Пусть будет земля (Повесть о путешественнике)

- Александр Васильевич, - решился вставить Надеждин, - вот вы ночуете то в тайге, где бродят тигры и волки, то в пустыне, где за караванами охотятся разбойники, то на львов идете. Вам, что, не знакомо чувство страха? Вы не боитесь за свою жизнь?

- Что вы, Иван Федорович! Когда слышишь львиный рев, страх пробирает до самых костей. Но я почему-то всегда верил в свою звезду. В самых отчаянных случаях старался сохранять присутствие духа. Потом... к постоянной опасности привыкаешь, как привыкаешь к ветру, к холоду.

- Ну а если...

- А если... От своего не уйдешь. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Помните, у Державина?

Жизнь есть небес мгновенный дар!

Устрой ее себе к покою

И с чистою твоей душою

Благословляй судеб удар!

- Хорош покой. И параллель... Ваш Державин - эпикуреец. Пиры, шекснинска стерлядь... придворные балы... А ваше кочевье... Да, это нечто противоположное, мягко выражаясь... Такое отрешение, я бы сказал.

- Почему же отрешение? Совсем наоборот. Мне кажется, я там общаюсь с миром ближе, теснее. Каждый избирает то, что ему любо, или то, без чего он не может... Я доволен тем, что получаю от жизни.

- Вы, наверное, не дорожите жизнью? - не унимался все по-своему понимавший Надеждин.

- Как можно, Иван Федорович? Напротив! Как бы это объяснить? Ну вот, как существует строение Земли, так существует и строение духовной жизни человека. И в ней текут реки наших судеб. На Руси говорят: "На Бога надейся, да сам не плошай". Если человек плошает, значит, он хочет прожить как бы нахлебником у самой Природы. И он в этом случае не сможет войти в русло своей судьбы. Настоящий человек, я полагаю, должен иметь это русло, должен искать его, пробивать, расчищать. Созидать, как созидает свое русло река. Тогда и происходит соединение предначертанного с добытым. Ну, а если начертано... то знаете, "кому надлежит быть повешенным, тот не потонет".

Если бы тихие Надеждины предвидели, какие самумы впустили они в свой дом!

Маленький Миша станет географом-исследователем, участником первых советских комплексных экспедиций 20-х годов, в июле 1941 года добровольцем пойдет в ополчение.

Наташа... Впечатлительная пятнадцатилетняя девочка влюбится в Александра Васильевича. Не по-детски. Будут томить сны: вот она вырастает, ей шестнадцать; Елисеев приходит и просит у мамы с папой ее руки, а она, она - согласна, согласна! Это были мечты. Сколько раз она высчитывала: когда ей будет шестнадцать, ему будет... тридцать восемь. В книгах и в рассказах взрослых она жадно внимала историям, когда разрыв в возрасте был велик. Но она не могла ответить даже себе самой, почему ничего не будет. Она это предчувствовала. Может быть, болезнь Алисы делала ее в глазах Наташи эфемерной, не реальной женой ее кумира. Она краснела перед Алисой, не умея прятать свои чувства к Александру Васильевичу. Она видела, как беззаветно любит Елисеев жену, страдала и в то же время наслаждалась его любовью к Алисе. Она страдала оттого, что сама любила прекрасную Алису, но так получилось, что любила ее Наташа через свою любовь к Елисееву. Мудрая и чуткая Алиса, единственная понимала все и была предельно внимательна к девочке.

Когда Елисеева не стало, Наташе было именно шестнадцать. Среди потрясенного семейства Надеждиных она единственная держалась собранно. Выхаживала заболевшего Мишу, помогала по хозяйству родителям, которые тяжко переносили утрату. И то, что Елисеев умер в своей постели в Петербурге, умер от "мирной" болезни, никак не укладывалось в их уме.

Наташа повзрослела, стала еще тоньше, одухотвореннее. Темные волосы, высокий светлый лоб, огромные глаза...

Фернан Пижо подружился с Елисеевым во время одного из путешествий и, как обещал, приехал к нему в Петербург. Узнав о безвременной смерти друга, разыскал его жену. Состояние здоровья Алисы и без того было безнадежным, а свалившееся на ее плечи горе совсем подкосило ее. Она скончалась следующей осенью...

Алиса еще при жизни Елисеева поняла, какое юное, цельное, высокое чувство питала Наташа к своему кумиру - Александру Васильевичу. И теперь она жалела девочку даже больше, чем себя. Когда представился случай, Алиса ввела месье Пижо в дом близких ее покойного мужа. Наташа пребывала в трауре. Но она не могла отказать Алисе и приняла дружбу добряка француза. Он стал частым гостем, внося живую, легкую атмосферу в дом. Зная о страсти месье Пижо коллекционировать портреты красавиц мира, Наташа не могла и подумать, что в этой коллекции ее портрет займет главное место, и сфотографировалась у месье Пижо по настоянию матери - на память.

А месье Пижо не на шутку влюбился в русскую красавицу. И вот однажды французский друг пришел в дом к Надеждиным просить руки их дочери...

Мать и отец молчали. Фернан им очень нравился. Они ждали, они верили, что их дочь оправится от юных грез, притупится первое чувство и она выйдет замуж. Но расстаться... Долго плакали, обнявшись, все трое.

- Я знаю, я виновата перед вами. Знаю, что принесу вам много страданий, мои дорогие... если не уеду. Я поняла: я должна уехать... У меня нет другого выхода...

- Конечно, доченька... будь по-твоему... - кажется, первый раз в жизни произнес решительным голосом Надеждин. - Ты будешь ездить к нам в гости. Это невозможно, это так страшно, если мы не будем видеть тебя подолгу!.. Ты нам пиши чаще, - добавил Иван Федорович, не выдержав тона до конца, и, стушевавшись, вышел.

Жених Наташи полюбил все русское. Он начал читать Толстого и Достоевского. Он бы даже стал русским крестьянином, если бы невеста этого пожелала. Но Наташа решила уехать.

- Здесь я буду приносить страдания близким, - сказала она тогда Алисе, как будто оправдываясь.

Елисеев, говоря о судьбе, которую сам себе избирает человек, имел в виду, наверно, и близлежащие судьбы. Судьбы, как реки, которые не только для самих себя пробивают русло, но и орошают поля вокруг, широко разливаются в половодье, гремят водопадами, спасают жаждущих, соединяют города, влияют на климат. Есть, наверное, неведомая нам еще география у того духовного мироздания, о котором говорил Елисеев. Он говорил, что судьбы, сплетаясь друг с другом, сходятся в едином океане человеческих судеб.

Зачем ты ходишь по свету?

Море и земли чужие,

Облик народов земных

Все предо мной, как живые,

В чудных рассказах твоих...

В Лесном вечерами

Миша, запыхавшись, примчался с известием.

- Морское путешествие на Дальний Восток! Вечером Александр Васильевич будет рассказывать! Андрей Георгиевич к нему приехал!

- Наконец-то опять послушаем доктора!

Вся надеждинская семья сразу засобиралась. У Александра Васильевича сегодня, после большого перерыва, был опять приемный день.

В доме доктора младшие Надеждины ощущали себя людьми приближенными: рассаживали гостей, вносили стулья в гостиную, поливали растения, успокаивали животных, взволнованных приходом чужих людей.

Кроме семьи Надеждиных послушать о его путешествии на Восток в этот раз пришли еще некоторые друзья и соседи по даче.

Местный коллега Назаров Константин Иванович, ветеринар, постоянно лечивший зверюшек Елисеева. Для Александра Васильевича он навсегда остался еще и комендантом финской крепости, другом отца, родным человеком. Несмотря на разницу в возрасте, они были привязаны друг к другу. Их объединяло не только отношение к жизни и любовь к природе. Овдовевший, одинокий старик находил удовлетворение в общении с Александром Васильевичем, своим крестником, который родился и рос на его глазах. Через несколько лет после рождения Саши Назаров, служивший в Свеаборге, в отдалении от Петербурга, за свои слишком свободолюбивые взгляды был сослан в далекие края, о которых сегодня вечером предстояло услышать от доктора.

В политической ссылке "за сеяние смуты среди солдат по поводу "истинного" освобождения крестьян от крепостного ига" Константин Иванович начал ветеринарить. Спасал таежную живность, которую несли к нему охотники, лесники и крестьяне всей округи. Ссыльные жили в тесной дружбе с местным населением. Жандармы трусили и старались смотреть на это "сквозь пальцы". Они рассуждали примерно так: "Власть далеко, а здесь все может случиться". Назаров стал там в своем роде знаменитостью. К нему потянулись люди не только с больными животными. Нередко вместе с лекарствами, медицинскими книгами и брошюрами он давал читать и нелегальную литературу.

Супруга Константина Назарова, несмотря на свою болезнь, оказалась женщиной сильной духом и по примеру жен декабристов поехала вслед за мужем. Они прожили в Сибири в общей сложности двадцать лет. Когда "Александра-освободителя" не стало, как раз вышел срок пребывания в ссылке, но Назарову навсегда было запрещено проживать в Санкт-Петербурге. И Константин Иванович поселился в Лесном.

Однажды вечером после возвращения Елисеева из очередной поездки Назаров пришел к нему. Хозяин не узнал в сгорбленном, кашляющем, морщинистом человеке бравого офицера - коменданта крепости и старинного друга отца. Да и самого Сашу Елисеева узнать было мудрено. Назаров замялся, потому что неожиданно для себя назвал его по имени - Сашей, а доктор, тоже думая, что это пациент, и все еще не узнавая Назарова, подсказал: "Александр Васильевич, - и добавил: - Милости прошу". Старик окончательно смутился и так никогда больше не решился, несмотря на извинения и уговоры Александра Васильевича, назвать его Сашей. На Константина Ивановича глядел немолодой, казавшийся много старше своих лет, плотно слаженный, подтянутый человек, одетый в сюртук и сапоги. Утомленные глаза доктора казались особенно мягкими на благородном, волевом лице, обрамленном аккуратной темной, с бронзовым отливом, окладистой бородкой, а над губами, чуть светлее, кудрявились рыжеватые усы.

Пропели первые петухи в деревне, возвещая приход нового дня, а они все сидели, вспоминали Свеаборг, Сашиного отца, природу Финляндии, много говорили о тайге и ссылке, о близких и близком им одним. Не было уже в живых родителей Саши, не было и жены Константина Ивановича. Елисеев понял, что Назаров совсем одинок. В беседе выяснилось, что дети друзей Назарова по Финляндии - Надеждины живут здесь, неподалеку. Благодаря этой простой, доброй, отзывчивой семье он и прижился в Лесном. И они-то и рассказали Константину Ивановичу об их чудесном соседстве с доктором-путешественником, с которым их свела счастливая судьба.

Елисеев обрадовался: Надеждины были ему симпатичны, они заботились о его Алисе, как о родной. Он часто и надолго оставлял ее ради своих поездок и был спокоен, что она не одна. А теперь у нее будет еще друг, как настоящий отец.

Константин Иванович очень внимательно относился к литературным трудам Елисеева, с нетерпением ждал его книгу "В тайге". Доктор, в свою очередь, весьма поощрял устные рассказы Назарова о животных. Старик сочинял много интересных историй о таежном зверье и очень мило импровизировал, описывая проказы питомцев елисеевского зоопарка. Дети, да и взрослые, веселились, узнавая в них своих "старых знакомых".

Сегодня вечером пришла к Елисееву и Анна Ивановна Велимуг. Ее младшенький, Коленька, жил временно у доктора. Он уже окреп после тяжелой болезни и в свои пять лет, как и другие дети, проявлял активный интерес к домашнему зверинцу.

Анна Ивановна появилась в Лесном совсем недавно. Глава семьи служил военным врачом в Кронштадте, а жена приехала с ребенком ненадолго в гости к друзьям. И тут ее Коленька заболел. Приезжал профессор из Петербурга, много расспрашивал, давал советы, но не помог. Мальчику становилось хуже.

Уже и две старушки предрекли: "Ребенку не жить", уже и садовник, поливая цветы под окном, за которым маялся удушьем мальчик, снял шапку, а Анна Ивановна, узнав, что из поездки только что вернулся доктор Елисеев, побежала к нему "за чудом". И чудо совершилось: доктор ртом отсасывал дифтерийные пленки из горла мальчика, пока Коленька не задышал свободно...

Больной выздоравливал, а Елисеев тем временем сам заинтересовался им: разного цвета глаза и слишком продолговатый череп делали его ребенком необычным. И доктор предложил матери перевезти его на время болезни в свой дом для постоянного наблюдения.

И каждый вечер теперь у постели Коленьки воскресали разнообразные картины в увлекательных рассказах доктора-путешественника. Мальчик поправился от крупа и "заболел", заразившись от доктора... Африкой.

- Вернул мне ребенка, - не уставала всем повторять миловидная женщина, улыбаясь, и глядела на Елисеева широко открытыми немигающими глазами.

Позже они очень подружились и, несмотря на то, что и в Петербурге, и в Лесном не могли часто видеться, не теряли друг друга из виду. И в каждый свой приезд Елисеев продолжал навещать маленького друга Коленьку, все больше и больше увлекая его своими путешествиями. И когда Николай Велимуг в 1913 году будет возвращаться в Россию с бесценными экспонатами для Петербургской Академии наук и Кунсткамеры из своего третьего африканского путешествия, а розовые чайки южных морей сменятся северными птицами Балтики, он еще раз вспомнит человека, спасшего его в детстве от смерти и указавшего ему путь в Африку.

Сегодня к Елисееву приехали гости из Петербурга. Среди них - его родная сестра Людмила. Она была приглашена с другом, но приехала почему-то без него, чем очень взволновала чуткую Алису. Поиграла с ребятами Надеждиными, послушала музыку, потом рассказ брата о путешествии, но участия в разговорах не принимала. За ее обычной приветливостью и сдержанностью доктор улавливал некоторое смятение; он отнес его за счет того, что Людмила сегодня одна, и не придал этому значения. Но когда в течение целого вечера Людмила не произнесла ни слова и рано собралась уезжать, Александр Васильевич спросил ее о самочувствии. Сестра ответила, что им надо серьезно поговорить, но сегодня этот разговор не к месту, потому в четверг она заедет к нему в Петербурге...

Другой гость - его товарищ и спутник по поездке в Египет Андрей Гранов. Щеголеватый статный красавец ревниво относился к своему другу. Он прислушивался к доктору, но внешне старался казаться независимым во взглядах и суждениях.

Ему, наверное, было нелегко, потому что он не мог подражать доктору в его возвышенной целеустремленности из-за чиновничьей и материальной зависимости от высокопоставленного отца. Елисеев держался доброжелательно и всегда ровно, а у Гранова порой проскальзывали фальшивые нотки. Он даже мог в виде шутки "задираться" в разговорах по мелочам, чтобы показать свою особую, отличную от других близость с другом. Доктор прощал ему эти нелепые мелочи, ценя его чувство товарищества в совместных поездках, деловитость, смекалку и мучительные поиски самого себя.

Надеждины принесли с собой лукошко морошки, которую - они знали доктор обожал, особенно розово-янтарное варенье из этих родных ему северных ягод.

Женщины отправились хозяйничать.

- Мы ждем от тебя, Саша, невероятного, - сказал Гранов, удобно усаживаясь в кресле и вдыхая аромат свисающей по краю окна заморской гирлянды. - Я, собственно, и выбрался за город, чтоб послушать, как ты справился с необычной ролью в твоей поездке на Восток. Ты и словом не обмолвился об этом на Цейлоне. Я от отца узнал, что ты при перевозке переселенцев на Дальний Восток был назначен не только врачом, но и начальником партии.

- Признаюсь, мне было действительно нелегко в одном лице совмещать врача, переводчика, начальника партии переселенцев, добытчика и распределителя продовольствия, лектора, затейника и еще... священника.

- Вот это да! - вскрикнул Миша и захлопал в ладоши.

Вся компания тоже оживилась.

- Подожди, подожди, все по порядку. Как же ты справился со всем? Это же не твое амплуа.

- Ты-то знаешь, Андрей, как давно я мечтал посетить манившие меня наш Уссурийский край, Цейлон, Японию. Правда, я не думал, что мне придется помимо врача и переводчика еще чем-то заниматься на пароходе. Об этом я узнал уже в Одессе. Государство оплатило мне командировку. И чтобы увидеть тот отдаленный край, я согласился выполнять все эти обязанности и ничуть не жалею... Во время плавания мне удалось наблюдать за тысячами русских людей, никогда не выезжавших за пределы родной деревни и перенесенных под тропики при самых исключительных условиях. Это самое, как ты говоришь, "амплуа" давало мне такую возможность.

Елисеев остановился, улыбнулся и добавил:

- А потом я, конечно, полез в дебри тайги... Так что, Андрей, в этом бурлящем мире все может случиться. Даже то, что кажется на первый взгляд невероятным.

- Но согласись, большинство смертных "бурлят", подобно деревьям, на одном месте.

- Деревья не бурлят. Они поют в лад в хоре земных песен, они знают свое место. Но я постараюсь ответить тебе. Когда Геродота две тысячи триста лет назад спросили: "Друг! Для чего ты ходишь по свету? Какая тебе от этого выгода?" - неутомимый путешественник и писатель ответил: "Я не ищу никакой выгоды. Но я не могу сидеть у себя в углу. Не могу! Сидеть в своем углу еще тяжелее, чем плавать по бурному морю!"

В те времена греки называли себя "самым лучшим народом". Всех других они считали варварами. Но каждый из тех других народов считал "лучшим" себя. А вот Геродот, побывав и у финикиян, и у персов, и у евреев, и у скифов, научившись разбираться в людях, ценил и уважал все народы. Он говорил: "Хорошее - везде хорошо, а худое - везде худо".

Так бесконечно давно были определены два основных качества подлинного путешественника, движимого любовью к Знанию: бескорыстие и человеколюбие.

"Придет время, когда то, что теперь от нас скрыто, будет выведено на свет упорным трудом человека, - писал древний римский мудрец Сенека. - Наши потомки будут удивляться, что мы не знали таких простых вещей!"

Так было определено третье качество подлинного путешественника - труд.

- Ах, Саша, вечно ты со своим предназначением, со своим местом в жизни, с неотъемлемостью от природы. Ты - чудак. Все за горизонт смотришь. Посмотри хоть раз вокруг себя. Люди живут своими земными радостями проще, легче... А ты... Я недавно прочел мои записи. Десять лет назад в Египте ты был таким же; помнишь, противопоставлял себя человечеству с его влечениями, слабостями.

- А я тоже за предназначение, как Александр Васильевич! - раздался голосок Наташи.

- Разве я мог рассчитывать, уважаемая мадемуазель, - наигранно отчеканил Гранов, - на ваше расположение? Вы так слепо увлечены идеями вашего учителя. Я ведь не ошибся - учителя?

- Все, что делает Александр Васильевич, прекрасно! Разве вы этого не видите? - покраснела Наташа и от обращения "барышня" и от слов "слепо увлечена".

- Прошу великодушно простить, позвольте мне, - робко начал старший Надеждин.

Все примолкли, потому что обычно Иван Федорович предпочитал молчать и внимать.

- Мне кажется, вы допускаете ошибку, Андрей Георгиевич. Александр Васильевич не противопоставляет себя миру, а единится с ним. Романтическое противопоставление природы тесноте людских обществ действительно в рассуждениях нашего доктора есть. И видится ему, простите, величайшей ошибкой и непоправимой трагедией жизнь человека, променявшего природную волю на мирской плен. То, что люди считают "земными радостями", оправдывая их разнообразными формами, - это, по философии доктора, отход от мира, от самих себя.

- Ну вот, окружил себя союзниками, напали на меня одинокого, отшутился Гранов, и беседа вошла в нужное русло.

- Любезнейший Андрей Георгиевич, Александр Васильевич так ждал вас, и мы вам очень, очень рады! - сказал Назаров. - Но мы - "большинство смертных", как вы изволили заметить, "сидим на одном месте" и наши "маленькие радости" - это узнать о природе и людях далеких краев из уст Александра Васильевича. Как раз именно благодаря вам мы сегодня имеем честь послушать еще один интереснейший рассказ.

- Я бы хотел поведать о бродяжничестве по восточному краю России, где мой друг провел долгие годы, а я только чуть-чуть прикоснулся к нему... Я на всю жизнь благодарен Константину Ивановичу за то, что он пристроил ко мне когда-то нянькой Петра - солдата, старого своего денщика.

- Александр Васильевич, голубчик! Как так? А про плавание? Полно-те, Александр Васильевич, неловко мне слушать даже такое! Вы дитя леса, и это определило вашу судьбу, а вовсе не мой старый денщик.

- Я с вами совершенно согласен, Константин Иванович. Александр сам определил свою судьбу. Именно эту философию он и развивал еще в Египте, десять лет назад. Я вам непременно как-нибудь почитаю мои египетские записи... И что там! Милый Константин Иванович и вы, Наташенька, простите меня великодушно, я и сам приехал, чтобы послушать. Потому что хоть и много езжу, но не свободный я духом бродяга, как наш общий друг, я всего лишь функционер и вижу вокруг себя в большинстве своем таких же, как сам. И не понял я еще своего предназначения в жизни. Просто я немножко подстрекал Сашу, чтоб он побольше рассказал вам.

- Так вот, плавание на небольшом, плохо оборудованном, переполненном вдвое французском судне, с французской командой, было для меня небесполезным, но невероятно тяжким. Я ждал вас с рукописью и настроился, чтобы рассказывать о тайге. Ася, поиграй немного, милая, а я подумаю, с чего начать...

Сошел на северную землю прохладный туманный вечер. Алиса Сергеевна в белом воздушном платье на мгновение застыла над клавиатурой в мерцающих огоньках оплывших свечей. "Бедная моя Ася, - думал Елисеев, вместо того чтобы сосредоточиться для рассказа. - Заболела в тюрьме чахоткой и, не поправившись, уединилась в Лесном. Она знает, как дорога мне, а замуж не идет - не хочет связывать меня своей болезнью, да, видимо, не только ею, но и своей "ненадежной репутацией". Как же она мучается этим и верит, что так для меня лучше. Бедная, любимая, единственная Ася. Ты у меня одна. Только ты и есть..."

Елисеев вспоминал, как к нему пришел с предложением о совместной поездке в Египет сын товарища министра - Андрей Гранов... Алиса тогда была уже арестована по распоряжению его отца. Вскоре после возвращения Елисеева и Гранова из египетского путешествия Алиса Ольшева была освобождена и сразу же ушла из своего дома к Елисееву. А он сдал экзамены в военно-медицинскую академию и, получив диплом военного врача, служил в течение пяти лет в полевых войсках, в госпиталях, на Кавказе, в Финляндии. Ольшева первое время сопровождала его повсюду.

Назаров, жалея больную Алису, как собственную дочь, подыскал и снял недорогой домик в Лесном, поблизости от себя. Алиса поселилась и жила в нем теперь постоянно, выезжая только на лечение в Крым или на Украину к тетке.

А Елисееву предложили сразу несколько поездок, связанных с риском и опасностями. Он не колеблясь согласился на все - ему не привыкать к трудностям. Ведь казенные поездки оплачивались государством. Таким образом он - и это главное - мог полностью отдаваться своей неудержимой, никогда не угасаемой страсти - путешествиями и, кроме того, получая немного средств, арендовать в Лесном домик.

И вот сейчас они вместе с Андреем слушают Алису...

...Музыка лилась, заполняя маленькую гостиную, летела через дачный поселок к лесу, уносила в сумрак, звала с собой...

Елисеев любил вот такие вечера в Лесном, когда его стройная, грациозная Ася тихо играла. Он вспоминал свои странствия и настраивался, чтобы поведать о них. Сегодняшний рассказ будет долгим, и он, наверное, не успеет добраться до "тайги". А между тем его рукопись уже готова к изданию. Он так и хочет назвать книгу: "В тайге". Константин Иванович, конечно, прочтет рукопись, старик очень ждет этого. И может быть, замечания полезные сделает... Путешественника очень волнует несовершенство стиля, неумение пользоваться богатством русского языка, скучное повествование. Говорят же дети, что устные рассказы у него интереснее. "Ну бродяга я, бродяга, бродягой и умру..."

И Александр Васильевич под аккомпанемент Алисы вдруг прочел вслух записанный сегодня абзац.

"Могучий лес, ты имел бы своего певца, ты имел бы своего историка и бытописателя, если бы молодой труженик всецело остался жить твоей жизнью и не пошел бы бороться с людской неправдой".

Это прозвучало неожиданно и в такт музыке. Гости зааплодировали. Александр Васильевич смутился и замолк. Но вот наступила тишина, и Елисеев начал рассказывать.

- В Одессу я прибыл загодя, еще весною, для того, чтобы получить необходимые распоряжения и инструкции и как следует экипироваться и подготовиться к длительному плаванию, которое было намечено на май. Тогда же стали съезжаться и переселенцы. Их оказалось в два раза больше, чем мог взять на борт пароход. Но начальство распорядилось переписывать всех. И как я ни убеждал, ни доказывал, что невозможно будет доставить в целости такое количество людей, с моими доводами не считались. Переселенцы перевозились за казенный счет. А это значило, что, во-первых, никто не считался с условиями перевоза, а, во-вторых, сами люди были так кошмарно нищи, что, стронувшиеся с родных мест, они были готовы на любые жертвы, на любые лишения, только бы найти на земле уголок, где сытно. Надежда - это единственное, что они имели. Надежда на лучшую жизнь, пусть где-то там, в неведомых краях. Потому очереди на переписку были нескончаемыми, круглосуточными, люди волновались, ссорились. Хорошо еще, что "Кантон" задерживался, иначе погрузка превратилась бы в свалку.

Ну представьте себе толпу недисциплинированных, собранных из разных мест, с разными привычками, с разным укладом жизни людей, незнакомых друг с другом. Они не видели ни красочной одесской весны, ни цветов, не чувствовали запахов моря. С тюками и корзинами, мешками и котомками, с грудными младенцами на руках и постарше - у подолов они производили крайне гнетущее впечатление. Я не знал поначалу, как и подступиться к ним. А "Кантон" все не шел.

Позже выяснилось, что пароход находился на профилактике в Марселе и сошел со стапелей не вполне отремонтированным. Его дочинивали в Одесском порту. У изнуренных нищенской жизнью и отчаявшихся ожиданием, томящихся людей все чаще и чаще возникали скандалы, драки. Двое мужиков что-то не поделили на пристани. Один выхватил нож. Я подлетел, уложил хулигана нокаутом. Тут же безоговорочно был признан старшим. И как раз, на мое счастье, на рейде появился пароход. Он медленно подходил. Но когда я увидел его ближе, у меня руки так и опустились. "Кантон" был ветхий, небольшой и не вполне оборудованный для пассажиров, тем более для тысячи вместо пятисот. Толпа кинулась к причалу.

- Как же вы вышли из положения, Александр Васильевич?

- Мне было приказано грузить всех, - вздохнул Елисеев. - Капитан сначала отказался, но, получив какие-то выгодные обещания от начальства, стал податливее. Пришлось разъяснить людям сложившуюся ситуацию, убедить их, чтобы не бунтовали. 25 июня "Кантон" вышел из Одесского порта.

- Выходит, людей набили в трюмы, как сельдей в бочки?

- Именно так. И я узнал, что из Одессы во Владивосток регулярно с 1883 года идут такие вот переполненные пароходы с переселенцами.

До Суэцкого канала все шло хорошо: ребятишки резвились, люди устраивались, как могли, основательно, знакомились между собой, сдружились; мужики гадали, что такое Дальний Восток и Приморье. Никто из них ничего не знал о тех краях, о том, как сложится их жизнь там. Многие подходили с вопросами: "Водятся ли там звери и птицы, откуда в том краю русские, богато ли живут?" И всякое другое спрашивали. Тогда я решил собрать всех вместе и рассказать им все, что я сам знаю о Дальнем Востоке. Я с удовольствием наблюдал, что самочувствие большинства прекрасное, и отметил, что русские люди легче других переносили зной и качку. Многие даже не снимали тяжелой национальной одежды, оставались в армяках, зипунах, поддевках.

Скрылся из глаз Порт-Саид, а я, наработавшись за день в порту заготавливал на первые две недели пути продовольствие, - отдыхал, стоя до поздней ночи у борта и любуясь поразительным эффектом электрического свечения нашего парохода, которое озаряло тихие воды узкого канала и мертвую пустыню по обоим берегам его. Проплывали канал медленно, чуть не сутки. У меня было время подумать, как подоходчивее рассказать об Амурском крае, о Дальнем Востоке, обо всем, что интересовало их.

Утром Елисееву предстояла публичная лекция. Народу на эту лекцию набилось полным-полно. Рассказывать поначалу не давали - засыпали наперебой вопросами. И, оглядев растерянных своих подопечных, подумал Елисеев тогда о русском мужике, который отродясь не бил даже зайца в своей деревне, но приживется на переселении и, перекрестившись, будет бить царя тайги - тигра, а медведя не сочтет и зверем лютым. И никакой манза с ним не потягается ни в силе, ни в ловкости, ни в храбрости. И все вопросы, которые мужика так беспокоят сейчас, сами собой прояснятся, улягутся. И начнет он трудиться до упадка сил на далекой нашей окраине, и составит русским духом своим и русской культурой тот краеугольный камень, на котором будет покоиться великая Россия. В русском оседлом поселении и в будущей сибирской дороге заключается вся задача поддержания русского имени "честно и грозно" на берегах Великого океана. И потому жертвы при таком переселении небесполезны и даже оправданы.

А жертв за 45 дней этого плавания окажется предостаточно.

Постепенно крестьяне с доктором сближались. То одному он помог, то другому, ни разу ни в чем не отказал и всегда простым был, обходительным. Переселенцы тоже стали стараться для своего русского доктора, не дрались больше между собой и помогали ему и команде во всем. После лекции Елисеев не откладывая в долгий ящик разбил людей на несколько групп, назначил из молодых сильных мужиков старших и прежде всего приказал переложить в трюме грузы потеснее, чтобы освободить по возможности побольше места для людей. Нашлись надежные, сметливые, они следили за порядком на берегу в местах долгих стоянок и помогали в портах на погрузке. Непривычные жить созерцанием, чтением, лишенные на пароходе стихии физического труда, они охотно принимались за работу, чтобы угодить доктору, которого все более чувствовали другом и помощником в своих делах и бедах.

- Ваше благородие, а как же вы-то сами на нашем корабле очутились?

- Как врач, если кто захворает.

- Как же так? Вы вроде и начальник, и мундир на вас, ваше благородие! Вишь, и лекцию говорили. Не только доктор.

- Мундир военного врача. А начальником приказали. Пароход-то французский, и команда их. По-русски не понимает. Путь впереди нелегкий. Сорок пять дней плыть. А дел на корабле очень много.

- Мы со всей радостью для вашего благородия.

- Это не для меня, это для вас самих нужно.

- Мы-то тебя, доктор, поначалу, ты уж прости нас, грешных, принимали за барина. А ты, одно слово, - ученый!

- Все же смилуйся, ваше благородие, вразуми нас, темных: где люди легше живут? В России али там, куда француз нас тащит?

- Я много где бывал, други мои горемычные, много могу порассказать вам, если вздумаете послушать, но одно все равно всегда и везде одинаково: богатые есть богатые, бедные остаются бедными.

- А и впрямь, может, чего и порасскажешь на досуге?

- Досуга у меня здесь уже не будет. И вам немалые испытания придется перенести, но кто осилит - собирайтесь. Я не откажусь.

- Когда "Кантон" вошел в Красное море, - продолжал свой рассказ Елисеев, - началась нестерпимая жара. В трюмах было невозможно находиться. Рвота, головные боли, понос изнуряли переселенцев. По утрам находили трупы задохнувшихся людей.

Из пустыни несся обжигающий ветер - самум. Люди мучились, задыхались, умирали. Я тяжко переживал свою беспомощность, но что я мог сделать?! Я работал без отдыха дни и ночи то на испепеляющем солнце, то в нестерпимой духоте помещений. На третий день плавания по Красному морю термометр даже в полночь показывал плюс двадцать восемь градусов по Реомюру. Но труднее всего приходилось детям. Обходя трюмы, я просто впадал в отчаяние. В нижних стояла по щиколотку вода, она гнила, издавала страшное зловоние. Повсюду темнота, грязь, копошившиеся в собственных нечистотах сотни людей. В цистернах вода нагревалась до сорока градусов, а иногда и выше и не могла утолить постоянной мучительной жажды. Дети умирали каждый день.

"Морские похороны" действовали удручающе даже на самых стойких пассажиров. Приходилось хоронить тайно. Я разрешал присутствие только близким. Для этого печального обряда приспособили одну из кают. Сначала старик переселенец читал над усопшим Евангелие, вслед за этим труп, зашитый в парусину, спускали на доске в иллюминатор. Потом матери вздумали просить читать Евангелие меня. Я отказывался от совсем несовместимой ни с моим положением, ни с моими убеждениями должности "священника", но вмешивались мужики, они наступали, требовали, и я вынужден был совершать этот тяжкий обряд. Потом с глубоким раскаянием я вспоминал об этом.

Когда вышли в Индийский океан, жара спала, подули влажные, освежающие ветры - муссоны. Люди только вздохнули, и тут началась страшная качка. Она все увеличивалась. Несколько человек понесло вместе с тюфяками. Задержал их край борта, и они только чудом не оказались выброшенными.

Зато была очень приятна другая роль, - заулыбался рассказчик, и вся компания, напряженно слушавшая, облегченно вздохнула. - Мы усаживались в рубке с французским капитаном и оформляли акты рождения. Я переводил на французский слова: губерния - гавермент, уезд - серкль. Неимоверного труда стоило передавать французскими буквами русские имена. Акты читались звучно и торжественно. Здесь присутствовали, как на празднике, все пассажиры. "Сегодня... такого-то числа в Индийском океане в виду острова Миникой и пэйзана Базиля (крестьянина Василия) и его эпус Люссии (жены Люси) родился фис Грегуар (сын Григорий). Записанные французским буквами волею алфавита превращались Иван - в Жана, Фекла - в Тэклу, Яков - в Жака, Ульяна - в Жюли... И я вовсе терялся, когда надо было написать по-французски: Мытищинская волость, деревня Рябая, крестьянин Сысой Щирбоватый...

Все засмеялись, а Елисеев помолчал и с грустью добавил:

- К сожалению, число умерших намного превышало число родившихся...

...На горизонте показался Сингапур. Пассажиров, как правило, не выпускали на берег. Но люди слишком изнемогли, и на этот раз, пользуясь властью начальника партии, под свою ответственность я нарушил правило. Переселенцы мои гуляли по странному городу с раскрытыми от удивления ртами. Тропическая растительность, разнообразие национальностей, экзотические животные, необычная архитектура. А вечером собирались группками и делились впечатлениями от увиденного. Я тоже делился впечатлениями, только с бумагой - записывал все увиденное и перечувствованное мною в этом нелегком пути.

После Сингапура плыть стало немного легче, да и человеческий организм начал приспосабливаться, но утомленность от длительного путешествия и безделье угнетали людей не меньше зноя и качек. И тогда еще один из вечеров Елисеев посвятил пассажирам: рассказывал им о своем путешествии поперек Малой Азии.

И наконец, чтобы как-то поднять их дух, Елисеев надумал устроить праздник с морскими играми. Среди пассажиров и команды отыскались дарования. Женщины составили славный хор. Парни затеяли пляски. Моряк-итальянец оказался со скрипкой, среди русских нашелся гармонист-самородок. Двое добровольцев использовали железные брусья, удачно имитируя бубны; француз-повар нарядился арлекином, буфетчик сочинил комические куплеты; нашлись и фокусник, и акробат. Праздник получился замечательный. Переселенцы попели, поплясали и под русскую гармошку, и под итальянскую скрипку. Матросы исполнили "Марсельезу" в честь годовщины французской революции. А один деревенский паренек читал стихи Пушкина. И как же его слушали люди!

9 августа "Кантон" пришвартовался в бухте Золотой Рог.

Пассажиры выходили на берег растерянные и притихшие. Люди ступали на землю. И не просто на землю, а на свою, на которой им предстояло быть вечно полноправными хозяевами и которая станет родной их детям, их внукам, их правнукам...

Все молчали под впечатлением услышанного. Елисеев тоже помолчал, потом сказал:

- Видите, ничего невероятного не было. Но я огорчен, что вынужден прерваться. Получается, что я вас обманул. О тайге не рассказал. Но сегодня с нами дети, им давно пора спать. Я обещаю рассказать об Уссурийском крае в самое ближайшее время, а вам, дорогой Константин Иванович, заранее отдаю на суд свою рукопись "В тайге".

- Представляю, как вы прощались с вашими подопечными, - воскликнула Наташа.

- Как всегда, Наташенька, с грустью и надеждой на новые встречи на перекрестках моих дорог... А конкретно: в течение нескольких часов под владивостокским дождем сдавал переселенцев по списку, со всеми формальностями местному начальству. Их грузили на баржи и отвозили в бараки.

- А потом?

- Потом? Они ждали, когда их развезут по краю, а я пожил несколько дней во Владивостоке. Город живописно расположен на береговой полосе и уже начал взбираться на зеленые возвышения. "Властитель Востока" оставил самые приятные воспоминания и своими веселыми домиками, и деревянными тротуарами, и земляными улицами с проносившимися по ним парными дрожками, и строительством новых больших домов, и гостеприимством городского начальства, благодаря которому я смог позже предпринять поездку по Южно-Уссурийскому краю.

От берега до берега

О родине спроси того,

Кто знал пустыни желтый ад...

Горячие камни Аравии

В те времена европейские путешественники передвигались в этих местах с большим вооруженным конвоем. Поскольку совсем недавно был убит итальянец на пути в Акабу, Гранов тоже приобрел ятаганы, револьверы, ружья и достаточный запас патронов на всякий случай. Юза предложил путникам переодеться в восточные костюмы - не только для безопасности, но и для удобства. Гранова это привело в восторг. В белом тюрбане белом бурнусе, синей рубахе он красовался на дромадере (одногорбом верблюде), отвешивая Елисееву "восточные" поклоны.

Солнце пустыни обожгло их с первых же шагов. Гранов очень страдал и не скрывал этого. Страдал и Елисеев, но иначе: он ушел в свои думы и целыми часами не произносил ни слова. Иногда вынимал блокнот и на ходу писал. Молчание друга мучило Гранова, наверное, не меньше, чем жара. Ему казалось, что легче со львами сражаться, чем пребывать в этой утомительной монотонности. Но львы не появлялись. Правда, дорогу перебежал леопард. Рашид выстрелил - и не попал. Гранов попытался заставить верблюда преследовать зверя, но тщетно. Верблюды подчинялись каждому жесту или свисту Юзы, но плохо понимали своих европейских седоков. Ночью гиена утащила сумку с продуктами. Гранов утром пошел ее искать, но вернулся ни с чем.

- Не страдай, - успокаивал Елисеев друга. - Путешествие, по-моему, только тогда и действует благотворным образом на человека, закаляя его тело и поучая ум, когда оно сопряжено с лишениями.

Первые километры до Моисеевых колодцев остались позади.

На востоке лежали мертвые пески. На юге горбились Синайские горы.

- Когда-то избранным, голодавшим в этих песках, небо посылало манну.

- Ты хочешь быть избранным, или ты голоден?

- Как тебе сказать? Каждый в глубине своей души стремится, чтоб его заметили.

- Ну тогда приглядись к этим кустам.

Белой сладковатой массой были обсыпаны сучки тамарисков.

- И все же я бы предпочел сейчас что-нибудь более существенное, ну хотя бы из пропавшей сумки.

Скала Джебель-Хаммам на Синайском полуострове вся пронизана карстовыми пещерами, из которых вырываются клубы пара. Это "бани фараона" - горячие серные источники. Елисеев принял "ванну", но Гранова уговорить не смог.

А когда Елисеев нырнул в синюю гладь моря, Гранов опять воздержался, потому что проводники предупредили, что в этом месте много акул.

- Не все же легкомысленным быть мне! - ворчал Гранов, прошел на мысок, врезавшийся в море, и сел там с ружьем, чтобы охранять неразумного героя.

- Впереди акула! Назад! - прокричали разом все три проводника, стоявшие на высоком берегу и тоже внимательно наблюдавшие за адхалибом.

Елисеев развернулся, но до берега было довольно далеко. Судя по чуть заметной ряби на воде, акула приближалась. Гранов выстрелил трижды. На мгновение сверкнул серебром торс, и рябь прекратилась, а вскоре лазурь воды забурела кровавым пятном.

Спаситель был счастлив: такое бывает редко, чтобы убить или хотя бы ранить акулу из ружья, пусть и тремя выстрелами. Потом выяснилось, что проводники тоже стреляли.

- Нечего делать вид, что ты солидный человек, а я легкомысленный мальчишка. Факты, дорогой, говорят обратное.

Они двигались сквозь меловой каньон на юг, к заливу Красного моря. Раскаленный белый коридор ослеплял и сжигал их заживо. Голова раскалывалась от боли. Руки не могли держать поводья.

Зато потом была долина Тайбе с каменными горами по обеим сторонам. Черные, красные, белые, желтые тектонические пласты перемежались, наслаиваясь многими тысячелетиями.

- Вчера мы промолчали весь день, сегодня полдня, - сказал Гранов, подъехав к Елисееву.

- Пустыня располагает к раздумьям.

- Хотел бы я спросить "духовного отца", будет ли все-таки разрешено когда-нибудь прервать обет молчания?

Елисеев улыбнулся. Гранов продолжал:

- Раз мой высокий друг ныне так щедр, что снизошел до улыбки, может быть, он предложит и тему, достойную его?

- Что ж, могу поделиться, но думы мои невеселые. Все, что я вижу, я потом описываю в моих очерках, статьях, книгах. Мои изложения скучны и ущербны, потому что они передаются одним и тем же набором слов. Вот, к примеру, представь слова: "пустыня", "пустырь", "пустынь", "пустошь" и т. д. Казалось бы, каждое из этих слов - свидетельство того, что нет ничего пусто. Пустыня - это обширное необитаемое место, то есть без людей, это простор, это степи. Сейчас, ты видишь, пустыня - горячие камни. Вчера в пустыне нам попались растения (тамариски, саксаулы, кактусы, эфедры), животные (антилопы, тушканчики, суслики, ящерицы). Пустырь - это опустевшее или незастроенное место - тоже безлюдье. Пустыня, пустынь - обитель отшельника, уклонившегося от людских сует, то есть от людей. Пустынь вдоль берегов северных рек - это леса густые, луга в цветах, травы по колено, звери, птицы, комары. Людей опять нет. Пустошь - кустарниковая растительность, возникшая после вырубки лесов или пожаров. А это ведь только малая часть слов с одним и тем же корнем. Чувствуешь, сколько оттенков? Я понимаю, художником слова надо родиться, а я рожден бродягой. Брожу по моей земле, много чудес вижу, а следов литературной музы встретить не удалось. Вот и сжигаю себя, брат, на костре сомнений.

- А я не понимаю. По-моему, здесь больше всего думаешь о воде, отдыхе, прохладе, об удобном ночлеге. Почему нужно алкать пищи духовной именно там, где более всего алчешь пищи иной?

- Экий ты, братец, сибарит! Вот в том-то и разница между туристами и путешественниками.

- Тогда на каком основании с тобой путешествуют в одном кармане Одиссей и Печорин?

- Почему Одиссей? Потому что еще основоположники географии Эратосфен и Страбон спорили о том, где странствовал герой Гомера - в сказочном мире или в реальном. Я уже говорил тебе, меня всегда волнует география мифов. Но добавлю, что Гомер для меня независимо от географии Одиссея - царь поэзии. Лермонтов - ее Бог. А его герой Печорин? Печорин, представь, был именно "духовной жаждою томим"...

- Опять не понимаю. Печорин похищал девиц, убивал приятелей на дуэлях. А в Персию отправлялся не так, как его собрат Елисеев, - не изменять черепа и раскапывать могилы, а скуки ради...

- Экий ты, братец, сибарит! Человек идет навстречу своей судьбе, хочет померяться с ней, вырвать у жизни тайну своего существования. Его пороки, отчаяние - та же пустыня неверия в людей, и прежде всего в себя. Он одинокий, он пустынник. Он жаждет цельности и ищет ее своим способом.

- Пустыня, пустыня... - повторил Гранов, озирая каменистый пейзаж.

Он пустил своего дромадера рысью, решив догнать стадо газелей, мелькнувшее впереди. Но изящные животные мчались куда быстрее его верблюда. Гранов стрелял несколько раз и вернулся ни с чем.

- Жадная она, твоя пустыня.

- Смотри! - закричал Рашид.

Все повернулись. Над долиной во всю ширь горизонта раскинулся мираж: высились многоцветные минареты. Пестрый восточный базар с коврами, шелками, горами сочных фруктов. Пески горячие чуть слышно звенели. Мираж менял картины. Теперь море колыхалось вдали. Казалось, ветер доносит запах водорослей; возник парус, за ним второй - побольше, затем третий. Паруса слились в белое огромное пятно. Море пропало. Одинокая пальма засеребрилась в мареве...

Потрясенные видениями, арабы молчали.

...Одна и грустна на утесе горючем

Прекрасная пальма растет,

продекламировал Гранов.

- Видишь теперь, какое богатство воображения способна подарить пустыня! А ты говоришь - "жадная". Сибарит ты, братец, право...

Потом были снова пески и солнце. Десять километров от Моисеевых колодцев путники прошли быстро и расположились на отдых под тенью пышных тамарисков - источников "небесной манны". Рядом с ними стал большой караван бедуинов, возвращавшихся из глубины пустыни. Люди были напуганы вестями о надвигавшейся холере. Елисеев осмотрел всех, оказал медицинскую помощь четверым больным. Он утешил бедуинов, что среди них холеры нет. Бедуины благословляли доброго адхалиба, а некоторые из них были уверены, что доктор освободил их от уже начавшейся эпидемии. Они услужливо подставляли свои черепа для антропологических измерений и жаждали наградить всех его спутников подарками. Но Елисеев принял только небольшой мешок с хлебом и сыром и поблагодарил их.

Путь на другой день лежал на юг, вдоль берега Красного моря. Вода в бурдюках скоро стала портиться, глаза болели от нестерпимого сверкания песков и моря. У источника Судр набрели на шатры бедуинов, которые за небольшую плату согласились тоже подвергнуться антропологическим измерениям. Следующая стоянка была у источника Мерры, в котором кристально чистая вода оказалась... горько-соленой.

Вновь был тяжелый переход вдоль берега - с приступами морской болезни, терпким запахом верблюжьего пота, с воспаленными глазами. У Гранова даже случился солнечный удар, но Елисеев довольно скоро привел его в чувство.

Повсюду нагромождение разноцветных скал и ч дных террас. Горы, залитые сверкающими потоками света, казались расписанными причудливыми арабесками и выглядели совершенно мертвыми. Не попадалось даже змей и ящериц. Гнетущая тишина. И лишь ночью горная сова гулко простонала в ущелье. Арабы испугались и назвали ее злым духом ночи.

От уади Шеллам дорога поднималась в каменное царство взметенных глыб. Когда-то вулканические породы вылились из недр, затвердели и теперь громоздились друг на друга. После долгих часов подъема караван вступил в теснину. Ночью маленький огонек костра едва разрывал темноту ущелья. Потом выкатилась зелено-розовая луна, и скалы, щели, камни засверкали, заискрились. И сразу путешественники почувствовали себя в волшебной шкатулке великана, среди драгоценных камней и металлов.

Елисеев, перед тем как уснуть, долго любовался красками ночи. Она стала еще волшебнее. Арабы тоже не спали. Вдруг они увидели громадную комету. Она распластала свой хвост по небу, венчая янтарно-изумрудный мир, в котором они оказались.

- Это меч Магомета, - сказал Ахмед. - Он встает на защиту мусульманского мира.

- То нарождается новый пророк, он придет из пустыни Аравии и даст новый закон, - молвил Рашид.

- Это Аллах возвещает свою волю, - прошептал Юза.

- Кто после этой ночи не станет Лермонтовым, Данте или Микеланджело, не достоин носить имя человека! А кто способен спать в такую ночь, превратится в соляной столб, как жена Лота.

Елисеев долго ничего не отвечал приятелю, потом сказал:

- Задумайся, какая разница между сынами Востока и Запада. Первые в звездных письменах подсознательно читают космическую волю. Европеец, вроде тебя, вполне осознанно видит лишь повод к укрупнению своего "я". "Стать Данте, стать Шиллером", - передразнил он Гранова. - Нет, батюшка, я проснулся кем и лег - бродягой. Я другого не хочу. Так что, коли есть у тебя прерогативы, лишай меня человеческого сана и соответствующих ему привилегий. А может, подумаешь? Ты вот говорил, что не можешь найти себя. Но это тоже не твое. Что же до соляного столба, то ты, брат, все перепутал: порвать с прошлым, но не забыть его. Прошлое - это фундамент будущего. Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки. В соляной столб человек обращается за неспособность идти к новым рубежам. А мы с тобой поутру оторвем взгляд от этих хрусталей и от этой звезды и ринемся в погоню за новыми звездами и новыми далями. И может посчастливится нам увидеть чудо еще прекраснее этой ночи. Хотя мне кажется, что красивее я ничего не видал.

Потом вновь были дни и ночи. Дорога то поднималась в горы, то вновь опускалась к Красному морю. Однажды они услышали русскую речь.

Трое мужиков в красных рубахах и один в синей сидели на прибрежных камнях. Две бабы стоя глядели в морскую даль. Сцена поразила Елисеева обыденностью. Мужики степенно ели. Передавали друг другу бутылку с водой, разламывали хлеб и сыр. Несмотря на жару, все четверо были в русских смазных сапогах. И сидели они так, как сидят крестьяне на лужке где-нибудь на Ярославщине, под Калугой или Псковом. Бабы глядели на море, как глядят вечерами на луга, на возвращающееся стадо.

Паломники ожидали арабскую лодку, чтобы на ней добраться в Суэц за день, потому что путешествие через пустыню отняло бы у них несколько дней. Они встретились с соотечественниками спокойно, естественно и равнодушными не остались. Чувствовалось, что это люди в своем, важном для них сосредоточенном состоянии духа. Крестьяне возвращались домой, в Россию, осознавая недавние впечатления. Они были странниками, заброшенными в чужой мир, и воспринимали арабов, их быт, их обычаи так же, как воспринимали невиданные ими ранее пальмы, пустыни, верблюдов.

- Европейцы - актеры, - сказал Елисеев. - Во Франции подражают французам, в Англии играют в истых англичан. А эти остаются везде такими, какие они есть, - русскими.

Гранов погрустнел:

- Они не странники, и ты тоже не странник. Странник один я.

- А ты устал, Андрей. Давай завтра проведем день здесь. Накупаемся в море, надышимся свежестью ветра, упьемся вкусной водой - и все пойдет на лад. Ты только взгляни - море действительно красное. И от красных берегов, и от водорослей. - И он поднес Гранову в одной ладони кусочек мокрого берегового грунта, в другой - немножко морской воды с микроскопическими бурыми частичками...

- Александр, доктор, хаким, адхалиб. У тебя с этими мужиками много общего. И главное то, что и эти мужички, и ты - вы точно знаете, где ваш приют. В тундре ли, в горячих ли песках Палестины ты никогда не теряешь свою духовную родину. Люди поделили духовные области, как землю. Я же, пока с тобой, вроде тоже приобщен к верной тропе, но, как остаюсь один, заблуждаюсь и мечусь.

Они устроились на монастырском подворье. Лежали в темноте. В узкое окошко заглядывали звезды, да издали доносились глухие удары морского наката. Не дождавшись ответа, Гранов стал декламировать с иронией:

Что я, где я, стою,

Как путник, молнией постигнутый в пустыне,

И все передо мной затмилося...

Потом сказал:

- Не мучайся, я знаю: тебе нечем меня утешить. Д лжно каждому отыскивать свой путь.

- В детстве, мой друг, старый солдат Петр говорил: "Чтобы наступил свет, должно стать совсем темно".

- Ты считаешь, что у меня еще светлый вечерок? Хорош друг! Пойдем-ка лучше к морю.

- Пойдем. Только ты не обижайся. Просто наступил твой час уйти в самого себя. Помнишь лодку посередине Нила и наш разговор. Когда человек в поисках доходит до предела, когда все старое до конца сожжено, тогда именно и начинается новый путь. Читал, как Пьер Безухов вспоминал минуты жизни, казавшиеся ему пределом, крахом? Но именно тогда, именно там и зарождалось новое, что поднимало его, ставило на дорогу.

- Я понял. Ты, как добрый друг, желаешь мне полной темноты, полного отчаяния, чтобы потом возродиться. Ладно, постараюсь дозреть...

Вдали показались огни - мимо проплывал пароход.

Гранов быстро разделся и бросился в волны моря со словами:

- Эх! Пока Россия соберется соорудить Сибирскую железную дорогу, только оно и выручает, до сих пор остается единственной связью с Востоком. Отдадим же ему дань!

Оторвавшись наконец в наиболее удобном месте от берегов, путники три дня продвигались по долине Феран, пересекая полуостров. Царь Синайских гор Сербал - возвышался над хаосом громадных холмов. Его многоярусная вершина издревле привлекала поклонников огня земного и небесного. В храмах огню и солнцу молились и египтяне, и финикийцы. Сейчас у его подножия отдыхал шедший из Мекки караван. Арабы подтвердили слухи о надвигающейся холере. Любящие полечиться, особенно бесплатно, шли на осмотр к доктору охотно. Ему пришлось повозиться чуть ли не со всеми паломниками каравана. И эти тоже безотказно подставляли головы для измерений. Только за полночь доктор прилег отдохнуть на берегу горного ручейка и послушать сквозь дрему серебристые трели горного соловья. Застонала сова. Караульные приняли ее голос за вещий знак мифической птицы Худ-Худ.

Утром решили рано не вставать: все спутники Елисеева предпочли поспать. Он поднимался на вершину один и был рад этому. Отдыхал от стонов больных, от бесед с приятелем, от необходимости руководить передвижением. Шел налегке, сунув в карман горсть сухарей и револьвер.

У самой вершины спрыгнул на узкую площадку, нависшую над бездной, и опешил: козел впился в него косым взглядом и направил на него огромные рога. "Здесь не разминуться!" - подумал Елисеев, инстинктивно выхватил револьвер и выстрелил. Козел метнулся навстречу выстрелу. Еще один выстрел, и Елисеев упал плашмя, а козел, перелетев через него, повалился рядом, обрызгав его горячей кровью.

Человек встал и долго, с искренним сожалением смотрел на бездыханное животное, озаренное полуденным солнцем. Поднявшись на вершину, он увидел, как закружились над его невинной жертвой орлы.

С вершины были четко видны, будто на географической карте. Серебристые полосы морских вод, обрамляющие полуостров, желтые пески пустыни и хаос гор.

И опять мучительный путь среди темных, глухих ущелий, под камнями, нависающими над тропами.

В глубине узкой лощины под прикрытием каменных громад, как гнездо орла, висит на склоне скалы четырехугольная твердыня монастыря. Вокруг все голо, а за стеной сад из пальм, миндаля, олив, пирамидальных тополей и кипарисов. У ворот верблюды без команды опустились, предчувствуя отдых. В бойнице стены появился монах и потребовал рекомендаций, без которых не принимали в обитель. Елисеева впустили одного. По каменным пустым и гулким коридорам Елисеев шел за монахом. Строения выглядели погребальными склепами. В одном из переходов они натолкнулись на группу сидящих монахов в черных одеждах. Монахи привстали, низко поклонились и по-гречески тихо приветствовали Елисеева. Он ответил тем же. Опять был лабиринт спусков, террас, дворов, лестниц. Келья, в которую привели Елисеева, показалась ему подобием гроба. Здесь попросили обождать. Через полчаса пригласили на монастырский вегетарианский ужин. Елисеев напомнил настоятелю о Гранове и проводниках. Один из монахов пошел за ними.

Поутру они посетили шестнадцать церквей монастыря. Друзья поразились скудному и суровому убранству храмов, странному для русского глаза, привыкшего к роскоши храмовых иконостасов и росписей. Самым ярким был храм Преображения, стоявший на месте, где была, по преданию, Неопалимая Купина. Массивные стены из гранитных кубов, золотой иконостас, мраморный пол и мраморный престол, покрытый куполом из черепаховых и перламутровых пластинок. Серебряные и хрустальные люстры, пожертвованные из России. Монах показал главную святыню монастыря - мощи великомученицы Екатерины. Серебряная р ка стояла внутри мраморной гробницы с изящным резным куполом.

Вечер гости провели в книгохранилищах монастыря и в беседе с настоятелем-греком. Они сидели под тополями, прислушиваясь к журчанию фонтана, вдыхая благовония ночи. Старцы предложили гостям кофе и шербет, но сами, по обету, отказались от всякой еды.

Утром Елисеева провели в подземелье, где хранились кости усопших монахов. С грустью отметил Елисеев, что люди, отрекшиеся от мирской суеты, все-таки останки простых чернецов и привилегированных монахов складывали отдельно. В каждом подземелье черепа лежали с черепами, ребра с ребрами. Образовалось два склада однородных костей. Для Елисеева это был ценнейший антропологический материал.

Стремясь отыскать реальные свидетельства исторических событий, путешественники продолжали свой путь. Местами они карабкались, ползли на коленях и изнемогли до предела. Наконец они взобрались на вершину Джебель-Муса и остановились в одной из горных пещер. В ней оказались скелеты троглодитов, перемешанные с раковинами и каменными орудиями.

- Я так и предполагал! - обрадовался Елисеев.

- Чему радуешься?

- Видишь, пражители каменистой Аравии были людьми обычного роста - 1 метр 65 сантиметров! - с хорошо развитой мускулатурой, что и следовало ожидать от людей, боровшихся с нуждой в этой пустыне. Формы их черепов приближаются к формам черепов современных людей. Но как взять с собой эти находки, эти доказательства расового равенства и библейского фарисейства? Нет денег для перевозки, нет! Понимаешь?

- А куда девались останки тысяч людей, которые брели вослед Моисею? Может, странники забирали покойников с собой, чтобы похоронить в земле обетованной?

- Ну, это тоже нелепость. По преданию, они бродили годами, каким же образом они могли за собой носить прах своих близких?

Преодолев горы и ущелья, долины и пустыни, они приблизились к противоположному берегу. Елисееву долго еще помнились мрачные стены покинутого ими монастыря, скудная обстановка храмов, суровая жизнь отшельников и глаза старца - эти глубокие, как черные колодцы, глаза с отрешенным взглядом. О чем думал старец? О трудностях земных путей вообще или о себе, так бессмысленно отдавшем жизнь пустыне?

Проводник Ахмед сначала никак не мог отыскать дорогу к морю. После изрядных блужданий они наконец, пройдя еще одно дикое ущелье, вышли прямо к берегу.

- Я чувствую себя возвратившимся на "круги своя" - voil !* Шли от Красного моря и пришли к Красному морю... - бурчал Гранов.

Но было не до шуток. Дорога стала неспокойной. Проводники провожали недоверчивым взглядом каждого встречного. Рашид, самый смелый из троих, часто отъезжал в сторону. Еще в Каире Елисеева предупреждали, что эта часть пути особенно опасна, потому что здесь бродит много кочевых иноземных племен.

Первая встреча с сынами пустыни прошла удачно. Толпу бедуинов в пятьдесят шесть человек Елисеев пригласил на "русский чай". Этот неизвестный напиток, очевидно, им понравился.

- Таиб джай москов, - говорили арабы. - Хорош русский чай!

Старые шейхи рассказывали об охоте, о чудесах, о племенной вражде; молодые играли на флейтах, пели и плясали у костра.

Когда прощались, шейхи стали просить одарить их чем-нибудь на память. Юза дипломатично убеждал, что нельзя ничего просить у "могучего московского паши", если он сам не предлагает. Фанатики шейхи настаивали на своем. А один из них стал просить на память хотя бы то маленькое оружие, которое хаким носит на поясе. Это был циркуль, которым Елисеев измерял черепа. Про могучую силу этого "оружия" Юза специально наговорил, чтобы они позволили измерять черепа.

Просьба была и на этот раз отклонена, но сыны пустыни не унимались.

В это время два других проводника нагружали верблюда. Из одной корзины случайно выпал череп. Шейхи вмиг оробели, решив, что перед ними колдун и маг, сразу замолчали, стали низко кланяться и отступать.

И снова трудный переход. Теперь они пересекали пустыню уже на север. На пути встречались скелеты павших верблюдов, выбеленные солнцем. Справа, на северо-востоке, виднелась цепь аравийских возвышенностей. Мучила все та же невыносимая жара. Из протухшей воды, добавляя в нее немного красного вина, маслин и хлеба, Юза варил отвратительную бурду, которую называл "дзупа" суп.

От зноя и голода наступала апатия. Но Елисеев на следующей стоянке все же пошел по ущелью в поисках интересных образцов. И тут в ноги ему кинулась гиена. Он не успел удивиться - гиены не нападают на людей, - как раздался выстрел. К упавшей гиене подскочил человек. Он бился в истерике, называя гиену "оборотнем". Увидев возникшего из темноты Елисеева и решив, что это и есть оборотень, злой дух, который вышел из гиены, человек приложил ружье к плечу и в упор выстрелил в Елисеева. Пуля обожгла ухо. Увидев, что проклятый "марафил" стоит неподвижно, безумец заорал и бросился бежать.

Все это произошло так быстро, что Елисеев не успел ни испугаться, ни осознать, каким чудом остался жив. Он опустился на камень. В ущелье было тихо-тихо. Только труп гиены напоминал о случившемся.

Ночью небо пересекали метеоры, оставляя за собой серебристые следы. Они появлялись из черноты пространства и исчезали в беспредельности. Лишь к полуночи прекратилось гипнотизирующее видение сияющего звездопада. А наутро к берегу залива пристали две лодки торговцев живым товаром. Решив, что перед ними богатый паша, торговцы предложили ему несколько рабынь. Елисеев знал из рассказов проводников, что торговля невольницами процветает в разных местах аравийского побережья Красного моря и именно сюда обычно приезжают адъютанты египетских и турецких пашей, чтобы купить красавиц, выкраденных в Азии, Африке, а иногда и в Европе.

- Что мы будем с ними делать? - спросил Гранов, указывая на торговцев.

- Мое дело - постигать нравы и обычаи. Вступим в переговоры, послушаем. Я должен все это описать.

- Экий ты сухарь! Может, надо взять ятаганы и порубить всех этих негодяев в собачью закуску, а женщин пустить на волю?

- На смерть! Мы сейчас не поломаем сложившиеся тут порядки. Но чем больше людей в цивилизованном мире будет знать о них, тем скорее это прекратится.

Елисеев вступил в переговоры со старшим торговцем. Две молоденькие арабки лет 13 - 14, довольно хорошенькие, но сильно истощенные, по приказу хозяина пели и плясали, обливаясь слезами. Елисеев попросил прекратить танцы. Третья, негритянка, равнодушно относилась к своей участи и с любопытством рассматривала покупателей. Четвертую торговец именовал Розой Пустыни. Эта девушка была красавицей гречанкой. Возбужденная каким-то одурманивающим средством, она хохотала и кокетничала. Матерый торгаш просил за нее большие деньги...

Но были и иные встречи. Одна из них произошла на берегу Мертвого моря. У подножия холма Елисеев увидел палатку европейского туриста. Из палатки вышел изящный смуглый человек в белом костюме, в пробковом шлеме, с двумя револьверами на поясе. С ним были проводники и носильщики.

Месье Пижо из Франции, как он представился им, был в восторге от встречи. Он пригласил русских на необыкновенный чай, необыкновенный суп, необыкновенное рагу! Весело запылал костер. Месье ловко готовил еду и рассказывал о своих приключениях. С помощью фотоаппарата он собирал коллекцию портретов красавиц разных. В его альбомах уже скопилось, как он утверждал, более полутора тысяч неповторимых лиц. Кроме того, он записывал песни народов мира и сам их переводил. Он объездил много стран. На его теле были следы индейской стрелы и испанской пули. Люди часто не понимали его целей. За ним гонялись охотники Ирландии, ему угрожали японские мечи. Но он был храбр, весел и удачлив.

Фернан Пижо рассказывал свои увлекательные истории и во время ужина. Гости узнали, что у него во Франции есть одинокая мать, что он очень боится огорчить ее неожиданной гибелью, но страсть собирателя влечет его на край земли.

Потом он вынес из палатки флейту и изящно исполнил мелодии Норвегии и Шотландии, Сирии и Персии... Вечер прошел великолепно.

А на заре Елисеев надумал искупаться в Мертвом море. Сначала он наслаждался необычностью ощущений. Вода могла удержать даже совсем не умеющего плавать - так она была тяжела. Елисеев попробовал плыть стоя, только слегка передвигая ноги, но неожиданно перевернулся. С трудом выскочив на берег, он ощутил такую нестерпимую боль в горле, в глазах, что даже закричал. Из палатки выбежал месье Пижо. Он сразу обмыл Елисеева остатками пресной воды, потом потратил и недопитый чай, но ничего не помогало. Тогда Пижо усадил Елисеева на лошадь и умчал его к Иордану. Доктор долго плескался в реке, и ему показалось, что боль прошла, но на берегу воспаленные глаза заболели снова и в горле продолжалось жжение. Месье Пижо привез Елисеева, приготовил настой из каких-то трав и, промывая его глаза каждые полчаса, развлекал сначала очередной изысканной похлебкой, а затем великолепной игрой на флейте.

Нежные звуки разносились над пустынной равниной, над манящей поверхностью Мертвого моря, свойства воды которого не перестали возбуждать любопытство Елисеева-исследователя. И чуть оправившись, он, зажмурив глаза и заткнув уши, вновь нырнул в его жестокие воды. Проводники Рашид и Юза принесли Елисеева, лежавшего без сознания на берегу. Несколько дней потом ныло тело, избитое "каменной" водой. Месье Пижо три вечера делал доктору компрессы, на ночь заворачивал его в одеяло, отпаивал теплым вином, удивляясь и восхищаясь им.

- Разве первого купания было недостаточно?

- Разве, получив пулю от испанца, вы не отправились на финские ножи? весело парировал Елисеев.

Фернан Пижо долго смеялся.

- Мы, искатели приключений, похожи чем-то друг на друга.

Гранов сердился и не понимал. Сам готовый броситься в отчаянное предприятие, он скорее мог понять причины отваги Пижо, чем "занудное", как он выразился, упрямство друга.

- Подумаешь, сел с карандашом, все подсчитал, оглядел берега. Разве твои кости более яркое научное свидетельство, чем эти разрушенные тяжелой соленой водой камни?

Пижо пришлось успокаивать не только Елисеева, но еще больше Гранова. Кончилось тем, что француз разучил с ним песню Сомали.

Я поставил свое жилище

В самой непроходимой чаще,

Взял в жены красавицу деву

За что мне эта радость упала?..

Но бедному радость опасна.

Вижу вора в тени заката,

Украсть ее захочет каждый,

Чтоб потом продать мое богатство.

Чтоб ее не сглазили люди,

Чтоб ее не похитили тени,

Я днем охраняю жилище,

А ночью я охраняю два сердца!

Месье аккомпанировал на флейте. Потом они вдвоем пели еще песни Бразилии. Пижо обучил Гранова первому голосу, а сам изящно вторил.

Они расстались большими друзьями. Фернан обещал приехать в Петербург и просил показать ему несколько типов русских красавиц.

- Я ведь тоже в своем роде антрополог, - улыбнулся он на прощание Елисееву.

- Женщины - это по части моего спутника, а видеть вас у себя я буду искренне рад.

Чем ближе подходил Елисеев к Палестине, тем больше просачивалось вестей о холере. Караваны, которые повстречались на пути, оказались с заразными больными. Холера распространялась по всему Востоку. Как всегда, Елисеева осаждали десятки перепуганных людей. Один из них, татарин, Муча Бакчеев из Ташкента, говоривший по-русски, ходил в Мекку и теперь возвращался на родину. Он обрадовался русскому доктору, хлопал его по плечу, смеялся, хвастался своим спутникам встречей с земляком. После осмотра всех без исключения Елисеев сел с Бакчеевым у костра - послушать его рассказы о паломниках, об их путях тернистых, о чудесах на дорогах, о холере...

Еще одно ущелье длиною в несколько километров, почти совсем заваленное камнями, и путники вышли к Святой земле. Эта земля до глубины души разочаровала Елисеева.

Здесь, в подземельях, как и ранее в горах, было много каменных орудий и скелетов. Из-за скудости средств Елисеев опять не мог забрать с собой необходимые экспонаты, чтобы на фактах и примерах доказать свою антирасистскую теорию происхождения людей. Позже он описал это в своих очерках, статьях и книгах.

Русский ученый - антрополог и этнограф - боролся против пропаганды западноевропейскими колонизаторами теорий о неполноценности "низших" рас и народов. Он писал: "О специфическом запахе араба, по которому миссионер Гюк якобы мог отличить его так же, как и китайца, и негра, и индуса, и татарина, мы не имеем никакого понятия, несмотря на значительное и продолжительное общение с ними..."

А как патриот, Елисеев с гордостью отмечал и в своих работах всегда подчеркивал, с каким уважением относились во время его путешествий по Востоку к русским. Он писал, что, начиная от Константинополя и кончая самыми дикими пустынями каменистой Аравии, мусульманин "уже не равняет русского ни с немцем, ни с французом, ни тем более с англичанином, он понял теперь, по-видимому, кто для него лучший друг, а кто враг... В продолжение больше трех месяцев находясь на Востоке, я не слыхал ни одного бранного слова ко мне как к "москову", ни одного угрожающего жеста..."

У Мамврийского дуба

Сочти морщины на верблюжьей коже,

Пересчитай по зернышку песок...

Конец русскому паломнику

Последние переходы по пустыне оказались особенно тяжелы. Зато сладостен был ночлег у древних колодцев Вирсеба... С журчанием струилась чистая вода, наполняя бурдюки.

Рашид добыл у палестинских бедуинов молодого ягненка, немного винограда и свежих фиг. Ахмед разложил костер из сучьев и сухих листьев, и друзья устроили пир.

На следующее утро путники вышли с рассветом, надеясь засветло прийти в Газу. Но по дороге проводника укусила ядовитая змейка, поэтому пришлось стать на привал. Доктор разрезал рану ножом, прижег аммиаком. Все обошлось благополучно, и с наступлением темноты караван наконец остановился у ворот греческого монастыря.

Путники наконец вымылись и впервые за многие дни легли раздетыми в постели.

На следующий день до самого вечера Елисеев, сидя в тенистом саду, приводил в порядок свои записки. Вдоль живых изгородей колючих кактусов, пестревших желтыми цветами, бродил, отдыхая и набираясь сил, все еще не привыкший к таким "экскурсиям" Гранов.

Потом был переход от Газы на север вдоль берега Средиземного моря среди финиковых пальм и маслиновых зарослей. Первый раз за все время путешествия путники шли лесом. Удушающий зной пустыни отступил.

Им открылись развалины Аскалона. Полузасыпанная песком древняя городская стена высилась на берегу. Между остатками башен и мраморных колонн позднейшего времени росли деревья. Возле романтических руин спокойно плескалось фиолетово-синее Средиземное море. Здесь было так восхитительно, что Елисеев с Грановым решили сделать преждевременный привал. Они долго любовались сказочным пейзажем, потом заснули, будто в волшебной колыбели, убаюканные тихими звуками волн, свежими ароматами садов и мягким посвечиванием далеких звезд.

Утром Гранов чувствовал себя настолько бодрым, что даже побежал купаться. Елисеев, уютно устроившись на камне, писал свои заметки.

Вдали показался человек. Он приближался. Не обращая ни малейшего внимания на караван, он шел, погруженный в свои думы, глядя себе под ноги. Гранов, подплывавший в это время к берегу, поравнялся с незнакомцем и, бросив взгляд на его походку, одежду, повадки, весело крикнул:

- Поклон, дедушка, от славных московитов!

Старик вздрогнул, остановился и поднял глаза на ловко выходившего из воды молодого человека, потом перевел взгляд на сидящего на камне.

- Вот те раз... - медленно произнес старик.

- Здравствуй, братец, - улыбнулся Елисеев.

- Неужто русские? Доброго вам здоровьичка. - Старик низко поклонился и присел на соседний камень.

- А мы собираемся завтракать, - сказал Елисеев, - откушаешь с нами?

Старик улыбнулся:

- Хоть немошно ми идти, не дерзаю приближатися к вашему пламени горящему, да не ополею, яко сено сухое...

Шутка Елисееву понравилась. Старик переиначивал какой-то старинный текст. И сам он понравился. Русская рубаха на нем была неуклюже перекроена из восточного балдахина на крестьянский манер, а широченные штаны заправлены в сапоги. За спиной - котомка. В лице сквозило то лукавство, то простодушие. Елисеев знавал таких людей. Они были мудры, часто весьма просвещенны, но вне круга определенных вопросов вдруг становились совершенно наивны. Глаза старика глядели сквозь завесу страданий. Печать дальних дорог виделась Елисееву в них и еще что-то знакомое, назабывное.

- Звали меня Федором, сыном Антоновым, - сказал он.

- Послушай, Федор, а ведь я тебя где-то встречал, а? Никак не припомню.

- Видели, ваше благородие, я вас признал. Не вспоминаете?

- У меня память хорошая на лица. Или не таков ты был? Словно сквозь туман тебя вижу.

- Ваша правда, не таков. И туманы меня, и пустыни, и ветры, и беды опутывали, окутывали, иссекали. Да еще рыжий я был вовсе, а теперь сивый. Помните, приезжали вы в Олонецкий край, песни записывали у сказителей? Я тоже тогда навязывался сказки всякие говорить, песни, но приметил, что мои вам неинтересны. Я все думал, чем Никита лучше меня речь ведет? Только опосля догадался.

Елисеев тотчас же вспомнил. Когда он на Севере искал сказителей и песельников, к нему все подбивался рыжий мужик. И хоть не был Елисеев опытным фольклористом, но знал, что, к примеру, барские лакеи не годятся в сказители. Они многое переиначивают на свой "культурный", как им представляется, лад, ввертывают фразы, почерпнутые из господских бесед, из городской молвы, нередко сознательно исправляют текст, презирая культуру "мужицкую". Рыжий показался ему тогда человеком такого типа. Он вставлял порой в речь даже целые литературные отрывки, а то соединял сказки с былинами, чего никогда не сделает чуткий к народному слову северный сказитель. Сейчас Елисеев думал, что он тогда сам в чем-то, наверное, не разобрался, потому что ему явно нравился этот седой дед. С прозрачных глаз спала пелена, и теперь в них отражались и судьба, и характер.

Елисеев с детства любил дорожные встречи. Бывало, часами просиживал он у вечерних костров, слушая рассказы солдат. Любая встреча не казалась ему потерей времени и лишней не была.

- Что самое интересное в путешествиях? - спросит его однажды Наташа Надеждина.

- Встречи, - не задумываясь ответит он.

- Разве нельзя встретить интересных людей невдалеке от дома? Зачем тогда все дальние дороги?..

- Понимаешь, Ната, люди не просто маяки на перекрестках этих дорог. Я, может быть, через них и осмысливаю путешествие. Финские леса для меня - это колдун в избушке у озера и поэт Ленрот со своими сказками. Я вижу остроконечные крыши города, вижу новгородские тропинки, повороты, болота, реки, деревни по тем старикам, что пели мне песни, по тем людям, что встретились на моем пути. Африка, охота на львов, пустыня вызывают у меня образ бродяги Исафета. Или, вернее, он соединяется для меня с "львиными ночами". Люди как бы живыми знаками стоят на всех дорогах, которыми я прошел. Люди - узелки, благодаря которым дороги - это не просто тракты, а узы, связывающие всю землю и всех нас воедино.

У моря было нежарко. Юза был счастлив накормить гостя не бурдой, а мясом, рисом, овощами, фруктами, напоить настоящим чаем. И действительно, завтрак впервые за много дней был так вкусен!

- Так почему, думаешь, я не записывал тогда твои сказки?

- Человек я книжный. Мужик деревенский, он поет, что батька пел. А я высмотрю что-то в книге, или где какую сказку услышу, или припомню такое, что в песнях было уже. Надо бы подумать и разобраться, зачем люди по-своему складывают. Для тебя сказитель - это ответ на твой вопрос, который ты сам себе задал. Я так понимаю, что не ответил я тогда тебе, потому как сам не понимал, что к чему.

- Теперь-то понимаешь?

- Не-е, мыслю я трудно. Книги-то читал, а не учился. На мир все сквозь них глядел, как невеста сквозь фату. То клад норовил откопать, то щуку изловить такую, чтоб чудеса свершались "по щучьему велению". За моря, за горы побежать, чтоб в тридевятом царстве землю найти, где царь - истинный батюшка, царица - родная матушка, а все - братья друг другу да сестры. Но ничего такого не выходило в жизни.

Он хихикнул. Лицо его стало детски-мечтательным.

- Еще на ковре-самолете в небо полететь к птичкам желал. Старый дурак что дитя малое. Не-е, мне лучше святое писание читать.

- Почему же?

- Там не понимать надо, а только верить. Так мужику легше. "Пришел Сын Человеческий в Кану Галилейскую, а у людей вина нет, чтоб свадьбу справить. И обратил он водоносы с водой в вино". Все ясно. Пришел он, значит, радость дать людям. Когда радость, то и вода как вино. Это в горе пьют не напьются, а еще пуще голосят.

- А не расскажешь ли нам свою жизнь по порядку, Федор? - спросил Елисеев. - Как в этот путь пустился? Только ли от веры своей?

- Рассказать можно, но глубоко надо забираться, скоро не вылезешь, а у вас, гляжу, уже вещи уложены. Да и мне сегодня в Газу надо, чтоб к кораблю поспеть. Так что если чего, я прошлое примну, уложу потуже.

...Места у нас в Олонечине хорошие: простору много, рыбы, трав. Но неправдой все заросло пуще, чем травами. Законники, сказано, присвоили себе ключ разумения, сами не вошли и входящим воспрепятствовали. Тьма над нами, что полярная ночь. И грабят, и людей бьют, и лес губят, и рыбу тоже. Правды только не сеют и не жнут.

Что чиновники, что приказчики, что лесопромышленники. Да и сами темные мужики от своей темноты друг другу зло творят. Вырос я у одного кабатчика. Мамка у сына его кормилицей жила. Меня грамоте по повелению его ученой барыни выучили и велели книги в ее шкафах складывать, кое-чего переписывать. Ну и почитывал... Мамка моя так песни певала, что барин приглашал к себе господ послушать ее.

- Ты ее в петербургскую оперу отдай, - подстрекали его дружки.

- Опера обойдется, а она моего мал го развлекает, хворый он у меня растет.

Потом или мамка чем-то проштрафилась, или барский сынок подрос, но послали ее на скотный двор. Отец в солдатах служил. Не довелось узнать, ни где он за государя-императора живот положил, ни каков он был, мой батя.

Сюда я шел с одним бродягой. Его отца барин тоже в солдаты сдал, мамку его захоронил, а его выкинул. Может, и у моей мамки что с барином было... Подойду к ней, бывало, - она плачет:

- Ты, Федя, терпи. Говорят, воля скоро. Может, найдешь счастье свое. Ты у нас образованный.

А сама вдруг и померла.

Воля пришла в Россию. Тут посыпались на меня беды, как блины в масленицу. Ты вот, барин, песельников да сказочников отыскивал, а знаешь, сколько их у нас на Олонечине загублено ни за что ни про что?

Одного баржей придавило, другого на лесосплаве потеряли, иной на порубке задушен. А сколько их господа хорошие продали, пропили. У нашего барина был Емелька Мудр й. То сеялку новую сочинит, то к плугу какие-то чудные приспособления приделает, то коляску выдумает новую. Барин все-то даст сделать ему, гостям покажет, потом порушит все. "Мне, говорит, и по-старому нравится, как сеют-пашут. А другим и вовсе ни к чему. Разврат один". Емелька плачет, а барин смеется: "Ничего, Емелька, ты еще народишь". Куклы только от него смешные и остались. Ходят, пищат, поклоны отпускают.

- А сам он?

- А он "тронулся", как воля пришла. Нашли его зарезанным в овраге. С ярмарки ехал.

Федор перекрестился.

- Не туда я завел беседу. Про свои злосчастия сказывать - старые болячки колупать. До конца века не вылезешь... Надо жить тем днем, что тебе сегодня послан.

Скажу старой присказкой: пошел я в море быстрой рыбою, а горе за мной частым неводом. Полетел я сизым голубем, а горе за мной серым ястребом, В той мамкиной старой песне молодец от горя в монастырь заперся, а горе его у ворот стережет, но за порог ступить не смеет. А мне монастырь не по нраву. Я мир посмотреть желал. И уразуметь, зачем люди зло другу чинят.

Вижу, что это и им самим не в радость. Как слепые все. Книги почитал в голове у меня... словно разрыв-травы наглотался. Я раньше думал, книги пишутся святыми людьми. Потом гляжу, в одной на Бога восстают, в другой вовсе не помнят про Него. Читал и графьев, и дворян всяких - Тургенева там, Толстого само собой. Многого не понял: о чем-то своем спорят господа. Но иногда мелькнет строка, словно молния, хожу с ней и маюсь:

Мало слов, а горя реченька,

Горя реченька бездонная.

- А говоришь, не понимать надо, а верить. Если верить - с чего же маяться?

Федор помолчал.

- Вот с маяты и отправился. Пройду, думал, по святым местам, может, мне что и откроется, зараз и грехи свои замолю. Вот как вы от нас отъехали, так и пошел.

- Как? - хором воскликнули Елисеев и Гранов. - Так ведь три года с тех пор уж минуло!

- А я три года и ходил. Не все, правда, шел. Много на местах засиживался. У кавказцев в заточении сидел, у турков сидел, у персов. Бит бывал до полусмерти раз двадцать. Три раза помирал, но не принял меня Господь. Видно, не допил свою чашу. Не нагляделся на жизнь. И мусульман, и огнепоклонников, и сектантов. А счастья нет у людей нигде. Друг на друга, племя на племя злобу льют. Одним кажется, побей они турков - к ним радость привалит, другим мнится, если гяуров не будет, тут и рай откроется для правоверных. Бесово наваждение, скажу.

Спутники у меня были. И никто не дошел. За что-то дано мне было муки претерпеть, но дойти. С Волги до Кавказа шел со мной один. Много людей порешил. Но однажды младенчика погубил, и не вынесла душа его. Стал ему тот младенчик сниться. Я думаю, что из рая он его мучил, чтоб пробудить душу темную. В тюрьме какой-то старец блаженный наставил его на путь истинный, и решил он в Святую землю идти отмаливать грехи. По дороге в одной осетинской деревне увидел он мальца годиков двух и стал его привечать. То сласти ему притащит, то игрушку. А старшие братья следили, видать, за ним. Раз он стал выманивать мальчишку за калитку, а они, как кошки, прыгнули на него с кинжалами и прикончили - думали, он украсть дитя хочет. Мы в той деревне нанялись на три дня сено косить. Я недалеко сидел. На моих глазах все и было. А может, положено ему было от младенчика пасть, а?

Потом до самой Персии с молодухой шел. Она грех какой-то свершила против мужа. Муж сгинул... сам ли, от нее ли - не ведаю. Старуха родственница и присоветовала идти. Напали на нас, в Персии это уже было, меня избили, потом пристукнули чем-то, я память потерял. Бабу забрали, баба была красивая, в теле. Верно, продали в гарем какого-нибудь султана тешить. И опять не ведаю, чей тут перст. Может, и ей положено претерпеть это за грехи ее? Кто ответит?

А персы и добрые бывают. Двое стариков бедолаг выходили меня. И калякать по-ихнему выучили.

- Постой, - перебил Елисеев, - как же ты знал, куда идти?

- Так... знал, что надо через персидскую землю двигаться. Ну, вот... за Кавказом в Персию дорогу искал, из Персии - в Сирию, потом и в землю обетованную.

Елисеев вынул свои карты, попытался представить себе маршрут пешего паломника, но ничего путного не вышло. Старик одни пункты, через которые проходил, знал, другие нет. Он часто оказывался в стороне от нужного маршрута: то его хватали и вели куда-то работать насильно, то он сам шел на заработки с толпой бедняков...

Прощаясь с Федором, Елисеев выяснил, что и обратного пути не знает паломник, и денег на проезд до Одессы ему не хватает. Елисеев решил дать немного. Но вмешался Гранов и дал Федору два письма: одно своему знакомому в Газу и другое в контору отца в Константинополе.

- По этой записке тебя, братец, доставят бесплатно. Может быть, еще и заработаешь, если будет поручение. А это письмо в Петербург, чтобы дали тебе постоянную работу.

- Спасибо, барин, но я мыслил вернуться к себе.

- В Олонце, я понял, тебя никто не ждет. В твои шестьдесят не очень-то легко будет там на хлеб заработать. Ты все ж зайди с письмом: у конторы и в Олонце дела найдутся.

У Елисеева было много подобных встреч. Через рассказы о горестях странников он ясно чувствовал язвы Родины. Ничтожная часть крестьянства бунтовала, большинство же молилось. В молениях и стонах ходоков слышал Елисеев плач своей земли.

Не случайно он так вслушивался в рассказ странника, пытался понять душу бедного сына своей бедной, стонущей в юдоли Родины.

Пройдя несколько городов и развалины древнего Аскалона, караван подошел к пещерному городу Бет-Джибрин, древнему Элевтерополису. Ныне на месте его оказалось лишь небольшое поселение, расположенное террасами меж гор и холмов.

Полна таинственности история древнейшего царства троглодитов. Пещерная столица - это куполообразные холмы, до того изрытые, что представляют собой сплошные просторные помещения, соединенные подземными коридорами. Залы внутри гор подобны внутреннему пространству церквей. В вершинах куполов имеется световое отверстие. Местные жители знают далеко не все пещеры, потому что многие входы обвалились и загромоздили проходы.

В далекой древности, еще до существования Иерусалима и Хеврона, это место называлось Бетагабра, что значит "дом великанов". И предания говорят, что в этих пещерах обитали огромные троглодиты. Однако измерения, сделанные Елисеевым здесь, как и предыдущие, показали, что люди были обычного роста. Действительно, бродя по "залам" Бет-Джибрина, можно представить, что не люди, а могучие великаны выдолбили изнутри эти горы. Гигантские колонны держат своды многих пещер. Стены исписаны иероглифами жрецов культа Ваала, Астарты, Молоха. На рисунках изображены солнце, луна, человеческие фигуры с растопыренными руками и ногами.

Елисеева и Гранова сопровождали арабы в белых одеждах. Они несли факелы и свечи. Это мерное шествие по подземным гулким коридорам вдоль стен, между колоннами, напоминало траурную процессию. На дне пещеры Елисеев то и дело обнаруживал человеческие останки - кости, черепа, целые скелеты.

Воображение Гранова разыгралось.

- Представляешь себе, как в этом первобытном обиталище позже происходили мистерии в честь финикийских божеств, горели жертвенные костры, стоны оглашали эти жуткие своды. В раскаленные объятия Молоха ввергались невинные юноши и девушки. У подножия статуи Астарты шли сладострастные вакханалии.

- О-го-го! - вдруг прокричал он.

Арабы остались невозмутимыми. А совы и нетопыри взлетели над процессией, и на путников посыпались мелкие камни и помет.

Хотя привыкли путники к чудесам и необычностям, трудно было заснуть после всего увиденного.

Покинув на рассвете пещерный город, путешественники с наступлением темноты достигли Хеврона.

Караван остановился у ворот белого домика русской странноприимницы. Добрая женщина, повязанная поверх черного платья цветастым передником, покормила яичницей с черным хлебом, напоила чайком из медного самовара. Если бы не тощие фигуры верблюдов каравана возле шумевшего за окном исполинского дуба исчезнувшей дубовой рощи Мамре, дуба-патриарха, именуемого дубом Авраама, Елисеев почувствовал бы себя "в избушке у новгородской хозяюшки".

Странноприимный домик стоял русским маяком среди фанатического мира.

Главная достопримечательность Хеврона - Харам - мечеть, в которой погребены патриархи. Это четырехугольное каменное здание циклопической кладки, без крыши. Двери и приводящие к ним лестницы были сделаны позже.

Гробница Авраама священна. Она находится под строгой охраной Порты. К ней не подпускают близко никого. Австрийский эрцгерцог, однажды прибывший с огромным конвоем и султанским указом, не был допущен к гробнице. Внутренность же ее недоступна даже для самих мусульман. Ни Юзу, ни Рашида, ни Ахмеда в пещеру-гробницу тоже не пустили.

Елисееву же удалось увидеть внутренность Харама, но только через окошко, когда он крадучись влез на крышу прилегающего к мечети дома.

Потом Елисеев, как всегда, пошел осматривать окрестности. По дороге ему встретились два пастуха с ружьями, которые взялись показать дорогу к древним захоронениям. А когда завели в ущелье, стали угрожать, требуя платы. Елисеев выхватил ружье у одного и стукнул им по ружью другого. Тот взвыл и от неожиданности упал. Доктор вытащил затворы из обоих ружей, положил патроны к себе в карман, кинул ружья на землю, забросил затворы в траву и пошел своей дорогой.

Вечером он рассказал об этом Гранову.

- Ты ж мог унести затворы или хотя бы закинуть их подальше.

- Жалко было оставлять ружья без нужной части, - усмехнулся Елисеев. Нет, правда... Это были просто оборванцы. Я думаю, они очухаются и раскаются.

Путь от Хеврона до древнего Иерусалима шел каменистыми тропами через известковые холмы, сквозь колючие кустарники. На одном из холмов загадочная ограда, сложенная из гигантских каменных глыб. Путешественникам рассказали, что одни ученые видят в ней остатки библейской древности, другие считают ее развалинами христианской базилики. Елисеев же склонен думать, что увидел остатки каменного века...

Три больших бассейна, в долине - пруды Соломона, высеченные в скале и расположенные уступами один над другим, являют собой удивительное сооружение.

Из-за построек нового Иерусалима на голубом небе показались зубчатые стены древнего города. Над ним вырисовывались купол Харама-эль-Шериф, башня Давида и еще один темный купол базилики.

"Старый Иерусалим, стесненный своими массивными стенами, восстает как огромная руина в ореоле своих евангельских и библейских сказаний..." - на ходу записал Елисеев в дневник.

В полдень караван подошел к воротам русских построек в Иерусалиме. Трудное путешествие было позади. Оставшийся путь казался Елисееву легкой прогулкой.

Он с любовью смотрел на своего верблюда. Окровавленные мозолистые ноги, впалые бока, складками повисший горб. Верблюд спокойно жевал и глядел поверх человека куда-то вдаль.

- Прощай, - прошептал Елисеев и потрепал верблюда по шее. Он на секунду прикрыл глаза и представил животное, плывущее сквозь ущелья, пески, зной, самумы, солнце...

Рядом стояли Ахмед, Юза и Рашид. Все трое плакали.

- Ну... вот, - смутился Елисеев и тоже почувствовал комок в горле. - Я еще приду вас проводить, - добавил он, не зная что сказать.

Через день его проводники уходили.

- Наверно, никогда вас больше не увидим! - сказал по-арабски Рашид.

- Ни-ког-да, - повторил по-русски Юза.

Ахмед отвернулся, глотая слезы.

- Как знать...

Елисеев и Гранов вышли из города с караваном и долго смотрели, как город исчезает вдали.

Через день уехал спешивший по делам и изрядно измотанный путешествием Гранов.

Елисеев посетил православные и латинские часовни. Он был в Назарете, прошел Скорбным путем, посетил пещеру Благовещения, стоял на Голгофе.

Тягостное чувство осталось у путешественника от посещения святых мест. Он испытывал совсем не умиление, а раздражение и горечь. Елисеева поразил торгашеский дух служителей культа. Священники и монахи нисколько не заботились о странниках, о людях, пришедших сюда в поисках истины. Они глядели на паломников только как на статью дохода. Многое открывалось простым людям, дошедшим сюда, да не удавалось донести это открытие обратно: дорогой большинство гибло. Не мог Елисеев забыть рассказов встретившихся ему паломников о том, как пошли от берегов Волги 700 человек, а назад от святых мест вернулось двое. Все остальные погибли на долгом пешем пути через Малую Азию.

Елисеев подробно описал Мертвое море, развалины Иерихона, грот Предтечи, Иордан, Тивериадское озеро, долину Кедрон, Вифанию, монастыри, горы, растительность. И когда ему в 1884 году в третий раз придется посетить Палестину, тяжелое чувство вновь возникнет у него. И он завершит свои очерки печальными мыслями:

"...Я уносил с собой из Палестины горечь на сердце вместо тихой радости и душевного успокоения... Не с охотой ступит моя нога туда, куда три раза меня тянуло сердце и откуда столько же раз я уходил, не ощущая в сердце того, о чем мечтал и чего не находил!.."

Он покидал берега Палестины, полный невеселых дум. Это настроение усугубилось посещением острова Хиос на обратном пути. Там было недавно землетрясение. Елисеев видел детей, потерявших родителей, матерей, рыдающих над могилами детей. Это людское горе как-то непонятно соединилось в его душе с горестями России.

Пестрое царство

Недоступные стороны света,

Как леса, обступают меня...

Чудеса цейлонского леса

Может быть, Цейлон показался Елисееву столь прекрасным потому, что он сошел на остров с парохода "Кантон", где в смрадных, душных трюмах лечил и спасал людей, погибающих от морской болезни и от зноя.

"Трудно да и невозможно в легких штрихах описать впечатление, которое охватило меня при первых шагах на почве роскошного Цейлона, давно манившего меня своими прелестями и чудесами. Мы скажем только, что северянину следует проехать океан лишь для того, чтобы хотя один час провести в роскошных тропических садах или лесах Цейлона".

Лес вырывается прямо на улицы Коломбо. В зелени тонут дома, пестрота цветов перемежается с пестротой восточной толпы. Тротуары с трудом пробиваются сквозь кусты и деревья, которые сверху донизу усыпаны цветами. Живые, яркие, узорчатые ковры из пестролистных растений нависают со всех сторон; зелень вьется над головой, тянется за ногами.

От резких терпких ароматов кружится с непривычки голова. Бананы, кокосы, акации, магнолии и еще сотни неведомых растений...

Богатые современные дома, древние пагоды, сверху донизу отделанные скульптурной лепкой, причудливые кружевные беседки, шатры из живых ветвей, изваяния из камня, деревянные скульптуры и барельефы...

Обитатели острова живут в крохотных хижинах или плетеных корзинах, работают не разгибаясь на огромных плантациях, которые принадлежат господам этой сказочной страны - англичанам.

Люди здесь настолько разные по типам и одежде, что создается впечатление настоящего маскарада. Обнаженные туземцы с кожей всех оттенков от черного и коричневого до красного и желтого. Индийские раджи в балдахинах; китайские мандарины в шелках, лентах, кольцах и ожерельях; коляски с горбатыми быками и ослики, запряженные в повозки; наездники на изящных лошадях; роскошные европейские дамы, одетые по парижской моде. И все это сверкает, движется, суетится между густой синевой неба и пестрой растительностью по красным дорожкам.

Елисеев несколько раз уходил в глубь леса наблюдать жизнь животных. Он часами лежал в кустах, держа небольшое копье, какое местные жители употребляют для борьбы со змеями.

- Со змеями можно дружить, - объяснял Сандро. - Они тихо ползают по своим делам. Надо только быть внимательным к ним. У нас люди живут с самыми ядовитыми кобрами. Им оставляют дыру в стене хижины, давая путь, и змеи никогда не трогают обитателей дома.

Однажды на центральной улице Коломбо Елисеев остановился у дерева, наблюдая за игрою обезьянок. Вдруг кто-то навалился на него сзади. Елисеев отскочил, обернулся и увидел смеющегося Гранова. Они обнялись.

Оказалось, что Гранов заехал специально на Цейлон по дороге в командировку, когда узнал от отца, что Елисеев должен там делать довольно длительную остановку.

- Но я уезжаю скоро.

- Ты же вернешься сюда? Все равно мимо будешь плыть.

- Не знаю еще. Сначала хочу побродить по уссурийской тайге и, если удастся, побывать в Японии. Может быть, месяца через три.

- Я это учту. Приеду из Индии сюда и дождусь тебя. Отправимся домой вместе. Идет?

Они вышли на набережную. Ужинали в небольшом плавучем ресторанчике, любуясь многочисленными судами в гавани. Проходя, суда взметывали фонтаны фосфоресцирующей воды. Над берегом летали мириады мигающих светлячков. Мир казался огромным единым бенгальским огнем.

- Завтра я тебе покажу что-то, - пообещал Елисеев.

На следующий день они гуляли по острову довольно долго, а друг как будто забыл о своем обещании. Но вот к вечеру он поглядел на небо, которое высоко-высоко заволакивалось облаками, и сказал:

- Сходи в отель и быстро соберись на спектакль.

- По-моему, скоро начнется дождь, - удивился Гранов.

- Да, потому надень плащ и обязательно сапоги. Я как раз и хочу показать тебе "танец дождя".

Едва они дошли до небольшой поляны в лесу, как действительно начался дождь. Через минуту он уже превратился в сплошной ливень.

- Крыша в твоем театре прохудилась, - ворчал Гранов.

- Все в порядке. Это важнейшая декорация нашего спектакля. Гляди.

На поляну высыпала группа обезьян. Они расселись на земле, на суках деревьев, как добрые зрители. На "руках" у некоторых вертелись детеныши.

- Самки с детьми и молодежь, - шепнул Елисеев.

Дождь не переставал. Неожиданно на поляну выскочило несколько самцов. Они вспрыгнули на деревья, с треском сломили по ветке и бешено закружились, размахивая ими. Потом они вновь вспрыгивали на деревья и вновь носились по поляне. Танцоры собирались в круг, приподнимали одну ногу, касались ею другой, ритмично топали и хлопали в "ладоши". Иногда поднимались самки и кокетливо кружились рядом. И снова самцы носились по поляне, были себя в грудь, махали ветвями, прыгали по деревьям. Спектакль неожиданно прервал огромный самец.

- Это Тар - "режиссер" спектакля, - шепнул Елисеев. - Но что это он задумал?

Самец появился, держа в одной руке ведро, в другой - огромную корягу, и начал колотить по ведру. Обезьяны с ужасом бросились в разные стороны. Он преследовал их, стуча над самым ухом той жертвы, которую настигал. Грохот стоял ужасающий.

Так Тар приобрел в своей компании власть. Хозяин и повелитель носил ведро при себе и время от времени грозно ударял в него. Он с видимым удовольствием подошел к Елисееву и, хотя тот был с "чужим", без страха принял от него лакомства и венок из веток, который Елисеев наскоро соорудил и надел на обезьянью голову. Обезьяне это понравилось.

- Друг, ты способствуешь развитию в звере монархических наклонностей.

- Я принес в ведре фрукты и хлеб. Потом стал постукивать в него рукой. Тар взял у меня ведро и унес. Все остальное, что мы сейчас видели, он сообразил сам. О танце обезьян под дождем я слышал от туземцев и читал у кого-то из натуралистов. А теперь сам увидел "танец дождя", потому и привел тебя, но финал для меня самого неожиданный.

- Как много чудес в природе!

- А мне кажется, что в природе все чудесно. Знаешь, в Западной Африке есть рыбка - илистый прыгун. Она умеет бродить по берегу на хвостовых плавниках, высматривать крабов. А в океане есть рыбы, излучающие электрический свет и даже убивающие электричеством. Есть рыбы-удильщики. Они выбрасывают перед пастью светящуюся узкую полоску-удочку, мелки рыбки плывут на нее и тут же ловятся.

Когда у нас будут совершенные подводные аппараты, мы совсем по-иному увидим нашу планету.

На следующий день Елисеев повел друга опять, но уже в другое место. Они залегли в кустах у озерка и наблюдали за обезьянами, которые ловили отражение луны в воде. Но у Гранова не хватило терпения дожидаться интересных сцен. И он предложил еще раз проведать Тара. Тар принял его мирно, но в приятельские отношения не вступал.

- Не понравился я твоему другу, - сказал Гранов.

- Животные, как и люди, со своими вкусами. Я вырос на Бреме и могу тебе сказать, что психические признаки, которые Брем видит в животных, никак не укладываются у него в скучный термин "инстинкт". Вот послушай - это дословно: "Животные бывают храбры или боязливы, бойки или трусливы, решительны или неуверенны, честны или плутоваты, откровенны или замкнуты, прямы или хитры, горды или скромны, доверчивы или недоверчивы, послушны или вероломны, миролюбивы или задорны, веселы или грустны, или скучны, общественны или дики, дружелюбно относящиеся к другим или враждебны ко всему свету. И сколько различных качеств можно бы еще перечислить!"

Не удивляйся, я так люблю Брема, что некоторые куски помню наизусть, как ты поэзию Боратынского. О косулях он говорит как о женщинах. Они бывают милыми, пока молоды, но с годами становятся эгоистичными, упрямыми и злыми. Медведь, по Брему, равнодушен, глуп и неотесан, а хомяк зол.

- Может быть, он переносит на животных наши человеческие свойства?

- Трудно сказать, но я своими глазами видел, как два дельфина подхватили женщину, которая начала захлебываться. Третий плыл рядом - на случай, если понадобится и его помощь. Зачем дельфинам нас спасать? А мой друг Тар и те благородные дамы и джентльмены из обезьяньего племени, которых ты наблюдал?

В японских легендах лисы - оборотни. А в Африке, помнишь, чуть не каждое третье животное жители считают оборотнем или духом. Характеры людей и животных удивительно перекликаются... У меня дома макака и сеттер всегда чувствуют, в каком я настроении, и каждый по-своему, я бы сказал, с большим тактом относятся ко мне.

- А сейчас, как они без тебя, твои звери и растения?

- Растения непостижимей... С ними необходимо еще более тонкое обращение. А животные? Скучают, конечно, но они ухожены Назаровым и Алисой. Дети Надеждины играют с ними и одновременно воспитывают их и самих себя.

На следующий день Гранов провожал Елисеева на корабль. Они сели в лодку, и она легко заскользила по глади воды, которая из-под весел рассыпалась в сумраке тысячами ослепительных бриллиантов. Большие ночные бабочки летали над пристанью. По палубе "Кантона" сновали торговцы пряностями, безделушками, ананасами, восточными сладостями.

"Мы плыли, словно по морю из серебра, - записал Елисеев у себя в каюте, - живые блестки которого сверкали на бортах лодки, на веслах, высоко поднимавшихся из воды, и на наших одеждах, обрызганных каплями светящейся воды. Свет бездны был так великолепен, что им нельзя было не залюбоваться, и мы нарочно еще катались по гавани, чтобы наслаждаться чудною фосфорическою игрою волн.

Ночь была дивная. Благоухая, тропический лес дышал ароматом, звезды блестели ярко, но еще ярче горели на деревьях рои светляков".

...А потом еще одна короткая встреча с Цейлоном... Елисеев возвратился на остров из поездки по Японии. Первая лодка причалила к борту, и первым из нее выскочил на палубу "Петербурга" сияющий Гранов.

Он был смугл, как туземец. Темноту кожи оттенял белый колониальный костюм: короткие, как у англичан, штаны, обтягивающие стройные загорелые ноги, на голове белая панама, в руках стэк.

- Рядом в шатре для тебя готов завтрак, а вечером мы идем в театр, улыбнулся Гранов, - там не обезьяны, там настоящие актеры.

В огромном балагане под шелковым сводом была устроена настоящая сцена. На сцене группа артистов - огнепоклонников из Индии. Ставили индийскую оперу.

- А между прочим, как ни странно, этот жанр искусства создал в Индии русский музыкант, служивший во дворце вице-короля Индии.

"Если эта история возникновения индусского театра верна, то остается только радоваться, что труды нашего соотечественника не пропали даром. Сцены поставлены интересно, игра прекрасна, голоса не оставляют желать ничего лучшего. Сначала мы даже не верили глазам и ушам своим, но самый индусский характер пьесы, костюмы, лица, мальчики в женских ролях, присутствие на сцене индуса, немилосердно колотившего в барабан, и, наконец, окружающая публика указывали на то, что мы находимся не в европейском театре. С особенным любопытством мы рассматривали зрителей, состоявших из разноплеменных представителей населения Цейлона... Всевозможные костюмы и разнообразные, нередко очень оригинальные головные уборы представляли такую любопытную этнографическую коллекцию, которой нельзя было не залюбоваться.

Что касается артистов, то всего лучше выходили у них комические роли; характерный юмор проходит через всю оперу, и мимика была так хороша, что не раз мы, не понимая ни одного слова, хохотали от души".

В антрактах друзья прогуливались в прекрасном пальмовом лесу, в котором расположен театр. Представление затянулось далеко за полночь.

Все индийцы были красивы и грациозны. Мальчики, игравшие женщин, искусно творили красавиц, полных неги и обаяния.

Но когда уже в десятый раз индиец вышел на сцену с барабаном и начал колотить в него, Гранов расхохотался. Он показал Елисееву на актера:

- Тар! Ей-богу, Тар.

Наутро друзья долго бродили по поляне, где был обезьяний театр, но ни Тара, ни других знакомых "артистов" не нашли.

- Не огорчайся, Саша. Завтра будет другой "спектакль". На рассвете мы выступаем в джунгли с самым опытным и смелым шикари охотиться на слонов. Представляешь себе, в западной прессе появляются портреты: "Знаменитый охотник на львов А. Елисеев одним выстрелом поражает двух слонов"; "Хвала русскому шикари!" Ладно, слонов трогать не будем, но леопарда или крокодила вези в свою кунсткамеру.

Вокзал был увит лианами. Они поехали на поезде по одной из живописнейших в мире дорог - Коломбо - Канди. Поезд мчался сквозь густые заросли пальм, фикусов, акаций и совершенно незнакомых растений. Стаи пестрых попугаев носились по верхушкам их. Ковер из красных лилий стелился прямо по насыпи. Ручьи каскадами слетали с пролетающих за окнами гор, сверкали озера, высились узорчатые пагоды, роскошные виллы, тонули в зелени маленькие соломенные жилища сингалезцев. В купе были сплошь европейцы. Елисеев хотел познакомиться с шикари, но Гранов растолковал, что даже самые высокообразованные цветные не могут в этой стране ездить вместе с англичанами.

- А в Индии?

- В Индии то же самое.

- А что ты еще вынес оттуда? - Елисееву было грустно и неловко...

- Природа прекрасна, как и здесь. Но... нищета и тысячи разных философий, которые уживаются рядом и даже переплетаются между собой.

Я прочел некоторые рукописи на санскрите, беседовал с мудрецами, но многого не понял. А многое, наверно, понял не так. В чужую культуру трудно войти. Надо жить по ее законам.

Там тысячи людей мрут от голода и болезней, живут на улице. Сотни мудрецов умирают, спокойно глядя в лицо смерти, принимая ее как разумный закон бытия, или как радость освобождения, или как некую "станцию перехода" и иное состояние. Они убеждены, что рождаются вновь и вновь. Они ищут свои следы в первом рождении.

Я прочитал в одной рукописи, что достигшему совершенства йогу завидуют боги.

- Я не очень понимаю, как тут сходятся концы с концами.

- Я понимаю еще меньше тебя, потому что я не понял даже того, что видел своими глазами. Там фантастическое живет, переплетаясь с буднями. На улице сидит с дудочкой заклинатель змей; змеи вьются вокруг его тела, шеи, копошатся в корзине, которую он носит на себе. Какие-то люди стоят по часу на голове, и проходящие спокойно кидают им монеты. То, что нам кажется факирством, шарлатанством, фокусом, там существует сплошь и рядом как норма. Один чародей показал мне книгу с медными страницами. На них возникали образы городов и стран, которые я хотел увидеть. Потом он проводил рукой, и... и они исчезали. Я запросто беседовал с человеком, который не ел сорок пять дней и собирался поститься еще. Он был прост и спокоен, улыбался. Я не встретил в его облике ничего особенного. Если он и был худ, то подобная худоба там вообще не редкость. Мне показали женщину-красавицу, по моему представлению, лет двадцати пяти. Оказалось, что ей шестьдесят три. Она из какой-то горной области.

Однако сотни людей там умирают так же, как наши мужики на Волге. Англичане же равно презирают несчастных дикарей и седых мудрецов, высасывая все богатство из истинных хозяев этой благословенной земли.

Гранов замолчал, глубоко вздохнув, затем вскинул глаза на друга.

Елисеев молчал, подавленный. Потом сказал:

- Я не буду сейчас рассказывать о Японии, потому что пишу заметки о том, что успел увидеть. Одно могу сказать: многое японцы уже переняли у Запада. Не к добру это.

- А как ты назовешь свои заметки? Может быть, "В стране гейш"?

- Пожалуй. Спасибо. Книжка за мной.

Они подъезжали к Канди.

Главная достопримечательность бывшей столицы кандийских королей древний храм - одно из священных мест буддизма. Храм Святого Зуба. На краю города среди цветущей зелени раскинулось изящное голубое озеро с узорчатой оградой. Посреди небольшой островок, на котором некогда находился королевский гарем. На берегу возвышался дворец королей Канди. Сейчас он превращен в английское учреждение. Храм - неподалеку и живет той же жизнью, что и столетия назад. Восемь золотых ларцов в главном хранилище, они отпираются двадцатью семью ключами и находятся у двадцати семи жрецов. В самом маленьком ларце, ключ от которого только у верховного жреца, спрятана величайшая святыня буддийского мира - зуб Будды.

Пока Гранов занимался организацией большой охоты, Елисеев отправился в пригород Перадению в великолепный ботанический сад, в котором собрано, по его словам, все, что есть в тропиках обоих полушарий. Там даже глаз ботаника не может сразу различить всего разнообразия листвы и цветов.

Вечером они остановились в селении рядом с пальмовым лесом, залитым сиянием луны, неподалеку от пагоды с изящной белоснежной дагобой буддистской святыней, воздвигнутой над какими-нибудь священными реликвиями и золоченым изваянием Будды.

- Волшебная феерия, - сказал Елисеев. - Когда я бродил по ботаническому саду, я думал, что, может быть, ты прав, иронизируя над моей рациональной географией. Пожалуй, я и впрямь неученый. Созерцание мощи и многообразия природы приводит меня в совершенное умиление. Представляешь, исполинские смоковницы на берегу реки. Река течет сквозь сад. Смоковницы пускают бесчисленные воздушные корни, и те вновь вырастают в деревья. Я обнял дерево и стоял несколько минут возле него, как возле дальнего друга, к которому много лет шел. Не смейся, как знать, может, это та самая смоковница, что снилась мне в детстве. Наверно, моя рациональная география - это жажда осуществить детскую мечту. Она символизирует единство людей.

- Не пугайся, я вовсе не собираюсь смеяться:

В дорогу жизни снаряжая

Своих сынов, безумцев нас,

Снов золотых судьба благая

Дает известный нам запас.

- Что ты замолк?

- Я не замолк. Просто дальше там не про тебя.

- Про кого же?

- Про тех, кто утратил мальчишеские сны. Наверно, про меня.

Нас быстро годы почтовые

С корчмы довозят до корчмы,

И снами теми путевые

Прогоны жизни платим мы.

Они молчали. Звон цикад, болтовня попугает, стоны, какие-то шорохи, вскрики, щелканье, писк и даже рычание хищников. Ночной лес переливался звуками так же богато, как дневными красками.

- Ты наивен, Андрей. Я тоже "уплатил" свои "прогоны", но просто другими снами. Может быть, я не сохранил те, что сохраняют другие. Я не жалуюсь, не считаю себя несчастным. Вряд ли есть на земле люди, что не оплачивают прогонов жизни. Так хочется доехать до своей последней корчмы не вовсе нищим, - грустно усмехнулся он. - Давай спать. Завтра великая охота.

Наутро прибыли два фургона и четверо черных погонщиков, вооруженных большими ножами. Фургоны были огромные, двухколесные, запряженные горбатыми бычками. На повозки погрузили оружие, подложили сена на сиденья. Проводники долго пекли на кострах кокосовые печенья. Гранов что-то добывал, что-то устраивал, все ему казалось недоделанным, недостаточным. В поход выступили к вечеру.