясающий эффект химио-авангардизма», - подумал Александр, и в пылу восторга поцеловал цветочный горшок. – «Ну я прямо Пигмалион! Во даю! Знай наших!»

Дождь размыл средневековье и просочился в дыры, проеденные – словно молью – химическим туманом, в котором тусовались обломки рухнувшей причинно-следственной связи… Средневековый храм болтался по улице, как некая дрянь в проруби, и скручивался в речную ракушку. Нарисованная на асфальте баба была не пуританка, а путанка с ошалелым взглядом, и в лохмах ее запутался сломанный крест… Окно сквозь зеленые пальцы герани украдкой заглядывало в глаза - цвета шоколада с примесью хны – горевшие на небритом лице мужчины… Коллектив НИИ изготовил коньяк и отмечал в лаборатории исчезновение насекомых. Комары спасались наверху, на крыше, в теплице, и, подыхая, сыпали серую крупу яичек в горшки с кактусами. В горячем химическом мареве теплицы жила комариная кладка, зрело непостижимое поколение комаров-мутантов, крупных, диспропорциональных и жизнестойких… Они алчно пожирали малые растения и спонтанно скрещивались с мутирующими большими… Одиноко шумели первые кактумары – гибриды кактусов и комаров, колючие растения-насекомые, кровососы, летающие хищники. Первое, незрелое поколение копошилось в керамических горшках, лакало остатки реактивов в банках, забытых курьером, сосало сок старых погибших кактусов. Но генетическая память о вкусе крови уже пробуждалась… Дни свернулись в спираль и вворачивались в пространство, сквозь которое, дребезжа и качая вагонами, тянулась гирлянда трамваев. Коллектив НИИ на сей раз изготовил альмандиновый спирт и стал отмечать юбилей, распахнув окна в очередное лето, никто не желал уходить в отпуск. И молодой курьер тоже. Сейчас он помчался домой, чтобы привести себя в порядок после беготни по жаркой пыльной Москве… Вошел в подъезд своей пятиэтажки, поднялся в квартиру, побрился, переоделся, распахнул балконную дверь, вынес туда – на самый солнцепек – свой чудо-кактус, и увидел за шиферной перегородкой соседа Жору. Жора – тридцатилетний девственник, закомплексованный и общающийся только с мужчинами, был добродушен, неповоротлив, на его круглом лице с пухлыми девичьими щечками почти не было подбородка, узкая полоска рта с блеклыми губами была тоже малозаметна, зато выделялись круглые желтые глаза, что придавало ему сходство с большой совой. В мужской компании он чувствовал себя легко и непринужденно. А женщин побаивался. Александр в душе посмеивался над ним.

- Что это у вас за скульптура, Саша? – спросил Жора, перегибаясь через перегородку и разглядывая растение. – Афродита в цветочном горшке?

- Это кактус, - улыбнулся курьер.

- Да что вы! Он прекрасен!

Александр спешил. Он быстро вернулся в комнату, провел расческой по волосам, и выскочил из квартиры.

К празднованию слегка опоздал. Все уже сидели за столами, сдвинутыми буквой «Т». Шампанское, шипя и пенясь, лезло из бокалов, оно была ярко оранжевое. К розовой скатерти липли красные икринки. Салат – словно луг в снегу – утопал в майонезе. Деликатесы переливались и таяли на сервизных тарелках. Наступал черед более крепких напитков и горячих мясных блюд. В стеклянных графинах нежно посверкивал спирт. Александр сел на свободное место рядом с лаборанткой Леночкой, раскрасневшейся от вина, с особенно блестящими сегодня глазами, с розовой лентой вокруг головы.

- А я специально для тебя место заняла, - доверительно сообщила Леночка, кокетливо повела плечиком, и вдруг…

- И-и-и!..- издала она отчаянный визг и вскочила ногами на стул, лицо ее перекосилось от ужаса.

Вмиг оборвался шум застолья, и все обернулись в сторону лаборантки, перепугано утаптывающей каблучками сиденье стула. Она уже не визжала, звук застрял в горле.

Все посмотрели туда, куда уперлась взглядом девушка. Александр тоже взглянул, и, вытаращив глаза, вскочил. На пирующий коллектив пикировали зловещие насекомые величиной с крупные кактусы. Это и были кактусы. Правда, они очень смахивали на гигантских комаров. Налитые, мощные, с игольчатым покровом и большим жалом, они выбирали жертву, целились, лениво взмахивая скошенными, как у «Боинга», крыльями.

Первой жертвой стала пухленькая Леночка. Вскрикнув, девушка упала замертво.

Научный коллектив взревел, словно взбесившееся стадо. И лавиной, все сметая, покатился по вмиг перевернутым столам и разбросанным стульям, по растекающимся и размазанным яствам… Все превратилось в хаос, в котором мелькали перепуганные землистые лица… В дверях забурлил людской водоворот… Стали сигать из окон… Александр бросился на пол, откатился к стене, сработал армейский инстинкт. Вжался в бетонное перекрытие боком, накрыл голову руками… Быть раздавленным и размазанным как салат по паркету – противнее, чем смерть от кактумаров…

Он помнил только, как выскочил через запасной выход, про который все в панике забыли, как добрался до дома, как свалился на тахту и впал в забытье, как отлеживался сутки… Но все это было словно в тумане… будто и не с ним… Потом он выполз на балкон. Отдышался, слегка успокоился. Надо привести в порядок мысли, полить кактус…

Но кактуса не оказалось. Горшок сиротливо скучал в углу. На влажной еще от вчерашнего обильного полива земле был отпечаток маленькой ступни.

«Чертовщина… Похоже, у кактуса выросли ноги, и он ушел… Продолжение того кошмара? Или я пьян?...»

Блекло-оранжевая муть затянула балкон, за перилами которого зернисто пучилось небо, головной болью вползая в горячий коричневый глаз на пятке сознанья…

Предательская бодрость. Ненужная темнота. В эту ночь незнакомка не пожелала явиться. Долго ворочался, ждал, вставал и бродил по квартире, слонялся из угла в угол, зажигал и гасил свет, томился…

С улицы донесся женский смех, и голос соседа Жоры. Да не с улицы, пожалуй. Нет, это с соседского балкона.

Александр неслышно вышел, встал возле перил, там где перегородка, стал всматриваться. И увидел. Да это же…

Там, на соседском балконе стояла молоденькая девушка с короткой прической, с русалочьей кожей, с точеной фигуркой. Рядом с ней сосед-девственник Жора подставлял луне глупо-счастливое лицо… А может, уже и не девственник… Девушка перегнулась через балконную перегородку и, глядя на Александра, произнесла:

- Приветик! Ты все хотел знать мое имя. Так вот, меня зовут Леда. А теперь тащи-ка свой ликер, которым поливал меня. Разопьем уж.

От промелькнувшей догадки свело скулы, жесткая лапа ревности сжала душу. Но он выдержал это…

Всю ночь смаковали стимулятор «Авангард» в Жориной квартире. Задуревший и размягший душой курьер преподнес Леде забытый Леночкой халат и бижутерию. В мешковатом халате и аляповатых клипсах Леда казалась удивительной и пикантной. «Моя Галатея», – нежно плескались мысли, разгораясь и жарко опутывая душу, со дна которой поднималась злость на нелепое присутствие Жоры, на неприятный химический вкус напитка, на утро, неотвратимо вползающее в дом с распахнутого балкона…