Пусть будет земля (Повесть о путешественнике)

- Ты сказал вчера... феерия. Мне тоже здесь все кажется каким-то театральным, декоративным, хотя и дышит буйной жизнью, - заметил Гранов. Посмотри со стороны на наш караван.

Действительно, караван напоминал какое-то торжественное шествие. Впереди каждого фургона был подвешен яркий фонарик. Два черных проводника шли впереди, работая все время длинными ножами, чтобы расчистить заросли. Их движения напоминали ритуальный танец. Свет луны подчеркивал странность и таинственность происходящего. За этими двумя шел еще один, с ружьем наготове, потом потянулись фургоны с фонариками. За ними - погонщик с факелом. Огонь должен был отпугивать зверей. В конце шествия находились вооруженные "охотники" - Елисеев и Гранов. Они двигались с винтовками наготове, очень настороженно, и каждый шорох казался им подозрительным.

Как волшебные декорации, рисовались на темно-голубом фоне неба резные верхушки пальм, мелколистные купы мимоз. Длинные лианы гигантскими змеями свешивались с вершин деревьев, а по стволам, обвитым плющом, сеть воздушных корней создала непроходимую чащу. Одурманивал аромат корицы и имбиря. Высоко поднявшаяся луна обливала своим фосфорическим сиянием эти кружевные купы пальм, чудные рощи - заросли таинственных джунглей. Как стаи крошечных эльфов, взлетали, плясали, утопая в этой бесконечной зелени, рои блестящих светляков, осыпавших живыми самоцветами дремавший лес. А прислушаться - и в кажущейся ночной тиши как звучал несмолкаемый чарующий этот лес! Все говорило в нем, из каждого уголка пестрого царства неслись голоса жизни.

Перед восходом солнца вступили в маленькую деревушку, отсюда должна была начаться охота. Невзирая на ранний час, из нескольких хижин вышли с кувшинами смуглые женщины и, как кокосовые орешки, высыпали коричневые ребятишки. Крикнула в лесу обезьяна, ей отозвались веселые попугаи, в чаще из мимоз в честь великого светила раздались птичьи песни. Выкатилось громадное тропическое солнце. Ожил лес, ожила деревня.

Путников окружили словоохотливые сингалезцы. Они рассказали, что леопарды уже несколько ночей бродят вокруг селения, не дают спать ни животным, ни людям.

Гранов сразу повеселел.

- Последние новости газет Лондона, Рима, Парижа! - орал он. - Четырех леопардов убил бесстрашный победитель африканских львов и гроза уссурийских тигров А. Елисеев! Благодарные туземцы называют его "истребитель хищников и спаситель людей". Его скромный компаньон А. Гранов привез в Санкт-Петербург леопардовые шкуры как доказательство храбрости великого хакима. Слава Аллаху, Будде и Повелителю Огня.

В деревне было нанято еще несколько загонщиков и носильщиков. Разросшаяся в целую экспедицию группа двинулась в лес.

Шествие было так живописно, что напоминало сцены из охотничьей жизни Майн Рида. Охотники в белом шли налегке, но при каждом из них находилось по два туземца. Они несли ружья, патроны, одежды; остальные со съестными припасами и водою бежали по сторонам. Шествие открывал шикари...

"...В лесу сразу пахнуло сыростью; особая тяжелая атмосфера, свойственная северным лесам, охватила нас...

Пробираясь по узкой, тесной тропе среди цветущей и благоухающей чащи, мы увидели на берегу небольшого лесного ручейка свежие следы леопарда. Опытный шикари тотчас проследил направление, по которому ушел хищник, и скоро объявил, что искать его бесполезно, потому что зверь уже пробрался в чащу. Следы леопарда очень похожи на следы тигра, которых много пришлось увидеть в Южно-Уссурийской тайге, они также круглы, но более продолговаты, гораздо меньше по величине, не так глубоко вдавлены.

В зелени деревьев, как лубочные игрушки, возникли золотистые цейлонские петушки. Черно-красная пальмовая белка прыгала по лианам, между корней скользили юркие ящерицы и пестрые змейки.

Друзья оказались в засаде под сенью олеандрового дерева. Они слышали шум облавы. Неожиданно какой-то зверь выскочил на поляну. Гранов сразу присел на колено, но Елисеев кинул в него ветку. Перед ними вместо хищного зверя стоял усеянный черно-белыми иглами дикобраз. Гранов выругался с досады.

Елисеев расхохотался и решил один пробраться сквозь чащу, но кустарники больно царапали кожу, раздирали одежду, и он скоро отказался от своей попытки. Облава гнала то стадо кабанов, то косулю, но охотники так и не увидели ни одного леопарда. Очевидно, цепь загонщиков была редка, и зверь мог проскочить во многих местах. К полудню охота окончилась полной неудачей в смысле добычи, но охотники были полны впечатлений и возвращались в прекрасном настроении, только Гранов уже не выкрикивал шуток.

- Не горюй, шкуру льва я тебе пришлю из Египта, - пообещал Елисеев.

Шли берегом небольшой крокодиловой речушки. Зубастое чудище несколько раз появлялось из воды, но скрывалось прежде, чем кто-либо успевал прицелиться. Здесь Гранов решил проявить настойчивость до конца. Он уходил вперед, забирался на прибрежное дерево и караулил несколько минут. На третий раз он все-таки увидел крокодила. Тот бежал по гребню, отделявшему рисовую плантацию от плеса. Но Елисеев не дал другу выстрелить.

Через день они вернулись в Коломбо.

- Я еду с тобой в Россию, - заявил Гранов, - и в следующий поход мы пойдем обязательно вместе. Возьмешь?

Русский пароход "Петербург" отправлялся через три дня. Повторились сверкающие дни и сияющие ночи. Мириады светляков в воздухе и переливающиеся перламутром воды залива последний раз обласкали их судно, и Цейлон скрылся вдали.

Плавание длилось пятьдесят дней.

Одесса. 8 декабря 1889 года. 8 градусов мороза.

После жары и цветов южный российский город показался суровым Севером.

"В стране гейш"

В небе луна одна,

Но капли росы приютили

Тысячи маленьких лун...

Японская миниатюра

И вот он уже идет по земле Страны восходящего солнца, проходит по улицам, похожим на дорожки парка, мимо японских домиков. Они построены как бы на живую нитку. Раздвижные стены открывают домашнюю обстановку семьи. Зимой люди мерзнут, потому что домики продуваются ветрами, но о тепле здесь не заботятся, как будто жилье это создано только для лета, как гнездо. Елисеев увидел, что в них почти совершенно пусто, и вспомнил, что еще на пароходе пассажир-японец делился с ним своим ощущением европейского быта:

- Мальчишкой мне приходилось спать в портовом складе среди груд, штабелей и пирамид из товаров. Когда я сейчас был в Париже, я не мог уснуть: вещи будто надвигались, давили меня со всех сторон. Возникло чувство, что я попал на склад с товарами из моего детства. Мы, японцы, дом видим временным пристанищем.

То, что Елисеев услышал от словоохотливого соседа по каюте, сейчас подтверждалось полностью. "Как птицы живут", - думал он.

Поразительное чувство легкости и радости бытия охватило отзывчивую натуру. Он смотрел на красивые бухты, на многочисленные обрывы, острые пики, причудливые скалы, узкие шхеры. Острова местами были либо сплошь покрыты зеленью, либо образовали террасы, на которых ютились аккуратные поля или перелески. Изящные селения с садиками выглядели игрушечными, так очаровательны, миниатюрны были они.

Елисеев долго бродил по берегу и пригороду порта, потом нанял дженерикшу и отправился в торговую часть Нагасаки, памятуя давнее изречение одного туриста: "Чтобы за возможно короткий срок постичь город, надо посетить его кладбища и базары". Базаров в том понимании, к какому привык Елисеев в своих путешествиях, в Японии не было. Он заходил в разные магазины и видел груды товаров, составляющих в Европе исключительную редкость. "Всевозможные фонари, веера, экраны, зонтики, великолепные лакированные вещи, мебель удивительной резьбы, инкрустации, металлические и фарфоровые изделия, вазы. Идолы, работы из бамбука и соломы, шелковые вышивки и тысячи других безделушек". В Японии было мало фабрик, все создавалось руками местных кустарей. Они выделывали удивительно высокохудожественные вещи в мастерских, находящихся рядом с магазинчиками.

Характер японской природы удачно сочетался с веселой, находившейся в постоянном движении толпой. Японская толпа производила самое благоприятное впечатление как умением одеваться - не броско, не пестро, хотя ярко и разнообразно, так и умением держать себя - благодушием, написанным на лицах, мягкими движениями.

Но поверхностный взгляд не угадывал того, что двигало человеком этой малознакомой культуры, не мог определить, какая внутренняя работа вершится в нем.

Елисеев, по его словам, проехал по Японии в быстроходных по тем временам поездах. Представился счастливый случай хоть мельком увидеть эту необычную страну. Он и глядел на нее мельком. Но "уже с первых моментов пребывания в Японии начинаешь чувствовать, что находишься в стране своеобразной, но древней и высокой культуры, отражающейся в самой утонченности взаимного обращения".

В Кобе Елисеев остановился в интернациональном отеле. Там ему, как русскому туристу, сразу же предложили русского гида. (Где только не встретишь русских!) Ловкий, услужливый господин Люшин отнесся к Елисееву доброжелательно и, не соразмеряясь с малым гонораром, работал на совесть. Он владел языками и прилично знал историю страны, в которой жил. Но что-то во всем его облике было такое, из-за чего Елисееву упорно хотелось переиначить его фамилию Люшин на Лю Шин. Впрочем, лицо его было русским. Ощущение Востока шло от манер, грации, застывшей наготове улыбки.

- Мне трудно понять Японию, - говорил ему Елисеев. - Перечитал Гончарова и не получил цельного представления. Он иронизирует по поводу микадо, рассказывает, что этот прямой и непосредственный родственник неба, брат, сын или племянник луны сидит со своими двенадцатью супругами и несколькими стами их прислужниц, сочиняет стихи, играет на лютне, кушает каждый день на новой посуде и надевает всякий раз новое платье (императору нельзя есть на той же посуде и надеть хоть раз уже надеванную одежду).

Люшин рассмеялся:

- Ну что, тут есть и правда, хотя микадо умеет и повелевать.

Гончаров то уверяет, что японцы живые, общительные, легко увлекаются новизной, то уверяет, что с ними нельзя вести дела, нельзя понять, чего хотят. Я слушал мнения о японцах и своих товарищей по Географическому обществу. К нам приезжали два японца географа; они были разумны, деловиты, прекрасно знали свои задачи, но все время меня не покидало ощущение, что я должен быть с ними осторожен, ибо вот-вот могу невзначай задеть их самолюбие. Когда я по приезде в Нагасаки вошел в японский дом, хозяйка распростерлась у моих ног. Наученный опытом странствий принимать не обсуждая любой обычай народа, я выдержал и это. Однако чувствовал неловкость. Но окончательно выбил меня из колеи древний обычай - взрезывание живота. Некий российский путешественник восемнадцатого века описал его так: "собирают родителей, идут в пагод, посреди того пагода постилают циновки, садятся и пиршествуют, на прощание едят сладко, много пьют, и, как уж пир закончится, тот, который должен умереть, встает и разрезывается накрест, так что внутренности все вон выходят..." Говорят, что есть пятьдесят способов распарывать себя.

- А вы не мешайте все. Что знаете про японцев, все и держите при себе. Постепенно и сложится понятие. Мы, верно, тоже странны для иноземца.

- Пока не укладывается ничего. Уйма разнообразных ощущений, противоречивых суждений.

- Это оттого, что у вас мало времени, а вы стремитесь понять Японию сразу.

- Это верно, что японцы ироничны, что они оригинальны, неповторимы, что в них нет солдафонского единообразия? Гончаров вот говорит, что они французы Востока, а китайцы - немцы. Но ведь о них можно сказать и обратное: все они на одно лицо, словно слеплены по шаблону.

Можно сказать, что они не ценят чувства собственного достоинства в людях. Подавлять индивидуальное для них также очень просто. И наоборот тоже будет верно: очень деликатны, превыше всего ценят человеческое самолюбие; если не говорят резко "нет", то лишь из боязни обидеть отказом.

Японцы робки, любят более всего созерцание. Они мягки, уступчивы, им чужд воинственный дух. И они же воины, ценят культ меча и силы, знают лишь повиновение и в битве не ведают жалости.

Господин Люшин улыбался.

- Что же верно? Я во всем этом не разберусь. Капитан Головнин, бывший в плену у японцев в течение двух лет, говорит об их благородстве, уважении к противнику, гуманности к пленным.

- Япония, как ее шелковичный червь, свивалась в кокон, закрывалась от мира многие-многие века; человек европейской цивилизации долго не мог понять, какая внутренняя работа вершится в ней. Потому столько мифов.

- Кстати о мифах.

- Простите, Александр Васильевич, я думаю, вам интереснее поговорить о мифах с самой Японией. Я познакомлю вас с гейшами, они объяснят их лучше, чем я. Они образованны и умны. А я пока, если позволите, займусь своими непосредственными обязанностями - покажу вам неоцивилизованную часть этого города.

Всего час на дженерикше, и, забравшись на одну из горушек за чертой старого Кобе, Елисеев мог внимательно рассмотреть этот европеизированный уголок. Он состоял из ряда поселков, окружающих Кобе и зеленеющих у подножия гор. Он был довольно симпатичен, но заметно терял свой японский характер. И когда, возвращаясь, они заехали в торговую часть старого города, где в лучших магазинах содержались настоящие шедевры своеобразного искусства Японии, они увидели и там построенный специально для европейцев "музей" торговый дом японских вещей, отчасти подделанных под вкус европейцев.

Вечер они провели в чайном домике.

В неярком свете фонарей, прикрытых цветными экранами, медленно вращался круг, приподнятый на четверть метра над полом. На нем в живописных позах сидели женщины в национальных костюмах изысканно-пастельных тонов. Они негромко пели. Две аккомпанировали на семисенах.

Ни одной резкой, громкой ноты - пение напоминало шелест ветра в сухих камышах. Слова не прослушивались, только мелодия, неназойливая, соответствующая всему сугубо пристойному стилю этой сцены и манере поведения ее участниц. Женщины обмахивались веерами, цвет и форма которых гармонировали с их костюмами.

Круг медленно вращался, показывая группе собравшихся мужчин каждую женщину в подробностях: то вдалеке, всем рисунком фигуры, грации движений, то в профиль, приближаясь, то близко, в фас...

Потом гейши спрыгнули с круга и расселись в зале. Их говор был похож на щебетание птичек. После чая и сакэ подали обильный японский ужин, который состоял по крайней мере из пятнадцати блюд, но которым едва ли можно было насытить здоровые русские желудки. А после ужина началось настоящее японское представление. Слуга неслышно разносил чашечки с горячим сакэ. Кроме Елисеева и Люшина здесь было еще несколько мужчин - богатых владельцев пригородных усадеб, приехавших в город на деловые встречи. Гости, сняв обувь, лежали на циновках. Довольно однообразный танец состоял из грациозных кошачьих движений, но компенсировался весьма оживленной разнообразной мимикой. Гейши танцевали под четырехструнную гитару, издававшую чувственные звуки. Через некоторое время, поняв, что гостям это наскучило, они вернулись на круг и заняли свои места в заранее продуманных позах.

Познакомиться с гейшами не удавалось, и Елисеев, заинтересовавшись механизмом движения круга, тихо поднялся из удобного кресла и выскользнул из зала под полог драпировок. Дал служителю монету, его проводили вниз.

Внутренняя часть поворотного круга была снабжена зубьями из твердого дерева и вертикальным бревном, прикрепленным к ним. Бревно упиралось в шесты. Время от времени один из троих рабочих брал фаянсовую масленку с длинным носиком и поливал зубцы растительным маслом. Сюда не доносились ни пение, ни звуки семисенов, значит, и в зале не были слышны звуки этой странной работы.

Елисеев вернулся, прилег на циновку и приготовился слушать тихую древнюю песню без слов, но гейши встали и долго, церемонно раскланивались, опустившись на колени. Круг незаметно остановился. Гейши ушли.

Елисеев почему-то шепотом обратился к гиду:

- Как, и это все?

- Даже многие японцы, - ответил Люшин тоже шепотом, - не знают, что приглашать гейш так же глупо, как заказывать шампанское в пивном баре. В Стране восходящего солнца мужчин не назовешь искусниками вести себя в женском обществе, ибо над ними довлеет вездесущий девиз "Всему свое время" порождение опыта института гейш. Настанет время, в дом войдет искусница гейша, обученная за десятилетие древним обрядам: светской беседе, игре на семисене, танцам и изысканным тонкостям женского обаяния. Присутствие гейш символизирует гостеприимство на высшем уровне. Все знают, что удовольствие это стоит непомерно дорого. Потому наиболее важные деловые встречи как в коммерческом, так и в политическом мире происходят в чайных домах. Гейша выступает в таких ситуациях в роли хозяйки. Гейша воспитывается на высокой поэзии. Гейша знает чайную церемонию и все сложнейшие ритуалы. Гейша умеет составить икебану, что в Японии ценится не менее, чем в Испании искусство тореадоров. Словом, гейши - это... сама Япония. Я вас непременно познакомлю. А сейчас, если вы окажете честь заехать ненадолго ко мне, я покажу вам коллекцию уике-нинге - "манерных кукол".

Елисеев согласился сразу, несмотря на позднее время.

Люшин представил гостю свою жену-японку, которая продемонстрировала собственное искусство чайной церемонии, объясняя при этом с помощью русского мужа назначение и наименование каждого чайного сосуда: "р ку", "мус ма", "с но"...

Елисееву гостеприимство русско-японского дома было приятно само по себе, но коллекция, состоявшая из более чем двухсот образцов парчовых кукол эпохи Эдо, превзошла все ожидания. Среди экспонатов и танцовщицы, и музыканты, и актеры, и девушки в свадебных нарядах, и самураи. Их деревянные головки, туловища и руки, искусно покрытые перламутровой пастой, лаком, росписью, были похожи на фарфоровые. А одежды выполнены из парчи и шелка разнообразных видов и расцветок.

Жена гида трогательно преподнесла гостю на память лакированную коробочку для медикаментов и ароматических пастилок.

- В России такая коллекция имела бы громадный успех, - сказал Елисеев, прощаясь.

Наутро господин Люшин организовал поездку в Осаку: Елисееву очень хотелось увидеть одну из древнейших столиц Японии.

Ехали поездом по берегу моря, сначала среди рисовых полей, кое-где залитых водой, Вдали поднимались лесистые горы. Потом по обеим сторонам железной дороги шли угодья, по ним было ясно видно, как берегли землю в Японии. Не пропадал ни один клочок почвы. Поля были тщательно ухожены, как будто это были клумбы. А селения с садиками группировались друг с другом настолько плотно, что едва улавливались границы между ними.

В Осаке они первым делом отправились на противоположный конец города к з мку, который представлял собой гранитное укрепление, окруженное рвом, наполненным водой. Внутренняя стена состояла из циклопических камней, которые не уступали по величине египетским. В замке были расположены военные казармы.

- Совсем недавно в Японии введена всеобщая воинская повинность, объяснил Люшин, как бы оправдываясь.

Перед з мком, на плацу, происходило обучение солдат, и можно было увидеть много разных образцов оружия и экипировки новой японской армии. Копирование европейщины производило гнетущее и одновременно комическое впечатление: крошечные гусары и уланы, которым англичане навязали бракованные палаши своих рослых кавалеристов, кукольные батальоны, эполеты на плечах людей, еще носящих дома киримоны. Какими нелепыми выглядели все эти европейские формы на японце, еще не хотевшем вполне выйти из своей древней великолепной цивилизации!

Увидев, что Елисеев помрачнел, Люшин сказал:

- Они все сейчас копируют у европейцев, не только армию. Пойдемте-ка лучше в чайное заведение, оно пока остается чисто японским. Я обещал познакомить вас с гейшами.

- Что вы, что вы, господин Люшин, сначала, как полагается настоящему туристу, осмотр достопримечательностей.

- Тогда позвольте мне как гиду предложить вам немного фактов и цифр. Осака, как Нагасаки и как остальные японские порты, стала доступна для европейца в последний десяток лет. Теперь же в порты Японии ежедневно приходит и уходит из них 14 тысяч пароходов и парусных судов... Но Осака оригинальна и отличается от всех японских портов тем, что огромная река с островами и тремя гигантскими мостами пересекает весь город. От реки идут сотни каналов, они заменяют в Осаке улицы. Тысячи домов свисают над водою, стоят на сваях, а нижние этажи купаются, как видите, в грязной воде. Через каналы города переброшено три тысячи каменных, железных и деревянных мостов. Осаку называют японской Венецией.

- Город красивый, но выглядит не вполне гигиенично. Наверное, здесь сильнее других страдают от малярии и холеры во время эпидемий, - предположил Елисеев.

- Вы совершенно правы, доктор. Японцы только четверть века владеют научной медициной, приобщившись к европейской культуре.

По каналам они подъезжали к базару.

Осака еще больше, чем Нагасаки и Кобе, производила впечатление торгового центра. Здесь располагались десятки тысяч маленьких лавчонок, где продавалось абсолютно все.

- Но я не вижу покупателей.

- Это правда. Покупателей нет. Но приглядитесь: толпа тем не менее чувствует здесь себя вполне свободно и весело, как и в Нагасаки, и в Кобе.

Елисеев купил на память маленькую фигурку носильщика из слоновой кости - сузан и металлическую курильницу для разгона москитов - сенку.

Бродя по торговым рядам, Елисеев увидел магазинчик с русскими тканями: ситцем в цветочек, сатином, бумазеей, фланелью, маркизетом, батистом нежных тонов... На гостя пахнуло родиной. Он заулыбался.

А гид продолжал перечень цифр и фактов:

- Уже десять лет Россия торгует с Японией. Продает ей кроме тканей удобрения, масл , керосин, соленую рыбу. А покупает шелковую нить, соль, хлопок, овощи, фрукты.

После торговых рядов они осматривали громадный, изящно вырезанный храм из дерева с бронзовой статуей Будды и массой мелких идолов и статуй.

Наконец Люшин привел гостя в роскошный чайный дом, где Елисеев смог разговориться с гейшей. Первое, что он спросил ее, - известно ли японским мудрецам, для чего живет человек. Люшин перевел ей вопрос.

- Будда учит подниматься к вершинам духа.

- А куда девать земные тяготы?

- Будда указал путь. Человек страдает оттого, что не может удовлетворить свои желания.

- Но желания всегда растут, даже если и достигает человек заветной цели.

- Поэтому надо умерять свои желания.

- Это путь Востока?

- Почему? Греческий мудрец Диоген, предпочитавший соблазнам мира пребывание в бочке, исповедовал мудрость отречения от внешних благ.

- Если я путешественник, то должен ли я отказаться от своей страсти к дальним походам и сидеть в своей "бочке"?

- Каждый хорош на своем месте. Пусть путешественник путешествует, торговец торгует, философ осмысляет. Но люди всегда чрезмерны в своих желаниях. В букетах, составленных из десятков разных цветов, каждый цветок кричит о своем. Икебана создается из двух-трех цветков, чтобы выразить себя. Так и поэты выражают себя в трех строках хокку.

- А вы можете сами составить хокку?.. Я вчера видел озеро, лебедя...

Гейша задумалась, потом тихо произнесла несколько строк. Люшин перевел лишь смысл:

Лебедь плывет по чистой воде,

Будит нежность в сердце моем.

Завтра прощусь с тобой...

- А танку можно?

- Послушайте и танку. Поэзия - любимейшее искусство японского народа.

В эту весеннюю ночь,

Ночь бесформенного мрака,

Краски сливовых цветов

Увидеть нельзя.

Но может ли быть скрыто благоухание?

- В Петербурге я читал ваши легенды и мифы. О том, как спустились боги по радуге, чтобы небо и землю разделить... И еще: бог воздуха Изанаги ударил копьем в клокочущий хаос, с копья скатились к ногам богини морских волн Изанами шестьсот капель. Они застыли и превратились в острова, которые и стали называться Дай Ниппон - "великая Япония".

- Хаос не затих под нашими островами и время от времени вырывается сквозь горы лавой, давая о себе знать. Вулканы дымятся... Поэтому, наверно, наши поэты так остро ощущают неустойчивость бытия и говорят о преходящем мире... И потому, может быть, японцы любят природу такой зоркой и такой внимательной любовью...

- А сакура тоже символ?

- Да. Японская вишня, вмиг вспыхивающая весной розовым цветом и вмиг исчезающая, тоже символ представления о жизни.

Весь следующий день до самого вечера Елисеев бродил по горам Аримы, небольшого городка, расположенного к северу от Кобе. Арима славилась минеральными водами.

Астры и душистый табак наполняли сады; по канавкам, желобкам, стокам текла вода. Воздух был наполнен звоном журчащих ручьев. Чем выше поднимались путники в горы, тем больше было воды. Она струилась отовсюду, тут же скрываясь в густых травах, в ущельицах и гротиках.

"Наверно, гейша сказала бы что-нибудь здесь о том, что все преходяще", - подумал Елисеев.

День заканчивался в Киото, последней столице до Токио. Толпа разгуливала в национальных нарядах. Горели разноцветные фонари, лампы, светильники. Звучала музыка. Пестрые занавески и картины подсвечивались сзади с сбоку - производили впечатление живого театра. Чайные дома, освещенные лавки с товарами, звоны десятков гонгов, крытые тканями улицы усиливали ощущение праздника. Не верилось, что это обычный, будничный день.

Елисеев опять не мог однозначно определить отношение японца к жизни, к красоте. Так пестр обычный вечерний пейзаж и так строг закон икебаны. Европейские гостиные увешаны картинами, а японец вешает одну в нише стены, потом снимает ее, заменяя другой. Если у европейца на всех приборах сервиза одинаковый рисунок, то японцы изображают разный, считая единообразие скучным.

- А что, действительно "жемчугу тут обильно", как писал когда-то Марко Поло? - вдруг спросил Елисеев.

- Александр Васильевич, вы, наверное, знаете о способе добычи жемчуга. Но что главной рабочей силой на жемчужной ниве до сих пор остаются дамы ама, вам должно быть небезынтересно. Хотите взглянуть? На обратном пути мы можем увидеть девушек-ныряльщиц.

- Я знаю историю, якобы происшедшую во время пира, устроенного Клеопатрой в честь Марка Антония. Среди сокровищ египетской царицы больше всего ценились в ту пору серьги из двух огромных грушевидных жемчужин. Желая поразить римлянина, Клеопатра растворила в стакане вина жемчужину и выпила настой - поистине бесценный! - за здоровье гостя. Правда, некоторые позже утверждали, что столь крупная жемчужина могла бы раствориться не быстрее, чем за двое суток, да и то не в вине, а в уксусе... Я только хочу сказать, что есть исторические записи о добыче жемчуга жителями Древнего Вавилона в Персидском заливе еще двадцать семь веков назад.

- Интересно, я не знал этого. И все же Япония издавна считается первой страной в мире по добыче жемчуга. Вы увидите морских дев - ама, вы услышите их "песни моря".

- А вот это то, что надо. Что это за песни?

- Ама натренировала себя находиться под водой от сорока до восьмидесяти секунд и повторять ныряния несколько сот раз за день. В ее тренировках ритм дыхания. После долгого пребывания под водой вдох непременно ртом, почти совершенно не разжатыми губами. Отсюда посвист - особый, непонятный, тревожный - "песня моря".

Восхищаясь японским трудолюбием, изяществом созданных вещей, Елисеев все время ощущал вторжение европейского элемента в культуру этой страны и опасался, что японцы, торопясь перенять достижения англичан, могут нечаянно поломать традиции, погубить свои неповторимые черты.

"Япония, пойдя по пути насильственных и быстрых переворотов и уже изломав многое из старого, начинает, кажется, понимать, что зашла слишком далеко; новая Япония все-таки не увлекла за собою массы японского народа. В то время, когда мы были в Японии, слышались голоса, протестующие против полного обезьянничания европейцам, требующие установления более солидной связи между нововведениями и родною культурою. Дай Бог Японии пойти по этому, более логическому пути..."

Елисеев был в Японии в конце осени. Год этот был перенасыщен впечатлениями. Из Одессы через Порт-Саид, Сингапур, Цейлон он прибыл во Владивосток, потом бродил по тайге, затем пронесся по Японии, оттуда вновь попал во Владивосток и еще раз на Цейлон. К концу года, вернувшись в Россию, он в начале следующего уже шел по Персии.

Если его поход в тайгу был серьезной тренировкой перед новыми странствиями, то двухнедельная поездка по Японии, казавшаяся отдыхом, увлекательной экскурсией, все же родила книгу. Елисеев не мог не осмыслять увиденного. Как гость и турист, он видел современные порты и древние столицы; видел горы и холмы, похожие на окаменевший недавно поток, на застывшие фонтаны; видел храмы, крепости, базары, пагоды; видел гостиницы, музеи, театры, торговые центры; видел чайные ритуалы в знаменитых на весь мир японских чайных заведениях. Может быть, он согласился назвать свои заметки по Японии "В стране гейш" потому, что действительно увидел, что гейши не экзотическая приправа к японской культуре, а сама Япония?

Он не мог глубоко постичь разнообразие японской культуры, но с большим удовлетворением и не меньшей гордостью отметил, что, как и везде, "из всех иностранцев, вообще весьма многочисленных в Японии, русские пользуются наибольшей симпатией местного населения, особенно среди низших классов народа, чуждого политиканства".

Уссурийскими тропами

Леса... учат человека понимать

прекрасное и внушают величавое

настроение.

Тигровые ночи

Они уселись у камина: Наташа и Миша на маленькие стульчики для ног, Елисеев в кресло. Сквозь прикрытые веки он глядел на языки пламени, и ему представилось, будто он у костра в Уссурийской тайге. Ждет тигра. Рядом старик Тунли. Картина наплыла так отчетливо. Огонь освещал людей, притаившихся с ружьями, напряженных от ожидания. Он вспомнил страх.

Дети решили, что дядя Саша задремал, и притихли. Он и в самом деле дремал и увидел все это во сне.

- Не спи, капитан*, звери много кругом, - над самым ухом его шепчет Тунли.

Потом он услышал другой голос:

- Ты умрешь в когтях тигра... Не бегай от тигра в лесу, смерть найдет тебя и в постели, и в фанзе, и в море на лодке, если ты задумаешь от нее бежать. - Это старая гадалка из Фу-Чеу предсказывала судьбу Тунли.

Елисеев не успел зайти к ней, чтоб выведать свою судьбу. Где ждет его роковой конец? В когтях тигра льва? Знойные пески поглотят его, или сгинет он в дебрях лесных?..

Он открыл глаза. Дети с благоговением смотрели на него.

- Мама - женщина, - рассудительно сказал Миша. - Ей всегда кажется, что мне нельзя слушать о страшном, что я не буду потом спать. А мальчишки все любят рассказы про страшное. Я, например, очень люблю слушать, когда вы про разбойников рассказываете, или про хищников, или про водовороты.

- Ты, значит, хочешь, чтоб я почаще попадал в страшные истории, рассмеялся Елисеев.

- Вовсе нет. Я же знаю, что вы победили! Раз вы здесь, значит, все хорошо кончилось, вы придумали, что было надо, и победили. Это еще лучше, чем в книге, когда не знаешь, что будет. Конечно, замечательно, когда в книге герой побеждает. Но книгу надо сначала прочитать, а вы с самого конца с нами...

- Ну, слушайте. Было это на Дальнем Востоке совсем недавно. Я туда приплыл на пароходе из Одессы. Помните, я рассказывал уже. И хотя через два месяца меня ждали сказочные джунгли Цейлона, потянуло в нашу тайгу.

Какие там ночи, Наташенька! Деревья стоят зачарованные, в беловатой дымке, словно в клубах своего дыхания. Черная громада неба в густой россыпи далеких звезд и черная громада таежного леса... Свежий ветер сгоняет тяжелые туманы с земли, и вот уже лес глухо шумит. Тогда этот шум кажется говором бушующего моря...

В самой гуще леса одинокий домик с тускло светящимися оконцами. Он затерялся в лесном океане и кажется маячком, а вокруг него зеленая стихия: сосна и кедр, дуб и орешник, граб и дикая яблоня. Сеть вьющихся лиан заполняет все промежутки между стволами деревьев. Заросли образуют непроницаемые стены. Травы во многих местах достигают такого роста, что в них могут скрыться и всадник, и лошадь.

Великолепный тигр живет там рядом с бурым медведем, барс вместе с соболем шакал с рысью, олень с кабаном и косулей. В горных трущобах встречаются рядом глухой тетерев и золотистый фазан, соловей, ореховка и огромный филин, а на скошенных луговинах можно увидеть стайки куропаток и рябчиков и даже целые выводки фазанов... Да... Ч дные воспоминания, полные дикой поэзии.

Человека влечет не только обаяние личности, но и обаяние природы. И представьте, заразительно действует обаяние опасности.

Представьте себе, тайга, звериные тропы, разговоры о тиграх, нападениях, охоте... Все это действовало и на мое воображение.

Первый след тигра мне довелось увидеть недалеко от Владивостока. Мы набрели на шалаши корейцев, строивших в тайге дорогу. Вооруженные лишь заступами, они вечерами теснились в страхе у костров. Я узнал от них, что неподалеку бродит тигр, не пугаясь даже стука топоров.

Над тайгой опустилась свинцовая ночь. Спать не хотелось, и я вслушивался в звуки ночного леса: трепетание листвы, лепет ручья, дыхание ветра. Отдаленным прибоем моря шумели кедры. Вдруг ветка хрустнула под неведомой пятой, в ответ расхохотался филин. К осени умолкают певчие птицы. Чаще бывает слышен вой волка, рык изюбра, хрюканье кабана да стон филина-пугача.

В такую вот осеннюю ночь я и сидел с тремя моими спутниками у костерка. Проводник сказал, что возле нашего становища бродит тигр. Хотя я заранее готовился к встрече с повелителем тайги, сердце мое забилось. Точно так же, как несколько лет тому назад, когда в горах Атласа услышал я в полночь рыканье льва.

Я стал вслушиваться в ночь. Тайга затихла. Я ничего не слышал, кроме мертвой тишины. Мои спутники сделали огненный круг из костров и в его центре наше становище. Мы затаились. Собаки тревожно нюхали воздух. Кони замерли, тоже напрягая слух. Их позы выражали беспокойство. Я опять вспомнил, как трепетали благородные алжирские кони тогда, в избушке бродяги Исафета.

Раздался треск сучьев, все вздрогнули. Легко захрустел валежник, и мы поняли, что зверь идет очень осторожно. Вдруг кони сорвались и набежали на нас. Я схватил одной рукой своего коня за поводья, другой держал наготове берданку, хотя она все равно была бы бесполезна, если б тигр бросился на меня. Но в следующее мгновение все стихло.

Все высыпали из шалашей. Стали колотить в гонг. Потом подняли крик. Залаяли собаки, заржали лошади. Изюбр вновь протрубил из леса. Тигр ушел.

- И вы так и не увидели его?

- Нет, мой друг. Мы потом даже вздремнули остаток ночи. С рассветом пробудились фазаны, закаркали вороны, застрекотали сороки. Тайга стряхивала с себя сон от верхушек до корней. И мне казалось, что она просыпается от немоты, в которую поверг нас всех страх.

Поутру мы всюду искали след тигра. Медведь, изюбр и коза оставляют больше следов - сломанных веток, примятых листьев. Тигр же скользит меж ветвей, а не продирается сквозь них. Потому его трудно обнаружить.

В одном из сел увидели тигровую ловушку. Это ужасное сооружение. Внутри огромной железной клети визжала привязанная собака. Если бы тигр вскочил в ловушку, он задел бы спусковой рычаг - дверца бы захлопнулась. Ловушка резко выделялась на фоне изумрудной травы и темно-вишневых гроздьев дикого винограда. Неподалеку от нее Тунли наконец заметил следы полосатого хищника.

Вторая тигровая ночь застала меня в гостях у моего любимого спутника в таежных дебрях - старого охотника Тунли. Там таких охотников называют манзами. Тигр утащил его любимую собаку, и Тунли поклялся отомстить. Он пригласил меня в свое жилище - фанзу. Я согласился. В следующую ночь мы устроили засаду.

- Кто такой Тунли? - спросил Миша.

- Тунли - ну, как тебе объяснить... сын леса. Он тот, кто знает каждую тропу, читает каждый след, как мы мудрую книгу. Он знает деревья, травы, землю, приметы явлений природы. С Тунли не страшен ни один враг. Никакой зверь не подкрадется, чтоб его не услышал Тунли. У него хитрость лисы, глаз сокола, слух зайца, чутье собаки, ловкость тигра. Человек и зверь соединились в Тунли. Но зверь не заглушил человека. Сердце Тунли отзывчиво к нуждам каждого: русского, корейца, ребенка, старика. Он бережет дерево и жалеет замерзшего зверька. Тайга ему мать, жена, путники ему дети. Пройдет Тунли по тем же тропам, где десятки людей искали заветный корень женьшень и не нашли ничего, и обязательно отыщет два или даже три ценных корешка. И золотой песок часто находил, и соболей бил лучших, и панты - самое большое в тайге сокровище - добывал.

Тунли никогда не бегает от опасности. Он осторожен, хитер, но бесстрашен. Идет навстречу хищнику, уповая на свой рок. Считает, что неизбежное наступит в свой час. Я многому научился у него. Может быть, и этому.

Тунли и два его приятеля заботились в тайге обо мне, как о малом ребенке. Они стерегли меня, кормили, согревали. В минуту испытаний я видел рядом улыбающееся лицо старого охотника, и это всегда ободряло. "Зачем я им, - думал я, - зачем я старому Тунли? Что получили они от меня хорошего?" Мне было так горько, когда наши казаки уверяли что лесные бродяги непременно меня зарежут в тайге. А я вернулся не только невредимым, но и ос преданным другом. Тогда они сказали, что это случайность, что "Бог спас". Тунли знал об этом. Как я ни уговаривал его остаться в станице, он ушел. А вещь именно с такими людьми, как Тунли, и постигаешь, что все люди - братья.

Но придет время, и все люди поймут умом, как Тунли понял сердцем, что все живое на земле не чужое нам. Наступит совсем другая жизнь. Расцветет вся планета, и не только, как цейлонские и персидские сады, цветами-растениями, не только бережным отношением к природе, ко всему живому на земле, но и отношением человека к человеку. Словом, добром.

- Разве Тунли один такой человек? - спросил Миша.

- Нет, конечно, Добрых людей повсюду немало. И среди арабов, и персов, и русских, и японцев, и финнов, и итальянцев.

- А про вторую ночь тоже расскажете?

- Слушайте. Тунли устроил засаду. Мне досталось место недалеко от приманки, в густой траве, на самой тигровой тропе. Когда ночные тени легли на землю, меня охватил самый настоящий ужас. Мысли путались. Я вообразил глупость, будто Тунли и его товарищи обманули меня и выставили как жертву голодному зверю, и сами попрятались на вершинах деревьев. Потом я усомнился в своем ружье. Если оно откажет - смерть неминуема. Я чуть не сорвался со своего поста. Позже мне было очень и очень стыдно. Я заметил стройную фигуру старика, замершего со своим ружьем у толстого ствола. Он стоял недвижимо и казался деревом. Тунли был здесь. Тунли был готов меня спасать. Горькое раскаяние овладело мной. Я хотел сказать Тунли что-нибудь хорошее, доброе. Но он вдруг помахал рукой и опять замер. Замер и я. Три часа провели мы все в страшном напряжении. В такие минуты жизнь достигает в нас какого-то предела. В такие минуты человек может пойти навстречу самой грозной опасности. Тайга была погружена в глубокий сон. Несчастный козленок, привязанный на тигровой тропе, устал плакать. Зверя не было.

В ночной тишине был слышен шорох падающего листа. Я невольно шагнул в сторону Тунли. Вдруг все вокруг меня загрохотало. "Гром", - подумал я. Но раздался второй раскат, еще более оглушительный и страшный. Я не успел осознать, что это, как задрожали и как-то обмякли мои колени, кровь хлынула в голову, леденящий холод пробежал где-то меж лопаток...

Это ревел тигр. Он приближался. Отчаянно закричал козленок. С ужасом ожидал я увидеть среди листвы два горящих глаза.

Рев тигра среди глухой чащи - это, наверное, самый потрясающий звук, который исходит из груди живого существа. Он только вначале напоминает громовые раскаты, но скоро переходит в рокот, клокотание, потом слышится ворчанье, фырканье, глухой стон. Он рычит, задыхаясь, захлебываясь. Далеко по всей тайге несутся эти ужасающие, клокочущие звуки могучего зверя. Эхо многократно повторяет их. Все живое трепещет, слыша голос царя тайги. И снова, и снова пространство разрывают неистовые громовые раскаты.

Мне показалось, что на несколько секунд я потерял сознание. Два спутника Тунли, забыв ружья, бросились на деревья. Тунли стоял недвижно. Через минуту охотники спустились вниз и заняли свои места. Я за это время успел пережить все оттенки страха - от полного отупения до отчаянной решимости защищаться.

Но тигр, видно, почуял опасность и ушел в свои дебри. Тунли поклялся, что найдет хищника. Мы вернулись в его фанзу.

День за днем мы бродили по тайге. Ах, какое это было чудное время! Мы жили в шалашах, сложенных из ветвей, питались тем, что добывали в лесу. Я никогда не отдыхал лучше и душой, и телом. Давно запропал след тигра. Мы зашли далеко.

- Тигр бежит перед нами, - проговорил Тунли, показывая мне приметы только что прошедшего зверя.

Заслышав рев зверя, я вздрагивал, сердце начинало колотиться. Тунли, замечавший все на моем лице, посмеивался, пока не отучил меня хвататься за ружье раньше его самого.

Долго шли по следу. Нас настигла неспокойная ночь. Началась буря. Тайга глухо шумела, лил дождь. Над головой в сумасшедшем ритме носились тучи. Костер залило водою, мы сбились в кучку и дрожали от холода. Разговор не клеился. Тунли пытался вскипятить чай перед нашим шалашом, но огонь не горел. Маленькие пучки сухой бересты мы хранили под полами промокшей одежды на случай нападения тигра. Вдруг собаки насторожились, потом съежились и, охваченные каким-то предсмертным ужасом, поползли к шалашу под нашу защиту. Заржали кони и опять, как и в первый раз, порвав постромки, бросились к нам.

- Огня! Скорее! - прошептал Тунли. - Тигр идет прямо на нас.

Мы разожгли небольшой костерок внутри шалаша. Огонь немного успокоил и нас, и животных. Шалаш был защищен сзади огромным корневищем поваленного дерева. В другие стороны мы направили четыре наших ружья.

Дождь начал стихать. Костерок, раздуваемый ветром, запылал ярче. Тайга притихала. Временами огонек нашего костра совсем замирал, и сразу же нас обступали мрак, холод и грозящая отовсюду смерть. Тогда Тунли начинал упорно трудиться, и огонь опять вспыхивал. Мы все-таки одолели влагу. Смола, дымная хвоя, валежник все больше и больше разгорались. Наконец запылал настоящий большой костер, и мы почувствовали себя в безопасности.

Послышался далекий хруст.

- Тигр уходит, - сказал Тунли.

Я, признаться, на этот раз был доволен. Может быть, я устал в третий раз переживать одни и те же ощущения. Представлять во тьме страшную пасть зверя и два горящих глаза... Мысленно испытывать его прыжок, которого страшится даже слон. Как ни успокаивал я себя, что со мной три опытных охотника, чувство страха было сильнее.

Тунли проворчал:

- Проклятый зверь опять ушел от меня. Но я найду его, хоть мне пришлось бы ходить за ним длинные годы.

Елисеев замолк. Дети не видели камина, ковра, кресла, они перенеслись в ночь, к костру, в одинокий мокрый шалаш посредине дикой, глухой тайги.

Раздался негромкий смех. Все трое обернулись. В дверях стояла Фаина Михайловна, а рядом с ней высокий голубоглазый светловолосый человек. Он-то и смеялся.

- Какой стыд! Ай-ай! Пугать детей своими охотничьими бреднями. Не верьте ему, дети. Это большой злодей: он убил много тигров, львов и слонов. Вся тайга "от финских хладных скал до стен недвижного Китая" боится его как огня. Тигры бегут от него, как котята от мальчишек, слоны прячутся в норы, словно мыши. А страхи он выдумывает, чтобы печатать свои сочинения и копить деньги на новое путешествие в какую-нибудь Африку. - Он засмеялся и, пристукивая в такт ногой, то ли продекламировал, то ли пропел:

Елисей-адхалиб ходит п лесу,

И цветов и травы ему п пояс.

И все травы пред ним расступаются,

И цветы все ему поклоняются.

И он знает их силы сокрытые,

Все благие и все ядовитые.

И всем добрым он травам невредным

Отвечает поклоном приветным.

По листочку с благих собирает он,

И мешок ими свой наполняет он,

И на хворую братию бедную

Из них зелие варит целебное.

И цветов и травы ему п пояс...

Елисей-адхалиб ходит п лесу.

Тут расхохотался и Елисеев.

- Гибсон!

- Он самый, Гибсон, финский барон из дальних сторон. Это не сон.

- Откуда?

- С реки Пинеги, Мезени и Онеги.

- С Пинеги? Ты путешествовал? Почему набит стихами?

- Потому что вся Пинега и Мезень поют, сказывают, хороводят. А ты все ездишь по Африкам да по Персиям. Тайгу ищешь на другом конце света, когда рядом такое чудо! И разве твои манзы знают такие сказания?

- Даже не представляешь, как ты прав, Гибсон! Я про это много думал. Когда настали мои "тигровые ночи", мне захотелось повторения "львиных ночей". В африканской пустыне я погружался в предания и легенды нашего Севера. Воображение араба не уступает воображению финна. Но вот мои уссурийские манзы... Тунли знает каждую тропку в тайге, понимает смысл деятельности каждой букашки, но ни одной легенды я от него не слыхал. Он мудр и трезв. Полная опасностей таежная жизнь не одухотворила его. К сожалению, он не поэт, как его алжирский двойник, мой спутник по "львиным ночам" Исафет или, скажем, финский рапсод. Лес для Тунли - его колыбель, его дом, но не храм, не обиталище высшей духовной силы.

- Вы так хорошо говорили о Тунли, - сказал расстроенный Миша, - а теперь его ругаете.

- Миша, я его не ругаю. Видишь ли... я люблю Тунли. Я привязался к нему. Но человек жив песнями, сказками, стихами. А Тунли никогда не пел, не шутил.

- А вы сказали, что зверь не победил в Тунли человека.

- Да, друг, трудную задачу ты мне задал. Но я отвечу тебе.

- Сначала мне ответь: почему ты решил запугивать детей своими страхами? - перебил серьезную беседу Гибсон.

- И впрямь... человек я лесной, неуклюжий. Забываюсь порой в своих дикарских образах-мечтах. Но детям я поведал эти страхи, потому что Миша мне объяснил свою мудрую философию: герой повествования, то есть я, здесь и, довольный, уплетает мамин пирог с яблоками - значит, все страхи в прошлом, Есть лишь "пиитический ужас". А мальчишки все любят сказки про страшное. Я тоже любил. Такой страх по-своему тоже воспитывает. Если он и не подготавливает к восприятию жизненных опасностей, то, может быть, рождает образы.

- Что вы все ругаете Александра Васильевича, - вмешалась Наташа, смотрите, как он расстроился. Он рассказывает, и нам очень нравится. И не страхи это были. Он рассказывал о тайге в бурю, в ясные ночи, о тиграх очень интересно даже. И ничуточки не страшно. Правда же, Миша?

- Ну вот, мои друзья меня отстояли, - улыбнулся Елисеев. - Я заслужил ваш божественный пирог, Фаина Михайловна, за которым, честное слово, обещаю говорить только о розах, орхидеях, лотосе и пальмах.

- А мы как раз с братом и пришли вас пригласить к ужину.

- Ах да, а я только собирался узнать, когда это Гибсон так успел освоиться в вашем доме.

- Вы все забыли, Александр Васильевич. Помните, он однажды привозил нам весточку от вас?

- Ты здесь так одомашнился, Саша, будто ты родной, а я даже и не двоюродный. Вытесняешь кровных родственников.

- У нас же тьма общих знакомых! - продолжала гостеприимная хозяюшка. Ведь Константин Петрович тоже оказался нашим общим другом.

- А где же он? Я как раз хотел спросить вас, Фаина Михайловна. Он собирался быть на "таежном вечере". Или я и впрямь за своими путешествиями и рассказами все напутал...

- Он сейчас будет, подождем немного. Мы надеемся, что вы рассказали детям не все.

За ужином Наташа, как обычно, сидела задумавшись. Потом произнесла:

- А как красиво вы нас обманули, Александр Васильевич. Рассказали три охотничьи истории. И ни одной охоты, ни одной встречи с тигром. Я даже сомневаюсь, может ли быть интересной охота, если не было результата.

- Как же?.. Охота была. Результата действительно не было, если иметь в виду шкуру тигра. Когда я плыл на пароходе по Индийскому океану, а перечитывал книгу "Фрегат "Паллада". Гончаров отлично знает про тигров в тех краях. Он говорит, что лишь с большими усилиями и громадными издержками можно попасть в когти тигра. А результаты были, Наташа, - встречи. С жизнью людей Дальнего Востока и тайги. Как бы вам это рассказать, чтобы не было скучно?

Елисеев глотнул чаю и на минуту замолчал. Потом сказал:

- Мне неловко отнимать у вас время, но это не лирика, не романтика, это скучный перечень фактов, которые невозможно замалчивать. Владивосток молод, он строится не по дням, а по часам. Всего двадцать лет назад он стал называться городом. В его гавань заходят пароходы всех стран. Между прочим, бухта называется Золотой Рог, так же как и в Стамбуле. Жители города симпатичные, энергичные люди, энтузиасты этого далекого края. Отрадное явление!

Но наряду с этим я наблюдал их жизнь, их сосуществование с природой приморья и тайги. Хищническое истребление животных и лесов богатейшего края России! Уничтожают барсов, соболей, медведей, косуль, тигров, кабанов, тетеревов, фазанов, рыбу в реках и в море. Страшно смотреть на разлагающиеся трупы и скелеты многих животных и птиц, на результаты лесных пожаров. Никогда не восполнить утрат, если не предпринять противодействий уничтожению природы. Ведь ею-то как раз и жив человек. Я ездил в Уссурийск, в Раздольное, в Тигровое и в другие таежные пункты. Когда вернулся, сделал доклад в Географическом обществе. Теперь намерен еще изложить свои выводы и пожелания министерству внутренних дел. Моя попытка предостеречь целый земной край от вымирания сводится к следующим советам.

"Надо во что бы то ни стало создать нормальные условия для жизни на местах, чтобы переселение на русский Дальний Восток прогрессировало; увеличить количество пароходов до Владивостока и путь до него сделать более доступным, более комфортабельным и, конечно, менее опасным; непременно привлечь русских специалистов для работы на каботажном флоте. Пока русские каботажные суда находятся в руках иностранных капитанов, ждать заботы с их стороны о россиянине - утопия; надо найти своих замечательных моряков из архангельских поморов и предоставить им условия для переселения и жизни на Дальнем Востоке.

Реальная же забота о россиянине - это строительство Сибирской железной дороги. "Железный путь", соединяющий Владивосток, нашу пяту в Великом океане, с центром, является вопросом величайшей важности...

Нужно, наконец, запретить добычу пантов, ради которых поголовно истребляются молодые олени. Для этого в первую очередь узаконить охоту. Запретить уничтожение пушных зверей, истребление птиц и рыб. Создать заповедник, чтобы спасти остатки редких птиц и животных в Уссурийской тайге. Наладить в государственном масштабе разведение женьшеня - очень полезного и очень редкого корня, чтобы удовлетворить спрос российских и заграничных медиков".

- Есть и еще кое-какие мысли, но я не решаюсь тратить ваше время, а главное, не верю пока в скорую реализацию моих предложений.

- Вы рассуждаете, дорогой Александр Васильевич, как мудрый и дальновидный политик. Поэтому вы обязаны верить в свершение этих разумных, гуманных пожеланий. А вы говорите - нет романтики. Совсем даже наоборот. Ваша увлеченность, наблюдательность, тревога, ваши мысли и предложения - это и есть, на мой взгляд, романтика в самом прямом, в самом революционном смысле этого слова.

Все обернулись. Оказывается, старик Назаров сидел за столом и внимательно слушал. В руках его была рукопись книги Елисеева "В тайге".

- А еще вы, вы - поэт, оказывается. Вот, я тут отметил, чистая лирика. - И он протянул Елисееву рукопись.

- Что ж, критику от вас почту за награду. Можно вслух.

- Это не критика. Это то, что мне очень близко по духу. Это то, что я чувствовал там все двадцать лет. Это то, что я желал бы чувствовать всегда. Но это невозможно... Потому с нетерпением буду ждать выхода книги. Спасибо вам, дорогой.

Книга "В тайге". На первой странице портрет. Офицерская шинель и фуражка. Густая борода, из-под козырька глядят внимательные глаза. Но в глубине их - неизбывная печаль.

Лирической волной наплывает начало:

"Ранней осенью, после утомительного морского плавания, пришел я отдохнуть в тайгу, что покрывает горные дебри русской Маньчжурии..."

Другая глава - опять тот же мотив:

"Когда усталый и изнеможенный, истратив запас своих телесных и умственных сил, я бегу из душных городов, куда заключает нас от рождения сама жизнь, меня манит к себе зеленеющая сень лесов".

В середине этой книги-сюиты лирическая тема достигает кульминации:

"Приди сюда, под своды зеленого леса, на праздник природы, всякий смертный, которому не улыбается жизнь! Оставь свои скорби и печали там, за пределами этого зеленого мира, погрузись духом и телом в лоно зеленого леса и утопай в нем всецело, пока не почувствуешь своего полного обновления...

...Лес еще более, чем пустыня, должен привлекать мудрецов. Если в необозримый простор пустыни бежали от соблазнов многие из великих мудрецов мира, чтобы там найти покой для своего утомленного борьбой тела и души, отдохнуть, набраться новых сил и вдохновения, чтобы снова пойти в мир на подвиги своей благородной борьбы, то глубина лесов еще более пригодна к этому, чем пустыня..."

Елисеев считает, что бесконечность пустыни подавляет человека и он уходит в нирвану - небытие. Он растворяется в этом безмерном ничто. Призыв к жизни, а не к смерти звучит в лесу, в тысячеголосой тайге. Человек, сливаясь с природой, воскресает душой. Вобрав в себя жизненные соки, он возвращается в мир, чтобы крепко стоять на ногах под его бурями. Свой освеженный дух он противопоставляет суете, зависти, страданиям, несправедливости.

"Сюда, в эти тихие и безмолвные... уголки, приходи искать разрешение своих жизненных загадок и сомнений, человек! Тут яснее, чем во всех книгах мира, можно познавать тайны мироздания, понять те мудрые законы, по которым движется и обновляется мир... Природа - великий оптимист, излишними и смешными кажутся перед лицом ее стенания праздных людей о мировом зле, будто бы парализующем их гениальные силы.

...Б о р ь б а, д в и ж е н и е и т р у д разлиты в самой природе. Природа сама указывает человеку его счастье, а он, словно не видя ее живого примера, стал измышлять какое-то особое счастье, которого сам не может постигать. Измыслив свою особую философию, основанную не на знании природы и ее законов, а на хитрых и беспочвенных меслесплетениях, человек дошел до отрицания того, без чего немыслимо было бы самое существование".

Печальные мелодии растворяются в музыке леса, на их место летят звонкие, светлые и даже оптимистические.

"Если радостен ты, и жизнь улыбается тебе... Радостнее станет у тебя на душе, если ступишь ты в заповедную чащу..."

"Если любишь ты, и жгучее, сладостное чувство наполняет твое сердце, смело иди в лес, еще волшебнее покажется тебе идеал, еще светлее и счастливее будет у тебя на душе".

"Как колонны древнего храма... возвышаются вокруг нас великаны леса..."

"В лес, еще дальше, в дремучий, густой лес!.. О, за эти светлые моменты можно отдать целые дни и недели столичного прозябания".

"Каждую капельку природа может сделать алмазом чистой воды, когда в ней живет отражение солнца".

"Не оскорбляй матери-земли нечистым прикосновением к ней, не оскверняй очистительного огня, возложенного солнцем на земле, не оскорбляй священной тишины лесов, в которых хранится великий дух жизни. Оскорбляющий святость леса оскорбляет и землю, и небо..."

"Глубоко вспахивай поля, еще глубже борозди воды, но оберегай неприкосновенную чащу лесов".

"Борись со всяким злом и напастью, но не налагай дерзновенной руки на дерево, дитя солнца, земли, воды. Налагающий руку на куст делает преступление, поднимающий топор на дерево творит уже убийство".

Эти призывы Елисеева дошли до нас. Эти призывы дошли, когда охрана окружающей среды стала экологической проблемой, общеземной проблемой ХХ века! Да будут ненапрасными призывы географа-романтика, доктора-поэта!

Розы Хорасана

Как бы ни был красив Шираз,

Он не лучше рязанских раздолий,

Потому что я с севера, что ли...

Персидская "сказка"

- Благородный хаким, соблаговоли на закате солнца посетить не меня, но мой сад, где ты будешь хозяином, а я твои слугою для того, чтобы угождать тебе. Я счастлив, - без передышки продолжал хан, - что Аллах удостоил меня взглянуть на высокого гостя из России и на первую русскую женщину. В Хорасане теперь золотая весна, цветут розы и поют песни любви соловьи. Твоя молодая сестра как наша весна: уста ее как розы, речь как песня соловья. А ее глаза подобны небесным звездам моего Кучана...

- Вельможный хан, я и моя сестра почтем за честь посетить ваши сады, которых вы творец и создатель и о которых я много наслышан. - Елисеев старался в тон восточному хозяину быть церемонным, но не мог одарить перса в ответ таким же букетом красноречия.

На высоких гостей "цветы красноречия" сыпались вычурными комплиментами, сладкими улыбками, подобострастными обращениями.

А вокруг были живые цветы.

Цветы свисали с оград, вдоль которых шли гости. Цветы были разбросаны на персидских коврах, расстеленных под ногами гостей. Цветы гостям подносили почтенные персы и изящные персиянки.

По аллее из роз гости вошли в роскошный сад. Он ослеплял красками, одурманивал ароматами. Иггль своим терпким благовонием кое-где перебивал запах роз и даже жасминов.

В центре могучей колоннадой высились чинары и орешины. Выросшие тесным полукругом, они образовали гигантскую беседку с естественной крышей из густо переплетенных ветвей. Просветы меж живых колонн были задрапированы расписными шелками, образовав стены, а пол внутри устлан коврами в несколько слоев и засыпан живыми цветами. Потолок беседки тоже был затянут огромным ковром, красивее которого Елисеев не видел.

И всюду розы, розы, розы... Розы гирляндами свисали в беседке вдоль каждой шелковой стены, вдоль каждого ствола дерева. Розы пробивались в каждую щель, переплетались над пологом шатра. Напиток из роз подавался к столу. Розы, сваренные в меду, стояли, благоухая, в вазах. Вокруг шатра в прозрачных ручейках просвечивали огненные очажки, в которых варилось масло из роз...

Вечерело. Звенели цикады, пересвистывались птицы, вспыхивали крохотными огоньками летающие светлячки. Вокруг шатра рассыпались гирлянды цветных фонарей. Еще театральнее стала казаться обстановка.

Елисеев припомнил строки Фирдоуси: "И пил и веселился властелин..." Время от времени ему казалось, что он грезит наяву. Но пряные лакомства, легкое шуршание появляющихся и исчезающих слуг, пышная свита, угождения возвращали в реальность.

- Вот чай, вот шербет, вот рохат, вот мята, розы, лепестки... Гортанный шепот донесся до Елисеева, как стихи. Юная персиянка на миг появилась перед глазами и растаяла в полумраке шатра...

Пожалуй, в первый раз за время путешествий грезы и реальность совпадали.

Людмила просила брата взять ее с собой в сказку.

И вот она сидела в шатре из роз, в волшебном саду кучанского хана, в Хорасане. Елисеев согласился взять ее с собой потому, что ехал в служебную командировку и был уверен в своих возможностях именно в этот раз. Во время его сборов в Петербурге сестра пришла к нему и попросила взять ее с собой.

"Действительно странно, чтобы в путешествиях, связанных с колоссальными трудностями, лишениями, с риском для здоровья, а иногда и для жизни, присутствовала молодая женщина, пусть умная, пусть родная сестрица, но все равно - женщина!"

И тогда он сказал:

- Понимаешь, Люся, наверно, в этом виноват и я, но в рассказах все получается не так, как бывает в действительности. Иначе бы мы не чтили великих писателей. Только настоящие художники слова способны передать подлинный трагизм бытия, а прочие повествователи не дотягивают.

- Причем здесь писатели? Ты едешь в Персию. И я прошу взять меня с собой. Я думаю, что в поездке сумею быть тебе даже полезной.

- Я давно обратил внимание на то, что, когда рассказываешь не только о красивых храмах, таинственных пирамидах, экзотических обрядах, но и о днях без еды и воды, все выглядит заманчиво и романтично, в общем, не так, как в жизни. Помню, я рассказывал, как прохудилась наша лодка, когда мы неслись по бурному потоку в Финляндии. Я хотел передать смертельный ужас, который испытал, уверенный, что погибну. Но не смог. Никому не было страшно. Все ахали, но при этом улыбались. Ты заслушалась моих сказок про путешествия и начала сама грезить...

Возможно, так и должно быть. Ведь когда я рассказываю о жажде в песках, а рядом чашки с чаем да еще вишневое варенье, то сидящие за столом не могут ощутить того, что в прошлом испытал сам путник.

- Позволь тебе возразить. Разве Пушкин не написал:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении чумы.

Итак, то, что "гибелью грозит", утверждает Пушкин, таит в себе для человека "неизъяснимые наслаждения".

- Теперь я понял предел твоих желаний. Когда мы с тобой будем плыть на пароходе, я продырявлю в нем дно, в пустыне завезу тебя в самую гущу разбойников, а когда мы будем от них бежать, подсуну тебе хромого верблюда. В поход мы выступим с началом самума. Не знаю, как чуму, но уж холеру мы непременно где-нибудь подцепим. Я туда еду "охотиться" именно на нее. Так что ты ее вдохнешь с "неизъяснимым наслажденьем". А это самое "неизъяснимое наслаждение" я испытал, когда сумел удачно увернуться от встречи с воинственными дикарями, когда протекающая лодка выплыла на берег, когда в подземелье пристрелил бросившуюся на меня гиену прежде, чем успел испытать "упоение в бою".

А шахсей-вахсей?.. Тебе знаком из книг ужас под таким названием? У тебя будет шанс увидеть в Персии этот праздник шиитов, посвященный памяти халифа Али. Представь: улицы ярко украшены коврами, цветными тканями, лампами. Огромные процессии идут днем и ночью. Люди одеты в зеленые халаты, красные фески. У всех факелы. Над толпами, как наши новогодние елки, сверкают разукрашенные кусты мирта. Фанатики, добровольно истязающие самих себя, вопят, медленно двигаясь перед процессией и громко выкрикивая: "Аллах! Али! Али! Аллах!" Зрелище страшное.

Они одеты в длинные белые одежды; руки, грудь и плечи обнажены. В руках ножи, сабли, кинжалы. В едином ритме одни бьют себя ими по голове, по плечам, раздирают собственное тело. Кровь струится, окрашивая их наряд, и стекает на пыльную дорогу. Одежды из белых постепенно становятся багровыми. Другие прокалывают свою кожу насквозь специальными иглами. На концы игл надевают гири, чтобы вырвать кусок тела, оттянуть его и испытать боль еще сильнее в честь Аллаха и его пророка Али.

- Прекрати это, Саша, это не по-твоему.

- А жаждущей амазонке лучше поискать другого рыцаря.

- Ты можешь острить, даже пугать, если это тебе доставляет удовольствие. Однако, слушая твои рассказы у Надеждиных и читая твои описания, я поняла, что тебе эти самые "неизъяснимые наслаждения" действительно знакомы, - не унималась Людмила.

Елисеев вдруг расхохотался. Сестра была не на шутку обижена. Елисеев присел на край дивана.

- Ты права, ты умница, ты великий психолог. Мне в голову никогда не приходило именно так формулировать для себя неизбежность трудностей. Наверное, на грани жизни и смерти человек изведывает полноту жизни, как-то пронзительнее ее ощущает. Помнишь, Печорин перед дуэлью отмечает: "Я не помню утра более глубокого и свежего..."

- Саша, ты возьмешь меня в Персию... Возьмешь! Привезешь меня живой и здоровой! - И она, крепко обвив руками шею брата, звонко чмокнула его в щеку. - С тобой же можно хоть в пасть к тигру!

Поведение Людмилы было необычным, а ее просьба - неожиданной. Елисеев вспомнил еще ее растерянность у Надеждиных и совсем терялся в догадках.

Внешне они были похожи. У Люси то же открытое лицо, добрые серые глаза, только чуть рыжеватые волосы золотились нежнее и слегка вились на висках.

И воспитание Люси было похожим на воспитание брата. В крепости они играли вместе. Саша обучил младшую сестру стрелять, лазить по деревьям. Она отлично ходила на лыжах, легко переносила холод. Солдаты тоже относились к ней по-свойски, хотя и покровительственно. И помощницей, когда она подросла, стала превосходной: помогала засушивать травы, собирать коллекции камней, красиво оформляла гербарии, ловила бабочек. А в этой поездке он намеревался измерять черепа персидским женщинам и заранее предвидел протесты и отрицательные реакции. Сестра могла бы, конечно, выручить его. Не может же быть, чтобы Люся видела перед собой только походы верхом, таинственную Персию, а по ночам ей снились сны, в которых рассказанные им истории мешались с романами Вальтера Скотта и легендами из "Тысячи и одной ночи". Не может этого быть. Чего-то он не понял, не знает еще...

- Ну, Саша... Ты же возьмешь меня? Может быть, я должна объяснить тебе причину этой странной и легкомысленной просьбы?

И вдруг Людмила заплакала.

- Люся, друг, что с тобой? Успокойся.

- Я не ждала такого поворота и не готова объяснить тебе всего. Мы с тобой всегда понимали друг друга с полуслова. Мы доверяли друг другу. - Она подняла на брата заплаканные глаза. - Николай в опасности. Он уехал из Петербурга. Его друзья советуют и мне уехать на время. Поверь, я не ищу легкой жизни, приключений. Алиса знает все... Словом, я бегу...

- От ссылки?!

Какой же он нечуткий, право. Сестра взывает о помощи, а он, смеясь, изрекает ей всякие глупости... Раздумывать было нечего...

И вот Людмила сидит "шамаханской царицей", принимает поклонения персов, услуга челяди.

Время от времени кто-нибудь из свиты срывает цветы, связывает в маленькие букетики и подносит ей.

Он взглянул на сестру и увидел, что она смотрит на него и улыбается благодарной улыбкой. Он тоже улыбнулся и тоже с благодарностью подумал, какая она умница, какая мужественная и, хотя она еще очень молода, как облегчала она ему этот поход! Она действительно помогала брату и целебные травы собирать и приготавливать из них настои, и делать растирания, и накладывать примочки.

Между почетными гостями и персидскими хозяевами идет неторопливая беседа, такая же сладкая, как яства, разложенные перед ними на коврах.

- Розы Хорасана, розы Хорасана... - шепчет Людмила, получив еще одно подношение из роз.

Персиянка улыбаются и кивают головами. Людмила улыбается в ответ. Все общение ограничивается между ними взаимными улыбками.

Она пытается вспомнить, придумать какие-нибудь значительные слова или строки, но ничего не идет ей в голову. Если бы ей знать тогда, что через три десятка лет поэт златокудрый и голубоглазый, никогда так и не побывав в Персии, напишет однажды:

В Хорасане есть такие двери, где усыпан розами порог...

Люся познакомилась с друзьями Алисы и за одним из них по приезде из Персии последовала в ссылку...

В революционные петроградские дни ее муж погиб. Бурей гражданской войны ее занесло в приволжский городок. Она жила одна. Работала в детской библиотеке. И чем дальше шло время, чем дольше тянулось одиночество, тем ближе сливались в ее восприятии образы ее мужа и ее брата - самых дорогих ей в жизни людей.

С мыслями о них она жила и старалась быть полезной людям. Хорошо зная литературу, она внимательно выбирала книги каждому маленькому гражданину. На отдельной полке стояли книги ее брата. То были ее личные книги. Часто она перелистывала их страницы, но чаще всего те, где было описано путешествие по Персии. И она удивлялась тому, как бедны его описания в сравнении с тем, что пережила она тогда.

- Нет, Саша, ты не Саади, не Лермонтов, - сказала она, когда прочла блокнотные впечатления брата о Персии, лежа в постели отеля и не имея возможности из-за болезни осмотреть восточную столицу. - Ты, конечно, очень хорошо пишешь. Но про то, что мы видели, д лжно написать что-нибудь вроде:

Как пышен Божий свет,

Как небеса лазурны...

Много позже она будет держать в руках книгу брата и читать строчку, которую большинство людей, наверно, даже не заметили: "Эту поездку я должен был обставить несколько удобнее, чем обыкновенно, так как трудности путешествия разделяла со мной сестра".

Теперь она перечитывала эту строку и умилялась.

Путешествие в Страну роз началось с Розового озера на краю России в форте Александровском. Они прибыли туда на пароходе из Астрахани. Люся потом всегда вспоминала это озеро, которое, как волшебное зеркало, предвещало сады Хорасана. Вода переливалась малиновыми, лиловыми и розовыми тонами. Озеро было заключено в двойную раму: серебряных соляных берегов и золотистого леса вокруг.

Серебром сверкала соль, покрывая берега. Из объяснений брата, почему вода такого розоватого цвета, Люся поняла не очень много.

- Слезы Тараса, - печально усмехнулся Елисеев.

- Какого Тараса?

- Шевченко.

Брат повел сестру в домик. Они увидели садик с деревцами, посаженными когда-то ссыльным поэтом.

- Здесь он написал "Думы мои". Такая страшная тоска по родине! Есть строки, которые меня всегда ранят в дальних краях.

...В Ашхабад приехали ранним утром. Там Людмила надела черкеску. Так ей удобнее было сидеть в седле. Елисеев получил от военного начальства для охраны двух бесстрашных джигитов. И хотя громадный престиж русских после добровольного присоединения Туркмении к России нейтрализовывал стычки между персами и туркменами, но все же такие телохранители делали поездку более безопасной.

Розовая сказка началась не сразу. Переход через горы Копетдага по плодородной, но скучной долине Кучана был довольно трудным. Пыль, зной, грязная вода. У Люси полопалась кожа на руках. Английский шлем не спасал от жары, и несколько раз она была близка к солнечному удару.

В горах Копетдага путники обнаружили весьма бедную растительность. Пейзажи, правда, оживлялись караванами, движущимися из Персии в Россию и из России в Персию через горы. Верблюды, нагруженные ящиками и тюками, медленно переступали ногами.

Животный мир оказался богаче флоры: волки, шакалы, джейраны, дикие козы, одна из разновидностей сурков, изредка леопарды. Обилие змей, ящериц, черепах, особенно юрких ящериц размерами от вершка до двух аршин, да еще скорпионы, тарантулы, фаланги, каракурты.

И вот сейчас таким ароматным, звучным чудом раскрывался перед ними хорасанский сад...

В шатер вошли певцы с канумами в руках. Они пели так мелодично, так жалобно, что персы утирали слезы. Мотив щемил сердце и гостям.

Подошли персиянки, взяли Людмилу за руки, повели на женскую половину. Она поняла, что получила приглашение посетить ханский гарем. Скучающие красавицы закружили, задергали русскую гостью, задарили ее подарками.

Елисеев тем временем оглядывал дом, одежды, делал в блокноте этнографические заметки.

"Насколько безобразен и неуклюж костюм персиянки на улице, настолько же свободен и даже легкомыслен у себя дома... Персиянка выходит на улицу в огромном темно-синем одеянии, похожем на полотняный мешок, окутанная им с головы до ног. Дома же она одевается самым кокетливым образом, чтобы выставить в возможно привлекательном виде свою красоту. Набеленная, нарумяненная, с подведенными бровями, подкрашенными губами, с вымазанными красной хною руками и ногами, она носит костюм, похожий скорее на одеяние баядерки или танцовщицы, чем на костюм матери и супруги. Короткая, покрывающая только грудь рубашка, часто прозрачная, короткие нижние юбочки, как у наших балерин, и узкие, в обтяжку внизу, шаровары составляют обыкновенный домашний костюм персиянки, не говоря уже о массе всевозможных безделушек и украшений, которых она надевает столько, сколько имеет".

С вершины ханского двора Елисеев мог наблюдать живописную группу стройных фигурок. Они окружили Людмилу и теребили ее со всех сторон: их поразил ее черкесский костюм и они непременно хотели видеть, какая она не в мужской одежде.

Людмила устала от этого бурного общения и в удобный момент после традиционно восточного дастархана проскользнула сквозь густую листву жасминовых кустов в отведенные ей покои.

Доктор проснулся от шума и визга, выглянул во двор и обомлел. Фераши* разгоняли палками толпу пациентов. Осаждавшие персы - больные старцы, женщины и дети - попятились, отхлынули, и Елисеев услышал с другой стороны шлепанье туфель - это хан шел по верхней роскошной галерее с балкончиками, где великолепие, безвкусица и грязь были равными хозяевами. Шел в свой гарем через двор с большим прудом, наполненным золотыми рыбками.

Женская половина примыкала к глухой высокой стене.

Елисеев договорился с сестрой встретиться утром за фонтаном у этой стены. Наконец он дождался ее, и они вышли из ханского двора, чтобы погулять без свиты. Они обогнули стену и оказались... в тюрьме.

Каменный грязный пол. Тощие, изможденные люди с побитыми ногами, впавшей грудью, провалившимися глазами, прикованные цепями к столбам и ползающие по полу, стонали и выли, протягивая тонкие, как плети, черные руки. Елисеев бросил на землю несколько монет, и они, оставив несчастных, выбрались из холодных, мрачных стен тюрьмы.

Настроение было подавленным. Кучан, начавшийся праздником роз, обращался видением ужасов. Не задерживаясь ни на минуту, Елисеев покинул хорасанского владыку и вместе с сестрой направился в Мешхед.

- Розы Хорасана, розы Хорасана, - тихо повторяла Люся и вдруг затянула унылый мотив из песни, которая ей запомнилась на празднике.

"Недаром, - думала она, - на таких роскошных праздниках поются такие грустные мелодии".

К вечеру добрались до маленькой деревушки и увидели еще одно ужасное зрелище: перед тонким ручьем человек пятнадцать персов с обнаженными левыми руками сидели на корточках. С рук стекала в воду кровь. Кровавый ручей пересекал деревню и скрывался в какой-то впадине. Вдоль шеренги сидящих людей ходил человек с острым кинжалом - лекарь, подвергавший добровольных мучеников кровопусканию. Сцена из практики персидской медицины была дикой и возмутительной.

Ночью поднялась сильная буря, превратившаяся в настоящий ураган. Непрочное жилище шаталось, сквозь него свистел такой ветер, что сорвал дверь и часть глиняной крыши.

Отдохнуть не удалось, и, хотя буря продолжалась, караван выступил наутро в путь. Выбившиеся из сил путешественники от ветра еле держались на конях, преодолевая тучи пыли, в которых они не видели не только дорогу, но и друг друга. Лошади часто останавливались - не могли двигаться. Пришлось все-таки пережидать ураган.

Путникам повезло. Ага - владелец деревни - привел их в плодовый сад со спелыми абрикосами, грушами, алычой, райскими яблочками. Под густыми, развесистыми деревьями на зеленой траве отдыхали, угощались ширини (лакомствами), из пиал пили красный чай. А рядом в зеленом шатре, как скатерть-самобранка, задымились восточные яства: похлебка - горба, фаршированные овощи - долма, куски мяса - шиш-кебаб. Они высились горками на тонких глиняных и резных деревянных блюдах. Между блюдами были рассыпаны только что упавшие от ветра фрукты, а по краям ковра орнаментом лежали разломанные теплые душистые лепешки - лаваши. Стол ждал гостей. Хозяин был счастлив оказать гостеприимство "урусам", он искренне симпатизировал русским, а выразить свою симпатию все случая не было.

Но, несмотря на гостеприимство друга России, как только прояснилась погода, путешественники не задерживаясь тронулись, чтобы засветло попасть в Мешхед.

Насколько хватало глаз, простиралась бесконечная кучанская дорога, по которой низко пролетели два сокола с красными брюшками. Прошли мимо селения Гуни-Абад. Оно прославилось лучшим в Персии опиумом, имевшим спрос во всем мире. Под жгучими лучами персидского солнца на всем пространстве ни признака тени, ни отголоска звука. Безмолвие и солнце - два господина печального пейзажа над изможденными путниками да марево, то приближавшее, то отдалявшее сочные рощи и свежие воды.

Но это было еще не самое страшное. Дело в том, что в Мешхеде захоронен прах шиитского святого Имама-Ризы. Весь шиитский мир старается для спасения душ погребать своих родичей поближе к святому, поэтому к Мешхеду беспрерывно тянулись, несмотря на строжайший запрет, повозки с трупами. Эпидемия холеры таким образом распространялась без затруднений и очень быстро. Персы везли трупы и днем и ночью. Везли издалека. Смрад стоял над Мешхедом.

- Розовое озеро открыло нам дверь в страну роз. Ханское подземелье вывело в "страну смерти", - сказала Люся. - Или так запиши в твою книгу: "Могучий джинн повернул кольцо - пропала страна роз, соловьев и лазурного неба, и провалились путники в печальную долину бесконечных кладбищ, мрака и шакалов".

Прах святого не только вызывает борьбу правоверных за места на кладбище, но и привлекает сюда шиитов для поклонений. А частные дома в священном квартале самые дорогие в Персии.

- Взгляни скорее вперед, Люся.

Золотом горели на солнце купола мечети Имама-Ризы. Рядом возвышались минареты и крепостные стены.

- Видишь, какой отсюда представляется столица Хорасана? Как в сказке. А ты говоришь "мрак".

Роскошные фисташковые и финиковые сады оттеняли неприглядные стены и серые глиняные дома. И Мешхед действительно производил издали вполне благоприятное впечатление.

Прямо от северных ворот города шла большая улица. Она вела к Бэсту священному кварталу города, огороженному железными решетками и шлагбаумами. Многие тысячи богомольцев не только из Персии, но и из Туркестана, с Кавказа тянулись в Мешхед, расширяя области эпидемии холеры.

Каких только бродяг, воров и больных не встретил Елисеев по дороге и в самом городе! Укрыться от зловония, жары и непредвиденных случайностей было абсолютно негде. Достойный прием и нормальный отдых путники нашли лишь в доме русского консула, который занимал тогда далеко не безопасный пост в фанатическом городе.

Как столица Хорасана город был мало интересен. Несколько ковровых и войлочных фабрик, всегда наполненных облаками пыли, производили тяжелое впечатление и адским ручным трудом, и антисанитарным состоянием. Веселее выглядели бирюзовые гранильни, но это не меняло общей картины: бесконечные кладбища, грязный базар, каменные постройки для мулл и глинобитные мазанки для их бесчисленных слуг. Мешхед был интересен как гигантское сборище мусульман, зато опасен как скопище болезней и микробов.

Все это Елисеев должен был описать и представить в министерство для отчета.

Летним вечером, когда стало прохладнее, Елисеев с сестрой покинули столицу Хорасана. Русский консул, секретарь, драгоман и служивые казаки вышли проводить путешественников на "царскую дорогу". А толпа персов собралась поглазеть на "урусов", которых в Мешхеде часто не увидишь.

Город остался позади. Караван двинулся по пустыне, сверкающей серебряной солью, мимо зеленеющих вдали гор. Дорогу перебегали огромные вараны - Елисеев называл их земляными крокодилами.

Путешественники направлялись в Нишапур - один из древнейших городов Страны солнца.

В узком проходе между горами путники наткнулись на толпу. Проехать сквозь нее было невозможно. Посреди дороги стоял обнаженный дервиш и громко пел гимны Аллаху. Из толпы кто-то рассказал, что Аллах явился ему будто бы и велел три дня молиться у этого камня. Один из всадников предложил остроумное решение: поднять дервиша, дать проехать каравану и вновь поставить его на то же место. Дервиша подняли. Он не только не протестовал, он даже не шелохнулся. Караван благополучно двинулся дальше.

Дервиш остался петь свою песню Аллаху. А смерть пела путникам свой гимн. Они увидели ее апофеоз. Посреди раскаленной пустыни на четырех вбитых в землю кольях высилось ложе из сухих трав. На нем лежал согнув колени и глядел огромными глазницами в небо ослепительно белый, даже отполированный на солнце скелет.

Наконец показался голубой угол мечети, стоящей перед воротами Нишапура. Путники устроились в караван-сарае. Вокруг располагалось семь кладбищ некрополь с памятниками и мавзолеями.

Прошли селение Аббас-Абад, населенное грузинами, насильно приведенными шахом и обращенными из христианской веры в ислам. Типы лиц очень красивые, особенно женщин. Мужчины мужественны, храбры, отменные стрелки. Зеленое селение живописно контрастирует своим расположением в теснине с безжизненными каменными громадами соленой пустыни.

Эта пустыня не страшна, а удивительна тем, что упирается в зеленые горы. По пути встречаются оазисы, селения, древние развалины. Такую "живую" пустыню Елисеев видел в первый раз.

- "Если хочешь умереть - иди в Гилян", - сказал проводник, как бы прочитав мысли Елисеева о "живой" пустыне.

- Что? - не понял Елисеев.

- Это только пословица. Увидишь сам, хаким.

Раскидистые дубы, кудрявые акации, темно-зеленые айланты, седые вязы, заросли бука, орешника, дикого винограда, плюща - богатый смешанный лес. На редкость живописный уголок - Гилян... Если смотреть на него только сверху.

Но Елисеев оставался верен себе. Они спустились в низину. Лошади сразу провалились по колено в топь, дышать стало нечем от миазмов и испарений, мошкара тучами закружилась над всадниками. Елисеев успел, как врач, заметить землистый цвет кожи, вздутые животы, тонкие шеи у низкорослых жителей низины в отличие от свежих, сильных, энергичных, ловких горцев. Боясь заболеть, они поторопились выбраться наверх. Поговорка про Гилян была придумана не зря. Шестую часть населения Гиляна ежегодно уносит болотная лихорадка.

Людмила все-таки заболела и не могла двигаться дальше. Пришлось из-за этого выбирать более прямую дорогу до Тегерана - через каменные увалы, минуя сады, пересеченные быстрыми речушками. Из зеленого кольца, окружающего столицу, вышли наконец к воротам города.

Елисеев поместил сестру на несколько дней в отель "Европа". Она лежала в чистоте и удобстве, но, к сожалению, не могла разделять впечатлений брата об одном из интереснейших городов Востока. Ей пришлось удовлетворяться короткими записями в его блокноте. Она читала:

"Местоположение Тегерана самое благоприятное. Он окружен садами у подножия блестящих от снега гор... Кроме мечетей и дворцов ханов, внутренность персидской столицы разочаровывает такими же убогими постройками из глины, как повсюду в Персии, такими же узкими и темными коридорами вместо улиц, такой же грязью, таким же зловонием...

...В центре города на каждом шагу встречаются продавцы воды, виднеются чайные, лотки с разными восточными лакомствами. На двух главных улицах кареты сановников и послов, верховые отряды кавалерии, многочисленные пешеходы...

...Длинная базарная улица типично восточная, зато поперек нее проходит конно-железный путь - вымощенный очень длинный проспект, упирающийся в Пушечную площадь. Это - фешенебельный центр столицы. Посередине площади сквер со статуями и бассейнами. От площади идет европейский квартал самых роскошных домов Тегерана, отделанных изразцами, пестрыми арабскими узорами, даже солнечными часами...

...Великолепны некоторые уголки базара, похожие на внутренность мечети. Персиянки великолепно расшивают шелковые и золотые ткани занавесок и пологов для знати, перины и подушки. Базар покрыт сводами и куполами, богато украшенными мозаикой и глазурью. По пышности оформления тегеранский базар несравним ни с какими рынками мира".

...Александр Васильевич был, как всегда, тактичен и предельно заботлив. Он старательно лечил сестру, приносил из города массу впечатлений, а однажды вечером привел своего нового друга - врача из посольства Данилова, чтобы как-то развлечь больную и, конечно, показать результаты собственного врачевания. Друзья не могли не поделиться с ней дневным посещением "Сокровищницы знаний".

- Сегодня, Люся, я посетил два имеющихся здесь учреждения.

- Понимаете, Людмила Васильевна, "Сокровищница" - это единственная в мире школа, где рядом, в буквальном смысле слова рядом, то есть одновременно в одной аудитории... с медициной читаются богословие, технология, военные науки, все искусства и разные языки. Вместо факультетов простые комнаты с примитивными картами, схемами, посвященными сразу нескольким наукам.

- Жаль, что сейчас vacances и я не могу увидеть "Сокровищницу знаний" в действии. Зато госпиталь меня поразил чрезвычайно.

- Да, в Тегеране только и есть два таких уникальных учреждения.

- Понимаешь, Люся, с первого взгляда как будто нормальный госпиталь на тридцать кроватей. Но, оказывается, там лечат врачи, получившие домашнее образование, не имеющие никакого понятия о настоящей медицине. Оригинальное заведение!

Людмила поправлялась, поэтому вечер прошел приятно. Новые друзья много рассказывали друг другу и много шутили. А ночью они, прихватив двух вооруженных джигитов, отправились на рискованную охоту за гебрскими черепами в Кала-Гебри - знаменитую башню-могилу огнепоклонников.

...Елисеев вез в Петербург богатый антропологический материал и много записей об эпидемии холеры и еще больше - о гостеприимстве простых людей Страны солнца.

"...Имя русского открывало в наше распоряжение ночлеги и пристанища во всех деревушках на пути, легко давало пищу и нам, и нашим лошадям и оберегало нас лучше, чем оружие, в котором не случилось надобности во все время путешествия по Ирану..."

Область великих дюн

...Уста мои - правда и уста мои - суд!

Завтра в путь отправляться мне.

Потому что погонщик я и верблюд,

И земля и небо над ней...

Поющие пески

В песках алжирской Сахары первый артезианский колодец французы пробурили в 1856 году. Через 30 лет только в одной из провинций было произведено 800 бурений.

В "столице оазисов" - Тугурте можно было увидеть все разнообразие приспособлений для орошения пальмовых плантаций, используемых с незапамятных времен. Елисеев снова вспомнил пословицы "Голова - в огне, ноги - в воде...", когда наблюдал сложнейшую оросительную систему для пальм.

Глядя на сотни тысяч пальмовых деревьев вокруг Тугурта, он все больше интересовался этим деревом - кладом для обитателя пустыни. Плоды - сладкие, ароматные, сочные, сытные. Кроме того, целебная зелень, древесина, волокно для веревок и плетения сетей и корзин, листья для крыш...

Появились первые дюны. За Тугуртом еще колодец и оазис, потом еще и еще... Дюны пока небольшие, но тропинка между нагромождениями песка часто пропадала, и ощущение безбрежного песчаного моря не проходило.

Большие дюны Ёрга - впереди, за Уарглы.

А вот этот оазис - маленькая крепость. Четырехугольные башни, широкий ров, белые купола. Судьба его решена: пески Сахары постепенно засыпают его...

От этого оазиса два часа пути. Наконец городок Уарглы - подлинные ворота Сахары. Перед глазами усталого путника - огромное озеро. Оно расстилается длинным синим ковром, обрамленное кружевом финиковых пальм. Сквозь него покачиваются белые домишки. А путник все идет, идет бесконечно. Шесть километров - миллион финиковых пальм...

- Злой дух посылает это вид ние?

Араб понял:

- Нет. Это не вид ние. Воздух... жар...

Дома покачиваются.

Уарглы, что в переводе значит "святой город", - город-оазис. В давние времена он был знаменит водопроводами, теперь постепенно тоже засыпался песками.

Александра Васильевича пригласил к себе в гости французский наместник месье Арно. Белый домик с галереей, увитой виноградом, уютно стоял среди цветов под сенью пальм. Хозяин, как и его жена и дочь, приняли путешественника так ласково, что заставили забыть славящееся в мире русское гостеприимство.

Белоснежная хрустящая постель, душ в саду, кабинет с книгами, красавицы хозяйки, изысканная кухня, ненавязчивое внимание днем, беседы по вечерам. Доносилось пение птиц из сада, слышалось: "Останься, останься..." Все манило задержаться подольше. И хозяева очень огорчились намерением гостя ехать дальше, но они просто пришли в ужас, когда узнали, что гость собирается двинуться в глубь пустыни, в Гадамес. Месье, мадам и мадемуазель уговаривали гостя остаться у них еще. И вообще, не совершать этого безумного, на их взгляд, поступка. Рассказали о недавней гибели экспедиции Флаттерса именно на этом переходе. Полковник Флаттерс с тремя миссионерами имел в своем караване две сотни верблюдов и пятьдесят вооруженных солдат. Отряд был полностью уничтожен туарегами - воинственными кочевниками Сахары. Елисееву говорили еще раньше и о других европейцах, погибших в этих местах. И все же он остался непреклонен. И тогда в доме французского господина появился замечательный старик - Ибн-Салах.

- За него я ручаюсь, как за себя, - сказал хозяин. - Он житель Гадамеса. Караваны водит много лет. Поведет теперь вас.

- Велик Аллах, над нами воля его. Я доставлю адхалиба в Гадамес и приведу его обратно.

- Но полковник Флаттерс... он шел с миссионерами... - Мадам можно было понять. Жизнь в городке Уарглы была однообразной. А гость в доме - это всегда праздник.

- Английский полковник посягал на свободу и волю туарегов, мадам. Адхалиба туареги не тронут, номады уважают адхалиба, - убежденно говорил Ибн-Салах.

Старик сразу понравился Елисееву. Понравились и его слуги - бербер Юсуф и негр Нгами. Все очень скоро стали верными друзьями доктора.

"Нас четверо, у нас шесть верблюдов. Хотя г.[осподин] Арно доверяет Ибн-Салаху, он называет мое предприятие безумием", - отметил тут же в блокноте Елисеев. И добавил: "Цвет кожи у жителей Уарглы всех оттенков - от черного до белого".

Сахара в сознании людей - сплошной золотой океан, бесконечные пески, выжженные солнцем. Это совершенно не так. Там можно увидеть горы, иногда покрытые снегами. В дождливый сезон пустыня покрывается местами яркой зеленью, которая потом быстро сгорает. В алжирской Сахаре бывает и снег, и даже лужицы, покрытые льдом.

Мертвенно-безмолвна пустыня в сиянии солнца. Номады правы, сравнивая пустыню не с морем, а с небом. Воздух насквозь пронизан светом и сам подобен свету. Он окутывает безжизненные камни, пески, придавая им фантастический вид. Глаз уносится в беспредельность, за которой нет ничего, кроме света.

"Золотистые дюны, синеватые и темно-фиолетовые тени, резко отграничивающие обрывы и откосы, красноватые, белые и серые обнажения камня, глины и известняка - все это залитое яркими лучами солнца, на голубом прозрачном фоне неба производит чарующее впечатление. Еще великолепнее становится пустыня, когда заходящее солнце заливает пурпуром, золотом и лазурью горизонт..."

Сиянием сотен радуг озаряются вершины гор. Переливы света скользят по пескам. Как в гигантском театре, плещутся синие, зеленые, багровые, алые и желтые лучи, сплетаясь, пока не покорит все великая ночь. Тогда она зажигает над миром невиданной красоты звезды. Человеку хочется преклонить колени перед этим величием и красотой.

Культ неба царит среди номадов пустыни. Нигде нет такого бесконечного неба, таких лучезарных звезд. Древние египтяне поклонялись всеобъемлющему пространству - Пашт и всепоглощающему времени - Себек и олицетворяли их в представлении о пустыне.

Елисеев подумал: "Время мое не безмерно" - и, с трудом оторвавшись от созерцания, вернулся в шатер. Ибн-Салах, Юсуф и Нгами тихо разговаривали.

Порядок путешествия Ибн-Салах установил следующий. Вставали часа в три-четыре и двигались в путь, пока часов в девять-десять невыносимая жара не сваливала с ног верблюдов. Тогда часов до шести лежали, мучаясь от зноя. Потом опять шли до самого ночлега. Спали на песке. Опасаясь ядовитых змей и насекомых, однажды соорудили себе походные гамаки - прикрепили на кольях плащи.

Караван шел в глубь Сахары. Пейзаж становился все более однообразным, лишь вблизи колодцев появлялись пучки высохших трав. Застывшее песчаное море все расширялось и расширялось. Воды в колодцах почти не было, или она была протухшей. Жажда все больше одолевала людей и животных. Несколько дней путники жили мечтой об источнике в долине Айн-Тайба. Наконец дюны раздвинулись, и все увидели, что Айн-Тайба не источник, а целое озеро, заросшее тростниками.

Верблюды жалобно заревели. Птицы взлетели с озера. Нгами и Юсуф соскочили на землю и, продираясь сквозь заросли, срезали своими кривыми ножами полосы тростника почти до корня по обеим сторонам от себя, затем подожгли тростник, оставшийся между срезами, проделав таким образом дорогу к воде. Они по одиночке водили к водопою верблюдов, которые с трудом ступали по болотистой почве. Животные бесконечно долго тянули теплую, грязную влагу.

Кругом гнил камыш. У берега разлагались трупы верблюдов. Елисеев был просто в отчаянии, когда увидел такое обилие воды и абсолютную невозможность ею воспользоваться.

Нгами, похожий на большую черную рыбу, поплыл к середине озера, нырнул и вскоре выплыл с кожаным мешком. Вода в мешке оказалась такой же отвратительной, как и у берега.

Елисеев взглянул на Ибн-Салаха. Старик печально покачал головой и показал руками на небо.

Нгами поговорил о чем-то с Юсуфом, и они своими ножами стали быстро-быстро копать песок недалеко от воды. Глубокая ямка стала наполняться. Юсуф попробовал воду, и они оба улыбнулись.

- Адхалиб, пей, - позвал Нгами.

Вода была чистая, с легким запахом сероводорода. Нгами и Юсуф не пили, они с восторгом смотрели, как пьет доктор. Только после того, как доктор напился вдоволь, они набрали воды, протянули Ибн-Салаху и не спеша напились сами. Было видно, что они привыкли к подобным испытаниям.

К вечеру Юсуф подстрелил двух бекасов, Нгами к тому времени испек на костре несколько лепешек. Озеро стало казаться более привлекательным. Елисеев осмотрел окрестные дюны и насчитал около сорока видов растений и двадцать пять видов животных.

В Сахаре оказалось немало растений, приспособившихся к жизни среди движущихся песков и нестерпимого зноя.

Рано утром зоркий и быстрый Нгами с вершины большой дюны вдруг заметил что-то, приложил палец к губам, показал доктору глазами на ружье и ящерицей пополз по песку. Елисеев крался за ним. Неподалеку на яйцах сидела самка страуса. Помня из Брема, что самки не только не убегают, но и сражаются за свое потомство, Елисеев надеялся подобраться на верный выстрел, но страусиха вопреки ожиданиям помчалась по пустыне со скоростью ветра. Остались два огромных яйца.

Они закончили свой привал в Айн-Тайба великолепной яичницей и перед рассветом с бурдюками отфильтрованной воды тронулись в путь.

Уже три дня и три ночи прошло, а они все шли, шли, шли. На четвертое утро, когда все уже взобрались на своих верблюдов, Елисеев заметил, что три его спутника тревожно переговариваются.

- Самум, - молвил Ибн-Салах.

Елисеев посмотрел вдаль. Темная полоса тумана легла на линию горизонта. Прошел целый день, и прошла целая ночь - все было спокойно. Ничто, казалось, не предвещало беды. Солнце нестерпимо палило. Не хватало воздуха. Грудь жадно втягивала раскаленную пустоту. Жажда воздуха оказывалась страшнее жажды воды.

Пустыня замерла. Исчезли грызуны, ящерицы, насекомые. Путники остановились. Даже огромные верблюды сначала тяжело дышали, а потом и те притихли. Наступила тишина, и среди этой тишины послышались нежные, чарующие звуки. Они возникали в воздухе с разных сторон. Пели "незримые духи пустыни". Тонкие серебристые звуки то сливались, то разъединялись, нежно переливаясь, отдаленно напоминая звучание органа.

- Песок Ёрга поет, - сказал Ибн-Салах, - зовет ветер. С ветром прилетит смерть.

Елисеев молчал, очарованный. Сознание, что он присутствует при рождении чуда, было сильнее страха. "Никакие мифы древних не могли придумать ничего более поразительного и чудесного, чем эти таинственные песни песков. То веселые, то жалобные, то резкие, то крикливые, то нежные и мелодичные, они казались говором живых существ, но не звуками мертвой пустыни".

Только он успел записать это впечатление, пустыня затихла на какой-то миг, и вдруг огромная дюна, стоявшая рядом, ожила: мощным потоком взвился песок. Грозные клубы поднялись к небу. Багровый занавес заволок солнце. Красный огненный шар катился сквозь мглу черного вихря.

Все вокруг наполнилось движением. Песок шел сразу со всех сторон. Вершины дюн оторвались и повисли в воздухе. Стало невозможно дышать. Пустыня уже не пела чарующих песен, она ревела диким зверем, глухо, яростно, безумно. Человек ощущал свое бессилие перед гигантским чудовищем. Оно надвигалось, чтобы снести все живое и мертвое.

Люди и верблюды лежали, впластавшись в горячий песок. Тучи песка неслись над ними. Сердце стучало с невероятной скоростью. Рот и глотка превратились в сплошную рану. Грудь ломило. Казалось, еще мгновение наступит смерть от удушья.

Самум так же быстро прекратился, как налетел. На голубое небо выкатилось золотое солнце. Пустыня опять засияла.

Тем же вечером Елисееву довелось услышать и "звук солнца", что бывает еще реже, чем пение песков. Этот странный, ни на что не похожий звук издает перегретый камень. Ибн-Салах говорил, что солнце его родины заставляет кричать камни и пески. Это знали люди в древние времена. Они соорудили статую Мемнона, чтобы она звучала при закатах.

А ночью еще одно чудо: все темные предметы, разложенные у палатки, странно засветились. Елисеев взял в руки кувшин - он отсвечивал луною...

- О, почтенный адхалиб, ты тоже светишься. И я, и они...

- Ты не светишься...

- Это сейчас... А если дойдем до горы Акбас - люди ее зовут горою Света, - ты встанешь на нее и засветишься.

- Как это?

- Как - не скажу, не знаю. Только сам видел.

Елисеев понимал, что при трении песчинок во время бури возникала сильная концентрация электричества в воздухе, что и создавало это свечение.

На другой день издали послышался нежный перезвон колоколов. Он приближался томительно и зовуще, волнуя и пугая. Казалось, что неведомая сила увлекает в царство миража.

- Добрые джинны пустыни играют на арфах, - пояснил старик.

Елисеев знал: это голос высушенных на солнце тонких стеблей трав. Такую музыку называют здесь песнями дрина. Она и в самом деле напоминала эолову арфу.

Шесть дней длилось путешествие. Елисеев записал арабскую пословицу: "Путешествие есть нередко часть ада".

Сутки пути оставались до Гадамеса. Отдых в оазисе грезился как недостижимый рай. Заночевали в огромном овраге среди камней и трав. Для верблюдов это было неплохое пастбище: альфа, дрин, гветам, эленда, дамран составляли их разнообразное меню. Здесь сравнительно меньше скорпионов и змей, и все же беспрерывный шелест в травах не давал Елисееву крепко уснуть. Он слегка вздремнул у костра, слушая легенды Ибн-Салаха и его воспоминания о былых путешествиях через Сахару.

Очнувшись, доктор вздрогнул: ему привиделась в свете костра колоссальная фигура всадника с копьем и щитом, восседавшего на огромном, как гора, верблюде. Древние мифы о гигантских рыцарях Скандинавии мешались в голове Елисеева с легендами о духах пустыни. Он решил, что спит, но видение не исчезало. Из-под белого покрывала, как из-под забрала, глядели живые, проницательные глаза. Голубая блуза была перетянута красным кушаком, такой же красный плащ наброшен на плечи. Незнакомец о чем-то говорил с Ибн-Салахом, потом резко повернул верблюда и, прикрывшись щитом, умчался в темноту ночи.

"Он... появился как видение, в красном плаще, с полузакрытым лицом, как грозный призрак пустыни на своем фантастическом коне, и исчез так же таинственно, как и пришел. Чувство не то легкого страха, не то уважения пробудилось во мне при этом, и я понял теперь, почему туарег является грозой Сахары. Грозный облик его, могучая натура, полная жизни и огня. Всегдашняя готовность к бою, способность быстро перемещаться в необозримом пространстве и появляться там, где его никто не ожидал, вместе с остротою чувств и способностью жить в пустыне, несмотря на все ужасы ее, - все это словно соединилось для того, чтобы образовать тип совершеннейшего номада, подобного которому нет на земле".

- Ты не спишь еще? - спросил Ибн-Салах. - Ты видел могучего таргви, пришедшего сюда, следуя шагу ноги твоей, благородный адхалиб. То славный Татрит-Ган-Туфат - Утренняя Звезда - сын племени Шамба. Мы зашли в его пески, и хозяин пришел навестить гостей, потому что он друг, наш друг.

Елисеев слушал Ибн-Салаха, находясь под впечатлением от встречи с первым туарегом Сахары.

"Словно могучий орел, с недосягаемой выси обозревающий свой округ, не пропуская взором ни одной бегущей мышки, ни одной копошащейся змейки или птички, чирикающей в дюнах, туарег - хозяин и властелин своей области - с высоты быстроногого верблюда видит все свои владения, хотя бы они тянулись на сотню-другую верст. От глаз зоркого туарега не скроется не только след каравана или одиночного верблюда, но даже след газели и страуса, которых он знает наперечет... Направление ветра, бег облаков, полет птицы, не говоря уже о солнце, луне и звездах, ведут туарега лучше карты и компаса".

Последний переход казался, как всегда, самым невыносимым. Давно уже не было ни капли воды. Та, что осталась, превратилась в вонючую жидкость, вызывающую рвоту. Губы растрескались и задубели, как кора дерева. Кожа стала красной. В закрытых глазах - калейдоскоп кричащих цветов. Тяжелым молотом колотило в мозгу. Сердце стучало слабо и часто. Два дня уже не могли глотать пищу, потому что организм требовал воды, воды, воды.

- Часть ада, - пробормотал Елисеев.

- Совсем немного потерпи, адхалиб. Скоро будешь отдыхать в доме твоего слуги Ибн-Салаха.

Елисеев попытался улыбнуться. Но губы остались неподвижными.

Из сияющего марева впереди вдруг возник гигантский всадник на огромном верблюде - тот самый туарег. Красный плащ полыхал за его спиной. Сверкал щит. Его верблюд мчался, как скаковая лошадь.

Приблизившись, он приложил руку ко лбу, поклонился, произнес длинное приветствие и протянул Елисееву копье, на конце которого был привязан пучок трав.

- Благородный адхалиб, Татрит-Ган-Туфат принес тебе в дар целебные травы и дарит в знак своего расположения.

Елисеев поблагодарил. Туарег подъехал ближе и молча протянул ему кожаный мешок с водой. Сделав несколько глотков, Елисеев отдал мешок Ибн-Салаху, тот в свою очередь передал его Нгами и Юсуфу. Затем они вновь пили, на этот раз уже до полного удовлетворения. Нгами сразу запел. Елисеев тоже почувствовал радость.

Он стал рассматривать туарега. На левой руке его, у предплечья, висел длинный острый кинжал, на поясе - сабля. На запястье правой руки было надето каменное кольцо, чтобы увеличить силу и предохранить руку от удара меча. Его грудь, шея и пояс были увешаны всевозможными амулетами с неведомыми знаками. Даже бедуины Аравии менее суеверны, чем могучие сыны Сахары.

Утренняя Звезда, как опытный ботаник, подробно рассказывал доктору о целебных свойствах его трав.

Гадамес, по некоторым преданиям туземцев, основан Авраамом, нигде в мире не нашедшим лучшего места. Прошли времена, турки захватили город, и в нем не сохранилось арабских древностей. Лишь глиняные разваливающиеся бесформенные стены окружали его, защищая от подвижных песков пустыни. В городе неиссякаемый источник Эль-Аин с температурой 28 - 35 градусов дает влагу людям и пальмам.

Впрочем, рассмотреть Гадамес невозможно. Скрываясь от могучего солнца пустыни, городок живет во тьме. Дома построены впритык друг к другу. Лишь две-три улицы и несколько маленьких площадей доступны свету. Остальные улицы - это крытые галереи, где даже днем ходят с фонарями. Правда, женская половина города гуляет на верхних террасах, окруженных высокими стенами, но соединенных между собой. Елисееву, как врачу, довелось увидеть не только подземный город, но и тот, женский, на террасах.

Турецкий наместник дал Елисееву двух заптиев (полицейских) побродить по "подземному" городу. Двое охранников шли впереди с фонарями, за ними гость, вслед ему двигалась пестрая толпа любопытных. Елисееву казалось, что он опять перенесен на века назад и с какими-то древними неофитами бредет по катакомбам.

Две недели доктор жил в домике Ибн-Салаха, окруженный вниманием, почетом и лаской, отдыхая в саду под сенью финиковых пальм.

Тем временем слава о замечательном адхалибе шла по Гадамесу, и больных с каждым днем становилось все больше. Аптечка Елисеева быстро истощилась. Большинство жителей страдало заболеванием глаз, засоренных едкой пылью. Доктор промывал их растворами трав, и больным становилось лучше.

В один прекрасный вечер адхалиб был приглашен в качестве почетного гостя на романтическое пиршество, которое устроил один из вождей туарегов, возвратившийся с удачной охоты.

Празднество началось, когда ночь спустилась над пустыней. Старики сгрудились в стороне, пережевывая и нюхая табак.

Вождь, разрывая жареное мясо, оживился и с гордостью рассказывал об охоте на львов. Узнав, что адхалиб тоже сражался со львом, туарег торжественно встал и преподнес Елисееву какой-то амулет.

- Мне стало неловко, - рассказывал Елисеев потом, - бесстрашный воин одолевал льва в бою равных, тогда как я сидел в засаде и палил оттуда в беззащитного против пуль зверя. И счастье, что не убил его.

Елисеев отдарил вождя изящным перочинным ножичком. Игрушка пошла по рукам и имела большой успех. Сам вождь сидел рядом с Елисеевым и, сдвинув покрывало со лба и носа, приветливо поглядывал то на адхалиба, то на веселящуюся молодежь.

Юноши образовали один хоровод, девушки - другой. Оба хоровода двинулись вокруг стоявшей в центре красавицы - дочери вождя. Она была в коротком белом одеянии, перетянутом красным поясом. Красный плащ ниспадал с ее плеч. Стройный стан ритмично колыхался, глаза горели ярче небесных звезд. Остальные девы пустыни изображали небо и были в светло-голубых платьях до земли. На них ярко блестели самодельные ожерелья и кольца.

Елисеев знал, что в противоположность другим народам Востока женщина у туарегов не сидит взаперти. Она ходит с открытым лицом, в ярких нарядах, тогда как мужчина закрыт покрывалом до глаз. Женщина не только превосходит мужчину по умственному развитию и пользуется большим почетом, но более образованна, чем мужчина, и отлично владеет луком, копьем и кинжалом, всегда висящим у нее на левом предплечье.

В пламени костров, факелов, в сиянии луны волшебно плясала дочь вождя, голубой хоровод кружился вокруг нее, издали мелькали костюмы юношей.

Елисеев залюбовался плясками и не заметил, как полная луна встала над становищем.

Со всех сторон понеслись крики:

- Афанеор!.. Афанеор!..

Красавица подняла руки и запела гимн, посвященный луне. Серебристым лебедем летела фигура красавицы. Юноши и девушки, присев вокруг в грациозных позах, тихо подпевали ей, как бы аккомпанируя мягкими аккордами.

Туареги, как и все номады, более всего чтят небо - Анджен, солнце Тафуко, луну - Афанеор, звезды - Итран. Имя дочери вождя было Афанеор.

Прекрасное небо Сахары синим бархатом расстилалось над станом. Звезды горели, пытаясь одолеть сиянием луну и уступая ей вновь и вновь.

В Петербурге в гостях у Надеждиных Елисеев пытался однажды передать словами ощущение той ночи:

- Впечатление ночи было так сильно, что я забыл на время все, что совершалось вокруг. Ни дикие стоны пустынной совы, ни рев верблюдов, ни разговоры стариков не могли ослабить его.

- Вы были влюблены в лунную дочь вождя, - смущаясь, сказала Наташа.

- Да, я был влюблен в красоту туарегов, в небо Сахары, в гимн луне. Про это надо говорить языком пушкинских "Египетских ночей" или...

Он взглянул на единственную синеватую звезду и задумался.

- Да, много разных обрядов... Видел недавно еще один... Поклонение дьяволу.

- Как это?! - сразу вскрикнули несколько голосов.

Миша схватил со стены подаренную Елисеевым стрелу и приставил ее к груди Александра Васильевича.

- Жизнь или историю про дьявола!

- Вы, Александр Васильевич, всегда со шкатулкой чудес, - сказал Фаина Михайловна. - То у вас хвостатые люди, то духи пустыни, теперь вот... Помнится, любезный вашему сердцу Одиссей где-то в наших краях повстречал людей с песьими головами. Теперь нам ясно, чем он вам так мил.

- Люди с песьими головами запомнились вам не из рассказов Одиссея, а из рассказов Феклуши, когда мы вместе читали "Грозу". Феклуша действительно странница. Однако есть разница: она ходить далеко не хаживала, а слышать, как признается, многое слыхивала. Я ж вам повествую только о том, что видел собственными глазами.

В Париже один знаток Востока показал мне записки миссионера. Там много интересного рассказывается про поклонников дьявола, хотя автор и говорит, что иезиды не имеют рукописей и книг, что вся их вера зиждется на устной традиции. Иезиды чуждаются иноверцев, совершают свои обряды тайно, на заре, босые, повергаясь ниц перед восходящим светилом. Я же видел одно ночное бдение. Это было в долине Оронта в Северной Сирии. Мы скакали на коне в сумерках с заптием.

Вдруг впереди блеснул огонек. Мы вскочили на коней и снова помчались. Огоньков стало два, затем три. Потом их появилось несколько. Они странно колебались в воздухе, поднимались, выстраивались в ряд, кружились, наподобие светляков. Заптий снял ружье и приготовился палить в "дьявольские огни". Я попросил его лечь в траву, а сам пополз к огням. Он тоже сначала пополз со мной. Потом мы увидели костер и людей с факелами вокруг него.

- То иезиды, поклонники шайтана, - зашептал заптий. - Уйдем скорее отсюда, эфенди.

Я приказал ему молчать, а сам подполз ближе. Люди с черными вьющимися длинными волосами, с диким, хищным выражением лиц то наклонялись к огню, то откидывались назад. Затем они вскакивали и с гортанными криками и взмахами рук носились по полю и вновь сбивались в кучу.

Потом один из них кинул в костер какой-то порошок. Огонь вспыхнул желтым, жутким пламенем. Облако белого дыма поползло к небу. Какой-то едкий запах долетел до меня. Иезиды, соединившись правыми руками, подняли факелы в левых и стали кружиться. Ко мне подполз трясущийся заптий и зашептал:

- Адское пламя закрывает от нас шайтана. Бежим, эфенди. - Он то молился, то поднимал свои амулеты, то хватался за ружье.

Дым слегка расступался. Слуги сатаны, одурманенные, лежали ничком. В багрово-желтом пламени, овеваемый клубами дыма, высился над ними медный идол Мельк-Тауз. Крылья отсвечивали от костра ярко-красным светом. В бликах пламени казалось, что по лицу идола скользит дьявольская улыбка. Впрочем, признаюсь, я сам был несколько одурманен дымом и возбужден зрелищем.

Через некоторое время, уже в Турции, я специально отправился на празднество иезидов. Я примостился на скале. Подо мной был поселок иезидов и поле, устроенное для праздника. С наступлением темноты толпа с десятками факелов двинулась в лощину. Жрецы шли в белоснежном одеянии. Все несли дары Мельк-Таузу: щиты, гербы и несколько медных идолов. Музыканты били в тазы, ревели сотни голосов. Толпа совершала свой ритуал.