"Фантастика 2026-22". Компиляция. Книги 1-24

Глава 1 Что дальше?

Муратов молча, с достоинством кивнул и направился к своей лошади. На седле висела сабля, которую граф обнажил. Клинок сверкнул в свете полуденного солнца и пустил блик мне в глаза.

— Брат! — на плечо легла холодная металлическая рука Михаила. — Зачем тебе это? Откажись!

— Уже согласился, — невозмутимо ответил я.

— Плевать. Зачем тебе рисковать собой? Ты… Просто поверь мне. Этот урод гораздо сильнее, чем может показаться.

Артефактная рука крепче стиснула моё плечо. Миша неотрывно смотрел на Рудольфа, и в его взгляде не было ничего, кроме лютой ненависти. И ещё… может быть, мне показалось, но там было и немного страха.

— Я справился с драконом. Думаешь, не справлюсь с Муратовым? — усмехнулся я.

— Говорю тебе, ты плохо представляешь его силы, — процедил Михаил. — Он прекрасно владеет Огнём, как минимум на уровне мастера. А может быть, и верховного мастера. А ты? Элемент Воды будет почти бесполезен против него.

— Ошибаешься. К тому же у меня есть в запасе несколько приёмов, — я повернулся к Никите. — Воевода, немедленно отправить сигнал всем армиям. Штурм отменяется. Всё решится здесь, между мной и графом.

В глазах Добрынина не было ни капли сомнения. Он коротко кивнул и ответил:

— Так точно.

Муратов снова подошёл. Смерив взглядом моего брата, он приподнял уголки губ и сказал:

— Здравствуй, Михаил Александрович. Давно не виделись.

— Пошёл ты, сука, — Миша сплюнул ему под ноги. — Надеюсь, мой брат вспорет тебе горло.

— Как грубо, — заметил Рудольф и повернулся ко мне. — Ну что, Градов. Подведём итог войны как настоящие аристократы? Без этой черни.

— Условия дуэли? — спросил я, не отводя от него взгляда.

— Оружие и магия. Без ограничений. До первой крови.

— Первая кровь пролилась давным-давно, Рудольф Сергеевич, — покачал я головой. — Дуэль до смерти или сдачи соперника. Но тот, кто сдаётся, должен на коленях просить пощады.

Муратов усмехнулся.

— Принимается. Вы готовы начать?

— Почти. Дождёмся благородную публику, — я кивнул в сторону, где стояла армия трёх дворян. — Не будем лишать их зрелища.

— Как угодно, — сказал граф и отошёл в сторону.

Он встал, подставил лицо солнцу и закрыл глаза. Если бы не военный мундир и сабля в руке, он бы выглядел как человек, который всего лишь наслаждается хорошей погодой.

— Урод, — прорычал Михаил и снова сплюнул. — Убей его, Владимир. Я хочу видеть, как эта тварь подыхает.

Я ничего не ответил и обратился к Соболеву, который стоял неподалёку:

— Ваше сиятельство, вы здесь самый сильный маг. Не будете ли так любезны обеспечить безопасность поединка?

— Конечно, — кивнул Станислав, который вдруг стал необычайно серьёзным.

Он поднял руки и сформировал над нами огромный полупрозрачный купол. Элемент Воздуха, искусно сплетённый с чистой маной, мог защитить окружающих от наших заклинаний и не дать никому вмешаться.

Мы с Муратовым остались в своей, отдельной вселенной, размером с небольшое поле.

Вскоре подъехали граф Токарев, бароны Воронов и Дорин в сопровождении свиты. Ни с кем из них я не был знаком лично, но они кивнули мне и приготовились смотреть на поединок.

— А вот и публика, — хмыкнул Муратов. — Ну что, Владимир? Приступим?

— Приступим, — я обнажил шпагу и активировал её. Клинок вспыхнул ослепительно-белым.

И всё началось.

В первую же секунду Рудольф обрушил на меня всю мощь своей магии. Тугая спираль огня вырвалась из его руки и понеслась ко мне. Я отразил заклятие шпагой, но это стоило всей мощи кристалла, который тут же треснул. Клинок погас, а Муратов усмехнулся.

Ответный удар стёр ухмылку с его лица. Стремительные ледяные лезвия полетели в графа со всех сторон, и он был вынужден уйти в оборону.

Я тем временем сменил кристалл в шпаге и приблизился. Я не хотел побеждать с помощью магии — нужно было уничтожить противника лицом к лицу.

Это был яростный и смертельный танец. Сталь моей шпаги встречалась со сталью его клинка, высекая искры. Воздух трещал и рвался от всплесков магии. Он метал в меня сгустки пламени, я парировал ледяными щитами, которые шипели и испарялись под жаром его атак.

Для Муратова это была последняя попытка сохранить лицо. Он сражался с отчаянием загнанного зверя, но и с гордыней человека, который до последнего не может признать, что его время ушло. В его глазах я читал ярость от того, что он, потомок древнего рода, вынужден биться на равных со мной. С тем, кого он всегда считал выскочкой и потомком выскочки.

Каждое его движение, каждый взгляд так и кричали: «Я лучше тебя! Я должен победить!»

А во мне… во мне глыбой стояла холодная, сосредоточенная ярость. Я её осознавал и контролировал, используя как топливо для схватки.

Передо мной был человек, по чьей вине погибли мои родители. Чьи приказы унесли жизни моего старшего брата, тысяч наших солдат и мирных жителей. Я видел перед собой не просто врага, а воплощение всего того зла, что обрушилось на мой род.

Мы кружили, наносили удары, разрывали дистанцию, снова сходились. Пот заливал мне глаза, воздух обжигал горло.

Я заметил, как силы начинают покидать соперника. Его атаки становились более размашистыми, менее точными. Он терял хладнокровие.

Муратов слишком увлёкся магической атакой, пытаясь сжать меня в огненных тисках, и на мгновение открылся. Я не стал защищаться, положившись на магический щит. Резко рванулся вперёд, прямо сквозь огонь.

Боль вспыхнула сразу в нескольких местах. В нос ударил запах палёных волос и одежды. Но я был уже рядом.

Моя шпага описала короткую дугу и вонзилась графу в бедро, чуть выше колена. Сталь вошла глубоко, наткнувшись на кость. Я провернул клинок и резко выдернул так, чтобы максимально расширить рану.

Муратов вскрикнул и отступил. Он попытался нанести ответный удар, но его клинок пролетел мимо. Нога графа подкосилась, и он рухнул на одно колено, упёршись рукой в землю.

Под куполом наступила тишина. Было слышно лишь тяжёлое, хриплое дыхание Рудольфа.

Я подошёл к Муратову. Кровь сочилась по его ноге, окрашивая траву в тёмно-красный цвет.

— Признайте поражение, Рудольф Сергеевич, — сказал я.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря — ненависть, стыд, отчаяние. Он был побеждён. Побеждён на глазах у всей своей оставшейся армии.

— Я… — его голос сорвался. Он сглотнул. — Признаю поражение.

— Вы должны сделать это иначе, забыли? — ледяным тоном спросил я. — Думаю, что вам не нужно напоминать, как это делается. Вы дважды преклонялись перед моим отцом. Настало время сделать это передо мной.

— Нет, — прохрипел Муратов. — Лучше убей.

— Вы уверены? Я сделаю это с радостью. А затем уничтожу всё, что осталось от вашего рода. Таково ваше желание?

Рудольф снова тяжело сглотнул. Отбросив саблю, он медленно согнул второе колено и склонил голову передо мной.

— Я признаю поражение, — повторил он, глядя в землю.

— Значит, война окончена, — сказал я, вкладывая шпагу в ножны. — Граф Муратов, с этого момента вы являетесь моим пленником. Ваша дальнейшая участь будет решена позже. Надеюсь, вы проявите благоразумие и прикажете своим солдатам сложить оружие.

Он медленно, с невероятным усилием, кивнул.

Я подал знак Соболеву, и он снял купол.

Первым, кто ринулся вперёд, был Михаил. Его лицо было искажено такой яростью, что я едва узнал брата.

— Владимир! — закричал он. — Ты что, пощадил его⁈ Как ты можешь оставлять его в живых⁈

Вокруг искусственной руки закружилась морозная энергия. Коротким ударом я сбил заклинание и взял Мишу за плечи.

— Довольно, брат. Он побеждён.

— НЕТ! — Михаил попытался вырваться, его глаза были полны слёз гнева. — Он должен умереть! Он заслужил это! Ты забыл, что он сделал⁈

— Я ничего не забыл, — твёрдо ответил я. — Но смертей достаточно. Если мы убьём его, это никого не вернёт. Кто-то должен остановить эту бесконечный круговорот крови, и это буду я.

— Вот так, да⁈ Он просто будет жить дальше, пока тело нашего отца до сих пор лежит где-то под Орловкой⁈

— Он заплатит. И будет жить с осознанием того, что проиграл. Что его имя теперь навсегда будет связано с поражением. Что он в третий раз встал на колени перед Градовыми, — я бросил взгляд на Муратова. — В своём сердце он навечно останется перед нами на коленях. Поверь, для него это хуже смерти.

Я знал, что был прав. И судя по тому, как отчаянно затряслись руки Рудольфа — он тоже это понимал.

Мои слова ранили его куда больнее, чем шпага.

Миша смотрел на меня, его дыхание постепенно выравнивалось. Яростный блеск в глазах понемногу угасал, сменяясь усталой пустотой.

— Пусть так, — тихо сказал он. — Ты глава рода, тебе решать.

— Всё кончилось, брат, — я обнял Михаила и прижал его к себе. — Всё кончилось. Мы победили в этой войне.

Не сразу, но Миша успокоился и обнял меня в ответ. Его тело вздрогнуло.

— Не верится, — надломленным голосом проговорил он. — Не верится, что всё закончилось и что мы победили. Это всё благодаря тебе.

— Я был не один. Но победу отпразднуем позже, — я выбрался из объятий. — Нам предстоит ещё немало сделать, прежде чем всё окончательно завершится.

Посёлок Горные Ключи, дача графа Муратова

Несколько часов спустя

Мы собрались в кабинете графа Муратова. Здание, которое мы вот-вот собирались взять штурмом, гостеприимно распахнуло свои двери.

Сам хозяин дачи находился под стражей в винном погребе, с антимагическим ошейником на шее. Мне доложили, что он не сопротивлялся, лишь мрачно потребовал бумагу и ручку. Написал короткое письмо своему сыну в главную усадьбу, приказывая признать поражение и не оказывать сопротивления.

Это было разумно с его стороны. Сопротивление стало бы бессмысленной бойней.

За большим дубовым столом, на котором ещё утром, вероятно, лежали карты с планами нашего уничтожения, теперь собрались мы — те, кто будет определять будущее Приамурья.

Я и граф Станислав Соболев. Граф Игорь Токарев — высокий, худощавый аристократ с лицом, не выражавшим ровно ничего, и бароны. Георгий Воронов, крепкий, приземистый мужчина с цепким взглядом торговца, и Сергей Дорин, его вечный прихлебала, щуплый и вертлявый.

В воздухе витал запах дорогого вина, которое разливал молчаливый слуга, и невысказанный вопрос: «Что дальше?».

Первым нарушил неловкое молчание Воронов. Он отхлебнул из бокала и поставил его на стол с отчётливым стуком.

— Ну, Владимир Александрович, поздравляю с победой. Война окончена. Альянс повержен. Теперь что? — он прямо посмотрел мне в глаза. — Наш регион ослаблен. Люди гибли не только в боях — голод, болезни, мародёрство, бандитский разгул. Простолюдины разбежались, кто куда мог. Деньги, товары, активы — всё, что можно, выведено за пределы Приамурья умными людьми, которые не хотели стать разменной монетой в вашей с Муратовым распре.

— Георгий Павлович прав, — подхватил Дорин, бегая взглядом по лицам собравшихся. — Война длилась больше года, пускай активная фаза заняла всего пару месяцев из них. Последствия будут ощущаться ещё долго. И да, конечно, — он посмотрел на меня, — всё это не ваша вина.

— Ну ещё бы, — вмешался вдруг Станислав. — На моего союзника вероломно напали, перед этим оклеветав.

— Безусловно. Но факт остаётся фактом, — продолжил Дорин.

— Дворянство и деловые круги хотят знать, намерен ли союз Градовых и Соболевых, как новая доминирующая сила в регионе, как-то повлиять на эту нестабильность? — подхватил Воронов. — Или мы будем ждать, пока всё само собой рассосётся?

Я отставил бокал, из которого едва ли сделал глоток. Пить сейчас не хотелось. Несмотря на завершение войны, мне предстояло принять много важных решений, и расслабляться было рано.

Новый раунд уже начался. Я прямо сейчас в нём участвовал.

Собравшиеся ждали моего слова. Ждали, чтобы понять, с кем имеют дело. Ведь до этого момента Владимир Градов оставался для них тёмной лошадкой, которая пасётся где-то в горах Тибета.

А теперь он стал истинным главой рода и победителем.

— Время воевать и правда прошло, — начал я. — Теперь настала пора работать ради общего блага. Разруха в регионе — это проблема для всех нас. Безопасность дорог, восстановление торговли, помощь тем, кто пострадал — всё это должно стать нашим приоритетом.

— Нашим? — вдруг подал голос граф Токарев. — Пострадали в основном земли Градовых, нам это прекрасно известно. Вы предлагаете вложиться в восстановление ваших владений?

— Нет, ваше сиятельство. Свои владения я восстановлю сам. Речь ведь идёт не только о моих землях, но и обо всём регионе, если я правильно понял.

— Да, конечно, — хлебнув вина, кивнул Воронов. — Я не про земли, пострадавшие от оккупации. А про общую обстановку.

— Вот поэтому мы и должны действовать сообща. Что касается… — я недоговорил, поскольку дверь в кабинет вдруг бесцеремонно распахнулась.

Под звонкий стук каблуков, освещая комнату триумфальной улыбкой, внутрь вошла графиня Карцева. Все сразу же замолчали и уставились на неё.

Эмилия была одета в костюм для верховой езды, который подчёркивал каждый изгиб её безупречного тела. Бросив изящную шляпку на стол перед Дориным, Карцева встряхнула головой, рассыпая по плечам чёрные волосы.

— Ах, вы что же, начали без меня? — графиня уселась рядом со мной и будто невзначай провела ладонью по моему бедру. — Простите, что опоздала, господа, — её голос был сладким, как мёд, и одновременно острым, как бритва. — Вела переговоры с нашим дорогим пленником. Граф Муратов оказался на удивление сговорчив, когда речь зашла о признании поражения в войне против моего рода. Оказывается, даже у таких, как он, есть инстинкт самосохранения.

Её появление изменило атмосферу в комнате. Мужчины расправили плечи, а Воронов и Дорин заулыбались подобострастными улыбками. Эмилия запросто притягивала мужское внимание, и прекрасно это знала.

И сейчас она, не скрываясь, наслаждалась обращёнными на неё взглядами.

— Продолжайте, продолжайте, не стесняйтесь, — она лениво махнула рукой и приняла из рук слуги бокал. — Я как раз услышала что-то о нестабильности. Милые мои, нестабильность — это просто слово. Реальность же такова, что сильный всегда найдёт способ навести свой порядок. Разве не так, Владимир? — она бросила на меня вызывающий взгляд.

Теперь игра стала ещё сложнее. С Карцевой, как мне не единожды говорили разные люди, надо держать ухо востро.

— Мы говорили, что время воевать прошло, графиня, — сказал я, игнорируя её провокационный тон. — Мы с господами собирались обсудить то, что можем сделать ради общего блага.

— Ах, общее благо! — Карцева закатила глаза. — Как это трогательно звучит из уст человека, который добрался сюда по трупам вражеских солдат. Но я согласна. Торговля, поля, дороги… скучно, но необходимо. И конечно, — она обвела взглядом всех присутствующих, — вопрос о том, кто будет этим «общим благом» заведовать. Генерал-губернатор, кажется?

— Я уверен, что Филипп Евгеньевич Базилевский на этом посту будет стремиться именно к миру и стабильности, — кивнул я.

И тут, как по сценарию, в разговор вмешался Соболев. Он откинулся на спинке стула, положив ногу на колено, с видом бесшабашного рубаки.

— Э-э, погоди, Владимир, — он улыбнулся во все тридцать два. — Я ведь тоже выдвинул свою кандидатуру. И если уж на то пошло, я тоже за мир и стабильность! Мои кирасиры могут не только убивать врагов, но и наводить порядок. Так что не стоит так уверенно говорить о Базилевском. Нам ещё предстоит побороться.

«Идеально, Станислав», — пронеслось у меня в голове.

Игра шла как надо. Соболев был нашим подставным кандидатом. Он оттянет на себя часть голосов тех, кто боится как моей растущей мощи, так и бюрократической хватки Базилевского.

В решающий момент Станислав должен был снять свою кандидатуру в пользу Филиппа Евгеньевича, обеспечив тому победу. Но об этом, конечно, никто, кроме нас, не знал и не должен был знать.

Карцева рассмеялась — коротким, звонким и язвительным смехом.

— Станислав, твои кирасиры чудесно сражались, не спорю. Но управлять — это не скакать с саблей наголо. Это нужно шевелить мозгами и видеть дальше собственного носа. Но попытка милая, молодец.

Соболев надулся, изображая обиду, но я видел, что на самом деле он доволен — его роль «несерьёзного» кандидата лишь усиливалась.

Не всем придётся по нраву его слава ветреного авантюриста. Но найдутся и те, кто найдут в этом свои возможности и выгоды…

На лицах Воронова, Дорина и особенно Токарева отразилось удивление. Они переглянулись.

— Извините, я, кажется, не понял, — медленно произнёс Токарев, его бесстрастное лицо выразило лёгкое недоумение. — Вы же союзники. Ваши войска сражались плечом к плечу. А теперь ваши интересы разошлись?

Я пожал плечами, изображая лёгкую досаду.

— Игорь Алексеевич, война и мир — разные вещи. Станислав — мой друг и брат по оружию. Но это не значит, что мы должны во всём соглашаться друг с другом. У него своё видение, у меня — своё. У Базилевского — третье, вы же не думаете, что я буду через него управлять Приамурьем? Это не делает никого из нас соперниками.

— Странный союз, — покачал головой Воронов, но в его глазах мелькнула искорка интереса.

Ему, как дельцу, была выгодна неопределённость.

— Очень странный. Но что же… Базилевский, говорите? Юрист… — Георгий обменялся взглядом с Дориным, который почти незаметно кивнул. — Возможно, это и есть лучший выбор. Человек закона, а не шпаги. Мой голос — за него.

— И мой, — тут же поддакнул Дорин.

— Моё мнение, я полагаю, никому не интересно, — цокнула языком Эмилия.

— Род Карцевых не входит в Дворянский совет Приамурья, ваше сиятельство, — сказал Воронов.

— О, неужели? Вы думали, я не знаю?

— Я хотел сказать, что в свете последних событий мы могли бы рассмотреть ваше участие в совете, — поспешно добавил барон. — Вы показали себя истинной графиней, Эмилия Романовна. Способной принимать сложные решения и побеждать на поле боя. Моё почтение.

Он вежливо склонил голову, а Карцева прямо-таки засияла от восторга. Да, признание других дворян — это то, чего она так долго добивалась.

Надеюсь, она поняла, что на самом деле Воронов сейчас просто решил увеличить количество игроков. Чем больше голосов, тем сложнее будет партия, тем проще крутить интриги и добиться победы «своего» кандидата.

Я не строил иллюзий. Сегодня Воронов и Дорин на моей стороне, а завтра могут запросто переметнуться на сторону Игнатьева. Как-либо закрепить их решение было невозможно — сейчас это были лишь слова.

Все взгляды устремились на Токарева. Граф сидел неподвижно, как изваяние, его пальцы медленно обводили край бокала.

— Мне нужно подумать, — произнёс он, наконец. — Ситуация деликатная. Я не привык торопиться с решениями, которые могут определить судьбу всего региона на годы вперёд. Должен признаться, что господин Игнатьев был весьма убедителен, нанеся мне визит. Я приму решение, когда настанет время.

Это был ожидаемый ответ. Мне говорили, что Токарев всегда был осторожнее кошки. Он не станет присоединяться ни к кому, пока не будет уверен в победе.

— Справедливо, — кивнул я. — У нас всех есть время на размышления. Главное, что война позади и мы можем говорить, а не стрелять.

На этой ноте собрание начало распадаться. Карцева поднялась первой.

— Ну, если всё обсудили… Победа победой, но моя причёска требует внимания после долгих дней ужасной дороги. И как же я хочу принять ванну, вы бы знали! — она кивнула нам на прощание. — Владимир. Станислав. Господа. До скорого!

Мы обменялись ещё несколькими ничего не значащими фразами и вежливо попрощались. Воронов и Дорин ушли вместе, о чём-то оживлённо шепчась. Токарев удалился молча, как тень. Соболев хлопнул меня по плечу, подмигнул и направился к выходу, напевая под нос какую-то песню.

Я остался один в кабинете поверженного врага. Тишина оглушала.

Я подошёл к окну. За ним кипела жизнь. Солдаты грузили трофеи, хоронили павших, лекари возились с ранеными.

Победа. Но какова цена?

Я вышел на улицу, где меня ждал Никита.

— Все приказы отданы, ваше благородие, — козырнул он при виде меня. — Оружие собрано, пленные под стражей. Что дальше?

Я вздохнул, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало небо в багровые тона, напоминающие о недавней крови.

— Дальше, старый друг, начинается самое сложное. Мир. Договориться иногда труднее, чем убить.

— Что-то не так? — Добрынин взглянул вслед удаляющимся дворянам.

— Отправь новости Базилевскому. Пусть знает, что здесь всё кончено. И что его звёздный час приближается.

Никита кивнул, развернулся и пошёл отдавать распоряжения.

Я остался стоять на крыльце. Победа была одержана. Но битва за власть только начиналась.

И на сей раз оружием в ней были бы не клинки и заклинания, а слова, тайные сговоры и предательские улыбки.

Что же, славно. Я одинаково хорошо умею сражаться на всех фронтах, и готов к любой битве…

Глава 2 Война в тенях

Мои войска двигались к усадьбе Муратова неспешным, победным маршем. Пыль, поднятая копытами коней и сапогами пехоты, медленно оседала на придорожную траву, и в воздухе пахло лишь нагретой за день землёй и хвоей, а не кровью и гарью.

Часть наших сил я отправил вперёд — занять ключевые предприятия и деловые объекты на землях графа. Теперь уже его земли находились под нашей оккупацией. Порядок должен был быть установлен немедленно.

Но как выяснилось, я был не единственным, кто об этом позаботился. Вернее, не единственным, кто сюда явился с конкретными целями.

Саму дачу, ставшую местом нашего последнего сражения, удалось уберечь от разграбления. Но чем дальше мы углублялись во владения Муратова, тем более удручающая картина открывалась перед глазами.

Деревни на окраинах его земель дымились. И дым этот шёл не от печных труб. Мимо нас по дороге плелись беженцы, тянущие за собой телеги с домашним скарбом и плачущих детей. Часть из них при виде нас всё бросали и скрывались в лесах. Другим было как будто всё равно — они взирали на нас с откровенным безразличием.

Мне были знакомы такие взгляды. Это люди, которые всё потеряли. Или думали, что потеряли.

Уже во владениях Муратова я увидел новую процессию, на сей раз состоящую из солдат. Они везли на телегах и тащили на себе мешки с добром, а также гнали по дороге стадо мычащих коров.

Обознаться было нельзя. На синих мундирах этих солдат была семиконечная звезда — герб Карцевых.

— Остановить их, — приказал я Никите, кивнув в сторону одного такого «обоза». — Вернуть всё награбленное обратно в дома. И найти офицера, который этим командует.

Никита без лишних слов отдал распоряжения. Отряд наших дружинников рысью направился к группе мародёров. Послышались крики, ругань. Солдаты Карцевой, явно недовольные тем, что им помешали, сгрудились, сжимая оружие.

Напряжение нарастало с каждой секундой, но до драки дело не дошло — все понимали, что столкновение двух почти дружественных армий здесь, из-за коров, будет идиотизмом.

Мы сменили направление и поехали к скотоферме, расположенной чуть в стороне от главной дороги. Прилегающие к ферме крестьянские дома были разграблены — хорошо, что я не заметил трупов, если не считать застреленной из арбалета собаки.

Но бойцы Карцевой с удовольствием шарились по домам, вынося всё ценное. А с самой фермы забирали скот и оборудование.

Я подъехал ближе. Солдаты в синих мундирах заранее заметили наше приближение и не обрадовались. Они чувствовали запах добычи и не хотели от неё отказываться.

— Где ваш командир? — громко спросил я.

Вместо офицера, с которым я собирался поговорить, из толпы появилась сама Карцева. Она, не спеша, подъехала ко мне на своём белом скакуне, будто мы встретились на прогулке. На ней был тот же элегантный костюм для верховой езды, что и на совете.

— Эмилия Романовна. Мне казалось, вы собирались отправиться домой и принять ванну, — заметил.

— Владимир, какая встреча! — её голос прозвучал сладко и насмешливо. — Ванна подождёт. Здесь гораздо интереснее! Или хотите сказать, что я плохо выгляжу?

— Вы очаровательны как всегда. Но ваши действия портят всё ваше обаяние.

— О, неужели? А вы решили лично проконтролировать… восстановление справедливости? Или, может, просто помешать мне?

— Я решил положить конец грабежу, Эмилия Романовна, — ответил я. — Это не похоже на восстановление справедливости. Это мародёрство.

— О, какие громкие слова! — она сделала удивлённое лицо, приложив руку к груди. — Вы же не думали, что я соглашусь остаться без трофеев? Мои солдаты тоже хотят есть. И получать вознаграждение за пролитую кровь.

— Вы получите контрибуцию, — твёрдо заявил я. — По всем законам и правилам. Муратов заплатит. Грабить мирных жителей и угонять скот не обязательно. Это не делает вам чести.

Она рассмеялась, но в её глазах не было веселья. Напротив.

— Контрибуцию? Дорогой Владимир, я не уверена, что смогу что-то получить от Муратова. Ваша война, ваша победа, ваш пленник. Всё это как будто бы важнее моей скромной роли. Основной куш сорвёте вы. А я просто хочу урвать свой кусок здесь и сейчас, пока есть возможность.

В её словах сквозила глубокая, застарелая обида и неверие в то, что с ней будут считаться. Она видела, как все лавры победы достаются мне, и пыталась компенсировать это старым, как мир, способом — грабежом.

— Эмилия, — я сказал её имя без всяких титулов, и её брови чуть взметнулись вверх. — Послушайте меня внимательно. Ваши люди немедленно прекращают этот беспредел. Они возвращают всё награбленное. Каждую корову, каждую ложку. Если кто-то из ваших солдат причинит вред имуществу или тем более здоровью гражданских, я этого так не оставлю. Мы устанавливаем новые правила, а не повторяем старые ошибки.

Она надула губы, изображая наигранное огорчение.

— Я думала, мы друзья, Владимир. А вы мне угрожаете. Как некрасиво.

— Мои друзья не ведут себя как разбойники, — парировал я, не отводя взгляда. — Если вы хотите поссориться со мной, то выбрали для этого идеальный способ. Если же вы хотите, чтобы наша дружба принесла больше плодов — держите своих людей в узде. Доверьтесь мне. Вы получите всё, что положено, и даже больше. Но только если будете действовать в рамках закона, а не произвола.

Мы смотрели друг на друга — она с вызовом и обидой, я — с непоколебимой твёрдостью. Воздух между нами затрещал от напряжения.

Наконец, Карцева отвела взгляд, сделав вид, что рассматривает свои идеально ухоженные ногти.

— Ох уж эти мужчины… Вечно всё усложняют, — вздохнула она театрально. Но затем её взгляд снова встретился с моим, и в нём уже не было игры. Лишь холодная оценка. — Хорошо, Владимир. Я остановлю грабёж. Но только потому, что вы просите. И я запомнила ваше обещание насчёт… плодов нашей дружбы. Надеюсь, вы не обманете доверие бедной женщины.

— Я никогда не обманываю тех, кто действует честно, — ответил я, чувствуя, что кризис миновал. На время.

Эмилия подъехала к своим офицерам, и те нехотя начали отдавать приказы разворачивать подводы. Солдаты с ещё большей злобой смотрели на нас, но подчинились.

— А теперь, — я повернул коня в сторону усадьбы Муратова, видневшейся вдали за полями, — предлагаю вам составить мне компанию, графиня. Нам нужно поговорить с наследником графа и с ним самим. Как раз чтобы обсудить те самые условия прекращения войны и контрибуцию. Ваше присутствие будет к месту.

Эмилия снова улыбнулась, на сей раз с искренним интересом.

— Ну что ж, с удовольствием. Посмотрим, что за плоды вы мне там предложите, Владимир Александрович.

Мы поехали к усадьбе Муратова. Победа была одержана, но мир, который предстояло выстроить, оказывался куда более хрупким и сложным, чем любое сражение. И такие вот стычки из-за угнанного скота были тому лишь первым, незначительным подтверждением.

Усадьба Муратова, в отличие от его дачи в Горных Ключах, была настоящей крепостью — главный дом окружали высокие стены и мощные башни с установленными на них артефактами. Выглядело очень по средневековому.

Но сейчас ворота были распахнуты настежь, а на стенах не было видно защитников. Подъезжая, я не почувствовал давления Очага — того самого, что должен был окутывать родовое гнездо такой знатной фамилии. Видимо, род Муратовых проявил благоразумие и приказал Очагу не проявлять враждебности к «гостям». Иначе штурма было бы не избежать, а сейчас в нём не было никакого смысла.

Нас встретили на внутреннем дворе. На порог вышел молодой мужчина, лет двадцати пяти, весьма похожий на Рудольфа Сергеевича. Рядом с ним стояла женщина постарше, его мать. Её лицо было бледным и заплаканным, но держалась она с потрясающим достоинством, выпрямив спину и подняв подбородок.

— Барон Градов, — произнесла она, делая небольшой, но исполненный благородства поклон. — Дом Муратовых приветствует вас. Меня зовут Анна Михайловна. Это мой сын, Евгений.

Её взгляд скользнул по Карцевой, и в её глазах вспыхнула такая чистая ненависть, что стало почти физически жарко.

— Графиня, — это слово прозвучало как плевок.

Эмилия лишь усмехнулась в ответ, наслаждаясь моментом.

— Анна, дорогая, как я рада вас видеть. Вы прекрасно выглядите, учитывая обстоятельства.

Я пресёк этот обмен любезностями.

— Благодарю за вежливый приём, — сказал я. — Мне жаль, что мы познакомились в таких обстоятельствах.

Я посмотрел в глаза Евгению Муратову. Он посмотрел в ответ, и наши взгляды скрестились, будто шпаги.

Но долго это не продлилось. Сын графа поспешно опустил своё «оружие».

Он мог злиться на меня и ненавидеть, сколько ему вздумается. Но был вынужден признать, что победитель здесь я.

— Где мой муж? — спросила Анна Михайловна, глядя прямо на меня. — Жив ли он?

— Жив. И почти невредим, — я кивнул Никите. — Воевода, прикажи доставить графа.

Вскоре Рудольфа Сергеевича привели под охраной двух наших дружинников. Ногу, пронзённую на дуэли, уже подлатали маги-целители. Хотя граф по-прежнему немного хромал. Антимагический ошейник туго обхватывал его шею, и лицо, обычно непроницаемое, искажала гримаса унижения, когда он ступал на родной земле в таком виде.

Анна Михайловна ахнула, прижала руку ко рту, но не бросилась к нему, лишь её глаза наполнились слезами. Евгений, напротив, сделал резкое движение вперёд, его кулаки сжались, но он тут же овладел собой, лишь прошипев сквозь зубы: «Отец…»

Я прекрасно понимал их чувства. Но не мог сопереживать им, даже если бы попытался.

Все из их рода живы — в отличие от моего. И они должны быть благодарны за это. А пока что я вижу только гнев в их глазах.

— Всё в порядке, — голос Муратова звучал устало и спокойно. — Мы живы. Это главное, — он перевёл взгляд на меня. — Полагаю, нам предстоит непростой разговор, барон. Предлагаю пройти в мой кабинет.

— Конечно, — согласился я.

— И я пойду, — тут же заявила Карцева. — Однако я настаиваю, чтобы охрана дома сложила оружие. Не хочу, чтобы нам в спины смотрели чужие клинки.

Рудольф Сергеевич скрипнул зубами, его взгляд на мгновение стал таким же яростным, как у его сына.

— Разумеется, — выдавил он. — Женя, отдай приказ. Все дружинники сдают оружие.

— Отец!.. — воскликнул тот.

— Прикажи! — рявкнул граф. — Не время артачиться. Поражение следует принять с достоинством. Тем более, наши победители ведут себя благородно. По крайней мере, некоторые из них.

Муратов бросил на Карцеву короткий взгляд. Та усмехнулась и послала графу воздушный поцелуй. С губ графини Анны едва не сорвалось какое-то грубое слово, но она сдержала его в последний момент.

Евгений ушёл, чтобы передать унизительное распоряжение. Вскоре наши солдаты и люди Карцевой начали занимать ключевые позиции в усадьбе.

— Нам осталось дождаться лишь барона фон Берга, — заметил я, слезая с лошади. — Он тоже должен участвовать в переговорах о капитуляции.

— О, наш общий друг прибудет завтра утром, — ответила Эмилия, тоже спешиваясь. — Я уже велела доставить его сюда. Правда, он несколько… не в лучшей форме. Но говорить сможет.

— Вы что, пытали его?

— Я? Нет. Да и разве можно считать пыткой отказ от лишней еды? Ему не повредит, — Карцева беззаботно махнула рукой в перчатке.

Поступки Эмилии всё больше меня огорчали. Я знал по слухам, что у неё жестокая натура, но теперь столкнулся с этим лично — и был разочарован.

Всегда жаль, когда столь красивая женщина оказывается мерзкой внутри.

Впрочем, за слоем гнили тоже можно отыскать что-то хорошее. Если постараться. Я был уверен, что жестокость Эмилии — такое же следствие сурового воспитания, как и её неуверенность в себе как главе рода.

Мы уже почти дошли до дверей, когда Анна Михайловна, шедшая рядом с мужем, вдруг остановилась и приставила ладонь к глазам, всматриваясь вдаль, за ворота усадьбы.

— Ещё кто-то… Подходит.

— Войска, — мрачно добавил Добрынин.

Я обернулся. На горизонте действительно виднелась новая колонна войск. Я протянул руку, и Никита подал мне свою подзорную трубу. В окуляр были видны знамёна — серебряная сова на жёлтом поле.

— Барон Неверов, — сказал я, опуская трубу.

— Предатель! — не сдержался Евгений, вернувшийся тем временем на крыльцо. — Как он посмел явиться сюда⁈

— Причины есть, и не одна. Подождём его, — спокойно ответил я. — Послушаем, что он скажет.

Войска Неверова встали поодаль, не проявляя никаких враждебных действий. От общей массы отделилась небольшая группа всадников и вскоре подъехала к нам.

Это оказался сам барон, а с ним — несколько кирасиров и два боевых мага. Оба владели элементом Земли, как я сразу понял по их ауре.

Георгий Викторович Неверов оказался невысоким мужчиной с глазами навыкате и щёткой седеющих усов под носом. Он спрыгнул с коня с неожиданной лёгкостью и, как ни в чём не бывало, направился к нам.

— Барон Градов! Графиня Карцева! Ваше сиятельство! — он раскланялся, его взгляд скользнул по антимагическому ошейнику на Муратове, но не задержался на нём. — Какая неожиданная встреча! Не ожидал увидеть вас здесь. Вы позволите мне перекинуться с Рудольфом Сергеевичем парой слов наедине?

Ведёт себя так, будто мы случайно встретились на балу. Любопытный персонаж. Похоже, наглости ему не занимать.

— Нет, — ответил я без колебаний. — Граф Муратов — мой пленник. Поэтому все разговоры с ним будут вестись в моём присутствии.

Неверов на мгновение смутился, но тут же восстановил своё насмешливое выражение лица.

— Ну что же… тогда здесь. Рудольф Сергеевич, вы, конечно, помните наши договорённости. В частности, о браке вашей племянницы Анфисы с моим сыном. Я полагаю, сейчас самое время исполнить ваши обязательства.

«Вот как, — мелькнуло у меня в голове. — Не та ли самая племянница, на которой когда-то хотели женить Михаила, чтобы завладеть нашим Очагом? Бедная девушка, похоже, стала ходовым товаром в этих интригах».

Муратов взглянул на Неверова с таким ледяным презрением, что тому, казалось, стало физически неловко.

— Мои обязательства? — прошипел Рудольф Сергеевич. — Перед тобой, предатель? Ты обманул меня! Твои войска так и не пришли! Ты тянул время, пока моя армия гибла! О каких обязательствах может идти речь⁈

Георгий развёл руками, изображая обиду.

— Рудольф Сергеевич, какие тяжкие обвинения! Мои войска столкнулись с непреодолимыми препятствиями! Разрушенные мосты, диверсии… Но вы правы в одном, — он внезапно стал серьёзен. — Формально я являлся членом нашего альянса. Однако раз вы сами говорите, что я и мои солдаты не участвовали в боевых действиях против барона Градова и его союзников… — он многозначительно посмотрел на меня, — то, полагаю, на меня не должны распространяться условия капитуляции.

Я едва сдержал усмешку. Хитрый жук! И не воевал, сохранив силы, и наверняка заранее получил какие-то выгоды от Муратова. А теперь пытается вывернуться, чтобы не платить.

— Барон Неверов, — мой голос прозвучал твёрдо, привлекая всеобщее внимание. — Неважно, что ваши войска «задерживались» из-за досадных недоразумений. Вы были членом альянса, и это заверено документально. А значит, вы будете нести ответственность за поражение вместе с графом Муратовым и бароном фон Бергом. Есть возражения?

Улыбка на лице Неверова мгновенно исчезла. Его глаза стали жёсткими.

— Есть, барон Градов. Я не намерен платить за чужие ошибки. Мои войска не сражались с вами. Вы не можете наложить на меня контрибуцию.

— Это не вам решать.

— А кому же? Вам?

— Вот именно. Мне, — ответил я, чем заставил глаза барона вспыхнуть от гнева.

Обстановка накалилась до предела. Муратовы молчали, с удивлением глядя на меня. Эмилия, стоявшая рядом, усмехнулась.

Неверов, видя, что его доводы не работают, отступил на шаг и резким жестом подал сигнал одному из своих офицеров. Тот поднёс к губам горн, и пронзительный, тревожный звук прокатился по округе. Войска Неверова, стоявшие в отдалении, тут же начали суетливо перестраиваться, разворачиваясь в боевые порядки.

Карцева ахнула и вскинула руку. Она чуть было не крикнула своим готовиться к бою, но я снова остановил её.

— Стоп! — скомандовал я. — Никакой крови.

Я медленно подошёл к барону Неверову, который пытался выглядеть грозно, но в его глазах читался страх.

— Георгий Викторович, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он. — Вы правда думаете, что эта жалкая демонстрация силы вам поможет? Позвольте прояснить. Я могу убить вас прямо сейчас. Или взять в плен, как и графа. В первом случае вы лишитесь жизни. Во втором — лишь части имущества в виде контрибуции. Так что решайте. Готовы ли вы умереть из-за денег?

Неверов замер. Он смотрел на меня, на моих солдат на стенах, на мрачные лица Муратовых и на Карцеву, которая с интересом наблюдала за развязкой. Он видел, что я не блефую. Что для меня он — всего лишь очередная помеха, которую можно устранить, не моргнув глазом.

Его плечи опустились. Вся напускная решимость из него вытекла.

— Это… это беззаконие… — слабо протестовал он.

— Война — вот что есть беззаконие, — ответил я. — А мы как раз действуем по закону. Итак, ваш ответ?

Георгий сглотнул, его лицо покрылось мелкими каплями пота. Он бросил последний, умоляющий взгляд на Муратова, но тот лишь с ненавистью отвернулся.

— Я… я согласен, — проговорил он. — Обсудим условия капитуляции.

— Разумный выбор, — я кивнул и обернулся к Никите. — Воевода, проводи барона Неверова и его офицеров в зал. Они будут ждать там начала переговоров вместе со всеми. Да, барон, и отдайте своим войскам приказ сложить оружие. Моя дружина заберёт его.

— Вы не имеете!.. — возмутился было Неверов, но слова застряли у него в глотке под моим взглядом. — Хорошо, Владимир Александрович. Как скажете.

Дерзкая попытка выйти сухим из воды обернулась для Георгия Викторовича провалом. А я уж было начал думать, как достать его… Но Неверов сам пришёл ко мне в руки.

Чудесно.

Пока что всё складывалось как нельзя лучше.

Деревня Орловка. Тем же вечером.

Альберт Игнатьев сидел за столиком в единственном более-менее приличном трактире Орловки, сжимая в руках кружку с дешёвым пивом, которое даже не думал пить. Это было просто для антуража — чтобы слиться с толпой, чтобы стать просто ещё одним усталым путником, пережидающим непогоду.

Ирония судьбы была изощрённой. Орловка. Та самая деревня, под которой род Градовых потерпел сокрушительное поражение в начале войны. Место, где были убиты прошлый барон Александр Градов и его старший сын. Место, с которого началось восхождение Муратова, как ему казалось, к абсолютной власти.

И теперь вот Альберт сидел здесь, в этом символическом месте, и слушал, как посетители трактира обсуждают последние горячие новости.

Война окончена. Градов победил. Муратов разбит, взят в плен и, по слухам, публично стоял на коленях перед Владимиром Градовым.

Смешанные, едкие чувства бушевали внутри Игнатьева. С одной стороны — холодное, острое удовлетворение.

Наконец-то.

Наконец-то этот самодовольный тиран Муратов получил по заслугам. Он, который считал Игнатьева всего лишь инструментом, слугой, чьи советы можно выслушивать, а потом швырять в лицо угрозы.

Муратов был сломлен. Его гордыня растоптана. И в этом была заслуга Альберта, его невидимая рука, что подталкивала графа к пропасти.

Но сразу же за ликованием поднималась другая, тёмная и тревожная волна.

Он остался жив.

Согласно всем донесениям, которые удалось перехватить, Градов пощадил его. Сентиментальный глупец! В его положении нужно было рубить головы, а не демонстрировать благородство. Мёртвый Муратов был бы удобен. Он стал бы символом окончания старой эпохи. Живой же, даже в цепях, оставался для Альберта постоянным напоминанием о неоконченной работе.

И главное — сам Владимир Градов. Молодой барон, которого все, включая Игнатьева, считали всего лишь тенью своего отца. Он не просто выжил. Он победил, и победил сокрушительно. Разгромил альянс, в одиночку уничтожил дракона, переиграл Муратова тактически и стратегически.

И теперь он не ослабленный наследник гибнущего рода, каким его рассчитывал увидеть Альберт. Нет. Он стал силён. Опасен. И он теперь стал прямым противником Игнатьева.

Бывший советник с силой поставил кружку на стол, расплескав вонючее пойло. Всё пошло не так! Его изящный план дал трещину. Он рассчитывал, что война истощит обе стороны, Муратов будет дискредитирован и побеждён, а Альберт, как единственная разумная альтернатива, подберёт власть на опустошённой земле.

Но Градов вышел из войны окрепшим, с армией, с авторитетом, с союзниками. И теперь он боролся с Игнатьевым за пост генерал-губернатора, пытаясь протащить своего юриста, этого Базилевского.

Игнатьев мысленно выругался. Базилевский. Умный, опытный, неподкупный. Идеальный кандидат.

А Соболев? Этот весёлый рубака, внезапно выдвинувший свою кандидатуру. Это не было простым совпадением. Слишком уж вовремя.

Нет, он был подставной фигурой. Марионеткой в руках Владимира, предназначенной оттянуть на себя голоса и в решающий момент капитулировать в пользу Базилевского. Наверняка именно это планировал Градов.

Изящный ход. Альберт бы, наверное, оценил его, если бы ход не был направлен против него.

Итак, план «А» провалился. Муратов повержен, но Градов стал новой, куда более опасной силой. Что оставалось? План «Б».

Более прямой. Более грязный. Но зато безотказный.

Игнатьев откинулся на спинку грубого деревянного стула, глядя в закопчённое окно на грязную деревенскую улицу. Если Базилевский исчезнет с политической арены, у Градова не останется достойного кандидата. Соболев — ненадёжен, его всерьёз не воспримут. Других сильных фигур, пользующихся поддержкой и уважением, попросту не было.

Альберт оставался единственным логичным выбором. Совет Высших в столице, уставший от хаоса в Приамурье, предпочёл бы знакомого, опытного управленца, каковым себя позиционировал Игнатьев.

Устранить Базилевского. Мысль показалась такой же естественной, как мысль перекусить, если ты голоден. Не физически — это было бы слишком просто и вызвало бы ненужные подозрения. Нет. Нужно было его уничтожить морально и политически. Скомпрометировать. Выставить предателем, вором, агентом иностранной державы — неважно.

Главное — сломать его безупречную репутацию. А без репутации юрист — ничто.

Для этого нужны были доказательства. Или их искусная подделка. Нужны были свидетели. Нужна была целая кампания по дискредитации, запущенная в нужный момент.

Альберт позволил себе тонкую, безрадостную улыбку. Ну что ж, господин Базилевский. Вы хотите играть в большую политику? Добро пожаловать. Вы скоро узнаете, что цена за кресло генерал-губернатора куда выше, чем вам кажется.

Вы стали препятствием на пути. А Альберт Игнатьев привык убирать препятствия. Аккуратно, тихо и навсегда.

Он отпихнул кружку с так и не тронутым пивом. Хватит прятаться! Пора было ехать в столицу. Пора было начинать настоящую войну.

Войну в тенях, где он был непревзойдённым мастером.

Градов мог праздновать свою победу над Муратовым. Но главная битва была ещё впереди.

И Альберт Игнатьев был намерен выиграть её, и неважно, какой ценой.

Глава 3 Условия

Мы с Анной Михайловной остановились перед входом в Чертог Очага Муратовых. Массивная бронзовая дверь, покрытая чеканными узорами, изображающими фениксов и саламандр, была закрыта. От неё, да и от всей стены, исходил ощутимый жар, словно за ней пылал гигантский горн.

Здесь влияние Очага уже ощущалось. Может, ему и приказали не трогать оккупантов, коими сейчас являлись я и мои люди. Но рядом с обителью сила Очага в любом случае давила, даже на жителей этого дома.

— Что вы хотите сделать, барон? — спросила графиня Муратова. Её голос был ровным, но в глазах читалась тревога.

Красивая женщина, и держится на удивление достойно. Даже удивительно, что она вышла замуж за такого жестокого и во многом подлого человека, как Рудольф.

Впрочем, я не так хорошо знаю Анну. Возможно, что в глубине души она не менее жестока и коварна, чем её супруг.

— Убедиться, что ваш Очаг не причинит вреда мне и моим людям, пока мы находимся в этих стенах, — отчеканил я.

— Мы признали поражение, — графиня подняла подбородок. — И мы не опустимся до того, чтобы атаковать вас в своём же доме. Это против всех традиций.

Я посмотрел на неё, стараясь сохранять нейтральное выражение лица. Говорит ли она искренне? Возможно. Но я не мог позволить себе роскошь довериться ей.

— Простите мне моё недоверие, Анна Михайловна. Но пока шла война, ваш род и ваш альянс совершили немало подлых поступков. Поэтому я не могу принять ваше слово на веру. Прошу, откройте Чертог.

Она стиснула губы и молча кивнула. Приблизившись к двери, она положила на неё руку. По бронзе пробежало алое мерцание. Фениксы и саламандры, изображённые на двери, будто шевельнулись, а затем послышался глухой щелчок. Тяжёлые створки медленно и бесшумно поползли внутрь.

Воздух, хлынувший из проёма, был сухим и обжигающе горячим. Передо мной открылось круглое помещение без окон, в центре которого парил в воздухе гигантский огненно-красный многоугольник.

Это и был Очаг Муратовых. От него исходил нестерпимый жар, и сам воздух вокруг него дрожал и искрился. Многоугольник медленно, мощно пульсировал, и с каждым ударом по моей коже пробегали мурашки, а сердце и Исток сжимались.

Яркая, подавляющая сила. Элемент Огня в его чистейшем проявлении.

Я отступил на шаг, чувствуя, как мощь Очага давит на моё сознание. Даже будучи нейтральным, он оставался опасен.

Я закрыл глаза, отсекая внешние ощущения, и сосредоточился на тонкой, едва уловимой нити, что связывала меня с одним из воронов, находившихся сейчас в моей родовой усадьбе.

Связь была плохой. Аура Очага Муратовых искажала и подавляла чужие магические потоки. В ушах стоял звенящий гул, а картинка, передаваемая вороном, плыла и рассыпалась.

Но приказ не сопротивляться, отданный Очагу Муратовых, делал своё дело — связь всё же держалась.

Я мысленно приказал птице найти Татьяну. Через прыгающее, искажённое зрение ворона я увидел сестру. Кажется, она находилась в своей комнате.

— Таня, — мысленно сказал я через ворона. Стоявшая рядом с моим телом Анна ничего не могла слышать. — Это я, Владимир.

— Володя? — Татьяна приподнялась и взяла ворона на руки. — Тебя очень плохо слышно. Всё в порядке?

— Да. Мне нужна твоя помощь. Зайди в Чертог и будь готова — придётся поработать проводником.

На лице Тани мелькнула тревога, но перечить она не стала. Молча кивнула и с птицей в руках направилась по коридору.

— Всё будет хорошо, — пообещал я. — Я не причиню тебе вреда.

— Знаю. Просто… до сих пор не привыкла к такой мощной магии, — Татьяна выдавила улыбку.

— Привыкай. Скоро мы и наш Очаг станем ещё сильнее.

Скоро Таня уже стояла перед нашим Очагом, и его спокойный, голубоватый свет озарял её лицо. Я ощутил знакомое, родное дыхание источника нашей родовой силы. Он был спокоен и могуч, как глубокий океан.

— Теперь просто не сопротивляйся, — велел я.

— Хорошо…

Несколько минут я настраивал магический канал. Задача была непростой, ведь мне предстояло соединить несколько узлов — от себя к ворону, от него к Татьяне, и уже затем к нашему Очагу.

И когда канал был сформирован, я отдал приказ.

— Очаг! Используй силу Жилы. Направь энергию через Татьяну ко мне.

Он ответил без слов. Внутри Очага забурлила энергия, и затем через километры расстояния потекла ко мне. Татьяна вздрогнула, её глаза расширились, но она держалась.

Энергия хлынула через тоннель нашей связи и ворвалась в меня. Это было подобно удару молнии и погружению в ледяной водопад одновременно.

Не открывая глаз, я протянул руку в сторону огненного многоугольника и начал формировать заклинание.

— Помоги мне, — велел я своему Очагу. — Сковать его и обезвредить. Лишить силы!

Из моих ладоней вырвалась сеть из сияющих голубых нитей. Они устремились к пульсирующему многоугольнику, обвивая его. В тот же миг Очаг Муратовых взревел. Метафорически, но этот рёв я ощутил всеми фибрами души.

Его нейтралитет исчез. Проснулся инстинкт самосохранения.

Жар в Чертоге умножился. Воздух загустел, стало трудно дышать. Огненные языки вырывались из многоугольника, пытаясь спалить голубые нити.

Это была борьба на истощение. Я чувствовал, как силы покидают меня, пот ручьями стекал по вискам и спине.

Пожалуй, никто и никогда раньше не делал подобного. По сути, я столкнул между собой два Очага. Но один из них сражался сам по себе, а другой — под моим руководством. И у моего Очага было преимущество — внутри него находилась энергия Жилы.

— Что вы делаете? — сквозь звон в ушах до меня донёсся испуганный, почти истеричный голос Анны Михайловны. — Прошу вас, остановитесь! Вы разрушите его! Вы уничтожите наш род!

Я игнорировал её, как игнорировал жгучую боль в мышцах и нарастающую тошноту. И продолжал давить.

Постепенно сопротивление стало ослабевать. Голубые нити, словно плющ, опутали багровый кристалл, сжимая его. Пульсации Очага Муратовых стали реже и слабее. Его яркий свет померк, стал тускло-алым.

Тогда я почувствовал то, ради чего всё затеял — по натянутым, как струны, магическим каналам из него потекли струйки энергии. Энергии Огня. Они текли через меня, как раскалённая лава, обжигая изнутри, и устремлялись обратно по связи в нашу усадьбу.

Я закончил формировать заклинание. Отныне связь уже не требовала посредников. Мой Очаг подчинил себе Очаг Муратовых, и теперь будет постепенно высасывать из него силы.

В моей голове прозвучал безэмоциональный голос: «Я смогу впитать и ассимилировать элемент Огня. Это укрепит меня. Благодарю за силу, глава рода».

— Пожалуйста, — ответил я через ворона. — Татьяна, спасибо. Ты очень помогла.

— Что ты сделал? — хлопая ресницами, спросила Таня. — Это Огонь, да? Я чувствую другой элемент.

— Ты права. Мы черпаем энергию из Очага Муратовых.

— Володя, я не хочу с тобой спорить… Но у нас же основной элемент — Вода. Они противоположны с Огнём. С нашим Очагом ничего не станет?

— Нет. Доверься ему и мне. Скоро увидимся, сестрёнка.

Как только я успел это сказать, ворон рассеялся магическим дымом. Кристалл внутри черепа-артефакта не выдержал такого напряжения.

Хорошо, что сумел продержаться, пока мы не закончили дело.

Очаг Муратовых отныне был скован и ослаблен. Теперь он не представлял угрозы. Более того, часть его силы теперь питала мой собственный род.

Я перевёл дух, открыл глаза и медленно повернулся к Анне Михайловне. Она стояла бледная как смерть, слёзы застыли на её щеках. Графиня смотрела на меня так, будто я совершил какое-то святотатство.

Впрочем, с её точки зрения так и было. Очаг рода — священный источник силы. Покуситься на него значит угрожать уничтожением всему роду.

Но Муратовы хотели сделать с нами то же самое. Поэтому не ей меня судить.

— Теперь я и мои люди могут быть спокойны за свою безопасность, — сказал я. — Прошу вас, отведите меня в покои, где я мог бы отдохнуть.

Анна молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Бросив последний скорбный взгляд на свой усмирённый Очаг, повела меня по коридорам усадьбы.

Бронзовые двери медленно закрылись за нашими спинами, печально скрипнув.

Комната, в которую меня определили, была роскошной, но я не обратил на это внимания. Добрался до кровати, на ходу скидывая мундир, сел на край и погрузился в медитацию.

Дышать было тяжело, тело горело изнутри от чужеродной энергии Огня, которую мне пришлось пропустить через себя. Всё-таки элемент Воды в моём Истоке стал слишком силён… Он вступил в борьбу с противоположным элементом, и поэтому мне сейчас так плохо.

Прошло несколько часов, прежде чем дрожь в руках утихла, а в голове прояснилось. Лишь тогда я позволил себе рухнуть на постель. Сон настиг меня почти мгновенно, тяжёлый и без сновидений.

Рассвет только-только начинал красить небо в бледно-розовые тона, когда я проснулся. Поднявшись, я сделал несколько упражнений, чтобы размять затёкшие мышцы.

В дверь постучали.

— Ваше благородие, — донёсся голос одного из моих дружинников, — привезли барона фон Берга.

Я подошёл к окну. Во внутреннем дворе усадьбы, в холодном свете наступающего утра, виднелась группа всадников в синих мундирах Карцевой. В центре отряда, ссутулившись в седле, сидел Генрих фон Берг.

Его некогда упитанная фигура казалась обвисшей. Лицо было землистого цвета и покрыто щетиной, глаза утопали в чёрных кругах. Судя по виду, после взятия его поместья штурмом и пленения он похудел килограмм на двадцать. На запястьях барона поблёскивали стальные наручники.

Кажется, я оказался прав, и Эмилия морила его голодом. Нельзя не оценить жестокость такой пытки, зная любовь фон Берга к еде.

— Разбудите графиню Карцеву, — громко сказал я, не отворачиваясь от окна. — И передайте, что главам воюющих родов пора собраться и обсудить условия прекращения войны.

Вскоре мы собрались в просторной гостиной Муратовых. Комната, оформленная в тёмных тонах с золотом, казалась неуютной. Хотя, возможно, дело было в настроении собравшихся.

Рудольф Сергеевич сидел в кресле у неразожжённого камина. Он смотрел прямо перед собой, стараясь выглядеть достойно. Словно у него на шее не висел антимагический ошейник на шее, что красноречиво говорил о его положении.

Рядом, на краешке стула, ёрзал барон Неверов. На него тоже надели ошейник после вчерашней стычки, и он был похож на напуганного грызуна: пучил глаза, что-то тихо бормотал и нервно поглаживал свои седеющие усы.

Затем в гостиную ввели фон Берга. Он шёл, не поднимая головы, его руки всё ещё были скованы.

— Доброе утро, Генрих Карлович. Снять с него наручники, — распорядился я.

Солдат Карцевой, помедлив, выполнил приказ. Фон Берг медленно, с видимым усилием размял онемевшие запястья, на которых остались красные следы. Он посмотрел на меня и кивнул.

— Благодарю вас, барон, — его голос был хриплым и тихим.

В этот момент слуги внесли поднос с чайником, фарфоровыми чашками и скромными, но сытными закусками — холодной дичью, хлебом, сыром и фруктами. Взгляд фон Берга буквально прилип к еде, а в его глазах вспыхнул голодный, животный огонь. Он сглотнул, и его руки слегка задрожали.

— Присаживайтесь, барон, — сказал я, указывая на свободное кресло. — Угощайтесь.

Генрих не заставил себя упрашивать. С трудом сохраняя подобие приличий, он набросился на еду. Он отламывал большие куски хлеба, заедал их мясом и запивал большими глотками горячего чая, словно боялся, что всё это вот-вот исчезнет.

Мы все молча наблюдали за этой унизительной сценой. Муратов смотрел на своего бывшего союзника с нескрываемым презрением. Неверов отвёл глаза, снова что-то бормоча под нос.

Я откинулся на спинку кресла и сделал небольшой глоток чая.

Все молчали. И прошло не менее получаса, чем соизволила явиться Карцева.

Эмилия изящно вплыла в комнату, озаряя помещение лучезарной улыбкой. На ней было платье в цветах рода — глубокого синего оттенка, расшитое серебряной нитью. Ткань мягко облегала каждый изгиб её безупречной фигуры, подчёркивая и высокую грудь, и тонкую талию, и плавные линии бёдер. Глубокий вырез позволял насладиться видом полуобнажённых бархатных прелестей, едва ли оставляя место для воображения.

На губах графини играла лёгкая, самодовольная улыбка. Вчерашняя усталость исчезла без следа — она парила, уверенная в своей неотразимости, и от неё действительно веяло бесподобной, опасной сексуальностью.

Неверов, увидев её, аж подпрыгнул на стуле и покраснел, как мальчишка, беспомощно уставившись на Эмилию выпученными глазами.

Взгляд Карцевой скользнул по присутствующим, и, наконец, упал на фон Берга, который в этот момент засовывал в рот очередной кусок сыра.

— Что это? — её голос прозвучал ледяной сталью. — Вы расковали этого неудачника? И позволили ему обжираться, как в былые времена? Владимир, это самоуправство! Он мой пленник, не ваш. Вы меня очень разочаровали.

Я поставил чашку на стол.

— Война закончена, графиня. А меры, что вы применяете к побеждённому, в любом случае недостойны. Прошу, садитесь. Давайте, наконец, начнём наш диалог.

Эмилия фыркнула, но заняла указанное мной кресло. Грациозно закинула ногу на ногу, и ткань платья легко скользнула, наполовину обнажив бедро и показав край чулка. Неверов покраснел ещё гуще и отвёл взгляд. Муратов поморщился, а фон Берг смущённо потупился, дожёвывая сыр.

Все были в сборе. Победители и побеждённые. Игра начиналась.

— Господа, — начал я, обращаясь к членам альянса. — Война окончена. Вы проиграли. Настало время подвести итоги и определить условия капитуляции.

Мы встретились взглядом с Рудольфом. Его лицо было неподвижно, будто маска, но я видел, как напряжены его пальцы, сжимающие подлокотники кресла.

— Решение суда остаётся в силе, — продолжал я. — За совершённые военные преступления альянс обязан полностью восстановить все разрушенные гражданские объекты на землях моего рода. Дороги, мосты, деревни — всё должно быть отстроено за ваш счёт.

Неверов тут же встрепенулся, его лицо исказилось возмущением.

— Позвольте! Это же касается событий годичной давности. Я не участвовал в тех боях! Это полностью несправедливо!

— Барон Неверов, — мой голос стал твёрже. — Кажется, вчера мы обсудили этот вопрос. Ваша подпись стоит под договором о вступлении в альянс под руководством графа Муратова. Вы знали о планах и целях, и собирались разделить трофеи в случае победы. Значит, и плоды поражения вы обязаны делить со своими союзниками.

Георгий Викторович открыл рот, чтобы возразить, но, встретившись с моим взглядом, сник и умолк.

— Итак, вот мои условия, — продолжил я, поворачиваясь к фон Бергу. — Генрих Карлович, ваша артиллерия нанесла наибольший ущерб деловым и военным объектам моего рода. Поэтому все ваши военные производства, склады с оружием, чертежи и технологии переходят под мой контроль.

Фон Берг ахнул, словно его ударили под дых. Он не удержал чашку, из которой собирался отпить, и она упала на пол. Фарфор разлетелся на осколки, чай пролился на ковёр. Муратов напряжённо выдохнул и покачал головой.

— Нет… вы не можете… Я и без того разорён! Вы хотите лишить меня последнего! — голос Генриха сорвался на фальцет.

— Вы должны были подумать об этом, нападая на меня, — безжалостно парировал я и перевёл я взгляд на Муратова. — Рудольф Сергеевич. Все боевые артефакты из ваших арсеналов, все запасы магических кристаллов и материалов передаются мне. Кроме того, мои юристы оценят ваши активы, и я получу наиболее прибыльные из них. И, разумеется, вы берёте на себя все расходы по восстановлению моего родового поместья.

Муратов не дрогнул, лишь чуть прищурился.

— Это разорение, барон, — произнёс он. — Вы оставляете нас беззащитными и нищими.

— Это последствия ваших действий, — ответил я. — И это ещё не всё. Все вы подпишете обязательство об отказе на заключение любых военных союзов без моего прямого согласия на следующие двадцать лет. Также вы признаете все долги моего рода, накопленные за время войны, и обязуетесь их погасить. И, наконец, — я сделал небольшую паузу, — вы будете выплачивать ежегодную денежную компенсацию за нанесённый ущерб в течение следующих двадцати лет. Сумма выплат будет определяться ежегодно, исходя из ваших доходов.

В комнате повисло ошеломлённое молчание, которое через секунду взорвалось.

— Двадцать лет⁈ — взвыл Неверов, вскакивая с места. Его лицо побагровело. — Да вы с ума сошли! Это грабёж!

Фон Берг закрыл лицо руками, и из-под его ладоней вырвался сдавленный стон.

Муратов оставался сидеть неподвижно, но его маска дрогнула. В глазах вспыхнул огонь ярости, который он с трудом сдерживал.

— Владимир Александрович, — его голос был напряжён, как тетива. — Вы ставите нас на грань выживания. Прошу вас, смягчите условия.

В этот момент вмешалась Карцева. Она томно потянулась в кресле, выгнув спину так, что её грудь стало видно ещё больше. Даже Муратов на мгновение обратил внимание на её прелести.

— Ох, Рудольф, милый, — промурлыкала она. — А ты разве не ставил на грань выживания род Градовых? Не требовал от Владимира сдать поместье и уползти в нищете? Кажется, я помню именно такие слова. А теперь плачешь, когда тебе самому предложили более мягкие условия?

Эмилия коротко рассмеялась и перевела насмешливый взгляд на меня.

— Хотя, конечно, Владимир, ты и правда забрал себе самый жирный кусок. А что же я? Мои люди тоже проливали кровь. Я требую передачи мне доли Муратова в судоремонтном заводе Владивостока и половину тех самых выгодных активов, что ты решил присвоить. И, разумеется, долю в этих… ежегодных выплатах.

— Вы получите компенсацию, но в рамках разумного.

— Ах, не думала, что ты такой жадный! — надула губки Эмилия, но в её глазах плясали весёлые чёртики. Она обожала эту игру.

Тем временем фон Берг, забыв о приличиях, уткнулся лицом в салфетку, его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Неверов, не в силах усидеть, встал и начал нарезать круги по комнате, размахивая руками.

— Это неприемлемо! Я не подпишу! Вы не имеете права! Я обращусь в Совет Высших!

Я медленно поднялся с кресла. В комнате сразу стало тихо. Неверов замер на месте.

— Вы все, кажется, забыли, в каком положении находитесь, — сказал я, и мой голос приобрёл стальные нотки. — Я мог бы поступить с вами так, как вы хотели поступить с моим родом. Уничтожить вас. Сравнять ваши поместья с землёй. Перебить ваши семьи до последнего человека. Но я этого не сделал. И ваш Очаг, Рудольф Сергеевич, — я посмотрел прямо на него, — продолжает гореть. Я лишь забрал часть его силы. Это не разорение. Это — милосердие, которого вы сами никогда не проявляли. И это — моё последнее слово.

Я обвёл членов альянса взглядом.

— У вас есть выбор. Подписать мои условия и начать долгий, но всё же путь к сохранению ваших родов. Или отказаться и узнать, что будет дальше. Решайте.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами фон Берга и тяжёлым дыханием Неверова. Муратов сидел, уставившись в пустоту, его гордая осанка, наконец, сломалась под тяжестью неизбежного.

Он понимал, что иного пути нет. Карцева, откинувшись на спинку кресла, смотрела на эту сцену с явным удовольствием, как на захватывающий спектакль.

— Похоже, что у нас нет выбора, — проговорил Рудольф. — Альянс согласен на ваши условия.

— На мои тоже? — лениво осведомилась Эмилия.

— Да.

— Нет! — в ту же секунду выкрикнул Неверов. — Я отказываюсь! Мой род не воевал, я не намерен платить за твоё поражение, Рудольф!

— А с тобой, Неверов, — глаза Муратова полыхнули пламенем. — Мы ещё поговорим. Сейчас ты не имеешь права отказаться. Хотел нажиться на мне и выйти сухим из воды? Не выйдет. Ты стал членом альянса и ответишь за всё вместе с нами.

— Я…

— Заткнись, — процедил Рудольф Сергеевич. — Поговорим позже.

— Да, поговорим, — сухо подтвердил фон Берг.

Георгий упал на стул, бледный как молоко. Думаю, он понимал, в какую жестокую западню угодил. И враги, и бывшие союзники — все против него.

Поэтому неудивительно, что он решил облегчить своё положение:

— Это была не моя идея, — пролепетал он.

— О чём вы? — спросил я.

— Вступить в альянс, получить выгоду и при этом намеренно саботировать военные действия… Всё это придумал не я.

Муратов подался вперёд и спросил:

— А кто?

Неверов, сгорбившись и перебирая пальцы, взглянул на графа снизу вверх.

— Думаю, вы и сами догадываетесь…

Глава 4 Милосердие и месть

— Альберт Игнатьев, — выдохнул Неверов, и его голос дрожал от страха и облегчения одновременно. — Всё это была его идея. Вступить в альянс, получить выгоду, но при этом саботировать военные действия. Он убедил меня, что граф Муратов слишком опасен, и что нужно… ослабить обе стороны конфликта.

Карцева звонко, язвительно рассмеялась.

— Ах, как же это восхитительно! Значит, твой же собственный советник водил тебя за нос, Рудольф! Шептал советы на ушко, а в это время вёл свою игру! — она с наслаждением наблюдала, как по лицу Муратова расползается гнев. — Я, конечно, всегда знала, что Игнатьев — змея, но чтобы настолько… Поздравляю, ты вырастил в своём доме настоящего мастера интриг.

Муратов не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к Неверову, и в его глазах горел такой безжалостный огонь, что барон съёжился ещё сильнее.

— Альберт… — это имя сорвалось с губ Рудольфа тихим, смертоносным шипением. — Очень хорошо. Клянусь всеми предками, я найду этого предателя. И он умрёт. Медленно. Ему будет больно осознавать, что его гениальный план привёл именно к этому.

— Об этом позже, — сухо пресёк я, понимая, что эта информация лишь подливает масла в огонь, но не меняет сути происходящего. — Сейчас мы завершаем то, что начали. Принесите бумагу! — громко приказал я.

Вскоре слуги принесли заранее подготовленные папки с бумагами. Секретарь Муратова написал несколько экземпляров акта о капитуляции, включив туда всё, о чём мы договорились.

Если можно сказать «договорились», ведь я, по сути, просто озвучил ультиматум.

Подписание прошло в гнетущей тишине. Муратов подписывал твёрдо, его рука не дрогнула. Фон Берг, всё ещё всхлипывая, вывел своё имя корявыми, прыгающими буквами. Неверов, окончательно сломленный, поставил подпись последним, словно подписывая себе смертный приговор.

Я забрал свой экземпляр акта и передал одному из своих офицеров.

— Война официально окончена. Мои войска покинут ваши земли в течение трёх дней. Помните об условиях.

Мы с Карцевой вышли из гостиной, оставив трёх побеждённых в молчаливом отчаянии. На крыльце усадьбы нас встретил прохладный ветер и вид наших дружин, готовых к отправлению.

Эмилия глубоко вдохнула, словно впервые за долгое время могла дышать полной грудью.

— Что же, — протянула она, игриво подмигнув мне, — я получила, конечно, не совсем то, что хотела… Но в целом, я довольна. Кажется.

Она сделала паузу и шагнула ко мне ближе, подойдя почти вплотную. Её губы приоткрылись в соблазнительной улыбке.

— А теперь, Владимир, самый храбрый и удачливый полководец Приамурья… Не пора ли отметить нашу блестящую победу? Приглашаю тебя в свою усадьбу. Уверяю, я смогу сделать этот вечер незабываемым.

Она взяла меня за руку и слегка сжала. Запах, исходящий от её волос и кожи пьянил, как шампанское. Во взгляде горело обещание, от которого ни один здравомыслящий мужчина не стал бы отказываться.

Однако я забрал руку и ответил:

— Победу мы отметим позже, графиня. Сейчас мне нужно вернуться домой.

На её лице на мгновение мелькнула досада, но тут же сменилась новой игривой улыбкой.

— Ах, какая принципиальность! Ну что ж, я умею ждать. До скорой встречи тогда, Владимир. Надеюсь, очень скорой.

Она повернулась и, виляя бёдрами, направилась к своему экипажу, бросив на прощание многозначительный взгляд через плечо.

Я же сел на коня и отдал приказ к выступлению. Позади оставалась усадьба поверженного врага, а впереди лежала дорога домой.

Война закончилась. Но в воздухе уже пахло новой битвой — битвой за власть, где главным противником был хитрый и неуловимый интриган, сумевший обвести вокруг пальца всех.

И эта битва, я знал, будет не менее опасной.

Усадьба графа Муратова

Час спустя

Один из дружинников Владимира вошёл в гостиную. Не говоря ни слова, он приблизился к Муратову. Ключ щёлкнул в замке, и антимагический ошейник с глухим стуком упал на паркет.

Рудольф Сергеевич медленно провёл рукой по шее.

— Благодарю, — произнёс он сухо, не глядя на солдата.

Затем дружинник подошёл к Неверову. Тот сидел, съёжившись, и вздрогнул, когда холодный металл соскользнул с его шеи. Едва щелчок прозвучал, он вскочил как ошпаренный, и бросился к выходу, не глядя по сторонам.

Он не успел сделать и трёх шагов. Муратов подскочил с кресла со скоростью тигра. Его кулак со всей силы врезался в лицо Неверова. Раздался глухой щелчок. Георгий Викторович с коротким вскриком рухнул на пол. Из его разбитого носа хлынула кровь.

Солдат Градовых с удивлением взглянул на это, но так ничего и не сказал. Вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

И тут же, с рёвом дикого зверя, на Неверова набросился фон Берг. Он начал пинать лежащего барона, с каждым ударом выкрикивая проклятия.

— Предатель! Крыса! Ты погубил нас всех! Ты!

Муратов наблюдал за тем, как Генрих избивает визжащего Неверова, а затем рявкнул:

— Генрих, хватит! Успокойся. Он своё ещё получит.

Фон Берг замер, его грудь ходила ходуном, лицо было искажено гримасой безумия. Муратов шагнул к двери, распахнул её и крикнул в коридор:

— Дружина! Ко мне! Немедленно!

Через несколько мгновений в дверях появились несколько его солдат во главе с капитаном.

— Войска Неверова стоят лагерем к востоку от поместья, — отчеканил Рудольф Сергеевич. — Атаковать всем, что у нас осталось! Никакой пощады!

Дружинники, не раздумывая, бросились исполнять приказ. Муратов же закрыл глаза, погружаясь в себя. Его сознание устремилось к Очагу, который теперь ослаб после вмешательства Градова. Связь была тонкой, болезненной, как едва затянувшаяся рана. Силы Очага были далеко не полными, но он откликнулся на зов главы своего рода.

«Бей, — мысленно приказал Муратов. — Сожги их дотла».

Над усадьбой сгустился багровый свет. В небе над лагерем ничего не подозревающих солдат Неверова возник гигантский огненный шар. Он на миг замер, а затем обрушился вниз, превратившись в ливень из адского пламени.

Сквозь приоткрытое окно донёсся грохот, а следом — отголоски воплей ужаса и боли. Фон Берг злобно оскалился, глядя на царящий на горизонте хаос. Очаг ударил снова — столбы пламени окружили лагерь армии Неверова и медленно шли по нему, выжигая.

Обезоруженные, лишённые артефактов, бойцы барона не могли сопротивляться. А их господин сейчас лежал на полу, размазывая кровь по разбитому лицу, и глухо стонал.

В этот момент в гостиную вбежали Анна Михайловна и Евгений, наследник графа.

— Рудольф! Что происходит? — в голосе Анны звучала паника.

— Анна, уйди! — рявкнул Муратов, не открывая глаз, поддерживая связь с Очагом. — Евгений, бери командование дружиной! Добей этих ублюдков. Никто не должен уйти!

Сын Рудольфа лишь кивнул и выбежал из комнаты. Вскоре к огненной атаке Очага присоединились залпы уцелевших артефактов дружины Муратова. Солдаты Неверова, не ожидавшие удара от своих же бывших союзников, обратились в бегство, но немногим удалось уйти.

Рудольф разомкнул веки и тяжело вздохнул. Он медленно подошёл к Неверову, который, стеная, пытался подняться. Рудольф Сергеевич грубо схватил его за воротник и приподнял.

— За поражение в войне заплатит твой род, — прошипел он. — Контрибуции, унижения… всё это ляжет на них. А ты заплатишь мне лично. За предательство.

— Убей его, Рудольф! — завопил фон Берг. Его глаза были налиты кровью. — Спали эту гадину дотла!

— Это я и собирался сделать, — холодно констатировал Муратов.

— П-пощады… — проблеял Неверов.

Ладонь графа вспыхнула алым огнём. Грубое, яростное пламя мести, питаемое всей его злостью. Он прижал пылающую руку к лицу барону.

Раздался шипящий звук и душераздирающий, нечеловеческий вопль. Резко запахло палёной плотью. Муратов не отрывал руки, пока крики не стихли, а тело в его руках не обвисло. Затем он отшвырнул труп с обугленной головой и погасил заклинание.

Фон Берг, наблюдавший за этой жестокой расправой, медленно опустился в ближайшее кресло. Вся его ярость вдруг улетучилась. Он бессильно уронил голову на руки.

— Это ничего не исправит, Рудольф, — прошептал он. — Мы всё равно проиграли. Что нам делать теперь?

Муратов стоял, глядя на тело Неверова.

— Что теперь? — переспросил он. — Теперь мы будем разбираться с последствиями. Наказывать каждого, кто подталкивал нас к этому поражению. И прежде всего мы найдём Игнатьева. Он узнает, как я разбираюсь с предателями.

Поместье барона Градова

Следующим утром

Войска входили на земли поместья под радостные возгласы. Крики «ура!», смех и радостный плач — всё смешалось в едином гуле народного ликования.

Дорога была усыпана полевыми цветами. Их бросали под копыта наших коней женщины, старики, дети — все, кто дождался победы нашего рода. Я ехал впереди колонны, и на меня обрушивался шквал эмоций. Лица, знакомые и незнакомые, светящиеся от счастья, залитые слезами.

— Слава барону Градову! Слава нашей дружине! Спасибо за победу, барон! — кричали люди.

Мы подъехали к главному дому. Баба Маша стояла на крыльце, утирая глаза уголком фартука. Рядом улыбалась Татьяна, её тонкие пальцы были стиснуты в замок у груди, а в глазах читалось столько боли, облегчения и усталости, что сердце сжималось. Рядом с ней пристроилась Лада, её взгляд бегал по строю, выискивая кого-то.

И он нашёлся. Артём, что ехал чуть позади меня, сорвался с коня ещё до того, как все остальные остановились. Он, не скрывая эмоций, бросился сквозь толпу. Лада побежала ему навстречу.

Рыжий, не обращая внимания ни на кого, схватил девушку в охапку и закружил, а потом поцеловал. Народ вокруг одобрительно засвистел и захлопал в ладоши.

— Лада! — крикнул Артём. — Всё! Война кончилась! Я вернулся!

— Вижу, — сквозь слёзы улыбнулась она.

— Я, это… — парень на мгновение запнулся. — Выходи за меня!

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. А потом взорвалась таким громом аплодисментов и возгласов, что, казалось, земля вокруг задрожала. Лада, вся алая, кивнула и бросилась на шею Артёму.

Я спешился, и меня тут же окружили. Татьяна первая подошла, крепко обняла и прошептала на ухо:

— Слава предкам, ты цел. А где Миша?

— Цел, — успокоил я её. — Остался в Горных Ключах, наводит порядок. Скоро вернётся.

Таня кивнула, отступила на шаг, и с улыбкой взглянула на Артёма и Ладу. В её глазах блеснул хитрый огонёк.

— Похоже, скоро в нашем доме будет сразу две свадьбы, — негромко сказала она. — А то некоторые уже давно ходят в невестах, и пора бы это дело узаконить.

Её намёк на их помолвку с Соболевым был более чем прозрачен.

— Согласен. Мирное время — самое подходящее для таких дел. Мы со Станиславом скоро решим этот вопрос.

Пока мы переговаривались, народ не расходился, все смотрели на меня с ожиданием. Понимая, что момент требует слова, я поднялся на ступеньки крыльца, чтобы меня все видели. Шум постепенно стих.

— Друзья! — начал я. — Война окончена. Мы победили! Я говорю «мы», потому что эта победа — ваша заслуга не меньше, чем любого воина, стоявшего в строю. Вы держались здесь, в тылу. Без вашей веры и вашего труда у нас ничего бы не вышло.

Меня поддержали одобрительными возгласами, и затем я продолжил:

— Теперь настали мирные времена. Время восстанавливать дома, растить детей и пожинать плоды своих трудов без страха. Время жить! — снова грянули аплодисменты. Я поймал взгляд Артёма, который стоял, обняв за плечи Ладу, и его рыжая шевелюра сияла на солнце. — И первая радость этого нового времени — вот она! Мой верный помощник и наша прекрасная целительница!

Все взгляды обратились к ним. Рыжий смущённо улыбнулся.

— Артём сделал очень многое для победы. Он нашёл добровольцев в дружину, когда их, казалось, неоткуда было ждать. Он спас женщин из Лисичкино, проявив невиданную отвагу. И сегодня он совершил, наверное, главный подвиг в своей жизни — сделал предложение лучшей целительнице во всём Приамурье!

Народ заулыбался, зааплодировал. Лада прижалась к плечу Артёма, вся в краске.

— От лица рода и от себя лично поздравляю вас обоих со скорой свадьбой! — продолжил я. — И в качестве подарка обещаю построить новый дом для молодой семьи здесь, в Градовке. Чтобы вы всегда знали — ваш дом там, где вас любят и ценят.

Это вызвало новый взрыв восторга. Артём, окончательно смущённый, мог только кивать и бормотать благодарности. А баба Маша, развернувшись к толпе, закричала во весь голос:

— Ну что стоите? Пир горой закатывать надо! Чтобы столы ломились! Всех накормить, всех напоить! Победителей надо встречать, как положено!

— Верно, Мария Николаевна! — поддержал я её. — Вечером будет большой пир для всех. Каждый должен разделить с нами эту радость!

Толпа с радостным гулом начала расходиться. Я же, отдав несколько распоряжений Никите насчёт размещения войск и организации караулов, направился туда, куда тянуло всё это время — к Очагу.

Войдя в прохладный, полумрачный Чертог, я ощутил привычное покалывание на коже. Очаг пульсировал ровным, спокойным светом. Он был сыт, доволен и… возрос в силе. Слияние с Жилой, которое мы провели, пошло ему на пользу.

Я протянул ладонь к ровно пульсирующему шару. Он увеличился, и цвет его сменился с голубого на глубокий синий, как море. В глубине мерцали оранжевые отблески — теперь уже не только сила Жилы, но и крупицы элемента Огня из Очага Муратовых.

— Мы вернулись. Победа за нами. Спасибо. Без твоей поддержки мы бы вряд ли справились.

Голос Очага прозвучал в сознании, ставший чуть более ясным и объёмным, чем прежде:

«Я повиновался воле главы рода. Я — лишь инструмент. Моя сила — твоя сила».

— Нет, — возразил я. — Ты не просто инструмент. Ты говоришь со мной. Ты развиваешься. После слияния с Жилой это стало ещё очевиднее. В тебе есть личность, пусть и не человеческая. Продолжай расти. Вместе мы достигнем таких высот, какие и не снились нашим предкам. Я рад, что ты на моей стороне.

Последовала короткая пауза, будто Очаг обдумывал мои слова. Затем тихо, почти с оттенком тепла, он ответил:

«Спасибо».

Этот короткий диалог принёс мне странное умиротворение. Выходя из зала, я чувствовал, что заложил фундамент для чего-то нового и очень важного.

Вечером в большом зале и на прилегающем к дому лугу было не протолкнуться. Пахло жареным мясом и свежим хлебом. Звучали песни и смех. Люди, наконец, могли расслабиться, забыть на время о потерях и горе.

Я обходил столы, благодарил солдат и крестьян, принимал поздравления. Артём и Лада, сияющие, были центром всеобщего внимания.

Всё было почти идеально.

Почти.

Какая-то тревога занозой сидела в сердце, не давая мне до конца расслабиться. И вскоре я понял, в чём дело.

Я стоял у камина, наблюдая за всеобщим весельем, когда в дальнем конце зала заметил воеводу. Никита пробирался ко мне сквозь толпу, а за ним — запылённый гонец. Лицо у гонца было напряжённым, без тени праздничного настроения.

Никита подошёл первым, наклонился к моему уху.

— Владимир, срочные вести.

— Плохие? — только и спросил я.

— Вряд ли их можно назвать хорошими, — мрачно ответил Добрынин.

Гонец, подойдя, поклонился и протянул свёрнутый в трубку документ. На сургучной печати был герб рода Карцевых.

— Господин барон, — сказал мужчина, — графиня Карцева приказала вам немедленно передать.

Я развернул пергамент.

'Владимир,

Твоё благородство сослужило плохую службу. Оставлять таких врагов, как Муратов, в живых — непростительная слабость. Ты выиграл войну, но не хочешь закрепить победу. Что ж, мне надоело ждать, пока он оправится от удара и снова атакует.

От имени своего рода объявляю, что акт о капитуляции не имеет для меня силы. С этого момента род Карцевых возобновляет боевые действия против рода Муратовых. Прошу тебя не вмешиваться. Или… присоединяйся. Выбор за тобой.

Эмилия'.

Я перечитал строки дважды. В ушах стоял шум пира, а в руках был приговор только что наступившему миру. Глухая ярость закипела у меня внутри.

Карцева втянет нас в новую бойню, которая опустошит регион и похоронит все наши планы.

Я поднял голову и встретился взглядом с Никитой.

— Что там, Владимир?

Я медленно свернул пергамент.

— Графиня Карцева проявила инициативу. Она в одностороннем порядке расторгла акт о капитуляции и возобновила войну с Муратовым. Прямо сейчас её войска разоряют его земли.

Лицо воеводы напряглось, и он процедил:

— Демоны меня возьми… Каков приказ?

Я отвёл взгляд от веселящихся людей, от счастливых лиц Артёма и Лады, от улыбающейся Тани. Мир закончился, не успев начаться. Моё милосердие Эмилия восприняла как слабость и решила действовать по-своему.

— Приведи дружину в боевую готовность, — сказал я. — Без лишнего шума. Я свяжусь со Станиславом, он не откажется помочь. Возможно, нам придётся вмешаться и навести порядок. Но на сей раз — по-настоящему.

Глава 5 Новое пламя

Я стоял у окна в своём кабинете, глядя на то, как строится дружина. В зале на первом этаже ещё звучали обрывки песен и смеха, но веселье было уже не то — пришибленное, настороженное. Едва закончилась одна война, как началась следующая. Никто в здравом уме не мог этому радоваться.

Пока я ехал домой, до меня уже дошли слухи. Муратов и фон Берг, едва с них сняли ошейники, набросились на Неверова. Убийство барона было ожидаемо — трусость и предательство редко прощают в любом мире. Я отдавал себе отчёт, что подсознательно ожидал этого.

Но поступок Карцевой сбивал с толку. Она уже получила всё, что хотела — контрибуцию, победу, признание. Моральное удовлетворение от полного унижения фон Берга, в конце концов.

Зачем ей было в открытую нарушать условия капитуляции и разорять земли Муратова? Просто так, из кровожадности? Нет, Эмилия не казалась мне иррациональной дурой. В её действиях всегда был расчёт.

Мысль зацепилась за слова из её письма: «закрепить победу». И тут до меня дошло. Она не просто мстила. Она действовала на опережение.

Лишая Муратова остатков активов и доходов, она не давала этим ресурсам попасть в руки Градовых и Соболевых. Ведь по условиям капитуляции именно мы получали главный куш. Ресурсы Муратова, распылённые и разграбленные, уже не стали бы фундаментом нашего будущего могущества.

Карцева пыталась подрезать нам крылья, пока мы только собирались взлететь.

Значит, так. Эмилия уже начала свою игру за власть в Приамурье. Она видела во мне не партнёра, а соперника, и наносила удар первой, под маской мести и жестокости скрывая холодный политический расчёт.

Что ж, если она хочет игры — я готов сыграть. Но только по своим правилам.

Я вышел на крыльцо. За строем дружинников, уже облачённых в доспехи, толпились испуганные и недоумевающие жители Градовки.

— Спокойно! — мой голос прозвучал громко и властно, разрезая нарастающий гул. — Мы не идём на войну. Война окончена, и мы одержали победу. Но есть те, кто хочет украсть наш мир и снова ввергнуть Приамурье в хаос. Мы выступаем не как завоеватели, а как миротворцы. Наша задача — остановить кровопролитие, а не начать новое. Мы идём, чтобы показать: порядок и закон, установленные нами, нерушимы. И мы силой оружия готовы их защитить.

Я видел, как напряжение в толпе немного спало. Слова «миротворцы» и «закон» подействовали. Люди устали от войны, они хотели верить, что это последний, необходимый марш.

— Мы вернёмся с миром! — пообещал я, поднимая руку.

Дружинники ответили дружным возгласом, но в их глазах читалась усталость. Они только что вернулись домой, и вот неожиданно снова в дорогу. Причём туда, откуда совсем недавно прибыли.

Но приказ есть приказ.

Я спустился с крыльца и направился к карете, запряжённой парой крепких лошадей. Мне нужно было время подумать, а не трястись в седле.

Едва карета тронулась, как я почувствовал знакомое покалывание в висках и лёгкий щемящий сигнал где-то на границе сознания. Перед внутренним взором возник образ Станислава — чуть обеспокоенный, как мне показалось. Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и позволил сознанию ухватиться за эту нить.

Передо внутренним взором возник образ гостиной в поместье Соболева. Сам Станислав развалился в кресле, держа в руке бокал, но в его глазах не было и тени веселья.

— Владимир! Я полагаю, ты тоже получил письмо от нашей общей знакомой?

— Получил, — ответил я через птицу.

— О чём она думает, ты можешь мне сказать? — Соболев поморщился и отбросил длинную чёлку. — Или она считает, что за красивые глазки ей всё простят?

— Мне кажется, у неё гораздо более тонкий расчёт.

Я поделился своими размышлениями с союзником. Станислав выслушал, сделал глоток вина и кивнул.

— Да. Вполне возможно, что всё именно так. Мне говорили, что Карцеву не стоит недооценивать. Вот только трудно это делать, глядя на то, как она вертит бёдрами перед каждым встречным мужчиной.

— Она прекрасно знает, зачем это делает. Красота — её оружие.

— И весьма мощное, должен признать… Ладно, шутки в сторону, — лицо Соболева стало серьёзным. — Вести уже долетели до Дворянского совета Приамурья. Им это, мягко говоря, не понравилось. Граф Яровой, этот старый хрыч, уже собирает войска. Говорят, он намерен сам навести порядок в Приамурье, раз уж местные власти с этим не справляются.

— Вот как, — хмуро проговорил я.

— Его поддерживают несколько влиятельных родов. Люди нервничают, все дворяне мобилизуют силы. Есть реальный риск, что наша победа станет началом войны куда более масштабной.

Я сжал кулаки. Граф Яровой был одним из старейших и самых могущественных графов в регионе, но он всегда держался особняком. В стороне от интриг и политических игр. Именно поэтому его внезапное вмешательство могло перевернуть всё с ног на голову.

— Сможешь отослать Яровому сообщение? — спросил я. — Передай, что роды Градовых и Соболевых твёрдо стоят за мир и законность. Что мы намерены принудить Карцеву к соблюдению условий капитуляции.

— Не только Карцеву, Владимир, — голос Соболева помрачнел. — Наследник Неверова поклялся отомстить за отца. Он подал официальный запрос на объявление войны Муратову и фон Бергу. Пока неясно, где он возьмёт силы — ведь его собственные войска разбиты. Но если он найдёт поддержку где-то на стороне, скажем, наёмников или тем более какой-нибудь род из другого региона… Будет плохо.

Я мысленно выругался. Наследник Неверова, значит. Ещё один виток мести, ещё одна искра, которая может поджечь всё.

Ситуация складывалась далеко не лучшим образом. С одной стороны — Карцева, своими действиями бросающая вызов всем вокруг и провоцирующая внешнее вмешательство. С другой — клубок взаимной ненависти между родами, готовый взорваться в любой момент.

И над всем этим — тень Игнатьева, который наверняка уже потирает руки, наблюдая, как его враги уничтожают друг друга.

Я бы не удивился, если бы узнал, что Альберт как-то поучаствовал во всей этой заварушке.

Мои мысли пронеслись с бешеной скоростью, выстраивая и тут же отбрасывая варианты. Атаковать Карцеву? Бездействовать? Дать Муратовым и Неверовым поубивать друг друга? Ничто из этого мне не нравилось.

Но вариант всё же был. Пожалуй, самый трудный, но и самый очевидный в то же время.

Приняв решение, я снова обратился к Соболеву.

— Станислав, слушай. Отправь в земли Муратова Чёрный полк в роли миротворцев. Их задача — встать между войсками Карцевой и Муратова. Разделить их и создать нейтральную зону. Если Карцева не дура, она не станет атаковать. А если нападёт — что ж, тогда мы получим законное право ответить.

— Чёрный полк, ты уверен? Сам знаешь, что Роттер и Эмилия недавно воевали.

— Прекрасно знаю. Это провокация. Если Карцева по-настоящему хочет продолжить войну, то дадим ей повод атаковать первой.

— Понимаю, — кивнул Соболев. — Но одних ребят Роттера может быть мало. Отправлю с ними своих кирасиров. Пусть видят, что мой род хочет навести порядок.

— Согласен, — ответил я.

— А ты что будешь делать?

— Только что решил. Отправлюсь к новому барону Неверову. Нужно остудить его пыл, пока юнец не натворил глупостей.

— Отлично. Держи в курсе, — сказал Станислав.

Мы прервали ментальную связь. Я открыл глаза. Карета катила по просёлочной дороге, за окном мелькали знакомые поля.

Я откинул голову, чувствуя тяжесть принятых решений. Чёрный полк и кирасиры Соболева должны были стать стеной между Карцевой и Муратовым. А я… я ехал туда, где рождалось новое пламя, чтобы затушить его, пока оно не перекинулось на весь регион.

Я постучал в переднюю стенку кареты. Люк откинулся, и я увидел озабоченное лицо Никиты, который ехал рядом на коне.

— Воевода, — сказал я. — Разворачивай колонну. Мы едем во владения Неверовых.

Посёлок Горные Ключи

Дача графа Муратова

Михаил стоял на крыльце, опираясь плечом о косяк двери. Его металлический кулак сжимался и разжимался, издавая тихие щелчки. Вокруг кипела работа — солдаты разбирали укрепления, выстроенные бойцами Муратова, продолжали находить брошенное оружие и даже тела убитых.

Мысли Михаила казались ему тяжёлыми, как камни. Владимир пощадил Рудольфа. Несмотря на всё. Несмотря на смерть отца, павшего где-то в лесах под Орловкой. Несмотря на гибель старшего брата, чьё тело так и не нашли. Несмотря на многие другие жизни, что оборвались по воле этого спесивого аристократа. Владимир позволил ему жить.

Михаил взглянул на свою артефактную руку — холодную, безжизненную, но невероятно мощную. Он вспомнил, как лишился своей, настоящей. Вспомнил боль, унижение, ярость. И ему до сих пор хотелось вломиться в поместье Муратова и вырвать глотку тому, кто отнял у него так много.

Но он не сделал этого тогда, на поле после дуэли, и не сделает сейчас. Потому что Владимир стал истинным главой рода. Он вытащил их всех из пропасти, в которую они катились. И его решение — каким бы невероятным оно ни казалось — было принято.

И, демоны возьми, возможно, брат был прав. Смерть Муратова стала бы финальным аккордом старой вражды, но породила бы новую. А так… Униженный, побеждённый, стоявший на коленях граф был, пожалуй, лучше мёртвого. Его гордыня была растоптана, а жить с этим — хуже любой казни.

«Наверное, так и надо», — с неохотой признал про себя Михаил. Он бы не смог. Его душа, истерзанная пленом и болью, жаждала мести, а не политических решений.

Его размышления прервал топот копыт. К крыльцу подскакал верховой, один из их разведчиков.

— Михаил Александрович! С юга движется колонна!

— Какая ещё колонна?

— Войска Карцевой!

— Ну так они, наверное, домой едут.

— Никак нет. Они направляются к нам. Выстраиваются в боевые порядки в трёх километрах от наших передовых постов.

Михаил нахмурился:

— Силы? Дистанция?

— Батальон пехоты, не меньше. Лёгкие всадники, артиллерия. И… — разведчик запнулся, — танк, ваше благородие.

— Танк? — переспросил Михаил. — Откуда у Карцевой танк?

Но он тут же вспомнил. Эмилия захватила немало техники фон Берга после войны на своих границах. Похоже, она решила последовать примеру Градовых и тоже создала свою технороту.

Быстро учится, стерва.

Михаил кивнул и спустился с крыльца.

— Коня! И взвод сопровождения! — скомандовал он. — Остальным — усилить оборону. Артефактчикам занять позиции, но огонь не открывать без моего прямого приказа.

Вскоре он уже скакал по пыльной дороге, сопровождаемый десятком закалённых в боях дружинников. Они миновали свои передовые посты и вскоре увидели войска Карцевой.

Синие мундиры, знакомые по недолгому совместному наступлению, теперь выглядели враждебно. Далеко на флангах стояли орудия, а в тылу, грозно замерев, возвышался тот самый танк — неуклюжая стальная громадина с длинным стволом.

Михаил придержал коня в сотне метров от синих мундиров. Его маленький отряд остановился позади. Из строя противника выехал офицер — майор, судя по погонам.

— С кем имею честь? — надменно осведомился он.

— Михаил Александрович Градов.

Брови офицера дёрнулись.

— Не ожидал встретить вас здесь.

— А я вас — ожидал, — парировал Михаил. — Только думал, вы появитесь с визитом вежливости, а не с пушками. Что вам нужно на землях, находящихся под оккупацией рода Градовых?

— У нас приказ графини, — холодно ответил майор. — Освободить эти земли от остатков вражеских сил и взять под контроль. Вы же заключили с Муратовым мир. Согласно условиям, ваши войска должны покинуть его владения в течение трёх дней. Мы здесь, чтобы обеспечить соблюдение договорённостей.

Михаил невесело усмехнулся.

— Во-первых, у нас ещё есть время. Не торопите события. Во-вторых, в условиях капитуляции чёрным по белому написано, что передача территорий происходит под нашим контролем. Так что можете разворачивать своих людей и отправляться восвояси.

Лицо офицера покраснело.

— Мой приказ — занять эту территорию. Я не уполномочен вести переговоры. Предлагаю во избежание кровопролития отвести свои силы и позволить нам выполнить приказ.

— А я предлагаю вам убраться к чёртовой матери, — голос Михаила звякнул сталью. — У нас ещё несколько дней в запасе, и мы никуда не уйдём раньше срока. А сейчас — прочь с моих глаз.

Майор что-то пробормотал себе под нос, развернул коня и поскакал обратно к своим. Войска Карцевой не тронулись с места, но и не продвинулись вперёд. Пушки оставались нацеленными на дачу, танк замер в готовности. Это была демонстрация силы, попытка запугать.

Михаил вернулся в лагерь, чувствуя, как в нём закипает ярость. Он ненавидел род Карцевых. Ненавидел за их подлые, двойные игры, за их жадность, за отнятую руку. И теперь эта «чёрная вдова» решила пойти ва-банк, нарушив все договорённости.

Он отдал приказ держать оборону и поднялся на верхний этаж, откуда открывался лучший вид на приближающиеся силы. Сердце билось часто.

Миша надеялся, что они решатся атаковать. Почти жаждал этого. Одна провокация, один неверный выстрел — и он получит законный повод стереть эту синюю нечисть с лица земли.

Именно в этот момент Михаил почувствовал, что его вызывает Владимир. Сунул руку в карман и вытащил череп ворона. Артефакт дрогнул в ладони, затрепетал и вокруг него из магического тумана вырос будто бы живой ворон.

— Михаил, — прозвучал из клюва голос Владимира, чёткий и спокойный. — Здравствуй, брат. Доложи обстановку. Что у вас происходит?

Михаил, не отрывая взгляда от окна, ответил:

— Войска Карцевой. Батальон с артиллерией и танком. Вышли к нашим позициям, требуют, чтобы мы ушли, ссылаясь на условия капитуляции. Говорят, у них приказ занять территорию. Я приказал им убраться. Сейчас стоят напротив, пушки нацелены на нас.

Последовала короткая пауза.

— Она проверяет нас на прочность, — заключил Владимир. — Ничего не предпринимай. Никаких провокаций с нашей стороны. Я разберусь с этим. Главное — не дать ей повода для атаки.

Михаил почувствовал, как внутри всё сжимается от протеста.

— Владимир, они уже нарушили договор! Если мы сейчас не покажем зубы, они решат, что мы слабы, и начнут давить со всех сторон! Давай я хоть пару предупредительных залпов сделаю из артефактов, пусть знают, с кем связываются!

— Нет. Это именно то, чего она хочет — легитимного повода для эскалации. Мы не можем позволить втянуть себя в новую войну, пока не уладили дела. Стоять на месте. Это приказ.

Михаил стиснул зубы.

— Понял, — процедил он. — Стоим. Ждём.

— Сохраняй благоразумие, брат.

Связь оборвалась. Ворон на его ладони исчез, и Михаил сунул череп обратно в карман. На словах он подчинился. Разумом он понимал правоту брата.

Но душа — израненная, озлобленная душа — требовала действия.

Он спустился на улицу, к ожидавшим его офицерам.

— Приказ барона — провокаций не допускать, огня не открывать, — произнёс он. — Однако… враг у наших ворот. И если они совершат хоть малейшую провокацию, хоть один шаг вперёд… — он обвёл взглядом собравшихся, — то я приказываю немедленно открыть огонь из всех имеющихся артефактов. Без предупреждения. На уничтожение.

Офицеры переглянулись, уловив противоречие, но в их глазах вспыхнул тот же огонь. Они были солдатами, а не дипломатами.

— Так точно, Михаил Александрович!

Михаил кивнул и снова поднялся на верхний этаж. Он смотрел на солдат вдали, на дуло танка, направленное в его сторону. И тихо, про себя, он надеялся. Надеялся, что эти выскочки рискнут.

Очень на это надеялся.

Владения графа Неверова

На следующий день

На подъезде к усадьбе Неверовых я первым делом увидел купол. Он поднимался над поместьем, тусклый, неровный, больше похожий на дрожащее марево, чем на стабильный щит. Очаг второго уровня, не выше. Даже в ночи он казался довольно тусклым.

Пробить такую защиту для моей дружины, усиленной артефактами после недавних боёв, не составило бы труда. Но мы пришли сюда не для войны. По крайней мере, пока.

Я приказал войскам остановиться на почтительном расстоянии и выехал вперёд один. По мере приближения к куполу я ощутил давление. Очаг посчитал меня врагом — или, по крайней мере, просто чужим. Воздух стал тяжёлым для дыхания, в ушах начал нарастать низкий гул, словно предупреждение.

Я остановил коня прямо перед тем местом, где, как я чувствовал, начиналось настоящее сопротивление поля. Поднял руку, одновременно приветствуя жителей усадьбы и чтобы лучше ощутить пульсацию чужой магии.

— Барон Неверов! — мой голос, усиленный маной, прокатился эхом по спящим полям. — Я барон Владимир Градов, и желаю говорить с тобой!

Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом купола.

Через несколько минут ворота усадьбы скрипнули и отворились. Из них выехал молодой человек лет двадцати, верхом на гнедом жеребце. Он был худощав, с бледным, почти болезненным лицом и тёмными глазами. Его волосы были коротко острижены, а в тонких, сжатых губах читалось упрямство.

Сын теперь уже покойного Георгия Неверова. Алексей, если мне не изменяла память.

Он остановил коня в десятке шагов от меня, окидывая меня взглядом, полным ненависти.

— Барон Градов, — произнёс он. — Вы явились насладиться зрелищем? Посмотреть на разорённое гнездо, которое сами же и разорили?

— Я явился остановить новую войну, Алексей Георгиевич, — ответил я спокойно. — Вы хотите мести за отца, я это понимаю. Но война — не выход.

— Понимаете? — он криво усмехнулся. — Вы, по чьей милости моего отца убили? Вы, кто обложил наш род неподъёмной контрибуцией? Не смейте говорить, что понимаете меня!

Его конь беспокойно переступил с ноги на ногу, чувствуя нервозность седока.

— Вашего отца убили не по моей вине, — твёрдо ответил я. — Его убили бывшие союзники за предательство. Предательство, которое он совершил по наущению Альберта Игнатьева. Вы направляете свой гнев не туда.

— А вы направляете его туда, куда вам выгодно! — вспылил Алексей. — Отец был прав! Вы все — хищники, которые рвут друг друга на части! И я не намерен сидеть сложа руки, пока убийцы моего отца разгуливают на свободе. Я добьюсь справедливости!

— Справедливости или гибели для своего рода? — холодно поинтересовался я. — Ваши войска разбиты. Вы выйдете против Муратова и фон Берга, и они сотрут вас в порошок. И что тогда? Желаете присоединиться к отцу? Это та справедливость, которая вам нужна?

— Лучше смерть, чем бесчестье! — выкрикнул он, и его голос сорвался.

— Смерть — это просто смерть. Бесчестья в ней нет. А вот оставить свой род без защиты, без будущего, обречь своих людей на голод и разорение из-за собственной гордыни — вот настоящее бесчестье для правителя.

Я видел, как мои слова бьют в цель. Он сглотнул, его пальцы судорожно сжали поводья.

— Региону нужен мир, Алексей Георгиевич. Не очередная кровавая рубка. Вы не вернёте отца войной. Вы лишь похороните всё, что он пытался сохранить.

— А что мне остаётся? Смириться? — в его глазах стояли слёзы ярости и бессилия.

— Жить. Восстанавливать своё хозяйство. Это лучшая месть — выжить и стать сильнее, несмотря ни на что.

— Говорить легко! — прошипел Алексей. — Вы-то отомстили за свой род, победили в войне! Вы можете диктовать условия!

— Условия диктует жизнь, — парировал я. — И сейчас она говорит, что ваша война не нужна никому, кроме Игнатьева, который на обломках наших родов хочет построить свою империю. Вы играете на руку бесчестному интригану, Алексей.

Я решил применить последний, самый веский аргумент.

— И вас всё равно принудят к миру. Думаете, ваша заявка на объявление войны осталась незамеченной? Граф Яровой уже поднял войска. Другие роды тоже зашевелились. Они не позволят вам ввергнуть Приамурье в хаос. Если вы не отзовёте своё заявление добровольно, они заставят. Вы хотите стать последним бароном Неверовым?

Его лицо побелело. Имя Ярового, старого и могущественного графа, подействовало на него сильнее, чем все мои предыдущие доводы. Он понимал, что это не пустая угроза. Горячий порыв наткнулся на суровую реальность большой политики.

— Вы… вы все сговорились, — прошептал Алексей, и в его голосе уже не было ярости, лишь горькое осознание собственного бессилия.

— Нет. Я пытаюсь не допустить резни, в которой вы станете первой жертвой.

Он долго смотрел куда-то мимо меня, его плечи опустились. Борьба внутри него была написана на лице, как на странице книги. Наконец, он тяжело вздохнул.

— Хорошо. Я отзову заявление, — он поднял на меня взгляд, и в его глазах снова вспыхнул огонёк. — Но знайте, барон Градов. Я не забуду и не прощу. Ни Муратову, ни фон Бергу… ни вам. Когда-нибудь я отомщу. Мне всё равно, сколько времени на это уйдёт.

— Не советую идти этим путём, — сказал я, и в моём голосе впервые прозвучала угроза. — Месть — плохой советчик. Она ослепляет. А слепой рано или поздно оступается.

Алексей не ответил, лишь молча развернул коня и поехал обратно к усадьбе. Через полчаса его управляющий, пожилой и испуганный мужчина, вынес мне свёрнутый в трубку пергамент. Это был официальный отказ от объявления войны, подписанный рукой нового барона Неверова.

Я взял документ и сунул за пазуху. Вернувшись в лагерь, отыскал Добрынина.

— Воевода! Выступаем.

— Куда, ваше благородие?

Я посмотрел на запад, где над лесом сгущались вечерние тучи. С одним разобрались. Пора было решить вопрос с главной зачинщицей новой войны. С той, чьи амбиции и жажда власти грозили спалить всё, что мы с таким трудом сохранили.

— В земли Муратова. Пора положить конец действиям графини Карцевой.

Глава 6 Миротворцы

Константин Роттер въехал во владения Муратова во главе эскадрона кирасир Соболева. Чёрный полк следовал за ними мрачным, дисциплинированным строем. Новообретённые штандарты с пронзённым стрелой черепом реяли в дымном воздухе.

Ветер нёс с собой запах гари, крови и распада. То, что Роттер видел вокруг, было привычной для него картиной войны. Но оттого окружение не делалось менее зловещим.

Деревни дымились, превращённые в груды головешек. Поля выжжены, трупы людей и животных устилали дороги. Вдали, на горизонте, пульсировал багровый купол над поместьем Муратова. Со стороны доносились отголоски боя: лязг стали, крики, взрывы и шипение заклинаний.

Война, которую Роттер только что помог закончить, возродилась из пепла.

Мысли Константина метались так же, как перепуганные птицы в сером небе. Сколько раз он уже сменил сторону? Сначала он был верным капитаном Александра Градова. Потом — предателем, перебежчиком и дружинником Карцевой. Затем — служил Муратову. А затем, когда рассказал Владимиру о плане его отца, то снова стал «своим», был прощён и теперь… теперь он служил Градовым вновь, но уже в составе войск графа Соболева.

Где его место? Кому он служит на самом деле? Себе? Своим людям? Призраку старого барона? Идее, которую он уже сам с трудом понимал?

Роттер ловил на себе взгляды кирасир Соболева. В них читалось уважение и недоверие. Страх перед мрачной репутацией капитана и вызов. Спокойствие и настороженность.

Они знали его историю. Для них он был вечным перевёртышем, клеймо предателя не мог стереть даже приказ барона Градова. А Чёрный полк вызывал в них настоящий трепет.

Те, кто пошёл за Роттером в тот роковой день, кто прошёл через ад отступничества и искупления. Они смотрели на него с собачьей преданностью, но и в их глазах он видел ту же неуверенность. Они были изгоями, проклятым легионом, и он вёл их из одной мясорубки в другую, не в силах дать ни славы, ни покоя.

Новички, что присоединились к полку, были по большей части сбродом. Дезертиры, военные преступники, наёмники и пленники, сменившие сторону. Сборище отребья. Отчаянного, опытного, кровожадного — безусловно. Но отребья.

«За что мы боремся? — пронеслось в голове Роттера. — За мир, который тут же рушится? За новых господ, которые мало чем отличаются от старых?»

Он чувствовал себя инструментом. Смертоносным, но лишённым воли. Сначала его использовал Александр, затем — Карцева, теперь используют Соболев и молодой Градов. И он позволял это, потому что не видел иного пути.

Воевать — это всё, что он умел. Всё, что у него осталось.

Но затем, при взгляде на развалины и трупы, в Константине что-то щёлкнуло. Не было больше ни смятения, ни сомнений. Осталась лишь холодная, отполированная годами злость. Бесшумная, как нож в ночи.

Злость на этот хаос, на эту бессмысленную бойню. Неважно, кто отдаёт приказы. Важно, что сейчас есть приказ остановить резню.

И Роттер был твёрдо намерен это сделать. Так, как умел. Железом и кровью. Это было простое, солдатское решение, и оно ему принесло странное умиротворение.

Вперёд вынесся молодой офицер кирасир.

— Капитан! — крикнул он, указывая в сторону очередного дымящегося селения, откуда доносились крики и звон стали. — Там идёт сражение между солдатами Муратова и Карцевой. Приказываю вмешаться и прекратить бой!

Роттер кивнул, его лицо не выразило ничего.

— Так точно.

Он отдал приказы, а затем первым помчался вперёд. Мрачная лавина в чёрных мундирах рванула с места, обогнав кирасир. Грохот конских копыт наполнил воздух дробным грохотом.

Они подъехали к деревне, вернее, к тому, что от неё осталось. Солдаты Муратова держали оборону, в то время как бойцы Карцевой упорно наступали. Сверкали в воздухе магические стрелы, горели дома, лилась по улицам кровь.

— Окружить и разделить! — скомандовал Роттер.

Чёрный полк разделился надвое. Словно гигантские чёрные клещи, они сомкнули кольцо вокруг сражающихся. Суровый вид и грозные знамёна с черепом сделали своё дело — бой затих почти мгновенно. Солдаты Карцевой и дружинники Муратова, ошалевшие, опустили оружие, уставившись на новых участников драмы.

Чёрный полк встал вокруг и между ними — живая стена, готовая уничтожить любую сторону, которая осмелится пошевелиться.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь треском огня, послышался одинокий топот копыт. Из тыла карцевских показался пожилой офицер в роскошном мундире и с густыми бакенбардами.

Роттер криво усмехнулся, чувствуя, как натягивается шрам на щеке. Воевода Карцевой, Фёдор Бутурлин. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено гримасой презрения. Он остановил коня в паре шагов от Константина. Взгляд, полный ненависти, буквально пронзал капитана.

— Роттер, — выплюнул Бутурлин. — И здесь твоего гнилого духа не избежать. Как ты посмел встать у меня на пути, предатель?

Константин встретил его взгляд с ледяным спокойствием. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ему было плевать на Бутурлина, на его старомодные понятия о чести, на его праведный гнев. Этот старик был всего лишь очередным препятствием.

— Я здесь по приказу графа Соболева, Фёдор Васильевич, — лишённым эмоций голосом ответил Роттер. — В качестве миротворца. Боевые действия должны быть прекращены. Отведите своих людей.

— Миротворец? Ты? — фыркнул Бутурлин. — Ха! Такого подлеца ещё поискать! Твоё место не между враждующими сторонами, а на виселице! Ты предал Градовых, потом предал мою госпожу и выступил против нас на стороне Муратова. А потом сражался против Муратова за Градовых! Как это вообще понимать?

— Вы не поймёте.

— Да уж, не сомневаюсь. Миротворец… Да ты просто ищешь, где бы устроить новую резню!

Роттер слушал, не двигаясь. Каждое слово Бутурлина било в самую суть его внутреннего смятения, но он не подал вида. Вместо этого он медленно провёл ладонью по эфесу своего кылыча.

— Послушай, старик, — сказал он тихо. — У меня нет ни времени, ни желания выслушивать твои проповеди. Мой приказ — остановить бой. Он остановлен. Теперь ты отдай приказ и уведи своих солдат. Малейшая провокация с твоей стороны… — он обвёл взглядом замершие шеренги Чёрного полка, — и мои люди атакуют. Посмотрим, как твоя пехота справится с моими ветеранами в чистом поле, без засады среди деревьев. Давай, рискни. Прошу тебя.

Бутурлин смотрел на него, и ярость в его глазах медленно сменялась холодной оценкой. Он видел готовность солдат Чёрного полка. Он понимал — это не блеф. Роттер не блефовал никогда.

Побелевший от злости, воевода резко дёрнул поводья.

— Это не конец, предатель. Твоя расплата близка. Графиня узнает об этом!

— Иди, пожалуйся. Мне плевать.

Фёдор Васильевич развернул коня и, что-то крикнув своим офицерам, ускакал прочь. Вслед за ним, нехотя, с угрюмыми взглядами, стали отступать и солдаты.

Роттер наблюдал за их отходом, всё так же неподвижный. Он выполнил приказ. Остановил бой. Пусть ценой новой угрозы, пусть ценой укрепления своей репутации подлеца. Какая разница?

И тут его взгляд, скользнув по линии горизонта, задержался. На дороге, ведущей к деревне, показалась новая колонна войск. И над ней, развеваясь на ветру, были знакомые знамёна с золотым тигром на лазурном щите. Знамёна Градовых.

Владения графа Муратова

Владения Муратова встретили меня тем же знакомым пейзажем, который, казалось, должен был остаться в прошлом. Дымящиеся развалины деревень, растерзанные взрывами поля, разбросанные кое-где трупы — конские и человеческие, в солдатских мундирах и гражданской одежде.

Я покончил с одной бойней, чтобы дать начало другой, более подлой и бессмысленной. Какая ирония.

— Никита, — обратился я к Добрынину, подъехавшему к моей карете. — Собери основные силы у поместья Муратова. Встаньте живой стеной. Не поддаваться на провокации. Атаковать только в случае неизбежной угрозы. Понятно?

— Так точно, ваше благородие, — козырнул воевода. — А вы?

— Я поеду искать источник этого беспорядка, — ответил я и на ходу вылез из кареты. — Секач! Ночник! Со мной!

Ко мне немедленно подъехали двое лейтенантов. За спиной Секача, как всегда, торчали рукояти его верных тесаков. Ночник с непроницаемым выражением лица оглядывал столбы дыма на горизонте.

Мы тронулись вперёд, оставив основные силы разворачиваться в боевые порядки.

Вскоре я увидел вдалеке знакомые чёрные мундиры. Чёрный полк Роттера стоял рядом с разорённой деревней. Неподалёку от них, у опушки леса, расположился эскадрон кирасир Соболева. Войска Карцевой находились поодаль. Это успокаивало.

Мы подъехали к карцевским, и моё появление не осталось незамеченным. От группы офицеров в синих мундирах отделился мужчина с пышными бакенбардами. Фёдор Васильевич, кажется, воевода Эмилии.

— Барон Градов, — произнёс он, слегка склонив голову. — Не ожидал встретить вас здесь.

— Воевода, — кивнул я. — Так ли уж не ожидали?

— Я…

— Отведите меня к твоей госпоже, — перебил я. — Немедленно.

Фёдор хотел что-то возразить, но встретив мой взгляд, лишь сглотнул и кивнул.

— Следуйте за мной, ваше благородие.

Мы поехали дальше вглубь разорённых земель. Воевода привёл меня в самый богатый на вид дом в одной из захваченных деревень. У входа стояли часовые с арбалетами на изготовку. Я спешился, приказав Секачу и Ночнику быть снаружи, и вошёл внутрь.

Эмилия не заставила себя ждать. Она вплыла в гостиную, будто только что сошла с портрета — в лёгком платье, подчёркивающем все её достоинства, с едва уловимой улыбкой на губах. В воздухе повис тяжёлый, сладковатый аромат её духов.

— Владимир, — промурлыкала она. — Я так и знала, что ты приедешь. Неужели просто не мог жить без того, чтобы снова увидеть меня? Но раз уж ты здесь, я рада. Вина?

— Я приехал не любезничать, Эмилия. Твои войска разоряют земли, которые по условиям капитуляции находятся под моим контролем. Ты нарушила договорённости. Прикажи своим солдатам немедленно остановиться и отойти.

Она рассмеялась, подойдя ближе. Её грудь слегка покачивалась при ходьбе, гипнотизируя лучше любого маятника.

— Ах, Владимир, Владимир. Всегда такой прямой и несгибаемый. Мне плевать на договорённости, понимаешь? Муратов — враг. Ослабленный враг. А ослабленных нужно добивать и забирать их имущество. Я просто захотела взять своё и взяла.

— Своё? — спросил я таким тоном, что Карцева отшатнулась. — Твоё — это контрибуция, которую ты получишь по закону. Всё остальное — мародёрство.

— Закон? — Эмилия брезгливо сморщила нос. — Закон пишут победители. А я чувствую себя сегодня очень… победительной. И, признаться, мне понравилось, как ты мчишься ко мне, весь такой грозный и принципиальный. Просто очень хотела ещё раз тебя увидеть. И ведь добилась своего!

Её наглость не знала границ. Она не просто грабила — она демонстративно показывала, что её амбиции и желания важнее любых договоров.

— Это не игра, Эмилия, — сказал я. — Отведи войска. Сейчас же.

— И что будет, если я откажусь? — графиня склонила голову набок, играя с прядью волос.

— Тогда придётся воевать и со мной.

Её брови изумлённо поползли вверх.

— Неужто? Барон Градов готов вступиться за того, кто уничтожил его семью? Вот это поворот! Не думала, что в тебе столько всепрощения.

— Я вступаюсь не за Муратова, — отрезал я. — Я вступаюсь за мир. За порядок, который ты своими руками разрушаешь. За жизни людей, которые напрасно гибнут из-за твоих капризов.

Мы стояли, измеряя друг друга взглядами. Эмилия искала во мне хоть каплю той снисходительности, с которой многие мужчины относились к её выходкам. Но не нашла. Видя мою непреклонность, она вдруг взмахнула рукой с театральным вздохом.

— Ох, какой же ты скучный, Владимир! Ну ладно, ладно. Не хочешь играть — не надо. Я отведу войска. Успокойся. Мои солдаты уже набрали достаточно трофеев.

Карцева повернулась и сделала несколько шагов к столу. Взяла графин и налила вина в бокал.

Подозрительно быстро она согласилась…

— И всё награбленное будет возвращено, — добавил я.

Эмилия фыркнула, не оборачиваясь.

— Милый мой, это невозможно. Что-то сгорело, что-то безнадёжно испорчено… Ах, какая жалость! — она обернулась, и на её лице снова играла язвительная улыбка. — Но не переживай, твоя драгоценная контрибуция почти не пострадала.

Становилось окончательно ясно: она не просто мстила Муратову и грабила. Она целенаправленно уничтожала и расхищала активы, чтобы ослабить его род на десятилетия вперёд. И, что ещё важнее, чтобы уменьшить долю, которая по праву победителей должна была отойти мне и Соболеву.

Карцева не просто брала своё — она следила, чтобы другие получили меньше. Это была уже не месть, а холодный, политический расчёт. Демонстрация силы и независимости.

Она начала свою игру за власть в Приамурье, и первым ходом было показать, что с её интересами придётся считаться.

Я смотрел на Эмилию, и последние остатки какого-либо подобия симпатии или надежды на разумное сотрудничество угасали во мне. Передо мной была не просто капризная и жестокая женщина. Передо мной стоял опасный, амбициозный политический игрок, готовый ради своих целей растоптать всё вокруг.

— Эмилия, — сказал я. — Если нечто подобное повторится, я буду реагировать иначе. Не как союзник, огорчённый твоим поведением, а как враг, уничтожающий угрозу порядку. Запомни это.

Глаза Карцевой блеснули азартом.

— Жду не дождусь, — прошептала она в ответ, пригубив вино.

Я развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Секач и Ночник, видя моё лицо, безмолвно вскочили в сёдла, и мы понеслись прочь от этого места.

Следующей точкой было поместье Муратова. Мои войска, как и я приказал, стояли лагерем перед ним, создавая живую стену между усадьбой и внешним миром.

Меня встретил на крыльце сам Рудольф Сергеевич. Он стоял, глядя на свои дымящиеся владения. Его лицо было бледным и измождённым, но держался он с прежним достоинством.

— Барон Градов, — произнёс он. — Мне уже доложили. Вы… заставили Карцеву отойти?

— Да, — ответил я, не слезая с коня. — Её войска уходят. Но это не значит, что угроза миновала.

Муратова смотрел на меня с непониманием.

— Почему? — спросил он, наконец. — Зачем вы вступились за меня?

Я не стал ему отвечать. Не было смысла повторять слова, сказанные Эмилии. Он бы всё равно не поверил, что я могу действовать не из корысти, а из желания остановить хаос.

— Мои войска останутся здесь на какое-то время, — заявил я. — Не с целью оккупации и, уж тем более, не с целью грабежа. Чтобы обеспечить соблюдение условий капитуляции и не допустить новых вспышек насилия. Вы не возражаете?

Муратов медленно покачал головой, его взгляд был тяжёлым и оценивающим.

— Нет. Возражений нет. Вы могли бы и не спрашивать. Благодарю вас… за защиту моего дома.

Его благодарность была вымученной, но, возможно, искренней в своей основе. Он проиграл, его мир рухнул, и теперь даже защита от бывшего врага была благом.

Я кивнул Никите, отдав последние распоряжения по организации лагеря и патрулей, а затем снова сел в седло. Пора было домой. Снова домой.

Мы скакали прочь, и я смотрел на заходящее солнце. Мыслей было много, и все они сводились к одному. Покоя не будет. Никогда. Абсолютная власть требовала абсолютной ответственности. Ответственности за каждую жизнь, за каждый клочок земли, за каждый договор. Слов, даже подкреплённых победой, оказалось недостаточно. Карцева показала мне это с убийственной ясностью.

Сила. Только неоспоримая сила могла стать тем фундаментом, на котором можно было построить прочный мир. Сила, которая заставила бы таких, как Эмилия, даже в мыслях не допускать возможности своевольничать. Сила, которая сделала бы моё слово законом, не терпящим нарушений.

Пора было наращивать мощь. Не только военную. Политическую, экономическую, магическую. Чтобы в следующий раз, когда кто-то решит, что может безнаказанно проливать кровь впустую, он столкнулся бы не с уговорами, а с непреодолимой стеной. И был бы стёрт в порошок.

Владение великой властью перестало быть необходимостью. Оно стало моим долгом.

Расколотые земли

Прошли недели, а может, и месяцы — в вечном полумраке Расколотых земель время теряло свой смысл. Но для Николая Зубарева они стали вечностью, наполненной болью и растущей, как раковая опухоль, силой.

Магия Металла стала для него такой же естественной, как дыхание. Он не просто чувствовал металл — он повелевал им. По одному желанию скалы, окружавшие его пещеру, покрывались стальными шипами, а затем сглаживались, превращаясь в зеркальную поверхность.

Громовержец в руках Зубра был теперь не просто оружием, а частью его воли. Он мог выстрелить снопом игл, облаком дроби, меняющей траекторию в полёте, или пулей, способной прошить скалу насквозь.

Но этого было мало. Голос в голове толкал дальше, заставляя касаться самого сердца хаоса — магических аномалий, усеивающих архипелаг. Сначала это были лишь попытки стабилизировать мелкие, нестабильные разрывы реальности. Они вырывались из-под контроля, обжигая разум Зубра леденящим холодом Пустоты.

Но с каждой неудачей он учился.

Сейчас Николай стоял перед трепещущим в воздухе пятном, из которого сочился фиолетовый, ядовитый свет. Вокруг витали обломки скал и искры дикой магии. Зубр протянул руку, и его пальцы, покрытые недавно проступившими серебристыми узорами, сжались в кулак.

Мускулы на шее напряглись, лицо исказилось гримасой нечеловеческого усилия. Аномалия затрепетала, её края начали сжиматься, свет померк, но затем с новой силой рванулся наружу, отшвырнув Зубарева метра на два. Он тяжело рухнул на камни, зарычав сквозь зубы от боли.

«Слабо, — прозвучал в его сознании ледяной голос. — Ты всё ещё цепляешься за свою смертную сущность. Отпусти её. Позволь силе течь через тебя, а не бороться с ней».

— Заткнись! — прохрипел Николай, поднимаясь.

Он подошёл к луже с дождевой водой и умыл вспотевшее лицо. Посмотрел на своё отражение. Тот, кто смотрел на него, был лишь отдалённо похож на прежнего Зубра. Кожа приобрела бледный, серебристый оттенок, будто под ней текла не кровь, а ртуть. По рукам и шее расходились тёмные, похожие на руны узоры. Глаза горели холодным стальным блеском.

Но если такова была цена за великую силу — то это сущие пустяки.

Справа раздалось урчание. Зубарев повернулся и увидел монстра. Он выглядел как волк, чья спина была покрыта двумя рядами шипов. За его спиной собрались и другие твари.

— Не лезьте, — буркнул он.

Авторитет Николая среди местной фауны стал абсолютным. Монстры сбивались в стаи и следовали за ним, как приручённые псы. Они чувствовали в нём родственную душу — существо, в котором хаос обрёл форму и волю.

«Хватит тренироваться на бездушных аномалиях, — прошептал Мортакс, и в его голосе слышалось нетерпение. — Пора проверить нашу мощь на чём-то более… одушевлённом. На тех, кто может кричать, бояться и умирать».

По лицу Зубарева проползла ухмылка, которую он не сумел сдержать. Идея была соблазнительной. Проверить силу — это одно. Там, где есть люди, можно достать нормальной еды — хлеба, сыра, говядины. Жрать мясо монстров, непонятные грибы и ягоды давно уже надоело.

— Я согласен. Куда ведёшь?

«В Приамурье, твой родной край. Я чувствую стабильный разлом неподалёку. Он ведёт в глухомань, к одной из спящих деревушек. Там можно вдоволь опробовать силу и получить наслаждение».

Николай даже не спросил, зачем Мортаксу это нужно. Он уже понимал — сущность питалась не только магией, но и страхом, болью и отчаянием. И он сам начал испытывать в этом потребность.

Он повернулся к своему «войску» — дюжине свирепых тварей, замерших в ожидании. Без слов, одним лишь взглядом, он отдал приказ следовать. Монстры, повинуясь, двинулись за ним по скалистому плато.

Мортакс привёл его к месту, где воздух дрожал, как над раскалённым камнем. Здесь реальность была тонка, как паутина. Разлом был не таким яростным, как другие — узким, почти невидимым порталом.

«Через него, — скомандовал Мортакс. — Та сторона ещё не знает, какая буря на неё обрушится».

Зубр шагнул вперёд, чувствуя, как его тело на мгновение распадается на молекулы, а затем снова собирается. Монстры последовали за ним, протискиваясь в узкий проход.

С другой стороны царила тихая, прохладная ночь. Пахло хвоей и дымом из печных труб. Это спокойствие вызвало в Зубре приступ ярости. Они тут жили своей жалкой, размеренной жизнью, пока он мучился на Расколотых землях!

Деревня, залитая лунным светом, спала. Несколько десятков изб, покосившийся амбар, колодец. Никаких стен, никакой охраны. Идеальная цель.

Он обернулся к своим тварям. Их глаза горели в темноте зловещими огоньками.

— Убивайте, — проскрежетал Зубр.

С воем и рёвом монстры ринулись вперёд. Первой жертвой стала собака, выскочившая с лаем на порог одной из изб.

В следующее мгновение твари вломились в дома. Послышались душераздирающие крики, звон стекла, треск древесины.

Зубр, не спеша, пошёл по центральной улице, вдыхая воздух, наполнявшийся запахом страха и крови. Он приблизился к одной из изб, откуда доносился детский плач. Дверь была заперта. Он едва дотронулся до железной скобы, и та расплавилась, каплями упав на землю. Николай толкнул дверь плечом, и та с треском отлетела.

Внутри, сжавшись в углу, находилась молодая женщина, пытаясь закрыть своим телом двух маленьких детей. Её глаза, полные животного ужаса, смотрели на него.

— Пожалуйста… нет… — простонала она.

Зубр широко улыбнулся. Он поднял руку, и из стоявшего у окна стола вырвались гвозди. Стол рассыпался, а гвозди зависли в воздухе, целясь прямо в беззащитных людей.

«Наслаждайся, — прошептал Мортакс. — Это твоя награда. Это наша сила».

Зубр сомкнул пальцы в кулак. Гвозди со свистом устремились вперёд, и через мгновение всё было кончено. Николай чувствовал, как чёрная, липкая энергия струится в душу, питая и его, и сущность внутри.

Он вышел на улицу. Хаос был в самом разгаре. Его твари вытаскивали людей из домов, разрывая их на части. Кто-то пытался бежать, но никто не ушёл далеко.

Когда последний крик затих, деревня лежала в руинах. Зубр поднял руки, чувствуя неистовую мощь, текущую в жилах. Он был богом разрушения. И это было лишь начало.

«Вкусно, не правда ли? — голос Мортакса звучал удовлетворённо, как никогда. — Их страх… их боль… это лишь крохи. Представь, что мы сможем сделать с тем, кто отнял у тебя всё. Градов. Его семья. Его люди».

Мысль о мести, которая раньше была просто навязчивой идеей, теперь стала яркой, цветной картинкой. Зубарев буквально видел, как повергает Владимира на колени, как заставляет его смотреть на уничтожение всего, что тот любит. Он чувствовал, как сила Мортакса и его собственная ярость сливаются в единое, неостановимое целое.

— Да, — прохрипел Зубр, сжимая окровавленные кулаки и глядя на пылающие останки деревни. — Скоро. Скоро он всё почувствует!

Он знал, что это была лишь разведка. Пробный удар. Но он уже предвкушал главное сражение. И от этого предвкушения по его спине бежали ледяные мурашки восторга.

Глава 7 Тревожные вести

Я разбирал кипу отчётов в своём кабинете. Донесения были в основном обнадёживающими: началось восстановление разрушенных деревень, крестьяне возвращались на поля, поступали первые, пока ещё скромные, выплаты по контрибуции.

Муратов, что было крайне показательно, прислал даже группу своих строителей для помощи в отстройке уничтоженных гражданских объектов. Жест, возможно, вынужденный, но он говорил о многом.

Маховик разрушения удалось если не остановить, то хотя бы перевести на другие обороты. Работы, конечно, предстояло ещё немерено, но первый шаг был сделан.

Мои размышления прервал стук в дверь. В кабинет вошёл Базилевский, чьего визита я сегодня и ждал. Юрист был, как всегда, безупречен — тёмный костюм без единой морщинки, галстук затянут с геометрической точностью. Во всём его виде сквозила педантичная аккуратность, граничащая с одержимостью.

— Владимир Александрович, — Базилевский слегка склонил голову, положив на стол свой кожаный портфель.

— Филипп Евгеньевич, садитесь. Как успехи?

Он устроился в кресле, выпрямил спину и сложил руки на коленях.

— Движение есть. Встречался с представителями купеческих гильдий и мелкими землевладельцами. Вчера выступил в Гражданском совете Приамурья. Речь о необходимости восстановления экономики и верховенства закона была встречена с одобрением. Идёт активная, пока что негласная, подготовка к тому, чтобы занять пост генерал-губернатора взамен покойного господина Высоцкого.

Базилевский сделал паузу, снял очки и начал методично протирать их платком.

— Кстати… Это неофициально, и источник просил не разглашать, но мне по секрету сообщили результаты вскрытия Высоцкого. Его отравили. Какой-то хитрый, медленнодействующий яд, который ему вводили, судя по всему, уже давно. Месяцами.

Мы с Филиппом переглянулись. В его глазах читалось то же самое предположение, что зрело и у меня в голове.

— Игнатьев? — тихо спросил я.

Базилевский тяжело вздохнул и снова надел очки.

— Прямых доказательств нет. Но почерк… Узнаваем. Устранить легитимного правителя, чтобы создать вакуум власти, в который он планировал войти. Наш конфликт с Муратовым был ему на руку.

— О нём что-нибудь известно?

— Он уже во Владивостоке. Развернул очень активную кампанию. Встречается со всеми, кто имеет хоть какое-то влияние, щедро раздаёт обещания и, я подозреваю, не только их. Он уже беседовал с графом Токаревым. Чем закончилась их беседа — неясно. Но Токарев, как вам известно, не из тех, кто спешит с выводами. Он не будет вставать ни на чью сторону раньше времени, предпочитая выждать и посмотреть, куда качнётся маятник.

Я кивнул. Токарев был старой, хитрой лисой, и его нейтралитет в этой ситуации был скорее благом — он не усиливал ни нас, ни Игнатьева.

— А что насчёт вас, Филипп Евгеньевич? Альберт не оставляет попыток вас дискредитировать?

Юрист усмехнулся, но в его улыбке не было веселья.

— О, он активно копает под меня. Похоже, очень хочет найти компромат. Но, — он развёл руками, — моя репутация без ложной скромности безупречна. Взяток не брал, дела не запускал, законы не нарушал. Он ничего не найдёт.

— Тогда он может ничего и не искать, — мрачно заметил я. — Он может этот компромат создать. Фальшивые свидетельства, подставные сделки, подкупленные «жертвы». Вы же знаете, как это делается. Не говоря уж о том, что он может решиться и на более суровые методы борьбы. Будьте предельно осторожны, Филипп Евгеньевич. Я выделю вам дополнительных людей для охраны.

— Благодарю, Владимир Александрович, — Базилевский с пониманием кивнул. — Приму все меры. Кстати, насчёт мер! Я отправил в столицу заявление насчёт того, чтобы отменили признание рода Градовых изменниками Родины.

— Благодарю, — кивнул я. — Надеюсь, Совет Высших не станет ставить нам палки в колёса.

Мы ещё некоторое время обсуждали текущие дела — распределение средств на восстановление, логистику, новые назначения в администрации. Затем Филипп Евгеньевич сказал:

— К слову, я постепенно начал передавать все текущие юридические вопросы нашего рода своему помощнику, Артуру. Я уверен, он справится.

— Отлично, — я был искренне доволен. Это означало, что Базилевский всё больше сосредотачивался на большой политике, и это было именно то, что нам было нужно. — Ваш выбор я всегда уважал.

В этот момент в кабинет постучали и вошёл слуга с письмом в руках. Конверт был из плотной, дорогой бумаги, с оттиском сургучной печати — стилизованный вепрь. Я не узнавал этот герб.

— Вам, господин. Только что доставили, — сказал слуга и, поклонившись, вышел.

Я вскрыл конверт и пробежался глазами по аккуратным строчкам. Затем посмотрел на Базилевского.

— От графа Петра Ярового.

Филипп Евгеньевич приподнял брови с явным интересом. Я продолжил читать вслух:

— Барону Владимиру Александровичу Градову. Поздравляю с победой и благодарю за проявленную мудрость и миротворчество. Проявленная вами воля к установлению порядка, а не к дальнейшему кровопролитию, вызывает глубокое уважение. Прошу о личной встрече в удобное для вас время в моём поместье. Есть нечто важное, что необходимо обсудить. С надеждой на сотрудничество, граф Пётр Яровой.

Я отложил письмо.

— Что вы о нём знаете, Филипп Евгеньевич?

— Яровой? Достойный мужчина, — Базилевский откинулся на спинку кресла. — Суровый, прямой, старой закалки. В молодости был знаменитым охотником на монстров. Несколько раз бывал на Расколотых землях и вернулся оттуда не только с баснословными трофеями, но и живым. Это о многом говорит. В политике всегда держался особняком, но его слово имеет огромный вес, особенно среди военных и тех, кто ценит силу.

— Интересно, — протянул я. — И чего он хочет от меня? Просто так, из уважения, он бы не стал просить о встрече.

— Вы правы, — согласился юрист. — Учитывая его прошлое и ту самую важную причину, о которой он пишет… А также учитывая тревожные сообщения о возросшей активности магических аномалий за последние недели… Думаю, дело серьёзное.

Упоминание об аномалиях задело во мне потаённую струну. Я вспомнил то, о чём не рассказывал никому — то, что я увидел и почувствовал тогда в разломе в лесу. Знакомый, ненавистный холод и оскал Зубарева, искажённый силой Мортакса. Если аномалии активизируются, это могло быть связано с ними.

Мысль пронеслась мгновенно. Если Яровой, с его уникальным опытом, обращается ко мне, значит, он видит угрозу, которую не может проигнорировать. И если эта угроза связана с моим старым врагом, то ждать нельзя.

Я взял лист бумаги и быстро написал ответ, соглашаясь на встречу. Велел слуге немедленно отдать письмо гонцу Ярового.

— Вы едете к нему? — спросил Базилевский, наблюдая за моими действиями.

— Сегодня же, — подтвердил я, вставая. — Если старый охотник на монстров просит встречи, значит, это и вправду что-то серьёзное. И, учитывая последние события, промедление может быть опасным.

Филипп Евгеньевич кивнул, его лицо стало серьёзным.

— Будьте осторожны, Владимир Александрович. Яровой честен, но его мир… он отличается от нашего. Там другие правила.

— Я это понимаю, — сказал я, уже составляя в уме список дел, которые нужно успеть перед отъездом.

Покой был прекрасной, но недостижимой мечтой. Очередная буря собиралась на горизонте, и на сей раз она пахла не порохом и даже не интригами, а леденящим дыханием Пустоты. И нужно было встретить её во всеоружии.

Перед отъездом я решил найти Артёма. Мне сказали, что он где-то во внутреннем дворе. Я вышел и увидел его рядом с Михаилом. Они сидели на лавочке, подставив лица последним лучам заходящего солнца. Артём что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, а Миша слушал, уставясь куда-то в сторону сада. Его металлическая рука лежала на колене, пальцы медленно сжимались и разжимались.

При моём приближении Артём вскочил, вытянувшись в струнку, а Михаил лишь лениво поднял на меня взгляд.

— Ваше благородие!

— Привет, — пробормотал Миша.

Я кивнул им обоим и обратился к Артёму:

— Для тебя есть новая дипломатическая задача. Нужно снова проехаться по дворянам, но на сей раз по тем, кто проявляет осторожность. По тем, кто выжидает и до сих пор не определился. Токарев и ему подобные.

Артём широко улыбнулся:

— Конечно, Владимир Саныч! Слушаюсь! И что нам от них надо?

— Всё то же — склонить на сторону Базилевского. Объясни, что речь идёт не о власти ради власти, а о стабильности. О мире, — я сделал паузу, глядя на них обоих. — Кажется, для этого самого мира появилось больше угроз, чем хотелось бы.

— Понял, — лицо Артёма стало серьёзным. Он уже давно перестал быть просто рыжим сорванцом, превратившись в толкового и преданного помощника. — Я готов отправиться хоть сейчас.

— Поедем вместе до развилки, — сказал я. — Мне тоже надо кое с кем встретиться.

— Побежал собираться! — воскликнул Артём, срываясь с места.

Я перевёл взгляд на брата. Он сидел не шевелясь.

— А ты как, Миша? — спросил я тише.

Он пожал плечами, продолжая смотреть в сад.

— Всё нормально.

— Не похоже, — я присел рядом с ним.

Михаил молчал ещё с полминуты, а затем тяжело вздохнул.

— Не знаю. Не знаю, что теперь делать. Столько времени я мечтал только об одном — о свободе и о мести. А теперь… — он с силой сжал кулак здоровой руки, — свобода есть, а мстить, оказывается, некому. Вернее, ты запретил. И ты был прав, демоны меня возьми. Но что мне теперь с этой свободой делать? Я снова в заточении. Только теперь не в каменном мешке у Муратова, а в самом себе. Отсюда не сбежишь.

Я понимал каждое его слово. Война и месть давали простую, чёткую цель. Мир же оказывался куда сложнее.

— Тебе нужно время, брат. Просто отдохнуть. Насладиться миром.

— Наслаждаться? — Михаил горько усмехнулся. — Сидеть сложа руки, пока ты разгребаешь последствия? Нет, это не для меня. Я бы лучше… — он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк, — отправился побиться с монстрами. Слышал, на востоке, в предгорьях появилось много разломов? Маги говорят, что активность монстров возросла. Вот где можно размяться.

Я смотрел ему в глаза, в которых бушевала буря не выплеснутой ярости. И понял, это именно то, что ему нужно. Не отдых, а действие. Не покой, а направленная агрессия. Возможно, это был не лучший способ справиться с внутренними демонами, но для Михаила — единственно возможный.

— Хорошо, — согласился я. — Собери небольшой отряд проверенных ребят. Самых отчаянных. И отправляйся на зачистку. Но, Миша, — я положил руку ему на плечо, — твоя задача — защитить наши границы, а не искать смерти. Понял?

Он кивнул, и в его взгляде появилось что-то похожее на облегчение.

— Понял. Спасибо, Владимир.

Вскоре мы втроём уже сидели в просторной карете. Артём строил планы, с кем именно из дворян стоит встретиться в первую очередь. Михаил, глядя в окно, уже мысленно был в предгорьях, его пальцы выбивали барабанную дробь по рукояти кинжала.

Я наблюдал за ними, и какая-то часть тревоги отступала. Они были живы. Они были со мной. И у каждого была своя роль в этом хрупком мире, который мы пытались построить.

На развилке дорог карета остановилась. Артём первым выпрыгнул из неё.

— До встречи, — сказал я ему. — И будь осторожен. Не все дворяне благоразумны.

— Не беспокойтесь, Владимир Саныч! Всё хорошо будет. Черепушку воронью с собой взял, если что!

Рыжий лихо вскочил в седло своего подведённого коня и, помахав нам на прощание, развернулся и поскакал прочь. Несколько дружинников отправилось за ним.

Михаил вышел следом. Его уже ждала группа из десятка солдат — таких же угрюмых и готовых к драке. Миша коротко кивнул мне.

— До скорого, брат.

— Возвращайся целым, — ответил я.

— Я уже давно не целый, — Михаил стукнул по металлической руке. — Но постараюсь больше ничего не потерять!

Он улыбнулся — впервые за долгое время его улыбка была почти естественной — и, отдав команду, повёл свой маленький отряд по другой дороге, ведущей в предгорья, где бушевали аномалии.

Карета снова тронулась. Я остался один в тишине, глядя в окно на удаляющиеся фигуры. Каждый отправился по своему пути, чтобы защищать наш общий мир каждый на своём фронте. А я ехал навстречу новой, пока ещё неясной угрозе, чувствуя странное успокоение.

Мы были в движении. Мы не сдавались. И пока мы вместе, у этого региона ещё есть надежда.

Карета подкатила к поместью Ярового вечером следующего дня. В отличие от вычурных усадеб аристократов вроде Муратова или даже нашего родового гнезда, это место напоминало скорее укреплённый форпост.

Высокие, лишённые украшений стены, мощные ворота, над которыми тускло горели кристальные фонари, отбрасывающие резкие тени.

Меня встретил у крыльца сам Пётр Алексеевич. При свете факелов он выглядел ещё внушительнее, чем я предполагал. Высокий, плечистый, с прямой, как палка, спиной. Его лицо, изборождённое морщинами и перечёркнутое ужасным багровым шрамом от виска до подбородка, светилось искренним радушием.

— Владимир Градов! — его голос был низким и хрипловатым, будто простуженным. — Добро пожаловать. Поздравляю с победой. Настоящей победой, не политической шелухой. Слышал, вы Рудольфа Сергеевича на колени поставили? Хе-хе. Давненько ждал, когда кто-то это сделает.

— Ваше сиятельство, — я кивнул, пожимая его могучую, мозолистую руку. — Благодарю за приглашение.

— Да бросьте вы эти титулы, — он махнул рукой, приглашая меня внутрь. — Здесь не светский приём. Зовите по имени.

Внутреннее убранство дома соответствовало внешнему — никакой роскоши. Стены из грубого камня, на них — старое, видавшее виды оружие. Арбалеты с усиленными дугами, мечи с зазубренными клинками, артефакты. Всё это висело не для красоты, а как рабочий инструмент.

Мы прошли в столовую, где уже был накрыт стол. Никаких изысков — крупные куски жареного мяса, печёный картофель, чёрный хлеб и глиняный кувшин с квасом. Настоящая еда для настоящих мужчин, как бы пафосно это ни звучало.

— Угощайтесь, не стесняйтесь, — Пётр Алексеевич отрезал себе внушительный ломоть мяса. — Лось! Сам добыл. На северных склонах развелось их много.

Мы ели, и разговор сначала крутился вокруг войны. Яровой расспрашивал о ключевых сражениях, тактических ходах. Его вопросы демонстрировали глубокое понимание военного дела. Потом он посмотрел на меня прямо:

— А дракон? Во время штурма вашего поместья. Говорят, вы его в одиночку положили.

— Не совсем в одиночку. Без Очага я бы не справился.

Пётр Алексеевич одобрительно хмыкнул, его шрам изогнулся.

— Умно. Использовать то, что есть под рукой. Многие забывают, что сила — она не только в мышцах или заклинаниях. Я вот как-то с кракеном на море сражался. Чудовище в три раза больше моего корабля. Три дня удирали, заманивали в ловушку между скал, а потом я вогнал ему в глаз зачарованный гарпун! — он ткнул вилкой в воздух. — Тварь сбежала, но больше в тех водах её не видели.

Мы говорили ещё около часа, и я ловил себя на мысли, что мне с этим человеком невероятно легко. Он был прямым, честным и не играл в словесные игры.

После ужина Яровой предложил пройти в каминный зал. Комната была такой же аскетичной: несколько крепких кресел, громадный камин, в котором потрескивали поленья, и карты на стенах.

Пётр Алексеевич разлил по бокалам коньяк, опустился в кресло, и его лицо внезапно стало серьёзным. Вся предыдущая радушность сменилась настороженной озабоченностью.

— Ну а теперь, Владимир Александрович, к делу, — он отпил коньяка и поставил бокал на стол. — Пригласил я вас не только чтобы познакомиться. Есть проблема.

— Слушаю.

— Несколько дней назад, на самом севере Приамурья, монстры атаковали деревню. Обычное дело, скажете? — он покачал головой. — Нет. Это было не стихийное нападение, не случайный разлом. Это была скоординированная атака. Твари действовали как по команде. Целенаправленно и жестоко.

Яровой помолчал, глядя на пламя.

— Выжила только одна девчонка, спряталась в погребе. Она рассказала, что монстров вёл человек. Бородатый, в потрёпанной одежде, вооружённый двуствольным ружьём.

Лёд пробежал по моим жилам. Описание было до жути знакомым.

Граф пристально посмотрел на меня, его острые глаза, казалось, видели меня насквозь.

— Вы знаете, кто это?

Я откинулся на спинку кресла. Скрывать это сейчас не имело смысла.

— Знаю. Николай Зубарев по прозвищу Зубр. Наёмник, которого Муратов нанял для моей… ликвидации. Я разбил его отряд, но ему удалось сбежать. Ходили слухи, что на Расколотые земли.

— И, похоже, ему удалось не просто сбежать, — безжалостно заключил Яровой.

— Похоже на то, — я выбирал слова с осторожностью. — Недавно, исследуя один из разломов, я… увидел его отражение. И ощутил в нём нечто. Тёмную, чужеродную сущность.

Я не стал упоминать имя Мортакса. Эта информация была слишком опасной и никому не нужной, пока я сам не разберусь в ней до конца.

Пётр Алексеевич мрачно кивнул, как будто мои слова лишь подтвердили его худшие опасения.

— Так и думал. Обычный человек, даже маг, не смог бы подчинить себе стаю голодных тварей и заставить их действовать как дисциплинированное войско. Значит, угроза растёт. И растёт быстро.

Он взял свой бокал, сделал большой глоток и твёрдо поставил его на стол.

— Предлагаю союз, Владимир Александрович. Против этой напасти. Мои люди знают повадки монстров. Ваши, я вижу, умеют воевать и у вас есть доступ к ресурсам, которых у меня нет. И я предлагаю составить совместную петицию в столицу. Нужно бить во все колокола! Нельзя сидеть сложа руки, пока эта чума расползается по Приамурью.

Я не колебался ни секунды. Встреча с Яровым была подарком судьбы. Его опыт, его люди, его решимость — всё это было именно тем, что нужно, чтобы противостоять Зубру-Мортаксу.

— Я согласен, Пётр Алексеевич. Угроза реальна, и она касается всех.

Лицо старого графа на мгновение просветлело.

— Вот и славно. Думаю, нам не стоит тянуть.

Он подошёл к столу, достал несколько листов плотной бумаги и принялся быстро писать твёрдым, размашистым почерком. В документе кратко излагалась суть угрозы — появление организованных монстров под контролем неизвестного лица — и объявлялось о создании совместного военного альянса между родами Градовых и Яровых для противодействия ей, с правом привлечения других сил и обращения за помощью к имперским властям.

Мы подписали документы. Чернила ещё не высохли, а я уже чувствовал, как тяжесть на плечах немного уменьшилась.

Я приобрёл не просто союзника. Я приобрёл опытного, сильного бойца с железной волей и дружиной, которая не боится ни аномалий, ни монстров.

Пётр Алексеевич протянул мне один экземпляр договора.

— Ну что, союзник? С завтрашнего дня начинаем. Мои разведчики уже в работе. Как только что-то прояснится, я пришлю вам весть.

— Благодарю, Пётр Алексеевич, — я принял документ. — Мы сделали правильный шаг.

Новый союзник. Новый фронт. Но на сей раз это была не война за власть, а борьба за выживание. И понимание того, что я не один в этой борьбе, придавало сил.

Силы Мортакса росли, но теперь и мы не стояли на месте. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем когда-либо.

г. Санкт-Петербург

Столица Российской Империи

Кабинет в петербургском особняке был для великого князя Романа Островского последним убежищем. Здесь, в окружении портретов предков, царила иллюзия порядка. За окном тускло светили фонари, отражаясь в водах Невы, а он изучал донесения, пришедшие с Дальнего Востока. И чем дальше он читал, тем больше холодная ярость застывала у него внутри.

Война в Приамурье закончилась победой Градовых. Мало того что этот вздорный, непокорный род устоял, так он ещё и вышел из бойни окрепшим. Владимир Градов… отпрыск, которого все считали бледной тенью своего отца. Оказывается, все ошибались.

Он не просто выжил — он разгромил альянс Муратова, лично победил дракона, и что самое тревожное, по слухам, Очаг Градовых теперь обладал невероятной, ни на что не похожей силой.

Островский откинулся на спинку кресла, сжимая в руке нож для вскрытия писем. Перед ним лежали отчёты его агентов.

«Барон Градов установил контроль над большей частью региона». «Пользуется поддержкой населения». «Его кандидат, юрист Базилевский, имеет высокие шансы на пост генерал-губернатора». «Заключил союз с графом Яровым».

Ядовитый клубок злости подкатил к горлу. Яровой, этот старый упрямец, который десятилетиями игнорировал все попытки привлечь его на свою сторону, теперь легко пошёл на сделку с выскочкой.

Род Градовых уже однажды становился слишком сильным. Слишком независимым. Их Очаг, их упрямая преданность своей земле, а не имперскому центру…

Островский понимал, к чему это ведёт. К сепаратизму. К рождению новой аристократической династии, которая рано или поздно захочет диктовать свои условия Петербургу и Совету Высших.

А теперь этот Владимир… Он был опаснее отца. Молодой, удачливый, успевший уже стать героем для своего народа.

Нет. Так продолжаться не могло. Островский не позволит, чтобы на востоке империи созрела новая угроза. Не позволит, чтобы род, уже доказавший свою строптивость, снова возвысился и нарушил хрупкий баланс.

Он резко дёрнул за шнур звонка. Почти мгновенно, словно поджидая за дверью, появился его личный секретарь.

— Ваше Высочество? — он склонил голову.

— Тихон, — голос Островского прозвучал спокойно, но секретарь вздрогнул, уловив сталь в интонации. — Собери внеочередное заседание Совета Высших. На повестке дня один вопрос — ситуация в Приамурье.

— В какое время, Ваше Высочество?

— На завтра. На десять утра. И чтобы все члены Совета были. Все, ты меня понял?

— Как прикажете, — Тихон сделал ещё один почтительный поклон и бесшумно удалился.

Островский подошёл к окну, глядя на тёмные воды Невы. Градовы думали, что, разобравшись с Муратовым, могут спокойно править своими землями? Они ошиблись. Петербург слишком долго наблюдал за их вознёй со стороны.

— Пора, — прошептал он стёклам, за которыми лежала вся империя. — Пора убедить Совет напрямую вмешаться в происходящее в Приамурье.

Пусть думают, что их война окончена. На самом деле, для них она, возможно, только начинается. И на сей раз их противником будет не провинциальный граф, а вся мощь имперской машины. Если Очаг Градовых стал так силён, значит, нужно найти способ либо поставить его под контроль Совета, либо уничтожить. А если этот молодой барон слишком возомнил о себе… что ж, империя знает, как усмирять строптивых. Даже героев.

Завтра в Совете Высших будет принято решение. И Островский сделает всё, чтобы оно было правильным. Для империи. И, что важнее, для укрепления его собственной фракции в Совете. Баланс сил должен был быть сохранён, и он лично проследит за этим.

Глава 8 Информация

Возвращение в поместье после встречи с Яровым должно было нести ощущение хоть какого-то покоя, но судьба, оказалось, решила иначе.

Едва я переступил порог, ко мне подошёл Моргун с таким обеспокоенным лицом, что я мгновенно насторожился.

— Плохие новости? — спросил я.

— Как вам сказать, — Моргун пожал плечами. — Газету принесли. Свежие новости из Владивостока.

Он протянул мне свежий, ещё пахнущий типографской краской, экземпляр «Владивостокского вестника». На первой же полосе красовалась статья с кричащим заголовком: «Герой или спекулянт? Тёмные дела Филиппа Базилевского».

Я пробежался глазами по тексту, и с каждой строчкой хмурился всё больше. Автор с убийственной детализацией, рассчитанной на шокирование обывателя, живописал, как Филипп Евгеньевич якобы наживался на войне.

Согласно статье, он создал фиктивные конторы, которые по завышенным ценам поставляли гробы для погибших солдат, скупал за бесценок земли погибших офицеров, и даже тайно продавал испорченные продукты в голодающие деревни.

Всё было подано так цинично и грязно, что даже у меня, знавшего Базилевского как человека патологической честности, на секунду сжалось сердце.

Автор сего опуса пожелал остаться инкогнито. А редакция благоразумно подписала, что её мнение может не совпадать с мнением автора статьи.

Я прекрасно знал, что это ложь. И абсолютно точно знал, чьих это рук дело.

Игнатьев действовал грязно, как и предполагалось. Но теперь он перешёл от тайных копаний к открытой атаке. Нужно было действовать, причём немедленно.

— Это из-за борьбы за пост генерал-губернатора? — спросил Моргун. — Филиппа Евгеньича очернить хотят?

— Да, — коротко ответил я.

— Суки, — процедил дружинник. — Да такого честного и благородного человека ещё поискать! Как они посмели! Кстати, а кто это против него выступил?

— Есть один человек, — я цокнул языком. — И он обязательно ответит за эту клевету. Где воевода?

— В казарме, господин.

Никита был у себя в кабинете. Стол был завален кучей документов — после окончания войны многое предстояло привести в порядок. Утвердить потери, провести сверки по материальной части, изучить рапорты младших офицеров и много чего ещё.

Лицо Добрынина было сосредоточенным. Под рукой стояла кружка с остывшим чаем. Однако увидев меня, он тут же улыбнулся и встал.

— Владимир, ты уже вернулся! Как встреча?

Я не сразу ответил, внимательно глядя на него. Добрынин действительно изменился с тех пор, как я впервые увидел его в этой жизни. В его взгляде читалась уверенность командира, которая не появляется на учениях, а выковывается только в бою.

Даже жидкий пушок на подбородке, на который Никита вечно жаловался, стал превращаться в настоящую мужскую бороду. Воевода возмужал на глазах, во всех смыслах.

— Здравствуй, Никита, — я пожал ему руку и по-братски хлопнул по плечу. — Кажется, я забыл поблагодарить тебя.

— За что? — удивился он.

— За всё. За грамотное командование, за отвагу, за то, что был рядом. Без тебя эта победа стоила бы нам куда дороже.

Воевода смущённо хмыкнул, отводя взгляд.

— Да брось, не стоит. Я делал, что должен. Мы все делали, что должны.

— Это не просто слова. Я действительно тебе благодарен.

— Я тебе тоже, — сказал Добрынин. — Без кого победы точно бы не было, так это без тебя.

Я уселся на стул и кратко пересказал Никите суть разговора с Яровым, не утаивая ничего. Говорил о невероятной, тревожной концентрации аномалий на Расколотых землях, о скоординированной атаке на деревню и о том, что за монстрами стоял Зубр.

Воевода слушал, не перебивая, его лицо становилось всё мрачнее.

— Значит, тот урод не просто сбежал, а нашёл способ стать опаснее? — уточнил он, когда я закончил.

— Гораздо опаснее, — подтвердил я. — И это новая война, старина. Другая, но не менее смертоносная. Бойцы Ярового скоро прибудут к нам для совместных учений. Нужно будет организовать патрули в окрестных землях, отработать тактику против крупных тварей. Хорошо, что Миша уже взялся за это — он получит бесценный опыт.

Добрынин кивнул, в его глазах зажёгся знакомый боевой огонёк.

— Понял. Всё организую. То, что ты заключил союз с графом — это просто отлично. Я слышал, что он опытный вояка. Ты знал, что у него в дружине нет воеводы? Яровой всегда сам командовал своими войсками.

— Именно, — я вздохнул. — Но это, увы, не всё.

Я протянул Никите «Владивостокский вестник». Он прочитал статью, и его лицо вспыхнуло от возмущения.

— Да это же гнусная ложь! Филипп Евгеньевич? Наживаться на войне? Да он последнюю рубашку с себя снимет, если надо! Кто это посмел?..

— Игнатьев, — ответил я. — Он только начал и не остановится на статьях. Следующим шагом будут подкупленные свидетели, фальшивые документы… Нужно действовать на опережение.

Я посмотрел прямо на Никиту.

— Поэтому я прошу тебя о ещё одной услуге, старый друг. Мне нужно, чтобы ты остался здесь за главного. Считай, что я назначаю тебе наместником барона. Командование гарнизоном, забота о людях в Градовке и на всех наших землях, координация с людьми Ярового — всё это будет на тебе. Справишься?

— Если ты прикажешь, — решительно кивнул воевода.

— Хорошо. Спасибо. И… позаботься о Тане. И обо всех остальных в доме, включая Варвара.

Никита выпрямился. В его взгляде не было и тени сомнения.

— Конечно, Владимир. Можешь на меня положиться. Поместье и все его обитатели будут в безопасности. А ты куда отправляешься?

Я развернул газету и ткнул пальцем в название.

— Туда, откуда пришла эта грязь. Еду во Владивосток. Главная битва, Никита, теперь развернётся там. Не с монстрами, а с ядовитым змеем в дорогом костюме, который думает, что может безнаказанно плевать на всё, что мы с таким трудом отстроили.

Я подошёл к окну, глядя двор поместья. Владивосток… Технический город, один из важнейших оплотов имперского флота и промышленности, где сталь и пар ценились выше магии. Я знал, что там моя связь с Очагом будет подавлена, а магия ослабнет. Я останусь почти что голым перед кинжалами интриг.

Но я почувствовал, как внутри застывает стальная решимость. Эта слабость не делала меня слабее. Она лишь меняла правила игры.

Если Игнатьев думал, что, выманив меня на своё поле, он получит преимущество, он жестоко ошибался. Я сражался и побеждал, когда у меня не было ничего, кроме воли. Так будет и сейчас.

— Передай Михаилу и Артёму, чтобы оставались на связи, — сказал я, поворачиваясь к Никите.

Он молча кивнул.

Я снова посмотрел на юг, обратившись мыслями туда, где на берегу океанского залива дымили фабричными трубами кварталы Владивостока.

Пришло время сойтись в дуэли с мастером интриг. И на сей раз оружием будут не клинки и заклинания, а слова, намёки и улыбки, скрывающие удар кинжалом.

Что ж, я был готов к любой битве.

Где-то в глуши

Воздух в предгорьях трепетал от энергии разлома. Рваная рана в реальности пульсировала сиреневым, болезненным светом, извергая наружу не столько монстров, сколько сам хаос. Земля вокруг была покрыта инеем, хотя погода стояла тёплая, а камни плавились, словно воск, в метре от ледяных участков.

Михаил Градов стоял в центре своего небольшого отряда, с наслаждением вдыхая знакомый аромат опасности. Его металлическая рука с тихими щелчками сжималась в кулак и разжималась.

Сегодня Михаил не просто выполнял приказ брата. Сегодня он выпускал пар.

— Приготовиться! — крикнул он.

Из разлома выползли твари. Три существа, похожие на помесь волка и ящерицы, с чешуйчатой шкурой.

— Эти мои, — процедил Михаил.

Он резко выбросил вперёд руку — обычную, из живой плоти. Сила Телекинеза вырвалась из ладони, сжав одного из монстров в незримый кулак. Чудовище зависло в воздухе, затрепетало, выпучив глаза. Затрещали кости, ломаемые мощью заклинания.

Монстр сначала рычал от ярости, затем скулил от боли, а потом лишь хрипел, не в силах даже содрогнуться в агонии.

Мерзкое удовольствие наполнило грудь Михаила. Он дёрнул рукой, и искалеченное тело монстра полетело в его же сородичей, сбивая их на землю.

В тот же миг два кинжала, висевших на поясе Михаила, сорвались с мест и понеслись вперёд, сверкая в воздухе. Миша научился управлять двумя клинками сразу, и теперь его воля направляла их независимо друг от друга.

Один кинжал пронзил шею монстра и вспорол горло, заставив чёрную кровь водопадом хлынуть на землю. Второй полоснул другую тварь по морде и затем вонзился в глазницу по самую рукоять. Тварь рухнула беззвучно.

Секач покосился на Михаила, но его взгляд сразу же вернулся к разлому, откуда полезли новые монстры.

— Разберитесь с ними, — приказал Градов.

Пошевелив пальцами, он заставил кинжалы вырваться из тел тварей и атаковать уже следующих.

Тем временем в бой вступили дружинники. Они дали залп магическими болтами, а следом бросились в рукопашную. Секач обнажил тесаки и первым врубился в нестройные ряды чудовищ. Его клинки, казалось, были продолжением его рук — короткие, мощные взмахи, и вот уже одна тварь лишилась головы, а вторая, с распоротым брюхом, забилась в агонии.

Остальные дружинники, вооружённые саблями, добивали уцелевших. Они уже привыкли к тактике своего командира — Михаил наносил первый и главный удар, а они добивали оставшихся.

Но Михаилу было мало. Его взгляд упал на первого монстра, того, что он швырнул. Он был ещё жив и пытался уползти обратно к разлому, медленно передвигая искалеченные лапы.

В глазах Михаила вспыхнул яростный огонь. Он медленно подошёл к монстру. Тот выглядел так, будто стоял на коленях, глядя на Градова снизу вверх. И в сознании Миши тут же вспыхнул образ Рудольфа Муратова, стоящего на коленях перед его братом. Того, кого он не мог убить.

— Ползаешь, гадина? — прошипел Михаил. — Умоляешь о пощаде?

Он не стал использовать магию. Он поднял ногу и с размаху, со всей силы, вогнал каблук сапогу в голову монстра.

Раздался влажный хруст. Михаил бил снова и снова, с наслаждением впитывая каждый звук, каждую конвульсию монстра.

Когда от головы твари осталось лишь кровавое месиво, он, наконец, остановился, тяжело дыша. Воздух вокруг разлома дрогнул и с шипящим звуком, будто раскалённый металл опустили в воду, портал схлопнулся. Реальность затянула свою рану.

Секач, вытерев клинки о траву, подошёл к Михаилу.

— Неплохо порезвились, командир. Давай передохнём, костёр разведём, перекусим.

Михаил, всё ещё с пылающим взором, резко покачал головой. Адреналин и ярость всё ещё бушевали в нём, не находя выхода.

— Нет. Отдыхать будем потом. Собирайтесь. Едем дальше.

Секач нахмурился.

— Куда? Здесь вроде чисто.

Михаил повернулся и ткнул пальцем на юг.

— Туда.

В голове у него сложился план. Южнее лежали владения Карцевой. Ещё пара дней пути — и они их достигнут.

Мысль о том, чтобы помогать этой суке, вызывала у него рвотный позыв. Очищать её земли от монстров? Ни за что.

Но вот отогнать чудовищ в её земли… Почему бы и нет? Пусть эта стерва сама разбирается с проблемами, которые он пригонит к её порогу.

Это ни в коем случае не было объявлением войны, нет. Это была… превентивная мера. И идеальный способ выпустить пар, не нарушая приказов брата. Михаил не атаковал Карцеву, он просто… перенаправлял угрозу.

Гениально и подло. Именно так, как он сейчас и чувствовал себя внутри.

— Едем! — скомандовал он снова, уже садясь в седло.

На лицах некоторых дружинников мелькнуло понимание. Они прекрасно знали о ненависти Михаила к роду Карцевых. И приказ был приказом.

Секач усмехнулся в бороду и тяжело взгромоздился на своего коня.

— Как скажешь, командир. На юг, так на юг.

Отряд тронулся в путь, оставив позади поле боя. Михаил ехал впереди, и на его лице впервые за долгие дни играла улыбка. Война с монстрами обрела новый, личный смысл. И он был намерен извлечь из этого максимум удовольствия.

г. Владивосток

Два дня спустя

Владивосток встретил меня гулом машин, запахом угля и металла, и странным ощущением пустоты. Связь с Очагом была едва ощутима, тонкой, болезненной нитью на самом дне сознания. Моя магия здесь была слабым подобием себя, приглушённая техногенным полем города. Но сейчас мне нужна была не магия, а другой инструмент — информация.

Я встретился с Артуром в его временном кабинете — скромном, но опрятном помещении в деловом квартале, которое мы арендовали для нужд кампании Базилевского.

Молодой юрист, помощник Филиппа Евгеньевича, был похож на своего наставника той же педантичной аккуратностью, но в его глазах горел более живой, нетерпеливый огонёк.

— Владимир Александрович, — он встал при моём входе, указывая на стопку газет и папку на столе. — Всё, как вы просили. Я составил полный список.

Рядом тут же появилась опрятная блондинка. Волосы аккуратно убраны в хвост, на глазах очки, платье более чем скромное — но каким-то образом от девушки исходила аура горячей сексуальности.

Возможно, дело было во взгляде. Она смотрела на меня так, будто была готова наброситься прямо сейчас.

— Присаживайтесь, господин, — проворковала она. — Хотите чаю? Цикорий?

— Зелёный чай, пожалуйста, — ответил я. — Благодарю.

Я сел в предложенное кресло, листая газеты. Заголовки кричали о «спекулянте Базилевском», каждая статья была ушатом грязи, вылитым с мастерством, достойным лучшего применения.

— «Владивостокский вестник», «Голос Приамурья», «Коммерсант Дальний»… — зачитал Артур, пока я просматривал список. — Всего семь изданий. Три — откровенно жёлтые, бульварные, их аудитория верит всему. Остальные — респектабельные, но явно получили солидный куш за публикацию.

— Хорошая работа, — отметил я, откладывая список. — А что по поводу ответных мер?

Артур открыл папку и протянул мне несколько аккуратно составленных документов.

— Я подготовил три уровня реагирования. Первый — официальные опровержения с требованием опубликовать их в том же объёме и на тех же полосах. Второй — претензии о защите чести и достоинства, направленные в суд, это создаст формальный прецедент. И третий… — Артур слегка запнулся, — подготовка исков о клевете с требованием крупных компенсаций. Но, Владимир Александрович, суды — это долго. Пока мы будем судиться, репутацию Филиппа Евгеньевича похоронят окончательно.

Я внимательно изучил документы. Всё было составлено безупречно, с отсылками к статьям законов. Это был правильный, законный путь. Но мой противник играл не по законам, а используя самые грязные методы из возможных.

Публикация клеветы наверняка самое безобидное, что есть у Игнатьева в арсенале.

— Вы правы, Артур, — сказал я, закрывая папку. — Суды — это тяжёлая артиллерия, которая добьёт противника. Сейчас же нам нужен штурм. Надо заняться ответной информационной кампанией.

Юрист посмотрел на меня с интересом.

— Вы имеете в виду опубликовать опровержения в других газетах?

— Не только, — я покачал головой. — Оправдания — это защита. А нам нужно наступление. Надо не просто обелить Филиппа Евгеньевича. Нужно показать, кто стоит за этой грязью, и вывалять этого человека в ней же. Но осторожно. Пока — без прямых обвинений. Нужно задавать вопросы. Кому выгодно очернить человека, который выступает за законность и порядок? Кто боится честных выборов? Пусть читатели сами догадаются.

Артур задумался.

— Да, это может сработать. У Игнатьева тоже есть скелеты в шкафу. Нужно лишь намекнуть на дверцу.

— Именно, — я встал и подошёл к окну, глядя на серые улицы Владивостока. — Найдите мне газеты или информагентства, которые не боятся скандалов и имеют хоть какую-то репутацию. И подготовьте досье на самого Игнатьева. Всё, что есть, любые тёмные пятна.

— Сделаю, — Артур уже делал пометки в своём блокноте.

Прямая конфронтация с Игнатьевым была неизбежна. Но сначала нужно было ослабить его позиции, посеять сомнения в его же стане.

— Кстати, — сказал я, глядя на часы. — Не помешает встретиться с оппонентом…

г. Владивосток

Тем же вечером

Автомобиль плавно катил по вечерним улицам Владивостока, и Альберт Игнатьев с наслаждением откинулся на кожаном сиденье. Ровный гудящий звук мотора был ему куда приятнее, чем любое, даже самое изящное, магическое заклинание. Он смотрел в затемнённое стекло на проплывающие мимо огни города — на ровный, надёжный свет электрических фонарей.

Технологии… Они всегда прельщали его больше тупой, животной силы магии. В них была логика, предсказуемость и чистота. В отличие от грязного, эмоционального мира магов, который он с таким удовольствием покинул.

«Они до сих пор верят, что могущество измеряется в мощи Истока или их выдуманных уровнях силы, — с лёгкой усмешкой подумал Альберт. — Слепцы. Настоящая сила — вот она».

Его взгляд зацепился за мрачное здание из тёмного камня с вывеской «Отделение Фонда развития предпринимательства Приамурья». Над дверями висел герб Муратовых.

Но сейчас двери были заперты на мощные висячие замки, а за грязными стёклами царила непроглядная тьма. Ни одного огонька.

Игнатьев почувствовал прилив сладостного удовлетворения.

«Вот он, зримый символ моего успеха. Ещё недавно сюда ломились купцы и промышленники, выпрашивая у Рудольфа Сергеевича инвестиции или покровительство. А теперь? Пыль, забвение и долги. Всё как и планировалось».

Он вспомнил, как годами втирался в доверие к Муратову, шептал ему на ухо советы, которые казались гениальными, но на деле вели прямиком к пропасти. Он искусно стравливал его с соседями, раздувал его и без того раздутую гордыню, подталкивал к фатальной войне с Градовыми.

И всё ради этого момента — увидеть империю своего мучителя в руинах.

Но удовлетворение тут же сменилось знакомым жжением. Альберт снял перчатку и посмотрел на свою руку. Кожа была покрыта страшными, бугристыми шрамами, напоминавшими расплавленный воск. Подарок от Рудольфа, который уже никогда не вернуть. Даже если Игнатьев сожжёт Муратова дотла, это не вернёт ему руки.

'Месть до сих пор кажется незавершённой, — с яростью подумал Игнатьев, с силой сжимая кулак. — Да, он поражён. Унижен. Ослаблен. Но он жив. Сидит в своём поместье, пусть и под присмотром Градова, но он жив! А я ношу эти шрамы каждый день.

Нет, этого мало. Надо добить. Окончательно. Стереть в порошок. Но как?..'

Мысли его прервал водитель, обернувшись.

— Приехали, господин Игнатьев.

Машина остановилась у подъезда одного из самых фешенебельных ресторанов Владивостока — «Красный двор». Альберт собирался на ужин с Яковом Николаевичем Наумовым, директором Дворянского ведомства. Жадный до лести и денег чиновник, но его влияние в предвыборной гонке за пост генерал-губернатора было трудно переоценить.

Игнатьев вышел из автомобиля, поправляя безупречный костюм, и сделал шаг к освещённому подъезду. И в этот момент его взгляд уловил движение. Человек, одетый в потрёпанное пальто, с низко надвинутой на глаза кепкой, быстро и целенаправленно шёл ему навстречу. Рука в кармане пальто неестественно выпирала.

«Любопытно, — мелькнула поразительно хладнокровная мысль. — Неужели Рудольф нашёл в себе силы прислать убийцу? Ну, даже если он меня прикончит, это уже ничего не исправит».

Альберт не дрогнул, не побежал. Его телохранитель, шедший сзади, среагировал мгновенно. Он рванулся вперёд, заслоняя Игнатьева своим телом, и в этот же момент незнакомец выхватил револьвер и выстрелил.

Телохранитель ахнул и осел, хватая ртом воздух. Толпа у входа в ресторан взорвалась визгами. Нападавший, не целясь, резко повернул оружие прямо на Игнатьева.

«Мне плевать. Стреляй. Твой наниматель узнает, что месть — это горький фрукт, от которого остаётся лишь мерзкий привкус во рту».

И тут же раздался ещё один выстрел. Пуля ударила нападавшего прямо в висок. Он дёрнулся, как марионетка, и рухнул на мостовую, выпустив револьвер из ослабевших пальцев.

Альберт, всё ещё стоя за спиной своего раненого охранника, медленно перевёл взгляд. Его аналитический ум, несмотря на адреналин, уже работал, оценивая обстановку.

Из тени вышли двое. Владимир Градов и смуглый, худощавый мужчина, который только что опустил свой револьвер. Альберт знал, кто этот человек — один из лейтенантов дружины Градовых по прозвищу Ночник.

«Вот как, — мысленно хмыкнул Игнатьев. — Интересное совпадение».

Владимир был спокоен, будто шёл на обычную прогулку. На нём был тёмный, дорогой, но не броский костюм, скрывавший его атлетическое телосложение. Он подошёл к Игнатьеву, не обращая внимания на суетящихся вокруг людей, на труп и на заикающегося от страха швейцара.

— Господин Игнатьев, — без тени волнения произнёс Градов. — Кажется, мы вовремя. Придётся задержаться, дождаться полиции и дать показания. А после я не против поужинать с вами. Что скажете? Нам есть что обсудить.

Альберт почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это не было совпадением. Градов не просто спас ему жизнь — он поставил его в ситуацию полной зависимости и продемонстрировал, что знает о его планах с точностью до минуты.

— Владимир Александрович, — Игнатьев заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё кричало от ярости и унижения. — Вы… весьма своевременны. Благодарю. Но, простите, у меня уже назначен ужин с другим человеком. Деловое свидание.

Градов слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнула сталь.

— О, я знаю. С Яковом Николаевичем. Мы знакомы. Мне кажется, в свете произошедшего… — он кивнул в сторону трупа, — наш разговор станет лишь ценнее. Можем поужинать втроём. Так будет даже интереснее, не находите?

Игнатьев замер. Он был в ловушке. Отказываться значило бы выглядеть неблагодарным подлецом, да ещё и навлекать на себя подозрения — почему он избегает человека, только что спасшего ему жизнь? Соглашаться — значит играть по правилам Градова.

Он посмотрел на мёртвого незнакомца, на его застывшее лицо.

«Кто ты был? Посланник Муратова? Или… ещё чья-то пешка? Или, что гораздо страшнее, пешка самого Градова?»

Эта мысль была как удар ножом. А что, если это всё инсценировка? Что, если «спаситель» сам нанял стрелка, чтобы втереться к нему в доверие?

Но доказательств не было. Только холодная уверенность в глазах Владимира и безмолвная угроза в лице его смуглого дружинника.

Альберт почувствовал, как контроль над ситуацией безвозвратно ускользает из его рук. Он проиграл этот раунд. Молниеносно и без шансов на ответный удар.

Он сделал единственно возможное в данной ситуации. Расправил плечи, снова надел маску благодарного и слегка потрясённого человека и кивнул.

— Вы, как всегда, правы, Владимир Александрович. Втроём будет определённо интереснее. Прошу вас, присоединяйтесь к нашему ужину. Я уверен, Якову Николаевичу будет приятно увидеть старого знакомого.

«Игра только начинается, барон, — яростно прошипел он про себя. — Вы выиграли дуэль, но не войну. Увидим, кто посмеётся последним».

Глава 9 Сожаление

Ужин в «Красном дворе» проходил в отдельном кабинете, отделённом от основного зала тяжёлой портьерой. Пахло изысканными кушаньями, дорогим табаком и ещё более дорогим парфюмом.

Мы сидели втроём: я, Игнатьев и Наумов. Директор Дворянского ведомства наслаждался ролью хозяина положения, разливая выдержанный коньяк по бокалам.

— Ну, господа, — Яков Николаевич поднял свой бокал, его лицо сияло ярче, чем начищенный значок чиновника на пиджаке. — За новые знакомства! И за то, чтобы все недоразумения остались в прошлом. Владимир Александрович, ваш сегодняшний поступок невероятно благороден.

— Я просто оказался в нужном месте в нужное время, — ответил я, едва пригубив коньяк. — И оказался достаточно бдителен.

Альберт Игнатьев сидел напротив, идеально контролируя себя, но я видел, как напряжены его пальцы, сжимающие ножку бокала. Его план на вечер был безнадёжно разрушен.

— Безусловно, — вступил он, его голос был гладким, как шёлк. — Бдительность — мать порядка. И я, разумеется, бесконечно благодарен Владимиру Александровичу. Это заставляет по-новому взглянуть на многие вещи.

— Кстати, о порядке, — я повернулся к Наумову. — Яков Николаевич, как директор Дворянского ведомства, вы, несомненно, в курсе политических процессов. Как вы оцениваете шансы Филиппа Евгеньевича?

Наумов замялся, потирая пальцы.

— Это сложный вопрос. Филипп Евгеньевич, безусловно, человек закона. Но, знаете ли, дворяне… они народ консервативный. Им нужна не только буква закона, но и определённая гибкость. Уверенность в завтрашнем дне.

— Уверенность, которую может дать сильный лидер, — мягко вставил Игнатьев. — Тот, кто понимает реальные нужды региона, а не только параграфы уложения. Кто умеет договариваться.

«Как ты договорился с Муратовым? Или как он договорился с тобой, превращая твои руки в пережаренное месиво?» — мысленно хмыкнул я.

— Сила — в законе, — возразил я так же мягко. — Без него любая договорённость — просто бумажка, которую можно порвать при первой же выгоде. Но я понимаю, что одних правовых аргументов может быть недостаточно. Именно поэтому надеюсь на вашу помощь, Яков Николаевич. Ваше слово имеет вес в совете.

Наумов широко улыбнулся. Я уже понял, что лесть он поглощает с той же жадностью, как пьяница — дешёвое пойло.

— Вес, вес… Он, конечно, есть. Но я, знаете ли, человек подневольный, служу империи. Дворянство — стихия самостоятельная. Я могу лишь направлять, советовать. А уж как они проголосуют… — он развёл руками, изображая беспомощность. — Влияние складывается из мелочей. Из готовности идти навстречу, решать проблемы… Быть полезным.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читался прозрачный намёк: «Что ты предложишь?». Игнатьев, в свою очередь, смотрел на него с тем же немым вопросом. Мы оба понимали, что Наумов торгуется, наслаждаясь своей ролью аукциониста, который продаёт поддержку тому, кто даст больше.

— Проблемы… — я сделал вид, что задумался. — Да, их хватает. Вот, к примеру, восстановление земель после войны. Требуются огромные средства. И я слышал, что Дворянское ведомство как раз располагает фондом для поддержки пострадавших аристократических хозяйств. Было бы прекрасно, если бы вы, Яков Николаевич, помогли донести эту информацию до нужных людей и… ускорить процесс. На благо всего Приамурья, разумеется.

Я не предлагал ему взятку. Я предлагал ему легальный, но очень эффективный рычаг влияния и возможность выглядеть благодетелем. И, вероятно, вывести часть средств в свой карман.

Я понимал, что он в любом случае не погнушается подобным. Поэтому лишь делал вид, что как бы даю добро на это.

— Возможно, возможно… — протянул Наумов. — Я изучу этот вопрос.

— А я, со своей стороны, — вклинился Игнатьев, — могу гарантировать, что в случае моего избрания все текущие контракты и отчисления в фонд ведомства будут не просто сохранены, но и пересмотрены в сторону увеличения. Ведь стабильность — это прежде всего финансовая стабильность тех, кто обеспечивает порядок.

Это была уже слишком откровенная ставка. Однако Наумов кивал, явно довольный тем, как растёт цена.

Я позволил себе улыбнуться.

— Финансовая стабильность — вещь важная. Но ещё важнее — репутация, — я отложил вилку и посмотрел прямо на Якова Николаевича. — Вот, скажем, история с этими грошовыми газетными поклёпами на Базилевского. Мне неприятно видеть, как поливают грязью достойного человека. И я уверен, что многим уважаемым дворянам, чьё мнение вы так цените, это тоже не по нраву. Особенно тем, кто, как и я, не любит, когда интриги пытаются подменить собой реальные дела.

— О, эти статьи — сущая мерзость, — Наумов покачал головой и отправил в рот кусочек говяжьей вырезки. — Однако многие поверят, к сожалению.

Игнатьев благоразумно не вмешивался, предпочтя уделить внимание куску лосося на своей тарелке.

— Более того, — продолжал я, и мой голос стал тише, но приобрёл стальную твёрдость, — мне кажется, что подобные методы в конечном счёте вредят репутации всех, кто с ними связан. Даже косвенно. Ведь если сегодня льют грязь на одного, завтра могут полить и на другого. И тогда уже вряд ли помогут никакие, даже самые щедрые, финансовые вливания. Доверие — штука хрупкая.

Лицо Наумова помрачнело. Он понял намёк. Я не просто просил, я демонстрировал, что обладаю информацией и готов её использовать. Я показывал, что могу быть не просто просителем, а угрозой.

— Репутация… да, конечно, — пробормотал он, отхлёбывая коньяк.

— И потом, Яков Николаевич, — я наклонился чуть ближе, сокращая дистанцию, — давайте будем откровенны. Вы — человек системы. И система сильна, когда в ней есть порядок. Базилевский предлагает правила, которые будут одинаковы для всех. И которые гарантируют стабильность вам, вашей позиции, вашему ведомству. Не сиюминутную выгоду, а долгосрочную безопасность. Подумайте, что в конечном счёте выгоднее лично вам.

Я видел, как в глазах Игнатьева вспыхнула ярость. Он понимал, что я бью по его главному оружию — непредсказуемости. Я предлагал Наумову альянс, основанный на общих интересах выживания и стабильности.

Директор задумался, его пальцы нервно барабанили по столу. Он смотрел то на меня, то на Игнатьева. Борьба отражалась на его лице. Жадность тянула к щедрым обещаниям Альберта, но инстинкт самосохранения склонял чашу весов в мою сторону.

Наконец, он тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

— Вы… невероятно напоминаете отца, Владимир Александрович. Такой же прямолинейный. И, пожалуй, так же правы. Хаос, конечно, порой прибылен, но утомителен, — он повернулся к Игнатьеву и красноречиво на него посмотрел.

— Я… — начал было тот.

— Давайте просто поедим, господа. Я голоден, а настолько сложные разговоры безвозвратно портят аппетит, — вежливо заткнул его Наумов и весь обратился к вырезке. — Мне нужно обдумать всё, что я здесь услышал.

Игнатьев побледнел. Он молча встал, кивнул нам обоим, и вышел из кабинета, не сказав ни слова. Его уход был красноречивее любой тирады.

Я тоже поднялся.

— Благодарю за ужин, Яков Николаевич. И за конструктивную беседу. Я надеюсь, наше сотрудничество будет плодотворным. Мои люди свяжутся с вами завтра, чтобы обсудить детали по тому фонду.

— Да, да, конечно, — сказал Наумов. — Непременно.

Я вышел на прохладный ночной воздух. Сделал глубокий вдох.

Эта маленькая битва была выиграна. Я обезоружил Игнатьева и поставил Наумова перед выбором. И я был уверен, что он согласится сотрудничать с нами, поскольку боится последствий больше, чем жаждет денег Игнатьева.

Но я не испытывал эйфории. Альберт не сдастся. Он отступит, перегруппируется и нанесёт удар с другой стороны. Эта схватка в ресторане была лишь первой разведкой боем.

Война за Приамурье, война за будущее, лишь начиналась. И я понимал, что следующие сражения будут ещё ожесточённее.

Где-то в глуши

На следующий день

Очередной день рейда по предгорьям выдался на удивление тихим. Слишком тихим. Воздух, обычно звенящий от энергии аномалий, был неподвижным, словно перед грозой.

Михаил ехал впереди отряда, его металлическая рука сжималась и разжималась в такт конским шагам.

Секач, чья лошадь шла рядом, прервал молчание:

— Командир, вон за тем гребнем уже начинаются владения Карцевых. Дальше идти не стоит.

Михаил остановился и с насмешкой посмотрел на горизонт.

— Я и не собирался в гости к этой суке. Но видишь вон тот перевал? — он кивнул на узкое ущелье слева, откуда исходил едва заметный сиреневый отсвет. — Там разлом. Мы просто подойдём, пошумим, напугаем местную нечисть… и погоним её в том направлении, — он ткнул пальцем в сторону земель Карцевой. — Пусть сама разбирается с гостями.

На лице Секача, обычно невозмутимом, появилось явное неодобрение.

— Командир, это рискованно. Мы вышли на охоту, а не чтобы создавать проблемы другим дворянам. Барон…

— Барон дал добро на то, чтобы изгнать монстров с окрестных земель! — резко перебил его Михаил, и его голос прозвучал грубее, чем он хотел. — Мы этим и занимаемся. Или ты хочешь оставить эту стаю у нашего порога?

Он видел, что Секач не согласен. Дружинник неодобрительно молчал, и в его глазах читался протест.

— Я не смею противиться приказу, — произнёс он глухо. — Но я обязан буду доложить барону о наших действиях.

— Доложишь! — бросил Михаил. — А пока — выполняй! Или отправить тебя бежать следом за монстрами?

Он тут же пожалел о своих словах. Секач был верным воином рода, не заслуживающим такого обращения. Но чёртова ярость, копившаяся месяцами плена и унижения, затмевала разум.

Михаилу было плевать на устав и на последствия. Ему нужно было действие, нужен был хоть какой-то выход для этой разрушающей его изнутри ненависти.

Не говоря больше ни слова, он развернул коня и повёл отряд к ущелью. Дружинники молча отправились за ним.

Разлом висел в самом узком месте ущелья, мерцая неровным светом. Он был больше, чем те, что они встречали раньше, и казался… неестественно стабильным.

И тут, как только отряд приблизился, из сиреневой глубины портала шагнула фигура.

Сначала это была всего лишь тень. Но через мгновение она обрела форму.

Это был человек. Высокий, мощный, в потрёпанной одежде, с двустволкой за спиной. Его кожа отливала бледным металлическим блеском, а по рукам и шее ползли тёмные узоры. В его глазах горел голодный, нечеловеческий огонь.

— Мать честная… — прошептал один из дружинников. — Это же Зубр!

— Но что с ним стало? — выдавил другой.

— Кто это? — нахмурился Михаил.

— Враг, — процедил Секач.

Он мгновенно спрыгнул с лошади и сорвал с пояса артефактную маску. Когда он накинул её на лицо, его фигура стала полупрозрачной, а затем и вовсе растворилась в воздухе.

Зубр повернулся в их сторону. В глубине его чёрной растрёпанной бороды появилась ухмылка — острее ножа.

— Неужели я вижу одного из Градовых? — его голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. — И его верных людей? Ваши лица мне знакомы, ублюдки.

Он не стал доставать ружьё. Просто поднял руку. Воздух вокруг него затрепетал, и десятки острых осколков скальной породы и куски руды с грохотом вырвались на свободу, зависнув в воздухе. Затем они рванули вперёд с такой скоростью, что размазались в воздухе.

— В укрытие! — закричал Михаил, выбрасывая вперёд артефактную руку.

Перед отрядом возник ледяной щит. Он смог отбросить часть летящего металла, но сила удара была чудовищной. Михаил почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри механической конечности, и её пальцы дёрнулись, застыв в неестественной позе.

Один из осколков, отражённый им, вонзился в плечо Секача, вырвав того из состояния невидимости. Позади раздались крики боли. Михаил бросил взгляд назад и с ужасом увидел, что несколько людей и лошадей упали наземь. Часть снарядов Зубра обогнула его барьер и поразила их.

Оставшиеся в живых стреляли из арбалетов. Магические болты Зубр не мог подчинить, и уклонялся от них, или выставлял навстречу щиты из металла, который появлялся из воздуха. Точнее, из чистой маны.

Михаил, стиснув зубы, попытался контратаковать. Его кинжалы вырвались из-за пояса и полетели в сторону врага. Но Зубр лишь усмехнулся. Он щёлкнул пальцами, и летящие кинжалы остановились в сантиметре от его груди, дрожа в воздухе, а затем упали на камни.

— Детские игрушки, — проворчал он и снова взмахнул рукой.

На этот раз из земли прямо под ногами дружинников вырвались острые стальные шипы. Ещё два человека были подняты на них, их предсмертные возгласы заставили содрогнуться остальных. Секач, истекая кровью, пытался подобраться к противнику. Но по воле того тесаки вырвались из рук дружинника и обрушились на него же.

Секач снова активировал маску и исчез. Его выдавали лишь капли крови, падающие из пустоты на листву. А тесаки вдруг ринулись в сторону Михаила.

В ответ он ударил льдом. Тот окутал клинки, и они упали на землю, превратившись в ледяные глыбы с рукоятями.

— Занятная игрушка, — прохрипел Зубр и вытянул ладонь, растопырив пальцы.

Миша почувствовал, что артефактная рука больше ему не принадлежит. Опутанная нитями чужой магии, она выкручивалась и трещала. В месте сцепки с культёй вспыхнула невыносимая боль, и Градов закричал, чем заставил противника насмешливо улыбнуться.

Но тут Зубр резко повернулся, отпустив руку Михаила. Тот выпал из седла на землю, наполовину ослеплённый болью. Сквозь кровавую мглу перед глазами он увидел, как рядом с монстром — назвать врага человеком не получалось даже в мыслях — возник Секач.

Он ударил Зубра в лицо кулаком, и тут же вогнал нож ему в грудь. Зубр зарычал и мощным ударом отправил Секача на землю.

— Сука, — прохрипел монстр, держась за рукоять торчащего из груди ножа. — Ладно, ещё увидимся… Скоро!

Он пнул лежащего Секача и скрылся в портале.

Разлом исчез.

Михаил с трудом приподнялся и огляделся.

Все были мертвы. Все, кроме него и Секача. Михаил чувствовал жгучую боль в бедре — какой-то осколок его всё же зацепил. Артефактная рука висела, вывернутая в локте, и больше не подчинялась.

В наступившей тишине Михаил с ужасом осознал всю глубину своего провала.

Он посмотрел на Секача, который, бледный от потери крови, пытался перевязать свою рану. Подполз к нему и одной рукой кое-как помог наложить повязку.

— Прости… — прохрипел Михаил. — Я… я натворил глупостей. Это гораздо серьёзнее, чем мы думали. Надо срочно возвращаться. Предупредить Владимира.

Секач, не говоря ни слова, начал обрабатывать его рану на бедре. Его лицо было мрачнее тучи. Он только раз глянул в сторону погибших дружинников и покачал головой.

— Не доберёмся, командир, — хрипло проговорил он. — Провизии нет. Мы ранены. Конь только твой остался. Мы умрём по дороге от ран и голода. Или нас порвут монстры.

Михаил с отчаянием оглядел ущелье, усеянное телами его людей. Он чувствовал, как последние силы покидают его. Дружинник был прав.

— Что же нам делать? — прошептал он, уже не скрывая отчаяния.

Секач тяжело поднял голову и посмотрел туда, куда всего час назад Михаил хотел загнать монстров. В сторону владений Карцевой.

— Остаётся лишь один вариант…

г. Владивосток

На следующее утро

Следующим утром я снова был в особняке Филиппа Евгеньевича. Атмосфера здесь, в его доме, всегда был особенной. Каждый предмет лежал на своём месте, книги в стеллажах были выровнены по корешкам с геометрической точностью, а ковёр на полу, казалось, никогда не знал ни одной случайной складки. Даже солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тюль, ложились ровными прямоугольниками, словно и они подчинялись незримому уставу этого дома.

Слуга Семён, поразительно бесшумный, внёс в кабинет поднос с чаем, расставил фарфоровые чашки с математической точностью и тихо удалился.

За столом, кроме меня и Базилевского, сидел Артур. Молодой юрист выглядел уставшим, но собранным, его портфель лежал рядом на стуле, а на коленях — папка со свежими газетами.

— Итак, — начал Филипп Евгеньевич, снимая очки и методично протирая их платком. — Враг сделал свой ход. Не самый изящный, но эффективный. Грязь, как известно, липнет хорошо, даже если её сразу отскребать.

— Отскребать — мало, — сказал я, отодвигая от себя газету с очередным омерзительным заголовком. — Нужно заставить того, кто её бросил, вытереть всё самому и публично извиниться.

— Теоретически — да, — кивнул Базилевский. — Но как? Официальные опровержения будут выглядеть как оправдания. Суды — долго. А время работает против нас.

— Значит, нужно атаковать, — спокойно заключил я. — Но не в лоб. Артур, как продвигается поиск «дружественных» изданий?

Артур оживился, открыв свою папку.

— Есть два варианта. «Деловой Владивосток» — газета солидная, но тираж не самый большой. И «Приамурские вести» — менее респектабельная, но её читает как раз та самая масса, которая клюнула на статью про Филиппа Евгеньевича. Редактор «Вестей» слывёт человеком амбициозным и не чурающимся скандалов. Думаю, он может быть полезен.

— Отлично, — я одобрительно кивнул. — Готовьте материалы. Мы будем задавать вопросы. Кто стоит за клеветой на одного из кандидатов? Кому выгодно очернить человека с безупречной репутацией? Почему атакуют именно того, кто предлагает ясный план восстановления, а не интригана, чьи связи с разорённым родом Муратова ни для кого не секрет?

Я посмотрел на Базилевского.

— Филипп Евгеньевич, вам придётся дать пару интервью. Спокойных, взвешенных. Говорите не о себе, а о деле. О том, как поднять регион. Контраст с грязными намёками должен быть разительным.

— Понимаю, — юрист кивнул, его пальцы нервно постукивали по столу. — Я постараюсь.

— Этого недостаточно, — добавил я. — Нужно активизировать агитацию на местах. Кстати, утром пришло письмо от Артёма.

Оба юриста посмотрели на меня с интересом.

— Он наконец-то договорился о личной встрече с бароном Ковалёвым. Тот, как вы знаете, держится в стороне, но его голос в совете имеет вес.

— Это был бы серьёзный прорыв, — закончил мысль Базилевский. — Ковалёв уважаем. Его пример может стать сигналом для других неопределившихся.

Мы ещё час детально прорабатывали план. Артур должен был встретиться с редакторами, подготовив для них информационные поводы. Базилевский — отточить свои тезисы для предстоящих выступлений. А я… мне предстояло обеспечить тылы и быть готовым к новой атаке Игнатьева, которая наверняка последует.

— Хорошо, — я подвёл черту. — План утверждаем. Артур, действуйте.

Молодой человек быстро собрал свои бумаги, кивнул нам и почти бегом направился к выходу.

Когда дверь за ним закрылась, воцарилась тишина. Семён снова возник как из-под земли, чтобы долить нам чай, и вновь пропал. Мы с Базилевским остались одни.

Филипп Евгеньевич снял очки, потёр переносицу и тяжело вздохнул. В его обычно бесстрастном взгляде читалась усталость.

— Знаете, Владимир Александрович, — произнёс он тихо, — эта гонка начинает изматывать. Бесконечные интриги, необходимость постоянно следить за словами… Иногда мне кажется, что я снова в суде, но на процессе, где нет ни судьи, ни закона, а есть только жажда власти у одних и цинизм у других.

Он помолчал, глядя на свой недопитый чай.

— Но я не жалуюсь. Я сам сделал выбор, и готов бороться. Просто… — он поднял на меня взгляд, и в нём впервые за всё время я увидел не только расчётливого юриста, но и уставшего, немолодого уже человека. — Я просто рад, что вы на моей стороне. Ваша поддержка и ваша решимость придают сил.

— Мы доведём дело до конца, Филипп Евгеньевич, — сказал я твёрдо. — Мы обязаны. Слишком многое поставлено на карту.

В этот момент в кабинете пронзительно зазвонил стационарный телефон — массивный чёрный аппарат на отдельном столике. Базилевский вздрогнул, словно от выстрела, затем встал и подошёл к аппарату.

— Алло? Да, это Базилевский, — его голос прозвучал привычно-деловым, но я видел, как напряглась его спина. Он слушал несколько минут, не перебивая, и я заметил, как кровь отливает от его лица. Его пальцы, державшие трубку, побелели. — Я… понимаю. Благодарю вас за информацию. Да, обязательно. До свидания.

Он медленно, будто в замедленной съёмке, положил трубку на рычаг. Затем обернулся ко мне.

— Владимир Александрович, — его голос дрогнул, чего я за ним никогда не замечал. — Есть новости. Во Владивосток на днях прибудет специальный представитель из столицы. Человек от Совета Высших.

Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость сказанного.

— Похоже, что они намерены вмешаться в происходящее…

Глава 10 Гости

Граф Муратов сидел в своём кабинете, погружённый в мрачное оцепенение. Перед ним на столе, том самом, за которым поколения его предков вершили судьбы, лежали не указы и проекты, а свидетельства полного и окончательного краха.

Папка за папкой, письмо за письмом — расторгнутые контракты, отказы в кредитах, уведомления о выходе из совместных предприятий. Каждый лист был похож на надгробный памятник амбициям графа.

«В связи с изменившимися обстоятельствами…» — лицемерные уроды.

«Считаем дальнейшее сотрудничество нецелесообразным…» — трусы, которые ещё вчера лизали его сапоги.

Муратов сжал кулак, и шрам на бедре, оставленный шпагой Градова, отозвался тупой болью. Фантомной, как и всё его былое могущество.

Отчаяние, густое и липкое как смола, подступало к горлу. Рудольф поправил воротник рубашки и прочистил горло.

Он не верил. Не мог поверить. Как этот мальчишка, этот выскочка сумел повергнуть альянс?

Нет. Муратову не изменила удача. Его предали. Все вокруг предали.

Его род был растоптан. Очаг Муратовых, некогда могучий, едва теплился. Рудольф не знал, как они выкарабкаются. Контрибуция, наложенная Градовым, висела тяжким грузом. Земли, доходы, влияние — всё утекало сквозь пальцы.

И тень Неверова, которая теперь отказывалась покидать мысли графа… Когда Рудольф сжигал лицо барона, то не чувствовал жалости. Лишь на миг, когда вопль смолк, его пронзила мысль: «Что теперь?»

У Неверова остался наследник Алексей. Молодой, горячий, полный ненависти. Он не останется в стороне. Рано или поздно он поднимет голову. И у него будет законный повод для мести.

А ещё этот змей, Игнатьев. Бывший советник. Тот, кого создал Муратов, и тот, кто стал его же палачом. Графу доложили, что убийца, посланный к Игнатьеву, провалился. Более того — ему помешал сам Градов.

Снова Градов! Сначала отец, теперь сын. Они стояли у Рудольфа на пути, как скала. Стали причинами всех бед его рода.

Дверь в кабинет бесшумно открылась. Вошла Анна. Её лицо, всегда гордое и невозмутимое, сейчас было бледным, с тенями под глазами.

— Рудольф. Долго ты ещё собираешься сидеть здесь, в темноте, и пережёвывать своё горе? Это не поможет.

— Что же поможет? — голос Муратова прозвучал хрипло и устало.

— Ты должен жить, — супруга подошла к нему и положила руку на плечо. Её прикосновение казалось невыносимо тяжёлым. — Ради меня. Ради нашего рода. Муратовы не сдаются. Мы можем быть сломлены, но мы не согнуты.

Он резко встал, отбрасывая её руку.

— Не согнуты? — он засмеялся, и смех вышел горьким и неуклюжим. — Анна, нас не просто согнули. Нас расплющили! Выставили на посмешище! Я, Рудольф Муратов, стоял на коленях перед потомком какого-то проходимца! И ты говоришь о том, чтобы не сдаваться? Мы уже сдались!

Граф видел, как Анна вздрогнула, но не отступила. Её глаза наполнились слезами, но она смахнула их одним решительным движением.

— Я говорю о том, чтобы выжить. Чтобы дождаться своего часа. Ты силён, Рудольф. Сильнее, чем думаешь. Ты просто… допустил ошибку.

— Ошибку? — он снова рассмеялся, ещё горше. — Я доверился змее, позволил Игнатьеву привести меня к этому краху! Это не ошибка, Анна, это глупость. Моя глупость!

Рудольф отвернулся, глядя в окно на укрытый вечерним сумраком сад. Гнев, жгучий и бесплодный, кипел в нём. А под ним скрывалось другое чувство — стыд. Перед женой, перед сыном, перед всеми, кто ему верил. Перед солдатами, которые сражались и погибали — как выяснилось, зря. Даже перед бароном фон Бергом, который во всём доверял ему и пришёл к ещё большему краху, чем Муратов.

— Прости, — прошептал Рудольф не оборачиваясь. — Я не должен срываться на тебе. Ты… ты единственное, что у меня осталось.

— У тебя остались мы, — тихо поправила его Анна и обняла сзади, положив голову на плечо. — Я и Евгений. И мы верим в тебя.

В этот момент в дверь раздался осторожный стук. Анна на шаг отошла от мужа, а он велел:

— Войдите.

В кабинете появился старый дворецкий.

— Ваше сиятельство, гонец от барона Неверова. Письмо.

Неверов. Так скоро.

Муратов кивнул, и слуга положил на стол конверт с ненавистной печатью.

Рудольф вскрыл его и быстро пробежал глазами по наглым, самоуверенным строчкам. Алексей Неверов, этот щенок, требовал исполнения «прежних договорённостей» — брака с его племянницей Анфисой.

Да как этот сопляк осмеливался требовать кровь его рода!

Ярость затмила зрение. Граф схватил ручку и на чистой стороне письма рывками написал всего одно слово: «НЕТ». Он не стал утруждать себя вежливостями. Пусть этот выскочка понимает всё с полуслова.

— Рудольф, — встревоженно сказала Анна, — не будет ли последствий? Он молод и зол на тебя. Может наделать глупостей.

— Я к ним готов, — отрезал Муратов, отдавая письмо дворецкому. — Но если этот щенок думает, что получит нашу кровь и связь с нашим Очагом, он жестоко ошибается.

Анна молча подошла к нему и снова взяла за руку.

— Пойдём, Рудольф. Прогуляемся по саду. Воздух тебе поможет.

Он позволил ей вывести себя из кабинета. Супруги вышли в вечерний сад. Воздух был прохладен, пахло влажной землёй и увядающими цветами.

Всё здесь, до последней травинки, принадлежало роду Муратовых. И одновременно — уже нет. Всё было под надзором Градова.

Они шли молча. Анна держала мужа под руку, а он смотрел на знакомые очертания деревьев, на тёмную громаду своего дома. Тяжёлые мысли не оставляли его.

Да, он был повержен. Унижен. Разорён. Но он всё ещё дышал. Всё ещё был главой рода. И пока он жив, ничто не было кончено.

Каждый, кто привёл Рудольфа к этому поражению, должен был ответить. Неверов-младший — со временем, если посмеет задумать месть. Но главный злодей, архитектор его падения — Игнатьев. Мысль, что этот подонок может стать генерал-губернатором, была невыносима. Это стало бы последним, окончательным надругательством над родом Муратовых.

И тут, словно холодная капля, в его воспалённый мозг упала мысль. Чудовищная, невыносимая, но логичная. Если Игнатьев — враг, и если он метит на пост, который не должен получить… то его противник — временный союзник Муратова.

Нет, он не простит Градова. Никогда. Но он может использовать его. Или даже помочь ему.

Помочь уничтожить Игнатьева.

Чтобы этот змей не смеялся последним. Чтобы плоды, которые он пожнёт, отравили его.

Рудольф остановился и посмотрел на Анну. В сумерках её лицо казалось особенно прекрасным.

— Ты права, дорогая, — тихо сказал Муратов. — Ничто не кончено. Просто игра изменилась. И я знаю, каким должен быть следующий ход.

Она смотрела на него с вопросом в глазах, но ничего не спрашивала. Она доверяла ему.

Пусть Градов празднует победу. Пусть думает, что сломал Муратовых. Но пока Рудольф жив, он будет бороться.

И если для того, чтобы уничтожить одного врага, придётся на время протянуть руку другому… что же. В политике иногда приходится заключать временные союзы даже с сущими монстрами, чтобы победить большее зло.

А Игнатьев был большим злом. И он должен был пасть.

Даже если для этого придётся помочь Градову.

г. Владивосток

Автомобиль стоял в тени у вокзала Владивостока. Мотор был заглушён. Сидящий за рулём Ночник напоминал изваяние — только взгляд внимательно стрелял туда-сюда.

Я смотрел через затемнённое стекло на непривычно пустую привокзальную площадь. Её оцепили солдаты имперской гвардии в парадной форме. Они стояли неподвижно, создавая живой коридор от самых дверей вокзала до чёрного лимузина с имперскими флажками на капоте.

Вскоре на перрон плавно въехал и замер состав, непохожий на обычные пассажирские поезда — несколько тёмно-синих, строгих вагонов с позолоченными гербами. Из них высыпалась дополнительная охрана, заняв позиции. И лишь затем из центрального вагона появился главный пассажир. Князь Василий Охотников.

Дорого одетый мужчина лет пятидесяти, в безупречном пальто и с тростью в руке. Его движения были спокойны и полны неоспоримой власти. Его сразу же окружила плотная группа телохранителей.

Мужчина постоял несколько секунд, оглядываясь с каким-то разочарованием. Словно он ждал ковровую дорожку, а получил лишь промоченный дождём перрон.

Слуга распахнул над его головой зонт, и только затем мужчина степенным шагом двинулся вперёд.

Я открыл дверь автомобиля и вышел. Ночник, сидевший за рулём, сделал движение, чтобы последовать за мной, но я коротким жестом остановил его. Это нужно было сделать одному.

Мой путь преградили двое гвардейцев, скрестив винтовки.

— Проход закрыт.

Я не остановился, продолжая идти ровным шагом.

— Барон Владимир Градов. Прошу освободить дорогу.

Моё имя произвело даже большее впечатление, чем я рассчитывал. Солдаты замешкались, и в эту секунду я был уже рядом. Я посмотрел каждому из них в глаза, и бойцы поспешили выполнить мою просьбу — которая, впрочем, звучала скорее как приказ. Они нерешительно опустили винтовки и отступили, и я прошёл между ними.

Князь уже собирался садиться в лимузин, но заметил моё приближение. Его телохранители напряглись, но он поднял руку, останавливая их. Охотников с интересом прищурился, как будто бы узнал меня — хотя мы, конечно, ни разу не виделись.

— Добро пожаловать во Владивосток, Василий Михайлович, — произнёс я, останавливаясь в двух шагах от него. — Барон Градов, рад знакомству.

— Благодарю, — его голос был ровным, без тени удивления или волнения. — Барон Градов, значит. Меня предупредили, что вы человек решительный, но чтобы настолько… Я ожидал нашей встречи, правда, несколько в иной обстановке.

— Жизнь полна сюрпризов, — ответил я. — Считайте это жестом уважения. Рад первым приветствовать вас в столице нашего генерал-губернаторства.

Охотников едва заметно улыбнулся.

— Спасибо, Владимир Александрович, спасибо.

— Могу ли я надеяться на короткий разговор? — прямо спросил я.

— Безусловно, но не сию минуту. Нам ещё предстоит увидеться, барон. Сейчас же я устал с дороги. Позвольте предложить вам компромисс — присоединиться ко мне за ужином завтра вечером. В поместье генерал-губернатора.

Это было неожиданно. Поместье Высоцкого… Теперь пустующее.

— Вы остановились там? — невозмутимо поинтересовался я.

— Да, — кивнул Охотников. — И останусь там на какое-то время. Завтра ровно в восемь, не опаздывайте. Увидимся.

Он кивнул мне, развернулся и, не дожидаясь ответа, сел в лимузин. Охрана быстро последовала его примеру, и кортеж плавно тронулся.

Я вернулся к своему автомобилю. Ночник смотрел на меня с безмолвным вопросом.

— За город, — сказал я, садясь на сиденье. — Нужно связаться с поместьем.

— Ох уж эти технические города, — прошептал дружинник, заводя мотор. — В магических оно всё как-то проще.

— Для нас — да. Но приходится играть по сложным правилам.

Мы выехали за пределы Владивостока, пока не нашли скромную придорожную таверну, стоявшую одиноко среди полей. Технополе города здесь было слабее, его постоянный гул в сознании почти стих.

— Иди, выпей чаю, — кивнул я Ночнику, указывая на таверну. Сам же отошёл подальше от дороги, в сторону одинокого дерева.

Закрыв глаза, я сосредоточился. Мысленно потянулся к ворону, оставленному в поместье. Через несколько секунд в сознании появился образ сестры.

— Владимир? — прозвучал голос Татьяны. — Всё в порядке?

— Конечно, Таня, — ответил я через птицу. — Наблюдаю за столичными гостями. Как дела дома?

— Всё идёт своим чередом, — её тон стал мягче, тень беспокойства пропала. — Люди работают, восстанавливают разрушенное за время войны. Мир и благодать, — Таня улыбнулась.

— От Миши нет вестей?

— Пока нет. Если честно, я беспокоюсь за него. Идти с маленьким отрядом в глушь, когда монстров стало появляться так много… Кстати, вчера на западе от наших земель появилось несколько больших тварей! Но Никита и тот офицер, которого прислал граф Яровой, быстро решили проблему.

— Отлично. А с Мишей всё будет в порядке, не переживай. Он восстановил свои магические силы и справится с любой угрозой, — уверенно произнёс я.

Хотя на самом деле не был так уж уверен в этом. И дело было не в силе брата, а в том, насколько безрассудно он желал ввязаться в драку.

— Ох, и я… — Таня запнулась, — начала подготовку к свадьбе. Станислав просто невыносим, ему не терпится.

Я не смог сдержать улыбки. После всей крови и хаоса мысль о свадьбе казалась глотком свежего воздуха.

— Это правильно. И, думаю, мы можем совместить вашу свадьбу и официальное празднование победы. От нас этого ждут. Народу нужно показать, что жизнь налаживается.

— Я согласна! — радостно воскликнула Татьяна. — Это будет большой праздник, мне уже не терпится!

— Тогда я могу рассчитывать, что ты возьмёшь на себя всю подготовку? Угощение, украшения, музыканты и всё, что положено.

— Конечно! Буду готовиться. Главное, возвращайся целым.

— Не сомневайся, — пообещал я и оборвал связь.

Вернувшись в таверну, я застал Ночника за столом, где перед ним лежала свежая газета. Он молча указал на неё пальцем. Это были «Приамурские вести». На второй полосе красовалась статья под заголовком: «Кто стоит за клеветой на кандидата Базилевского?»

Я сел за стол и прочитал статью. Всё было сделано мастерски — ни одного прямого обвинения, лишь намёки, риторические вопросы, отсылки к «тёмным силам, заинтересованным в хаосе». Идеально. Я был доволен работой Артура.

— Коллегия адвокатов Приамурья сегодня утром выпустила официальное обращение в защиту Филиппа Евгеньевича, — шёпотом сообщил Ночник. — Подписались двадцать семь человек. Респектабельные господа, насколько я понял.

— Хороший ход, — кивнул я. — Это подрывает доверие к грязи. Поехали обратно, в контору к Филиппу Евгеньевичу. Нужно обсудить следующий шаг.

Мы вернулись в город и подъехали к зданию, где Базилевский развернул свой временный штаб. Едва мы вошли в приёмную, как к нам подошёл незнакомый мужчина в скромном, но качественном костюме. Он поклонился.

— Барон Градов? Меня зовут Сергей. Я представляю интересы его сиятельства, графа Рудольфа Муратова.

Это было несколько неожиданно. Муратов? Присылает своего человека сюда? Зачем?

— Слушаю.

— Граф поручил передать, что он желает побеседовать с вами лично. Он считает, у вас имеются… общие враги. И предлагает обсудить возможное сотрудничество.

В голове мгновенно пронеслись все возможные варианты. Ловушка? Провокация? Или отчаянная попытка поверженного найти опору в лице одного врага, чтобы уничтожить другого? В данном случае — Игнатьева.

Я подумал несколько секунд. Отказываться смысла не было — Муратов уже признал поражение в войне и приступил к выполнению обязательств. Упускать потенциально полезный козырь я не собирался.

— Хорошо, — сказал я. — Передайте графу, что я согласен на встречу. Но при одном условии — он приедет сюда, во Владивосток. На нейтральную территорию. Я обеспечу безопасность.

Посланник кивнул.

— Я передам. Граф будет вам благодарен.

Он ещё раз поклонился и удалился.

Я остался стоять в центре приёмной, глядя в пустоту. Как интересно всё это в дворянских интригах. Ещё вчера Муратов был моим злейшим врагом, человеком, которого я мечтал уничтожить. А сегодня он предлагает союз против другого. Друзья и враги меняются местами, стоит лишь моргнуть.

А это значит, что нет ни друзей, ни врагов. Есть лишь временные союзники и сиюминутные интересы. Верить в этой игре можно только себе. Всё остальное — прах.

Поместье графини Карцевой

Следующим утром

Проснувшись, Эмилия Карцева лениво потянувшись на шелковых простынях. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь тяжёлые портьеры, золотило сумрак спальни.

Пока она потягивалась, одеяло соскользнуло с её обнажённой груди. Графиня посмотрела в зеркало и улыбнулась отражению. Покрутилась так и эдак, принимая как можно более соблазнительные позы, с каждой новой всё более удивляясь — неужели она действительно настолько красива?

Её тело — это была не просто плоть, а идеально выверенный инструмент власти и соблазна. Плавные изгибы талии, округлые, упругие бёдра, высокая, гордая грудь. Каждый мускул, каждая линия были воплощением гармонии.

Эмилия провела ладонями по бёдрам, запрокинула голову, позволяя волосам рассыпаться по подушке. Эта красота была её доспехами и оружием, перед которым пали десятки мужчин, считавших себя сильными.

И, как назло, в голову снова полезла мысль о нём. О Владимире Градове. Нахмурившись, Эмилия отвернулась от зеркала, потянулась к столику, где стоял хрустальный графин с водой, и налила себе стакан. Холодная влага ненадолго остудила внутреннее раздражение.

«До чего же он меня бесит, — яростно подумала Карцева, с силой ставя стакан обратно на столик. — Бесчувственный чурбан!»

Любой другой на его месте уже бы захлебнулся слюной, пытался добиться её расположения, согласился бы на что угодно в надежде на благосклонность. А этот барон с золотыми, но холодными, как зимнее небо, глазами… Он смотрел на неё без тени подобострастия или вожделения. Как на шахматную фигуру. Полезного, но потенциально опасного союзника. Ничего более.

Мысль о том, чтобы соблазнить его, пробраться за его стальные укрепления, заставить этот холодный разум пылать страстью, давно переросла простую амбицию. Это стало навязчивой идеей, игрой, в которой Карцева не могла позволить себе проиграть. От этого её самомнение, её уверенность в своей неотразимости, получала болезненные уколы.

Ей хотелось сломать невозмутимость Градова, увидеть, как в его глазах вспыхнет хоть какая-то искра — похоть, ярость, что угодно кроме этого вечного спокойствия.

Острожный стук в дверь вырвал графиню из размышлений.

— Войдите, — лениво бросила она, наскоро прикрывшись.

Дверь открылась, и в комнату робко вошла служанка, опустив глаза.

— Ваше сиятельство, простите за беспокойство, — девушка сделала реверанс. — Стража на севере владений задержала двух бродяг. Они ранены. Кое-как держатся на ногах. Говорят что-то о монстрах… и на них форма дружины Градовых.

Эмилия медленно повернулась к служанке, и на её лице расцвела медленная, заинтересованная улыбка.

«Снова Градовы… — пронеслось у неё в голове. — Неужели никогда от них не будет покоя?»

— Привести в малый зал, — распорядилась она. — Я сама с ними поговорю.

Служанка кивнула и выскользнула из комнаты. Эмилия медленно встала и направилась к своей гардеробной. Шёлковый халат, который она набросила на плечи, лишь подчёркивал соблазнительные изгибы её фигуры, а не скрывал их.

Она подошла к туалетному столику, не торопясь, принялась приводить себя в порядок. Несколько движений кисточкой с румянами, лёгкий взмах туши для ресниц — и её красота заиграла новыми, ещё более яркими красками. Затем начался долгий и важный ритуал выбора наряда.

Карцева перебирала платья одно за другим, оценивая их в полный рост в зеркале. Всё должно было быть идеально. Даже для раненых солдат. Особенно для них. Они должны были увидеть богиню, явившуюся им в самый отчаянный час.

Наконец, выбор Эмилии пал на лёгкое платье бордового оттенка, с глубоким вырезом, подчёркивающим грудь, и узким поясом, туго стягивающим талию. Ткань мягко облегала бёдра, оставляя достаточно пространства для воображения. Идеальный баланс между элегантностью и соблазном.

Спустившись в малый зал, Карцева застала там двух мужчин. Они стояли посреди комнаты в грязной, изорванной и покрытой кровью форме. Один, коренастый, с обветренным и жёстким лицом, опирался на плечо товарища. У второго на месте правой руки был лишь короткая, грубо замотанная рукавом культя.

Однорукий солдат из дружины Градовых? Хм-м, интересно. Михаил, брат Владимира, тоже потерял правую руку. Если точнее, её отобрал отец Эмилии.

Или Михаилу отрубили левую руку? Впрочем, на войне много кто лишился конечностей. Какая разница?

Эмилия скользнула взглядом по однорукому. Больше всего её заинтересовало его лицо — искажённое болью, но с правильными, почти аристократическими чертами, и глаза, в которых бушевала целая буря.

Она медленно обошла грязных солдат, как пантера добычу. Её платье издавало еле слышный, изысканный шелест при каждом движении.

— Ну, что же у нас тут? — томно спросила она. — Выходит, вы из дружины барона Градова? И попали в беду на моей земле?

Коренастый мужчина, собравшись с силами, выпрямился насколько мог.

— Меня зовут Максим Стрелецкий, ваше сиятельство, — прохрипел он. — Лейтенант дружины барона. А это… Андрей. Наш отряд был разбит монстрами в ущелье к северу отсюда. То были не обычные твари… там был кто-то другой. Человек, но в то же время и не человек. Его силы… мы никогда такого не видели.

— Он владеет элементом Металла, — сипло, сквозь зубы, выдавил тот, кого назвали Андреем.

Его взгляд, тяжёлый и колкий, впился в Эмилию. Она почувствовала его на себе, будто физическое прикосновение.

Максим кивнул и как будто чуть сильнее стиснул плечо товарища.

— Мы просим помощи, графиня. Прошу, вылечите наши раны и дайте лошадей. Мы должны добраться до своих, предупредить своего барона. Уверен, он не останется в долгу перед вами.

Эмилия сделала вид, что размышляет, слегка склонив голову набок.

«Владимир будет чувствовать себя должным, — промелькнуло у неё в голове. — Спасение его людей, да ещё на моей земле…»

— Конечно, я помогу, — наконец, произнесла она. — Не могу же я оставить в беде дружинников столь… уважаемого мной барона. Вы можете отдохнуть, вымыться, переодеться. Вами займутся мои целители. После чего вам предоставят лошадей, и вы сможете отправиться домой.

— Благодарим, ваше сиятельство, — голос Максима прозвучал с усталым облегчением.

Эмилия перевела взгляд на молчавшего Андрея. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались физическая боль, ярость и что-то ещё, более примитивное и знакомое ей. Он смотрел на неё так, будто хотел одновременно придушить и облапать.

Восхищение и похоть, смешанные с лютой, животной ненавистью. Такой коктейль эмоций был ей хорошо знаком.

— А ваш спутник не из разговорчивых, верно? — с лёгкой насмешкой спросила графиня, обращаясь к Максиму, но не сводя глаз с Андрея.

Тот стиснул зубы так, что на скулах выступили белые пятна. Его единственная рука сжалась в кулак.

— Спасибо, — выдавил он, и это слово прозвучало как плевок.

Эмилия улыбнулась ещё шире. Её это забавляло.

— Милые вы мои, — сказала она. — Поблагодарите позже. Есть одно небольшое условие. Сначала вы проводите меня и мой отряд к тому месту, где всё это случилось. Я сама хочу взглянуть на этого монстра в облике человека. Мне стало чрезвычайно интересно.

— Ваше сиятельство, это слишком… — начал Максим.

— Возражения не принимаются, — взмахнула рукой Карцева.

Она повернулась и пошла к выходу, чувствуя, как тот двойной, похотливо-ненавидящий взгляд Андрея жжёт ей спину. И странное дело — это странное, противоречивое сочетание её не просто забавляло. Оно щекотало нервы, будоражило кровь. В нём была опасность, вызов и необузданная энергия, так контрастирующая с холодным равнодушием Владимира Градова.

Эмилия поймала себя на мысли, что это её… возбуждает.

Глава 11 Ненависть

Мы ехали в поместье генерал-губернатора на автомобиле Базилевского. За стёклами проплывали улицы Владивостока, но я почти не видел их. Всё моё внимание было поглощено Филиппом Евгеньевичем, сидевшим рядом.

Он нервничал. То теребил новые запонки, то поправлял идеально завязанный галстук, будто он вдруг начал душить его.

— Владимир Александрович, вы уверены? — его голос прозвучал чуть выше обычного. — Князь Охотников, говорят, человек с причудами. Непредсказуемый. Что он может для нас приготовить? Открытую конфронтацию? Публичное унижение?

— Успокойтесь, Филипп Евгеньевич, — сказал я ровно. — Если бы Совет Высших желал нас задавить, они просто издали бы указ, не утруждая себя объяснениями. Сам факт того, что Василий Михайлович здесь, говорит о многом.

— О чём же именно?

— О том, что Высшие хотят разобраться в ситуации. Они видят, что регион — на пороховой бочке. У них есть два варианта: либо залить всё кровью, потратив кучу ресурсов и получив очаг сопротивления, либо найти некое лучшее решение. Охотников здесь именно для этого. Чтобы оценить, кто из нас может дать региону стабильность.

Мои слова, казалось, немного успокоили Базилевского. Он глубоко вздохнул, выпрямил спину и кивнул.

— Разумеется, вы правы. Нужно просто сохранять хладнокровие. Сам не пойму, почему так нервничаю! Мне не впервой встречаться с высокопоставленными людьми.

— Но вы впервые встречаетесь с ними, как будущий генерал-губернатор, — я улыбнулся.

Филипп Евгеньевич улыбнулся в ответ.

— Да, похоже, причина именно в этом.

Я снова отвернулся к окну. Внутри себя я не был так уверен, как пытался выглядеть для Базилевского. Охотников был фигурой знаковой. Не просто чиновник, а аристократ старой закалки, известный своим острым умом и не менее острым языком. Его миссия действительно могла быть ознакомительной. Но она же могла быть и последним предупреждением.

Автомобиль плавно свернул с главной улицы и покатил по замощённой булыжником аллее, ведущей к резиденции генерал-губернатора. Само поместье было выдержано в строгом, почти классическом стиле — колонны, высокие окна, минимум украшений. Символ твёрдой имперской власти, лишённый вычурности.

Наш автомобиль едва остановился у высокого крыльца, как следом за ним бесшумно подкатила ещё одна машина. Из неё, словно тень, появился Альберт Игнатьев. Он выглядел безупречно: сшитый явно на заказ чёрный костюм, начищенные до зеркального блеска туфли, даже новые перчатки. Чистые, белые — поразительный контраст с тем, какие грязные методы использовал бывший советник Муратова.

Мы вышли на улицу почти одновременно, оказавшись в нескольких шагах друг от друга. Между нами сразу будто натянулась струна враждебности.

— Барон Градов, — Игнатьев слегка склонил голову. — Какая неожиданная встреча. И Филипп Евгеньевич! Рад видеть вас в добром здравии, несмотря на все эти гнусные газетные выдумки.

Базилевский лишь кивнул, сжав губы. Я же позволил себе улыбнуться в ответ.

— Господин Игнатьев. Вы, как всегда, пунктуальны. И, кажется, уже полностью оправились от недавнего… инцидента. Рад видеть.

Его глаза сузились на долю секунды. Напоминание о спасении и том ужине, где он был унижен, явно задело его.

— О, благодарю, Владимир Александрович. Жизнь в наше неспокойное время полна неожиданностей. И, как показало то печальное событие, враги могут подстерегать где угодно. Даже у порогов самых респектабельных заведений.

— Истина, — кивнул я. — Но, как известно, кто предупреждён — тот вооружён.

— Вряд ли я мог быть предупреждён о попытке убийства. А вот ваше появления выглядело будто дар небес, — глаза Игнатьева словно покрылись коркой льда.

— Да. Страшно подумать, что бы случилось, если бы я не решил в тот вечер с вами встретиться. Может, мне стоило просто понаблюдать за развязкой?

— Тогда борьба за пост стала бы для вас совсем скучной.

— Возможно, именно поэтому я и решил вас спасти, — усмехнулся я. — В любом случае, советую быть бдительным.

— Будьте уверены, — улыбнулся Альберт, — я всегда внимательно слежу за тем, что происходит вокруг. И за теми, кто меня окружает. Порой самые неожиданные союзы могут принести плоды.

— Как и самые неожиданные разоблачения, — закончил я. — Но, кажется, нас ждут.

Мы вошли в здание. На пороге нас встретил дворецкий и проводил в просторную гостиную, где уже собрались двое.

Князь Охотников сидел в глубоком кресле у камина. Рядом с ним на диване разместился Яков Николаевич Наумов, чьё лицо сияло подобно отполированному яблоку. Они тихо беседовали, но разговор оборвался, едва мы переступили порог.

— А, вот и наши главные действующие лица! — Охотников поднялся нам навстречу.

Он пожал мне руку, затем — Базилевскому. Его рукопожатие было твёрдым, но не вызывающим.

— Барон Градов. Господин Базилевский. Рад видеть. Мы как раз вспоминали вашего отца, Владимир Александрович. Незаурядный был человек.

— Благодарю, ваше сиятельство, — ответил я. — Он часто говорил, что империя держится на двух китах — на силе и на законе.

— Мудрое изречение, — кивнул Василий Михайлович.

В этот момент к нашей группе присоединился Игнатьев, и атмосфера снова стала ощутимо напряжённой. Обмен любезностями продолжился, но теперь он был похож на фехтовальную дуэль, где каждый удар парировался, а каждое движение таило угрозу.

— Князь, ваш приезд — знаковое событие для всего Приамурья, — начал Игнатьев, его голос был слаще сиропа. — Уверен, под вашим мудрым руководством регион, наконец, обретёт долгожданный покой и порядок.

— Порядок — вещь хрупкая, господин Игнатьев, — Охотников отхлебнул из хрустального бокала. — Его легко нарушить одним неосторожным словом. А восстанавливать — долго и муторно. Яков Николаевич, вы как считаете?

Наумов, когда к нему обратился князь, и широко улыбнулся и поспешно кивнул.

— Абсолютно верно, ваше сиятельство! Порядок — это фундамент! Без него никакое развитие невозможно. И конечно, ключевую роль здесь играет верховенство закона, — он бросил быстрый взгляд на Базилевского, будто ища поддержки.

— Именно на законах и держится цивилизация, — произнёс тот. — Во время войны барона Градова с альянсом мы все ясно увидели, что означает беззаконие.

— К сожалению, — наигранно покачал головой Наумов, покосившись на Альберта. — Некоторые участники боевых действий позволяли себе лишнее.

— И это просто ужасно. Закон должен быть един для всех, — сказал Филипп Евгеньевич. — Иначе это не закон, а инструмент произвола.

— Инструменты бывают разные, — мягко вставил Игнатьев. — В обращении с ними нужна определённая гибкость.

Князь наблюдал за нашей перепалкой с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Не сомневаюсь, он ощущал себя хозяином положения и забавлялся, глядя за нашим тлеющим конфликтом.

Вскоре гостиная начала наполняться. Прибыл граф Игорь Токарев. Он молча поздоровался со всеми, заняв место в стороне, с которого мог обозревать всё собрание. Следом явились ещё несколько дворян, чьи имена я знал, но близкого знакомства не водил. Они нервно перешёптывались, поглядывая то на нашу группу, то на Охотникова.

Последним вошёл человек, чьё появление вызвало лёгкий, но ощутимый диссонанс. Это был председатель Гражданского совета Приамурья, Сергей Сергеевич Бронин. Единственный здесь простолюдин. Его дешёвый, хоть и чистый костюм резко контрастировал с шиком аристократических нарядов.

Бронин держался с достоинством, пожимал руки, но в его глазах читалась неловкость и напряжение человека, который знает, что находится здесь на птичьих правах.

Наконец, дворецкий объявил, что ужин подан. Мы переместились в столовую — просторный зал с дубовым столом, за которым бы легко разместились два десятка человек. Меня, Базилевского и Игнатьева посадили по одну сторону стола, напротив Наумова и Токарева. Охотников сел во главе, Бронин скромно устроился в самом конце.

Ужин прошёл в странной, двойственной атмосфере. Охотников мастерски вёл светскую беседу — рассказывал забавные случаи из столичной жизни, делился новостями о последних технических новинках, задавал вопросы о местных достопримечательностях. Казалось, это просто вечер непринуждённого общения. Но под этим слоем светскости бушевали подводные течения. Каждое невинное замечание князя могло быть истолковано как намёк, каждый вопрос — как проверка.

Игнатьев старался блистать остроумием и эрудицией, ловко вплетая в разговор намёки на свою широкую сеть связей и понимание «реальных механизмов» власти. Базилевский, напротив, говорил мало, но весомо, отвечая на вопросы чётко и по делу, демонстрируя глубокое знание местных проблем.

Я же по большей молчал, наблюдая. Я видел, как Охотников внимательно слушает каждого, как его взгляд задерживается то на мне, то на Игнатьеве, оценивая, взвешивая.

Наумов усердно ел и пил, периодически вставляя свои комментарии. Токарев наблюдал молча, и лишь изредка его губы трогала едва заметная усмешка. Бронин и вовсе не открывал рта, если к нему не обращались напрямую.

Когда ужин подошёл к концу и слуги разнесли фарфоровые чашки с ароматным чаем, Охотников отложил свою салфетку и лёгким постукиванием ножа о фарфор привлёк всеобщее внимание. Разговоры стихли. Все взоры устремились на него.

Князь неспешно поднялся. Его лицо стало серьёзным, вся предыдущая лёгкость исчезла без следа.

— Господа, — его голос заполнил собой всю комнату. — Благодарю вас за приятный вечер. Но, как вы понимаете, я прибыл сюда не только для светских бесед. Позвольте перейти к сути.

Он обвёл взглядом замерших слушателей.

— Во-первых, Совет Высших поручил мне разобраться со всеми последствиями недавнего конфликта между родами Градовых и Муратовых. Наша цель — не допустить повторения подобного. А также проследить за тем, чтобы предстоящая борьба за пост генерал-губернатора не привела к новым потрясениям, которые могут подорвать стабильность всего региона.

В зале повисла гробовая тишина. Игнатьев сидел, откинувшись на спинку стула, с каменным лицом. Базилевский замер, вцепившись пальцами в подлокотники.

— Во-вторых, — продолжил Охотников, — до тех пор, пока Совет Высших не примет окончательного решения о кандидатуре на пост генерал-губернатора, все его обязанности и полномочия временно переходят ко мне. Я буду исполнять их, руководствуясь интересами империи и здравым смыслом. И напоминаю, — он слегка повысил голос, — окончательное слово в этом вопросе остаётся за Советом. Моя задача — подготовить почву и дать рекомендации.

Я видел, как плечи Базилевского слегка опустились от облегчения. Это был ожидаемый шаг. Власть не оставалась в вакууме.

— И в-третьих… — Охотников сделал театральную паузу, давая своим словам проникнуть в сознание каждого. Его взгляд остановился на мне. — У меня есть приятная новость специально для барона Владимира Градова и всего его рода. По итогам расследования и с учётом ваших недавних заслуг в деле стабилизации обстановки в Приамурье, Совет Высших принял решение… вычеркнуть род Градовых из Чёрного реестра.

В воздухе повисло всеобщее замешательство, которое через секунду взорвалось вздохами и шёпотом.

— Отныне, — голос Охотника прозвучал громко и чётко, заглушая шёпот, — Градовы более не являются изменниками Родины в глазах государства. Ваше честное имя и права полностью восстановлены. Примите мои поздравления, барон.

Первым опомнился Наумов.

— Браво! — воскликнул он, захлопав в ладоши. — Долгожданная справедливость восторжествовала!

Его примеру немедленно последовали другие дворяне, кроме Токарева, который ограничился вежливым кивком в мою сторону. Даже Бронин улыбнулся и сделал несколько скупых, но одобрительных хлопков.

Игнатьев сидел, будто вырезанный изо льда. На его лице застыла маска вежливости, но я видел, как дёрнулся мускул на его скуле. Он проиграл очередной раунд.

Я медленно поднялся. Все взгляды были прикованы ко мне.

— Ваше сиятельство, — я слегка склонил голову в сторону Охотникова. — От имени всего моего рода приношу глубочайшую благодарность Совету Высших за проявленную мудрость и справедливость. Мы никогда не теряли веру в империю и закон. И теперь, с чистой совестью, готовы и дальше служить на благо Отечества, во имя закона и порядка.

Мой ответ был выверен, как шахматный ход. Благодарность, лояльность, намёк на нашу правоту и прямая отсылка к программе Базилевского — «закон и порядок».

По какой причине Совет Высших решил реабилитировать мой род? Не думаю, что просто по доброте душевной или в качестве признания за победу в войне. Скорее, это некий хитрый расчёт — но у меня не хватало информации, чтобы понять его суть. Пока не хватало.

Василий Михайлович снова улыбнулся, но за этой улыбкой не было радости — дежурная маска политика, не более.

— Прекрасные слова, барон. Я не сомневаюсь в вашей преданности. И я уверен, что вы приложите все усилия, чтобы доказать её на деле, — он перевёл взгляд на Игнатьева, а затем на Базилевского. — Что касается поста генерал-губернатора… Хочу предупредить всех. Я не намерен отдавать его просто так, в качестве подарка, кому бы то ни было. За него придётся побороться. Внимательно наблюдаю за вами, господа.

Он сел, словно ставя точку в разговоре. Вечер был официально окончен.

Финальные слова Охотникова ясно давали понять: главная битва за будущее Приамурья, была ещё впереди. И противник, подлый и коварный, лишь затаился, зализывая раны.

Владения графини Карцевой

В то же время

Михаил покачивался в седле, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в культе и на тупую ломоту в бедре, откуда лекари Карцевой вытащили металлический осколок. Каждый шаг лошади отзывался в теле новым уколом, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Его взгляд против воли раз за разом возвращался к фигуре, скакавшей впереди на великолепном вороном жеребце.

Графиня Карцева.

До этого Миша видел её лишь мельком, когда они оба были ещё подростками. Потом она стала врагом — тем, чьё имя вызывало у него лишь ненависть. Но сейчас, в нескольких шагах от него, она находилось во плоти. И ещё в какой!

Обтягивающий костюм для верховой езды подчёркивал каждый изгиб тела Эмилии. Узкая талия, округлые бёдра, упругая линия спины, переходящая в плечи. Её чёрные волосы, собранные в практичную, но изящную причёску, открывали длинную шею и черты лица, от которых было трудно оторваться — прямой нос, пухлые губы, которые, казалось, всегда были тронуты лёгкой, насмешливой улыбкой.

Её смех… звонкий, язвительный, от которого у Михаила по спине бежали мурашки, а сердце начинало колотиться быстрее.

Она ему нравилась. Этого Градов не скрывал от себя. Он захотел Эмилию в тот же миг, как увидел, и хотел до сих пор.

И он ненавидел её. Ненавидел всеми фибрами души за то, что её род встал на сторону Муратова. За то, что её солдаты убили его друзей. За то, что отец Эмилии отнял у него руку, за месяцы жизни в заточении. Эта ненависть была привычной, как давний шрам.

Но сейчас к ней примешалось нечто иное, тёмное и позорное. Вожделение. Михаилу нравилось смотреть на Карцеву. Нравилось, как она двигается, как говорит, как её глаза сверкают, когда она отдаёт приказы. Ему хотелось сорвать с неё этот наглый костюм, придавить собой, заставить стонать. А в следующий миг ему хотелось задушить её, увидеть, как потухнет этот насмешливый блеск в её глазах.

Внутренняя борьба разрывала его на части. Миша чувствовал себя предателем по отношению к самому себе, к брату, к памяти погибших. Каждый взгляд на Эмилию был ударом по его собственной чести.

Наконец, они добрались до того самого ущелья. Картина, открывшаяся их глазам, была безрадостной. Земля и скалы вокруг были покрыта следами недавней битвы — выбоинами от магических взрывов, опалённой травой, тёмными пятнами засохшей крови. Тут и там валялись брошенные обрывки амуниции, сломанные древки арбалетов. Подальше лежали туши убитых лошадей, уже начавшие разлагаться, распространяя тяжёлый, сладковатый запах.

В центре этой пустоши возвышался невысокий курган из камней. Это была братская могила, которую Михаил с Секачом соорудили перед уходом, сложив тела своих товарищей и навалив сверху всё, что смогли найти.

Михаил сжал единственный кулак, глядя на курган. Он вспомнил лица каждого из них. И снова почувствовал жгучую вину. Это он привёл их сюда. Его безрассудство и жажда мести стали причиной их гибели.

— Ну и суровый же здесь был бой, — раздался голос Эмилии. Она спрыгнула с седла и, небрежно бросив поводья одному из своих солдат, медленно обошла место побоища. — Но никаких следов монстров.

К ней подошёл её маг — сухопарый мужчина с козлиной бородкой. Он владел элементом Предсказания и очень чутко улавливал потоки маны.

— Следов физических нет, ваше сиятельство, — тихо сказал он. — Но магический фон здесь искажён. Я чувствую мощный, чужеродный резонанс. Недавний. И не один.

Эмилия свела свои идеальные брови.

— Что значит «не один»?

— Был этот разлом, — маг указал на то место, где находился портал, из которого явился Зубр. — Но его следы уже остыли. А есть ещё один, совсем рядом. И он активен.

Эмилия повернулась к Секачу и Михаилу, её глаза загорелись азартом охотницы.

— Слышали? Ваш монстр, похоже, не ушёл далеко. Или у него есть друзья. Поедем туда.

Секач нахмурился и сказал:

— Ваше сиятельство, прошу вас, не стоит. Тот, кого мы встретили, не просто монстр. Это самоубийство — лезть в его логово.

Карцева лишь презрительно фыркнула.

— Ты струсил, лейтенант? После одной неудачи? — её взгляд скользнул по Михаилу, который сидел, не двигаясь и не спуская с графини глаз. — Или вы оба струсили? Не волнуйтесь, меня сопровождают лучшие бойцы. Мы просто разведаем обстановку, не более того.

— Это ошибка, — угрюмо пробормотал Михаил.

— Ошибка — это дать неизвестной угрозе расти у тебя под носом, — парировала Карцева. — Едем!

Пришлось подчиниться. Отряд тронулся в путь, следуя указаниям мага, который шёл впереди, вглядываясь в невидимые другим потоки магии. Михаил чувствовал, как с каждым шагом тревога в его душе нарастает. Он помнил мощь Зубра, тот леденящий душу холод, что исходил от него. Лезть в новую схватку с ним было безумием.

Но разве Карцеву остановишь? Непокорная, дерзкая, властная… Такая красивая, что просто смотреть на неё — невыразимое удовольствие.

«Демоны меня возьми!» — выругался про себя Михаил и так сильно прикусил губу, что ощутил во рту вкус крови.

Через полчаса пути они выехали на опушку леса, где стоял неестественный, гнетущий туман. Воздух звенел от напряжения, а на краю небольшой поляны висел разлом.

Едва отряд показался из леса, как из портала повалили твари. На этот раз — огромные пауки. Их глаза горели злобным алым огнём.

— К бою! — приказала Эмилия, и её голос прозвучал с почти радостным возбуждением.

Её солдаты мгновенно построились в оборонительную линию. Защёлкали затворы арбалетов, полетели первые магические болты. Маг Карцевой начал формировать заклинание, и вокруг отряда вспыхнул защитный барьер. Сама графиня, рассмеявшись, ударила по паукам ледяным заклинанием.

Михаил, стиснув зубы, выхватил саблю. Его сломанная артефактная рука лежала в рюкзаке, став бесполезным грузом. Он должен был сражаться как простой солдат, скрывая свою истинную силу. Ведь простой солдат не может владеть магией, а Карцева не должна догадаться, кто он такой на самом деле. Миша решил, что так будет лучше.

Каждый взмах клинка давался ему с трудом, отзываясь болью в раненом бедре. Он рубил, чувствуя, как злость и отчаяние придают ему силы. Он ненавидел этих тварей, ненавидел Карцеву за то, что она привела их сюда, ненавидел себя за слабость.

Бой был ожесточённым. Монстры, казалось, не иссякали, вылезая из разлома одного за другим. Они бросались на барьер, отскакивали от него, но их было слишком много. Щит мага начал тускнеть, по нему поползли, расширяясь, бреши.

И тогда случилось неизбежное. Одна из тварей, крупнее других, проскочила в одну из брешей в барьере и вонзила вои хелицеры в шею лошади Эмилии. Кобыла истошно закричала и рухнула на землю. Графиня в последний момент успела выпрыгнуть из седла, но не смогла как следует приземлиться.

Карцева с криком полетела вниз, прямо в глубокий оврага, что зиял на краю поляны.

Солдаты графини были окружены монстрами и не могли прийти на помощь. В любом случае всё произошло так быстро, что никто не успел среагировать. Никто, кроме Михаила.

Он не думал. Не взвешивал. Тело отреагировало само. Он бросил саблю, оттолкнулся от земли силой Телекинеза и прыгнул вслед за Карцевой.

Миша настиг её в воздухе, обхватив единственной рукой за талию, и повернулся, подставив спину под удар. Они рухнули в овраг, кувыркаясь через колючки и острые камни. Михаил чувствовал, как шипастые ветки рвут его одежду и кожу, как камни бьют по рёбрам и спине. Он изо всех сил прижимал к себе Эмилию, пытаясь принять весь удар на себя, непонятно зачем.

Наконец, они остановились на дне оврага, в груде прошлогодних листьев и хвороста. Сверху продолжался бой.

Михаил, оглушённый, попытался вдохнуть и почувствовал резкую боль в груди. Он лежал на спине, а Эмилия оказалась сверху. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его лица. Градов чувствовал её быстрое, прерывистое дыхание на своих губах и запах её духов.

Графиня оттолкнулась от него, вставая на ноги. Её костюм был порван в нескольких местах, в волосах запутались ветки, но она казалась невредимой. Глаза Эмилии, широко раскрытые, смотрели на него с неподдельным изумлением.

— Ты… ты спас мне жизнь, солдат, — произнесла она.

Михаил с трудом поднялся. Вся его спина горела, из порезов сочилась кровь.

— Кажется, так, — хрипло выдохнул он.

Сверху, на краю оврага, показались лица. Бой, судя по всему, был закончен.

— Вы в порядке? — раздался голос Секача.

Михаил только махнул единственной рукой.

— Моя причёска не скажет спасибо! — зла воскликнула Эмилия. — Как так вышло, что меня защитил дружинник Градова, а не один из своих⁈

— Простите, ваше сиятельство, — солдаты понурили головы.

— Мы сейчас поднимемся, — сказал Градов.

— А мы пока осмотрим округу, рядом могут быть ещё твари, — ответил Секач, и вместе с бойцами Карцевой отошёл от края оврага.

Эмилия, оправившись от шока, снова обрела своё обычное выражение лёгкого высокомерия. Она отряхнула с себя пыль и обрывки листьев.

— Ну, Андрей, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Ты оказался полезен. Говори, что ты хочешь в награду?

Михаил смотрел на неё. На её алые губы. На глаза, в которых ещё оставалась тень недавнего ужаса.

— Поцелуй, — хрипло вырвалось у него.

Он сам не поверил, что сказал это.

Эмилия замерла на мгновение, а затем рассмеялась. Это был тот самый язвительный смех, который сводил Мишу с ума.

— Что? — она сделала шаг вперёд, глядя на него свысока. — Поцелуй? Милый мой, я не целуюсь с простолюдинами. Даже с такими отважными. Но я готова отплатить деньгами. Каково твоё годовое жалование? Ты получишь эту сумму.

— Не нужно мне денег, — пробормотал Михаил.

— Что ж, — Карцева улыбнулась. — Тогда твоей наградой будет осознание того, что ты, простой солдат, спас жизнь графине Карцевой. Гордись этим. Думаю, тебе должно хватить.

Это стало последней каплей. Михаил больше не сдерживался. Он резко шагнул вперёд, его единственная рука схватила Эмилию за затылок, а его губы грубо прижались к её губам.

Поцелуй был яростным, почти жестоким. Он длился всего несколько секунд, но за эти секунды Михаил почувствовал всё — шок в её неподвижном теле, тепло и мягкость её губ, запах её кожи.

Он отстранился. Эмилия стояла, ошеломлённая, с глазами, полными неподдельной ярости.

— Ты… свинья! — выдохнула она, и её рука взметнулась, пальцы сложились в знакомую формацию для боевого заклинания.

Он ощутил, как мана сгущается вокруг её руки, готовая выплеснуться в него сокрушительной волной. И он отреагировал не думая. Его собственная нерастраченная в бою магия вырвалась наружу.

Невидимый, но стальной захват Телекинеза вцепился на горло Эмилии. Она захрипела, её глаза расширились. Заклинание, которое она готовила, рассыпалось в клочья неиспользованной энергии.

Михаил держал её на расстоянии, стягивая незримую петлю. Он видел, как краснеет её лицо, как в её глазах вырастает самый настоящий, животный страх. Она точно не ожидала, что калека окажется магом такой силы.

И в этот момент в голове у Градова пронеслись все те картины, что мучили его всё это время.

Война. Мёртвые товарищи. Плен. Потеря руки.

Он мог сделать это. Сейчас. Немного усилить заклинание — и он сломает Карцевой шею. Отомстит за всё. Устранит одного из самых опасных противников своего рода.

Искусительная мысль пылала в его сознании, как раскалённое железо. Он видел, как страх в её глазах сменяется предсмертным ужасом. Его пальцы непроизвольно дёрнулись.

Но… он не смог. И поразился тому, как легко отказался от этой мысли.

Эмилия рухнула на колени, давясь и хватая ртом воздух.

— Ты… Кто ты такой? — прохрипела она.

— Тот, кто дважды подарил тебе жизнь. Расскажешь кому-нибудь — отберу её!

Карцева с трудом сглотнула. Теперь она смотрела на Градова иначе. Как — он не мог бы описать. Но в этом взгляде было что-то притягательное и, возможно, даже тёплое.

— Кто ты? — повторила она.

— Я… — начал было Михаил и вдруг почувствовал, как по его щекам разливается густой, позорный румянец.

Он отшатнулся, а затем резко повернулся и побежал вверх по склону оврага, унося с собой вихрь стыда, ярости и полнейшей растерянности.

Он спас её. Потом оскорбил. Потом чуть не убил. И теперь бежал, как мальчишка, пойманный на краже.

Война внутри него была далека от завершения, и он только что проиграл в ней самую важную, на его взгляд, битву.

Глава 12

г. Санкт-Петербург

Столица Российской Империи

Великий князь Роман Островский сидел за столиком в укромном углу «Империала», самого шикарного ресторана Петербурга. Белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, отливающие золотом в свете люстр, столовое серебро тончайшей работы — всё это было достойным фоном для человека его статуса.

Вокруг, на почтительном расстоянии, расположилась охрана — непроницаемые фигуры в штатском, чьи позы и взгляды создавали незримый, но непреодолимый барьер между князем и остальным залом. Шёпот затихал, когда взгляд Островского скользил по посетителям, и даже самые гордые аристократы невольно опускали глаза. Но сегодня это привычное проявление власти не радовало князя.

Он медленно, с видимым наслаждением гурмана, отправлял в рот кусок сочного телячьего филе под трюфельным соусом, но вкус казался ему пресным. Его мысли были далеко от изысков столичной кухни. Они метались по коридорам власти, куда более тёмным и запутанным, чем зал «Империала».

В Совете Высших всё было уже не так гладко, как раньше. «Хотя когда там было гладко? — с горькой усмешкой подумал Островский. — Власть — это вечная борьба, игра на лезвии бритвы». Но раньше он твёрдо держал эту бритву в своих руках. Его слово было решающим, его фракция — доминирующей.

Теперь же почва уходила из-под ног. Шептались за спиной. Сомневались в его решениях. Оспаривали его мнение. Влияние Островского, та самая незримая, но всемогущая сила, которая двигала имперской машиной, дала трещину. И это бесило его так, что хотелось смахнуть со стола весь этот хрусталь и фарфор и заорать от бессильной ярости.

Вопреки его сопротивлению, Совет решил вычеркнуть проклятых Градовых из Чёрного реестра. Восстановить во всех правах. В этом взбалмошном, строптивом роде некоторые дураки теперь видели будущее Приамурья. Якобы Градовы смогли победить в несправедливой войне и теперь несут «стабильность и порядок». Какая ирония!

А эту ситуацию в Приамурье… вместо того чтобы просто назначить лояльного человека — того же Игнатьева, который, при всех своих недостатках, был управляем и понимал, кто в доме хозяин, — Совет затеял цирк с «честными выборами» и «восстановлением справедливости». И отправил в Приамурье посла, князя Василия Охотникова. Старого интригана с репутацией непредсказуемого идеалиста.

Ещё один гвоздь в крышку гроба его, Романа, влияния.

Всё это вызывало у него раздражение, которое отравляло даже самый изысканный обед. Он отпил глоток дорогого бургундского, но и вино показалось ему кислым.

Но больше всего Островского бесило даже не падение собственного влияния, а то, что Градовы снова начали возвышаться. Эта мысль жгла его изнутри, как раскалённая спица.

Может, новый молодой барон, этот Владимир, и не в курсе, от кого он на самом деле ведёт свой род… Может, тайна умерла вместе с его отцом. Но Островский-то знал. И он не мог допустить, чтобы Градовы обрели настоящую, легитимную власть. Это было чревато не только для его личной власти, но и для всего Совета Высших, для всей конструкции имперского правления.

Правда, рассказать эту тайну… открыть её… было нельзя. Это был бы акт отчаяния. От этого станет лишь хуже.

Ведь как можно сказать, как можно даже в мыслях произнести, что в жилах этих провинциальных бунтарей течёт кровь последнего императора из угасшей династии? Что они — не просто опальные бароны, а потомки истинного правителя империи?

Это сделало бы их не просто конкурентами. Это сделало бы их законными претендентами на пустующий трон. Знаменем для всех недовольных.

Нет, эту тайну нужно было унести с собой в могилу. А вместе с ней — и самих Градовых, если понадобится.

Размышления Островского прервал один из охранников, тихо подошедший к столу.

— Ваше Высочество, прибыл посланник из Владивостока.

Великий князь, не меняя выражения лица, кивнул.

— Пропусти.

Через мгновение к его столу приблизился человек в скромном дорожном плаще. Склонившись в почтительном поклоне, он ждал разрешения говорить.

— Ну? — буркнул Островский, отодвигая тарелку. — Что скажешь? Как там наш «справедливый» посол?

— Князь Василий Михайлович благополучно прибыл во Владивосток, Ваше Высочество, — начал посланник, говоря тихо и чётко. — Он пока что изучает обстановку, знакомится с ключевыми фигурами. Но предварительные выводы у него уже есть.

— И каковы они? — в голосе Островского прозвучала сталь.

— Шансы у кандидата Базилевского… хорошие. Возможно, даже очень хорошие. Игнатьеву не слишком верят. Многие видят в нём предателя, бросившего графа Муратова в критический момент. Он может добиться голосов только с помощью подкупов, угроз и опоры на таких же, как он, подлецов. А большинство дворян, по словам князя, устали от войны и неопределённости. Они жаждут стабильности, которую олицетворяет Базилевский с его программой верховенства закона.

Островский стиснул рукоятку столового ножа. Вот именно. Закон. Порядок. Скучные, иллюзорные, но такие привлекательные для напуганных обывателей слова.

— К тому же, — продолжал посланник, — в Приамурье обострилась угроза с монстрами. Появились сообщения о скоординированных атаках под руководством…

— Плевать мне на этих монстров! — резко оборвал его Островский. — Рассказывай о людях.

Посланник вздрогнул, но сохранил самообладание.

— Так точно, Ваше Высочество. Если Базилевский победит… то реальную власть в Приамурье по факту приберут к своим рукам Градовы. Он их ставленник, теперь уже никаких сомнений. Род Градовых и их союзники всеми силами поддерживают Базилевского. Его победа станет их победой.

Вот оно. Самое страшное подтверждение опасений Романа. Если Базилевский победит, это станет первым шагом Градовых к абсолютной власти.

Этого нельзя было допустить. Ни за что.

В голове у Островского молнией пронеслись радикальные варианты. Убрать Базилевского. Устроить «несчастный случай». Дискредитировать его окончательно.

Но нет, не надо торопиться. Охотников уже на месте, и он не дурак. Любое чрезмерно грубое вмешательство будет выглядеть как паника и лишь подтвердит силу позиции Градовых. Нужен был более тонкий ход.

Нужно было усилить их противника.

— Слушай внимательно, — голос Островского вновь приобрёл ледяное спокойствие. — Я требую, чтобы мне устроили сеанс дальней связи с господином Игнатьевым. Срочно. Конфиденциально. Я должен поговорить с ним лично.

Посланник кивнул.

— Как прикажете, Ваше Высочество. Я обращусь к сильным призывателям из Академии. Связь будет установлена в течение суток.

— Хорошо. Ступай.

Островский жестом отпустил его. Посланник снова склонился и быстро удалился. Князь остался наедине со своими мыслями и с остывающим ужином.

Он взял вилку, снова наколол кусок мяса и отправил его в рот, медленно пережёвывая. Вместе с нежным филе он перемалывал и свои неприятные мысли, свою ярость, своё бессилие.

Игнатьеву нужна была помощь. Нужно было дать ему козырь, который позволил бы переломить ход игры. Какой именно? Это предстояло решить.

Игра входила в новую, ещё более опасную фазу. И Роман Островский был полон решимости выиграть её, чего бы это ему ни стоило. Потому что ставка была выше, чем просто власть над одной провинцией.

Ставкой была история. И его место в ней.

г. Владивосток

Утро в доме Базилевского начиналось с безупречного порядка. Солнечные лучи падали на идеально отполированную поверхность стола, на котором стоял фарфоровый сервиз с остатками завтрака — яичница, тосты, сливовое варенье.

Я пил зелёный чай, наслаждаясь моментом относительного спокойствия, в то время как Филипп Евгеньевич, сидя напротив, разбирал почту.

Прошло уже несколько дней с того вечера у Охотникова, но эхо его решения всё ещё витало в воздухе, сладкое и тревожное одновременно.

— До сих пор не могу поверить, Владимир Александрович, — Базилевский отложил в сторону какое-то прошение и посмотрел на меня. — Мгновенная реабилитация рода — это больше, чем мы могли надеяться. Я ожидал долгой бюрократической волокиты.

Я поставил чашку на блюдце с тихим звоном.

— Надеяться можно на что угодно, Филипп Евгеньевич. А верить следует лишь в логику и интересы. Совет Высших — не монолит. Если бы они были едины в своём желании видеть здесь марионетку, то не стали возиться с выборами. Просто назначили бы Игнатьева, нас с вами объявили смутьянами, а Градовых оставили в Чёрном реестре. Но всё произошло иначе.

Я отодвинул тарелку и облокотился на стол, оперев подбородок на сложенные руки.

— Значит, в Совете Высших идёт своя борьба. Одна фракция, вероятно, поддерживает Игнатьева как человека, который сможет выжать из региона максимум ресурсов, невзирая на средства. Другая, возможно, опасается, что его методы приведут к новому взрыву. И они решили дать шанс более предсказуемому варианту. Нам.

Базилевский кивнул.

— Вы думаете, они используют нас как противовес?

— Не совсем так. Они вынуждены опираться на мнение дворянства Приамурья. Значит, у Совета нет безраздельной власти здесь. Их собственные позиции недостаточно сильны, чтобы диктовать условия. Им приходится считаться с местной элитой. А это, в свою очередь, означает, что если вы, Филипп Евгеньевич, получите большинство голосов в Дворянском совете, то Совету Высших будет крайне сложно вас проигнорировать. Охотникову нужно продемонстрировать именно это — что за нами стоит реальная поддержка региона.

— Значит, всё сводится к старой доброй борьбе за голоса, — заключил Базилевский, снимая очки и потирая переносицу. — Что ж, здесь я чувствую себя увереннее. У нас есть серьёзный козырь — Гражданский совет. Простонародье всегда было против альянса Муратова. Война ударила по ним больнее всего — и по карману, и по сыновьям. А поскольку Игнатьев неразрывно связан в их глазах с Муратовым, то и отношение к нему соответствующее. Все видят, что он бросил своего покровителя, едва тот оказался в беде. Никакого доверия к нему нет.

— Это верно для простолюдинов, — заметил я. — Но дворяне мыслят иначе. Для них предательство — не клеймо, а инструмент. Многие из них сами не прочь предать кого угодно, если цена будет подходящей. Их интересует выгода. Торговые пути, доступ к ресурсам, льготы. Игнатьев мастерски играет на этих струнах. Он обещает им золотые горы и «особые условия». Нам нельзя расслабляться.

— И что вы предлагаете? — спросил Филипп Евгеньевич.

— Действовать на опережение. И быть готовым к тому, что Игнатьев попытается надавить на Гражданский совет.

В этот момент в столовую бесшумно вошёл Семён с небольшим конвертом на серебряном подносе.

— Письмо для вас, барон. От господина Кислицкого.

Я взял конверт, вскрыл его и быстро пробежался по кривоватому почерку нашего рыжего дипломата. Артём подробно отчитывался о своих встречах, о настроениях среди мелкого и среднего дворянства. И в конце был конкретный совет.

— Артём пишет, что вам, Филипп Евгеньевич, стоит лично навестить барона Сотникова, — сказал я, откладывая письмо. — Старик обладает огромным влиянием среди консервативной части дворянства. Он не любит Игнатьева за его «новомодные» методы и считает его выскочкой. Но он и к нам относится с подозрением. Личная встреча и демонстрация уважения могут переломить ситуацию. Он ещё не определился.

— Сотников… — задумался Базилевский. — Нужно будет подготовиться.

— А после этого, — продолжил я, — пожалуй, нам нужно действовать решительнее. Собрать весь Дворянский совет и вынудить их прилюдно проголосовать за кандидатов. Открытое голосование лишит Игнатьева возможности тайно манипулировать голосами. Каждый будет вынужден показать свою позицию. А учитывая, что преимущество пока на нашей стороне, тянуть нельзя. Чем дольше мы тянем, тем больше времени мы даём Игнатьеву на подковёрные игры. И тем больше пространства для манёвров получает Охотников.

— Вы опасаетесь, что князь может встать на сторону Игнатьева? — спросил Базилевский, нахмурившись.

— Я опасаюсь, что у него могут быть собственные интересы, о которых мы не знаем. Абсолютно непонятно, на чьей он стороне. Он действует в интересах империи, но что именно он считает этими интересами? Или, — я сделал паузу, — может, он даже сам решит стать генерал-губернатором? Вдруг ему понравится на этом месте. Зачем ему уезжать и оставлять всё в руках кого-то другого, если он может управлять сам?

Лицо Базилевского стало серьёзным. Эта мысль явно не приходила ему в голову.

— Вы правы. Промедление смерти подобно. Нужно форсировать события, пока Охотников только оценивает обстановку и не успел сформировать окончательное мнение. Пока он не понял, что может всё взять в свои руки.

— Именно, — я отпил последний глоток остывшего чая. — Мы должны создать ситуацию, в которой его решение будет очевидным и политически выгодным. А для этого нам нужно демонстрировать силу, единство и поддержку. Соболев активно действует на своём фронте. Он встречался с группой молодых и дерзких дворян, тех, кто не боится идти против старой гвардии. И, кажется, склонил парочку на свою сторону. Они видят в Соболеве, а через него — в нас, свежую струю.

— Это хорошая новость, — отметил Филипп Евгеньевич. — А с Гражданским советом? Стоит ли ему поработать и с ними?

— Нет, — я решительно покачал головой. — Пусть Соболев не суётся к Гражданскому совету. Его легкомысленный стиль там не сработает.

Мы замолчали, обдумывая следующий шаг. Стратегия вырисовывалась чётко: быстрый, решительный натиск на Дворянский совет, чтобы закрепить текущее преимущество и лишить Игнатьева времени на контрмеры.

— Значит, решено, — Филипп Евгеньевич отложил салфетку и встал. — Я сегодня же отправлюсь к Сотникову. Подготовлю все необходимые документы, напомню ему о долге перед законом и империей. А затем начну готовить почву для созыва Совета.

— Отлично, — я тоже поднялся. — Я же, тем временем, собираюсь навестить графа Ярового. Нам нужно понимать, что происходит на Расколотых землях. История с Зубром не закончилась, а политические игры не должны мешать нам разбираться с этой угрозой. Если Зубр наберёт силу, никакой генерал-губернатор нам не понадобится.

— Конечно. Будьте осторожны, Владимир Александрович. И… благодарю вас. За трезвый ум и поддержку. Без вас я бы, пожалуй, увяз в параграфах и процессуальных нормах, забыв о главном.

— Мы команда, Филипп Евгеньевич, — я пожал ему руку. — Каждый делает то, что умеет лучше всего.

Мы вышли из столовой. Базилевский направился в свой кабинет, чтобы погрузиться в подготовку к визиту, а я — к выходу, где меня уже ждал автомобиль.

Политическая битва входила в решающую фазу, но где-то там, за океаном, зрела иная буря. И нужно было успеть везде — и здесь, в коридорах власти, и там, на пороге надвигающейся тьмы.

На окраине Владивостока

В то же время

Альберт Игнатьев стоял перед невзрачной деревянной дверью дома на окраине Владивостока, где запах моря смешивался с дымом фабрик и ароматом дешёвых столовых. Дом Сергея Сергеевича Бронина, председателя Гражданского совета, был именно таким, каким и должен быть — скромным, но ухоженным. Выцветшая краска на стенах, чисто вымытые окна, горшок с геранью на подоконнике.

«О, святая простота, — язвительно подумал Игнатьев. — Прямо икона народной добродетели. Наверное, молоко на ночь пьёт и детям сказки читает».

Он постучал — негромко, но настойчиво. Через некоторое время дверь открылась, и на пороге появился сам хозяин. Сергей Сергеевич был мужчиной лет пятидесяти, с уставшим взглядом и жилистыми руками ремесленника. Увидев гостя, он оторопел, и в его глазах мелькнуло беспокойство.

— Господин Игнатьев? — произнёс он, не скрывая удивления. — Чем обязан?

— Сергей Сергеевич, — Альберт осветил его холодной улыбкой. — Прошу прощения за визит без предупреждения. Дело неотложное. Можно войти?

Бронин на секунду заколебался, но отступать было некуда. Он молча отступил, пропуская нежданного гостя в узкий коридор.

«Как же здесь тесно, — с внутренней брезгливостью констатировал Игнатьев. — И воняет тушёной капустой».

— Проходите в столовую, — предложил Сергей Сергеевич, явно нервничая.

Комната была крошечной. Простой стол, застеленный скромной скатертью, несколько стульев, буфет с немудрёной посудой. На столе стоял самовар, уже почти остывший.

— Может, чаю? — почти машинально предложил хозяин.

— Благодарю, нет, — Игнатьев плавным жестом отверг предложение, даже не взглянув на самовар. — Не стану отнимать у вас время. Дело, как я сказал, требует оперативности.

Он устроился на стуле, поправил перчатки и окинул комнату оценивающим взглядом. «Ни одной лишней вещи. Ни намёка на роскошь. Идеально для создания образа народного заступника. Браво, Сергей Сергеевич, вы играете свою роль безупречно».

— Итак, — начал Альберт, складывая пальцы домиком. — Я пришёл к вам как к председателю Гражданского совета. Скоро предстоит важное решение, которое определит будущее всего Приамурья. И я хотел бы заручиться вашей поддержкой.

— Моя поддержка зависит от того, что будет лучше для простых людей Приамурья, — осторожно ответил Бронин, садясь напротив.

— Разумеется, — Игнатьев кивнул. — Именно о них я и беспокоюсь. Вы знаете, я человек практичный. Я понимаю, что у людей есть потребности. У кого-то — в хлебе насущном, у кого-то… в безопасности.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание собеседника.

— Вот, скажем, ваша дочь, Анна Сергеевна. Такая перспективная девушка. Учится в университете, не так ли? Прекрасное будущее её ждёт. Было бы обидно, если бы какие-то… непредвиденные обстоятельства помешали её карьере. Или, того хуже, здоровью.

Лицо Бронина побелело. Он стиснул кулаки на коленях.

— Вы… что вы имеете в виду?

— А ваш сын, Пётр, — продолжил Игнатьев. — Работает на судоремонтном заводе. Место опасное. Порой случаются несчастные случаи… Травмы. А то и хуже. Или, к примеру, ваша супруга, которая держит эту милую цветочную лавку. Место проходное. Много сомнительных личностей. Вдруг пожар? Или ограбление? Такое сложно предугадать.

Он говорил мягко, почти сочувственно, но каждое его слово было отточенным лезвием. Альберт не угрожал прямо, он просто описывал вероятности.

— Вы понимаете, Сергей Сергеевич, — Игнатьев наклонился чуть вперёд, понизив голос до доверительного шёпота, — стабильность — штука хрупкая. Её так легко разрушить одним неосторожным словом. Или одним неправильным решением. Я могу гарантировать, что с вашей семьёй всё будет в полном порядке. Но для этого мне нужна уверенность в том, что Гражданский совет понимает, кто действительно может дать региону покой и процветание.

Бронин слушал, и его первоначальный страх постепенно начал сменяться чем-то другим. Он медленно поднялся, опираясь руками о стол.

— Господин Игнатьев, — его голос дрожал от гнева. — Я прошу вас покинуть мой дом.

Альберт приподнял брови с притворным удивлением.

— Сергей Сергеевич? Я, кажется, не совсем ясно выразился…

— Вы выразились совершенно ясно, — перебил его Бронин. — И я отвечу вам так же ясно. Я и весь Гражданский совет будем голосовать за Базилевского. Мы не станем голосовать за человека, который поддерживал военную жестокость альянса Муратова. И уж тем более — за того, кто предал своего господина, когда тому потребовалась помощь. Мы не доверяем вам. И мы не боимся ваших угроз.

Игнатьев замер на секунду. Внутри него всё закипело от ярости.

«Ах так, — пронеслось в его голове. — Значит, решил поиграть в доблесть. Глупец!»

Но внешне он остался абсолютно спокоен. Медленно поднялся, поправил идеальный узел галстука.

— Что ж, — произнёс Альберт с лёгкой улыбкой. — Вы сделали свой выбор, Сергей Сергеевич. Я уважаю принципы. Надеюсь, они окажутся для вас столь же ценны в будущем, как и сейчас. Желаю вам доброго вечера. И… будьте осторожны. В наше неспокойное время несчастные случаи, увы, стали частым явлением.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. На улице Игнатьев сделал глубокий вдох, пытаясь подавить вспышку раздражения.

«Неудачно. Этот упрямый плебей оказался крепче, чем я думал».

Он был разочарован, но не показывал этого. Плечи оставались расправленными, походка — уверенной. Он направился к своему автомобилю, где его ждал водитель. Но возле машины Альберта ожидал сюрприз.

На обочине стоял незнакомец в дорожном плаще, с низко надвинутой на лоб шляпе. Игнатьев мгновенно насторожился.

«Неужели Рудольф прислал ещё одного убийцу? Настойчивый старик. Надо будет принять более… решительные меры по его изоляции».

Однако незнакомец не сделал ни одного враждебного движения. Вместо этого он выпрямился и, вежливо кивнув, протянул Игнатьеву небольшой предмет — свинцовую шкатулку без каких-либо опознавательных знаков.

— Господину Игнатьеву, — тихо произнёс мужчина.

— Что это? — холодно осведомился Альберт, не принимая шкатулку.

— С вами хочет поговорить важный человек из столицы. Шкатулку следует открыть завтра, ровно в пять часов вечера. И обязательно за городом, где меньше влияние технополя. Внутри магический предмет.

Игнатьев нахмурился. Это было… неожиданно. Он взял шкатулку. Та была на удивление массивной для своих размеров.

— Я умею обращаться с магией. Кто хочет со мной связаться?

Незнакомец снова кивнул, и тень улыбки скользнула по его губам.

— Узнаете.

С этими словами он развернулся, подошёл к привязанной неподалёку лошади и, не оглядываясь, ускакал в сгущающихся сумерках.

Альберт стоял несколько секунд, разглядывая в руках таинственный предмет. Гнев от неудачи с Брониным начал отступать, сменяясь жгучим любопытством.

«Важный человек из столицы… Кто? Кто-то из Совета? Враги Градовых? — его ум заработал на полную мощность. — Да, конечно. У Градовых есть враги в Совете Высших. Они слишком самостоятельны, слишком амбициозны. Кто-то должен быть недоволен их возвышением».

Игнатьев сел в автомобиль, всё ещё держа в руках свинцовую шкатулку. Возможно, фортуна вновь поворачивалась к нему лицом. Возможно, помощь пришла оттуда, откуда он не ожидал.

Очень, очень любопытно. Завтрашний вечер обещал быть чрезвычайно интересным.

Глава 13 Сила

Николай Зубарев сидел на холодном камне в глубине пещеры, освещённой лишь тусклым светом кристаллов и бледным сиянием его собственной кожи. Пахло сыростью, серой и дерьмом.

Вокруг лениво переминались с ноги на ногу, скребли когтями по камню, издавали булькающие и щёлкающие звуки монстры. Разные — от мелких, похожих на гончих псов, до крупных, покрытых хитином существ с множеством конечностей.

Все они были теперь орудиями Зубра, продолжением его воли. Но глядя на них, он не чувствовал власти. Он чувствовал лишь глухую, давящую тошноту.

«Зачем ты сбежал?»

Голос в голове ударил, как ледяная волна, затопившая сознание. Голос Мортакса.

«Ты был так близок. Один из Градовых был в твоей власти. Ты мог раздавить его, как насекомое. Сделать его смерть предвестником нашего возвращения. Но ты отступил».

Николай сжал кулаки. Он не хотел в этом признаваться. Не хотел признаваться даже самому себе. Но память властно возвращала его к тому моменту в ущелье.

Ярость. Упоение силой. Он ломал их, этих жалких солдатиков, как игрушечных. По сравнению с новой мощью Зубра, их оружие было просто ничтожно.

А потом этот дружинник, этот призрак в маске невидимости… Его кинжал. Он проскользнул сквозь завесу магии Металла, которую Зубр считал непробиваемой. Острое лезвие пронзило плоть и вошло прямо в сердце.

Боль была невыносимой. Это был не просто физический шок. Ощущение полного, окончательного конца. Тьма застлала взор, лёгкие отказались дышать.

В тот миг Зубарев абсолютно точно знал — он умирает.

Но конца не последовало.

Тьма отступила. Боль превратилась в далёкое, глухое воспоминание. Он открыл глаза и увидел, как рана на его груди затягивается сама собой.

Он был жив. И это пугало его сильнее, чем сама смерть.

«Ты боишься, — констатировал Мортакс, и в его голосе звучала усмешка. — Боишься силы, что я тебе даровал».

«В кого я превратился?» — прошептал Зубр мысленно, глядя на свои руки.

Кожа отливала тусклым металлическим блеском, а по ней ползли чёрные узоры. Он уже не человек. Это он понимал отчётливо.

Человек не выживает с кинжалом в сердце. Человек не чувствует, как камни и металл поют ему, готовые подчиниться. Человек не командует стаями тварей из Расколотых земель.

Но если не человек, то кто? Монстр? Такая же тварь, что и эти существа вокруг, только чуть более умная? Или нечто худшее? Пустота, одетая в человеческую плоть? Орудие для чужой мести?

«Ты — больше, чем человек, — пророкотал Мортакс. — Ты — высшее существо. Венец новой эпохи. Ты должен наслаждаться этой силой, а не цепляться за жалкие воспоминания о том, кем ты был. Эта плоть — лишь сосуд. Временный и несовершенный. Но он становится прочнее с каждым днём. Ты должен становиться ещё сильнее! И действовать!»

Зубр смотрел на тварей, которые тупо сновали по пещере. Одна из них, похожая на обезьяну, подошла слишком близко, и он, не глядя, отшвырнул её в стену. Существо вскрикнуло и затихло. Остальные даже не отреагировали.

В них не было страха, не было понимания. Был лишь примитивный инстинкт подчинения.

Наслаждаться? Как можно наслаждаться этим? Зубр стал силён, да. Сильнее, чем когда-либо. Но эта сила пожирала его изнутри, стирая грани того, что он считал собой.

Жажда мести — да, она ещё горела в нём. Он ненавидел Градова. Ненавидел за своё поражение, за унижение, за то, что тот заставил его бежать.

Эта ненависть была единственным, что ещё связывало его с тем Николаем, которым он был когда-то.

«Этих существ недостаточно, — продолжил Мортакс. — Они сильны, но глупы. Для настоящей войны нам нужны помощники поумнее. Я знаю, у тебя были люди. Верные тебе. Часть из них теперь в клетке, не так ли?»

Волна памяти накатила на Зубарева. Паром во Владивостоке. Засада полиции. Позорный провал, который стал началом конца для того, старого Зубра.

Да, немалая часть его людей, были арестованы в ту ночь. Их должны были где-то содержать.

«Их нужно освободить. Они знают тебя. Они будут бояться тебя. Они станут нашими руками и глазами в мире людей. Твоими учениками. Мы дадим им силу. Не такую, как у тебя… но достаточную».

Зубр медленно поднял голову. Его чёрные, бездонные глаза уставились в темноту пещеры, но он видел не её. Он видел лица своих бывших соратников. И впервые за долгое время в его душе, разрываемой страхом и сомнениями, вспыхнула не просто ярость, а нечто похожее на цель.

Освободить своих. Создать из них не просто банду наёмников, а настоящее войско. Обузданное, управляемое, наделённое магической силой.

Николай почувствовал, как губы сами собой растягиваются в ухмылке

— Хорошо, — ответил он Мортаксy, и в его голосе зазвучали знакомые, жёсткие нотки старого Зубра. — Освободим моих людей. Сделаем это громко. Пусть все знают, что я вернулся. И на этот раз я не стану бежать!

Сила в его жилах ответила гулом одобрения. Страх никуда не делся, он затаился в самом глубоком уголке его существа. Но теперь у него появилась цель. А когда у Зубарева имелась цель, ему было не до философских размышлений.

Есть цель. Есть месть. И есть сила, чтобы всё это осуществить.

Поместье графа Ярового

Автомобиль плавно катил по ухабистой дороге, ведущей к поместью графа Ярового. После душного, закопчённого Владивостока, здешний воздух казался особенно чистым и свежим.

Пётр Алексеевич встретил меня на крыльце, как в прошлый раз. Его лицо со шрамом озарилось искренней, широкой улыбкой.

— Владимир Александрович! Добро пожаловать! Входите, обед как раз готов.

— Благодарю, Пётр Алексеевич, — ответил я, пожимая его мозолистую руку. — Я как раз проголодался.

Он повёл меня не в столовую, а прямо во внутренний двор, где под навесом был накрыт стол. Пахло дымом, жареным мясом и свежим хлебом. На большом блюде дымилась дичь, приготовленная на вертеле.

Мы принялись за еду. Блюдо и впрямь оказалось восхитительным — мясо было сочным, ароматным, без лишних изысков. Я чувствовал, как понемногу отпускает напряжение, скопившееся за дни во Владивостоке.

— Ну, как обстоят дела? — спросил я, откладывая вилку. — Наши дозоры работают?

Пётр Алексеевич кивнул, его лицо стало серьёзным.

— Работают. И ваши ребята — молодцы, дисциплина у них отменная. Организовали совместные патрули по всем опасным участкам. Монстров по-прежнему лезет много, будто из бездонной бочки. Но мы их бьём. Закрыли уже штук семь небольших разломов.

Он отпил кваса из кружки и продолжил:

— И народ, знаете, подтягивается. Несколько мелких дворян, чьи земли рядом с моими, прислали своих людей. Понимают, что если мы не устоим, их сожрут первыми. Да и гражданское ополчение из окрестных деревень встало на нашу сторону. Мужики, конечно, не обученные, но смелые. Народ почуял настоящую угрозу.

Я почувствовал прилив удовлетворения. Это была та самая здоровая реакция, на которую я и рассчитывал, заключая союз с Яровым. Снизу, от людей, которые каждый день смотрят в лицо опасности, шло объединение.

— Это прекрасные новости, Пётр Алексеевич. Значит, наш союз уже приносит плоды.

— Приносит, — согласился граф, но его лицо снова помрачнело. — Но этого мало, Владимир Александрович. Зло не дремлет. Я чувствую это. Оно становится сильнее. Организованнее. Раньше твари нападали хаотично, а теперь… теперь чувствуется какая-то воля. Надо усиливаться. Строить укрепления, обучать больше людей, запасать оружие и артефакты. Иначе нас просто сомнут.

— Я согласен, — сказал я твёрдо. — Мы не можем позволить себе стоять на месте. Мои люди регулярно прочёсывают окрестности, ищут аномалии и подпитывают наш родовой Очаг. Его сила растёт. И я могу научить вас, как быстро сделать то же самое с вашим Очагом. Есть определённые методики, которые мы… отточили на практике.

Яровой посмотрел на меня с интересом.

— У меня как раз есть небольшой запас ядер аномалий. Не пропадать же добру. Я только за. Чем сильнее будет мой Очаг, тем увереннее будут чувствовать себя люди.

В этот момент я почувствовал слабый, но настойчивый зов, пробивавшийся сквозь километры. В мыслях возник образ Михаила.

— Прошу прощения, Пётр Алексеевич, — сказал я, закрывая глаза. — Мне нужно сосредоточиться. Со мной связываются из дома.

Яровой лишь кивнул.

Я углубился в себя, настроившись на брата. Картинки и ощущения хлынули в сознание беспорядочным потоком, который мне пришлось усилием воли структурировать.

Моё сознание переместилось в ворона, которого брат держал на руке.

— Здравствуй, Миша. Что случилось?

— Владимир… Прости, что отрываю. У меня… возникли проблемы.

Он начал рассказывать. Сначала обрывками, потом всё связнее. Про свой рейд, про ярость, которую не мог обуздать. Про то, как он решил «перенаправить» монстров к землям Карцевой. И про встречу с Зубром. Преображённый, чудовищно сильный. Описание мощи элемента Металла, которой тот владел, заставило меня похолодеть.

Гибель отряда. Сломанная артефактная рука, которая теперь лежала мёртвым грузом в рюкзаке. Отчаянное решение идти к Карцевой за помощью.

— Люди Карцевой помогли тебе добраться до поместья? * — уточнил я, стараясь, чтобы в голосе не звучало осуждения.

— Да… Добрался. С Секачом.

— Что ж, — мысленно вздохнул я. — Придётся мне, видимо, благодарить графиню. Или, что более вероятно, она предъявит мне счёт за спасение моего брата. И будет права.

И тут Михаил, с заметным смущением, выдал нечто неожиданное.

— Она не узнала меня, Владимир. Мы соврали, что я обычный дружинник. Мы с Карцевой лично не встречались, если не считать бала лет пять назад. Оба сильно изменились с тех пор. Особенно я.

— Тем лучше, — ответил я. — Но теперь она всё равно считает меня должным за спасение моих людей. Где именно ты видел Зубра? Опиши место.

Михаил подробно описал ущелье и его местоположение.

— Хорошо, — сказал я. — На днях вернусь домой. До встречи.

— До встречи, брат, — ответил Миша, и связь оборвалась.

Я открыл глаза и увидел перед собой озабоченное лицо Петра Алексеевича.

— Плохие вести?

— Худшие из возможных, — откровенно признался я. — Тот, кого мы называем Зубром… его сила не просто возросла. Она стала на порядок выше. Он в одиночку разгромил целый отряд моих дружинников. И едва не убил моего брата.

Я кратко пересказал суть, опустив лишь мотивы Михаила и его встречу с Карцевой.

Лицо Ярового стало мрачным, как грозовая туча.

— Я же говорил! Мы должны торопиться! Я уже объявил новый набор в дружину, начал закупки дополнительного оружия и артефактов… Но этого, похоже, недостаточно. Нужны более решительные меры. Мобилизация. Координация всех сил региона.

— Согласен, — я сделал глоток кваса, и он показался мне горьким. — Но мы упираемся в политику. Дворянский совет, увы, слишком занят интригами и грызнёй за пост генерал-губернатора. Пока они не выберут нового лидера, серьёзной помощи от них мы не дождёмся. Каждый тянет одеяло на себя.

— Бездарные идиоты! — выругался Пётр Алексеевич.

— Я постараюсь ускорить выборы, — пообещал я. — Это теперь становится не просто политической задачей, а вопросом жизненной важности. Но сначала мне нужно домой. Там теперь есть чем заняться. А с вами, Пётр Алексеевич, мы договорились. Мы усиливаем Очаг, координируем патрули и готовимся к худшему. А ещё… я побеседую с Гражданским советом Приамурья. Простолюдины, в отличие от многих дворян, видят угрозу яснее. Возможно, они смогут помочь людьми, ресурсами, организацией работ. Их голос тоже должен быть услышан.

Яровой кивнул, и в его глазах читалось понимание.

— Действуйте, Владимир Александрович.

Мы встали из-за стола. Предстоящая дорога домой казалась броском на новый фронт — на сей раз не политический, а самый что ни на есть реальный.

Игра вступала в новую, смертельно опасную фазу, и от наших действий теперь зависело не просто влияние, а само выживание Приамурья.

Пригород Владивостока

Тем же вечером

Игнатьев приказал водителю остановить автомобиль на пустынном участке дороги, в нескольких километрах от Владивостока. Город остался позади, его вечный гул сменился тишиной, нарушаемой лишь ветром и криками одиноких птиц.

Альберт вышел из машины, поправил перчатки и направился вглубь редкого леса.

«Идеальное место для заговора, — язвительно отметил он про себя, оглядываясь. — Ни души, только природа. Как поэтично».

Он отошёл достаточно далеко, чтобы огни города стали лишь бледным заревом на горизонте, и нашёл небольшую поляну, окружённую старыми соснами. Достав из кармана карманные часы, он щёлкнул крышкой. Без двух минут пять. Идеально.

Альберт открыл шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежал кристалл размером с куриное яйцо. Он был идеально прозрачным, с едва заметной внутренней игрой света.

Игнатьев узнал его — артефакт для дальней магической связи. Очень дорогой. И, что характерно, одноразовый, если под рукой нет сильного мага-призывателя, способного стабилизировать и поддерживать канал.

«Расточительство, — мысленно усмехнулся Игнатьев. — Но для кого-то, видимо, мелочь».

Ровно в пять, как и было предписано, кристалл вспыхнул изнутри. Свет сконцентрировался над ним, и через мгновение в воздухе, словно дрожащее миражное видение, проступило чьё-то лицо. Седеющие виски, пронзительный взгляд, прямой нос, тонкие, поджатые губы.

Альберт узнал мужчину в тот же миг. Великий князь Роман Островский. Один из столпов Совета Высших.

Внутренне Игнатьев не был слишком удивлён. Кто же ещё мог обладать такими ресурсами и интересом к делам рода Градовых?

Альберт склонился в низком, почтительном поклоне, которого, он был уверен, его незримый собеседник даже не увидит в полной мере, но сама поза была важна.

— Ваше Высочество, — произнёс Альберт, и его голос приобрёл подобострастные нотки. — Это величайшая честь. Чем могу служить столь влиятельному человеку?

Лицо Островского на миг исказилось лёгкой гримасой раздражения. Ему явно было не до любезностей.

— Сэкономим время на церемониях, господин Игнатьев, — его голос был холодным и сухим, как зимний ветер. — У меня к вам один вопрос и одно предложение.

— Всякое внимание с вашей стороны честь для меня, Ваше Высочество, — произнёс Альберт.

— Я хочу лишь одного, — продолжил Островский, игнорируя реплику. — Чтобы пост генерал-губернатора Приамурья занял достойный человек. Тот, кто понимает, что в политике важна не только буква закона, но и гибкость. И умение идти на… уступки. Когда это необходимо.

Игнатьев слушал внимательно, и его острый ум мгновенно расшифровал послание. «Гибкость». «Уступки».

Это означало лишь одно — ему придётся прогнуться. Стать послушным инструментом в руках Островского, следовать всем его указаниям, какими бы они ни были. Но, с другой стороны… если могущественный покровитель поможет занять вожделенный пост, то что мешало потом, укрепившись у власти, действовать более самостоятельно?

Сначала — получить власть любой ценой. А уж потом… потом можно было бы говорить на новых условиях.

— Я прекрасно понимаю, Ваше Высочество, — сказал Альберт. — И я бесконечно счастлив, что столь влиятельный человек соизволил обратить своё внимание на нашу скромную провинцию и предложить своё… руководство. Вы можете рассчитывать на мою полную лояльность и понимание.

Он видел, как в глазах Островского мелькнуло холодное одобрение человека, который получил ожидаемый и нужный ответ.

— Хорошо. В таком случае, вот что будет. На ваш личный счёт в имперском банке уже перечислен первый транш. Используйте деньги разумно. Подкупайте, оплачивайте агитацию, затыкайте рты. Кроме того, по моим каналам будет оказано давление на нескольких ключевых членов Дворянского совета.

Игнатьев мысленно потирал руки. Деньги и административный ресурс. То, чего ему так не хватало в борьбе с Базилевским.

— Но запомните, — голос Островского стал резче. — Никаких лишних движений. Никакой самодеятельности. Всё — только по моему прямому приказу. Я не потерплю неуправляемых союзников. Вы поняли?

— Конечно, Ваше Высочество, — Альберт склонил голову. — Я — всего лишь инструмент в ваших опытных руках.

«Как же, — пронеслось у него в голове с ядовитой усмешкой. — Здесь, на месте, я всё же лучше знаю, что делать и на кого как надавить. Ты можешь дёргать за ниточки из Петербурга, но тонкости местной игры тебе неведомы. Придётся импровизировать».

— В следующий раз мы поговорим по телефону, — объявил Островский. — Обычная проводная связь. Достаточно безопасно для текущих вопросов. Вы узнаете, когда. На этом всё.

Связь оборвалась так же резко, как и началась. Дрожащее изображение лица Островского исчезло, а кристалл в руке Игнатьева с тихим шипящим звуком потух, покрылся сетью мельчайших трещин и рассыпался в пыль.

Альберт стоял несколько секунд, глядя на маленькую кучку пыли у своих начищенных ботинок. Затем его губы медленно растянулись в широкой улыбке. Торжествующей и полной злорадства.

Теперь на его стороне была та сила, о которой Градовы могли лишь беспомощно мечтать. О нет, это была не магия, не сильный Очаг и даже не верная армия. Армии можно противостоять. Магию можно нейтрализовать.

Настоящая власть была в другом. Во влиянии того, кто на самом деле правил страной. В его связях, в его неограниченных ресурсах, в его возможности одним словом сдвигать с мест целые кланы и менять политический ландшафт. Вот что теперь работало на него, Альберта Игнатьева.

Он развернулся и пошёл обратно к автомобилю. Ветер трепал его волосы, но он не обращал на это внимания.

Игра с Градовым только что перешла на качественно новый уровень. И на сей раз, Игнатьев был абсолютно уверен, проигрыш противника был лишь вопросом времени.

Глава 14 Цена верности

Вернуться в родные земли после душной, пропитанной интригами атмосферы Владивостока было сродни глотку свежего воздуха после угарного дыма. Карета катилась по знакомым дорогам, и я смотрел в окно, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение последних недель.

Картина радовала глаз. Повсюду кипела работа. Восстанавливали сожжённые во время войны деревни. На полях, ещё недавно изрытых окопами и следами магических взрывов, теперь трудились крестьяне. Война уступила место созиданию. И это мне нравилось.

Наконец, карета подъехала к поместью. И здесь работа шла полным ходом. Леса ещё стояли у части фасада, но пролом в крыше был уже почти залатан. Главный двор облагораживали, высаживая новые кусты и разбивая цветники.

Самое сильное изменение ждало меня в саду. Сгоревшую дотла яблоневую аллею выкорчевали. На её месте аккуратными рядами стояли молодые, хрупкие саженцы. Они были ещё совсем малы, но в их зелёных побегах была обещание будущего. Жизнь продолжалась, и это главное.

Меня встретил Никита. Он шёл от казарм, и его лицо при виде меня озарилось широкой, радостной улыбкой.

— Владимир! Наконец-то!

Мы обнялись, как братья.

— Никита, рад тебя видеть. Спасибо, что проследил за всем, пока я был занят в столице.

— Да брось, — воевода смущённо отмахнулся, но было видно, что похвала ему приятна. — Я делал, что должен.

— Как обстановка?

— Относительно спокойно. Патрули работают, восстановление идёт по графику, люди довольны.

— Ты отлично справляешься с ролью наместника, — сказал я искренне.

— Стараюсь, — ответил Добрынин. — Рад, что ты вернулся. Здесь без тебя как-то… пусто.

И тут меня атаковала Таня. Она вылетела на крыльцо, словно вихрь, её глаза сияли от счастья и возбуждения.

— Владимир! — она чуть не сбила меня с ног, обнимая. — Я так по тебе скучала!

— И я по тебе, сестрёнка, — я рассмеялся, гладя её по волосам. — Что, не терпится уже стать законной госпожой Соболевой?

— О, ещё бы! — она отстранилась, и её лицо стало невероятно серьёзным. — Подготовка к свадьбе идёт полным ходом! Но, Владимир, нам пора уже официально всё объявить.

Я смотрел на её сияющее лицо и понимал, что она права. После всех этих войн, смертей и интриг, людям как раз нужен был праздник. Символ надежды и возвращения к нормальной жизни.

— Согласен, — кивнул я. — Давай устроим большой приём. Пусть все увидят, что род Градовых жив, силён и смотрит в будущее. Организуй всё, как считаешь нужным. Пригласи всех, кого посчитаешь достойными.

Глаза Татьяны засияли.

— Я всё устрою! Это будет лучший приём в истории Приамурья!

Она снова обняла меня и умчалась.

Проводив её взглядом, я отправился на поиски Михаила.

Я застал его сидящим на краю кровати. На месте культи снова была его артефактная рука. Пальцы медленно сжимались и разжимались, издавая тихие, механические щелчки.

— Здравствуй, брат. Вижу, твоя рука снова на месте.

— Моргун починил, — глухо произнёс Миша, не глядя на меня.

Я подошёл и взял его руку. Осмотрел соединения, проверил плавность хода.

— Да, неплохо справился, — заключил я. — Но нужно кое-что поправить, иначе при серьёзной нагрузке может снова выйти из строя. Займёмся вечером.

Михаил лишь кивнул. В комнате повисло тяжёлое молчание.

— Пойдём в кабинет, — предложил я. — Поговорим.

Мы прошли в мой кабинет. Я сел за стол, Миша устроился напротив. Он молчал так долго, что я уже собирался заговорить первым, но он вдруг поднял на меня взгляд. В его глазах была такая боль и стыд, что мне стало тяжело.

— Прости, Владимир, — голос Михаила прозвучал сдавленно. — Я… я всё испортил. Из-за моей глупости погибли люди. Они доверяли мне, а я… привёл их на смерть.

Я смотрел на своего младшего брата, изломанного войной и пленом, и не видел в нём того заносчивого юнца, каким он был раньше. Передо мной был раскаявшийся, постаревший не по годам мужчина.

— Я знаю, Миша, — сказал я тихо. — И прощаю тебя. Но прощение — это не оправдание. Тебе предстоит искупить вину. Не передо мной, а перед их памятью.

В его глазах загорелась искра надежды.

— Что я должен сделать?

— Тот, кто их убил, должен быть уничтожен. Зубр, или то, во что он превратился, объявлен врагом не только нашего рода. Мы объявляем ему войну. Не просто охоту на монстра, а настоящую войну. И ты будешь на передовой. Ты знаешь его, ты чувствовал его силу. Твоя ярость найдёт выход, но направленная в нужное русло.

Михаил выпрямился. В его позе появилась твёрдость, которой не было с момента его возвращения из плена.

— Хорошо. Я сделаю всё, что смогу. Обещаю, больше не буду таким безрассудным.

— Надеюсь на это, — я откинулся на спинку кресла. — Теперь расскажи о Карцевой. Ты сказал, её люди помогли тебе добраться. Как это вышло?

Миша неожиданно покраснел и отвёл взгляд.

— Да… помогли.

— И? — я наклонился вперёд, чувствуя, что он что-то скрывает. — Что ещё? В чём дело, брат?

Он помялся и, наконец, сдавленно выдохнул:

— Я её… поцеловал.

Я уставился на него, не веря своим ушам.

— Неожиданный поворот. Как так вышло?

— Не удержался, — скривился Михаил. — Демоны, я понятия не имел, что она такая красивая!

— Кхм. И что она?

— Ничего, — Миша пожал плечами. — Сначала хотела прикончить. Но я… её остановил. А потом она просто уехала. Велела своим людям проводить нас до наших земель. Вот и всё.

Эта информация не укладывалась в голове. Эмилия Карцева, известная своей мстительностью и непредсказуемостью, получила такое оскорбление от простого, как она думала, дружинника, и… просто развернулась и уехала? Без всяких последствий?

Это было совершенно на неё непохоже. Либо она замышляла что-то очень коварное, либо здесь было что-то. Что-то, что заставило её поступить столь нехарактерно.

— На Карцеву это непохоже, — произнёс я вслух, обдумывая ситуацию. — Может, она всё-таки тебя узнала?

— Нет! Не узнала. Уверен.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда мне нужно с ней поговорить.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

Я закрыл глаза и мысленно послал зов. Один из моих воронов всё ещё оставался у графини, и обычно она была не прочь поболтать.

Посмотрим, что Карцева скажет на этот раз. Какой же интерес мог заставить Эмилию Карцеву простить такую дерзость моему «простолюдину-дружиннику»? Ответ на этот вопрос волновал меня почти так же сильно, как и растущая тень Зубра-Мортакса.

Поместье графини Карцевой

В то же время

Эмилия сидела на краю своей кровати и лениво расчёсывала свои роскошные тёмные волосы. Её тело покрывал тонкий пеньюар из перламутрового шёлка. Графиня любовалась своим отражением в большом зеркале напротив, но сегодня — как-то отстранённо.

Её мысли, против воли, возвращались к одному конкретному эпизоду. К тому оврагу. К тому мужчине.

Андрей. Простой дружинник. Калека.

Он спас её. Не задумываясь, ринулся за ней в пропасть. Это само по себе было необычно — люди Карцевой были преданы ей, но такой безрассудной готовности к самопожертвованию она от них не ожидала.

Потом был тот поцелуй. Грубый, яростный. Поступок, за который она убила бы на месте. И она попыталась. Но Андрей остановил её. Схватил её за горло невидимой силой, продемонстрировав мощь, которую она никак не могла ожидать от простого солдата.

Эмилия уже не впервые ловила себя на том, что мысленно возвращалась к тому моменту. И ей… ей это нравилось. Эта дерзость, эта грубая сила, это пламя, пылавшее в его взгляде. Этот дружинник был полной противоположностью Владимиру Градову. Тот — холодный, расчётливый, не поддающийся ни на какие её чары. А этот… Андрей был обжигающе горячим, стихийным, непредсказуемым.

— Чёртов простолюдин! — вдруг гневно выдохнула Карцева, с силой опуская гребень на туалетный столик. — Поселился в моих мыслях!

В этот момент она почувствовала знакомое покалывание в висках и едва уловимый шёпот в сознании. Раздражённо вздохнув, она потянулась к прикроватной тумбочке и достала оттуда череп ворона.

Положив артефакт на колени, она сосредоточилась. Через мгновение из пустых глазниц и клюва черепа начала формироваться фигура магической птицы. И из её клюва донёсся голос:

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Благодарю за помощь, оказанную моим людям, — сказал барон Градов.

— Всегда пожалуйста, дорогой Владимир, — усмехнулась Эмилия. — Надеюсь, вы не останетесь в долгу.

— Ни в коем случае. В качестве платы за вашу доброту я готов проявить доброту в ответ. И забыть, что вы устроили во владениях графа Муратова.

— Вот как, — графиня саркастично хмыкнула. — Не ожидала от вас такой щедрости.

— Это ещё не всё. Приглашаю вас на приём в моё поместье. Отпразднуем победу и обсудим дальнейшие шаги.

Приём у Градовых? Интересно. Это давало Карцевой возможность оценить обстановку, посмотреть на новых союзников Владимира и, возможно, найти новых союзников для себя. Но одной лишь политической выгодой её мысли не ограничивались.

В голове сама собой родилась безумная идея. Прежде чем она успела обдумать её, слова уже сорвались с её губ.

— С радостью буду, — сказала Эмилия, и её голос приобрёл сладкие, медовые нотки. — Но я хочу попросить ещё кое-что. В качестве жеста доброй воли. Отдайте мне на службу того самого дружинника, Андрея. У которого одна рука. Он… храбро проявил себя, спасая мне жизнь. Мне нужны такие люди.

Карцева сама не верила в то, что сказал это вслух. Сердце неистово забилось в груди.

Зачем? Зачем она это сделала? Она что, с ума сошла? Что она будет делать с этим мужчиной, если он действительно окажется в её власти? Накажет за дерзость? Или… Или даст волю тому тёмному, запретному интересу, который он в ней пробудил?

— Мои люди не рабы, графиня, и сами вольны решать, кому служить, — наконец, прозвучал непроницаемый голос Владимира. — Приезжайте. И мы можем всё обсудить с ним лично.

— Простой дружинник будет на дворянском приёме?

— Да. Скажем так, он герой войны, и я решил почтить его.

Эмилия почувствовала, как по её щекам разливается лёгкий румянец. Обсудить с ним? Увидеть его снова? Эта мысль неожиданно согревала.

— Что ж, — она постаралась, чтобы её голос звучал непринуждённо. — Тогда до скорой встречи, барон.

Она резким движением разорвала связь. Магический ворон исчез. Эмилия убрала артефакт и встала, подойдя к своему огромному гардеробу.

Она распахнула дверцы и уставилась на ряды платьев. Для приёма надо было выбрать наряд, который продемонстрировала бы её статус, богатство и власть. Но вместо этого её мысли крутились вокруг одного вопроса: «А какое платье могло бы ему понравиться?»

Эта мысль привела графиню в такую ярость, что она с силой швырнула на пол первую же попавшуюся под руку бальную туфлю.

— Демоны! — выругалась она. — Что со мной происходит?

Эмилия не понимала, что чувствует. Это было смесью раздражения, любопытства и того самого запретного возбуждения, которое она испытала в овраге. Это бесило её. Выводило из равновесия.

Но, стиснув зубы, Карцева снова повернулась к гардеробу. И продолжила выбирать платье. Теперь уже с удвоенной тщательностью.

Поместье барона Воронова

Альберт Игнатьев вышел из кареты перед домом барона Георгия Воронова. Поместье было… приемлемым. Ничего выдающегося. Судя по виду, оно было построено не меньше ста лет назад, и местами дому требовался капитальный ремонт.

«Именно такие и составляют большинство в Совете, — отметил про себя Альберт. — Родовые дворяне, жирующие на славе предков. Серая масса, которую нужно направлять».

— Господин Игнатьев! Какой приятный сюрприз! — Воронов, выйдя на крыльцо, расплылся в улыбке, но в его глазах Игнатьев прочитал настороженность.

— Барон, — Альберт кивнул. — Благодарю за приём.

— Погода-то какая чудесная выдалась! — воскликнул Воронов, разводя руками. — Не хотите ли прогуляться по саду? Деловые разговоры на свежем воздухе как-то благотворнее идут, не находите?

Игнатьев едва заметно наморщил нос.

«Сад. Как мило. Он что, принимает меня за какого-то провинциального купчика, с которым можно поболтать о погоде за чашкой чая?»

Это было демонстративное неуважение, попытка вывести его из привычной среды и диктовать условия на своей территории. Но Альберт лишь изобразил лёгкую улыбку.

— Конечно. Прекрасная идея.

Он забрал из кареты кожаный дипломат и последовал за хозяином. Сад и впрямь оказался ухоженным, но лишённым изыска. Ровные ряды яблонь, аккуратные клумбы. Скучно. Предсказуемо. Как и хозяин сада.

Они прошли вглубь, подальше от любопытных ушей слуг, и Воронов, наконец, перешёл к делу. Его голос потерял предыдущую панибратскую лёгкость.

— Знаете, господин Игнатьев, я понимаю, чего вы хотите. И, по зрелому размышлению… я решил, что буду голосовать за Базилевского.

Он произнёс это с видимым облегчением, будто сбросил камень с души.

— Большинство в Совете уже за него, понимаете ли. Не хочу выделяться. Да и программа у него… солидная.

Альберт остановился, медленно повернулся к барону.

— Я понимаю. Вы хотите быть на стороне победителя. Прагматично.

— Ну, в общем-то, да, — Воронов развёл руками, изображая лёгкое смущение.

— Тогда вы, барон, слишком торопитесь, — голос Игнатьева приобрёл стальные, режущие нотки. — Победу в этой гонке одержу я. Знаете почему?

Он сделал паузу и держал её, пока не увидел нетерпение на лице барона.

— На моей стороне Совет Высших.

Глаза Воронова округлились. Он явно не ожидал такого заявления.

— Совет Высших? Но… они же прислали Охотникова, чтобы тот разобрался…

— Именно, — безжалостно перебил его Игнатьев. — И я предлагаю вам, пока не поздно, изменить своё мнение.

Сомнение читалось на лице барона как на раскрытой книге. Он колебался.

И Альберт знал, какой аргумент станет решающим.

Он щёлкнул замками своего дипломата и открыл его.

Внутри лежали деньги. Огромная сумма. В глазах Георгия Воронова вспыхнул знакомый Игнатьеву блеск — неприкрытая, животная жадность.

— Это… — прошептал барон, не в силах отвести взгляд.

— Это не только вам, — продолжил Альберт, наслаждаясь произведённым эффектом. — Мне нужно, чтобы вы уговорили своего друга, барона Дорина, проголосовать за меня. И повлияли на других… колеблющихся членов Совета. Ваше слово имеет вес среди определённого круга. Если сможете обеспечить мне их голоса, получите ещё один такой же дипломат. На этот раз полностью ваш.

Воронов покраснел. Его явно не радовала столь откровенная, грубая сделка.

— Господин Игнатьев, это… несколько прямолинейно.

— Политика — это искусство возможного, — парировал Игнатьев. — А я предлагаю вам весьма реальную возможность. Что скажете?

Барон тяжело вздохнул, его плечи опустились. Жадность победила.

— Хорошо. Я… поговорю с Дориным. И с другими.

— Вот и славно, — Альберт с невесомой улыбкой вручил ему тяжёлый дипломат. — Ещё увидимся, ваше благородие.

Он покровительственно хлопнул ошеломлённого барона по плечу, как мальчишку, и его голос снова понизился, став почти интимным, но от этого не менее опасным.

— И, барон… на всякий случай. Помните, что верность — штука дорогая. Но цена за неверность может оказаться для вас неподъёмной. Доброго дня.

Не дожидаясь ответа, Игнатьев развернулся и твёрдым шагом направился к своей карете.

Он уселся внутрь, и карета тронулась. Игнатьев смотрел в окно на проплывающие поля и перелески, чувствуя удовлетворение от удачно проведённой сделки.

Вскоре они проезжали неподалёку от старого форта, который ныне использовался как имперская тюрьма. Изнутри форта поднимался чёрный дым.

— Это что? — спросил Альберт охранника, указывая взглядом.

Тот пожал плечами.

— Пожар, наверное. А может, зеки бунтуют. Бывает.

Игнатьев усмехнулся, глядя на клубы дыма. Базилевский так ратует за мир и стабильность, так верит в закон и порядок. Но разве это возможно?

'Нет, — мысленно ответил он сам себе. — Нестабильность и хаос — вот истинный, неизменный облик мира. Ничто и никогда не может быть приведено в идеальный порядок. Попытки сделать это — утопия для глупцов.

Можно лишь властвовать над этим хаосом. Лавируя, используя его течения в своих интересах. И я, — губы Альберта тронула холодная улыбка, — я умею это делать лучше всех'.

Глава 15 Политика

Имперская тюрьма

Стены тюремного коридора были наполнены криками, выстрелами и предсмертными хрипами. На фоне выла сирена.

Зубр шёл вперёд, и этот хаос был музыкой для его ушей. Охрана, жалкие людишки в казённых мундирах, пыталась остановить его. Они стреляли из своих винтовок. Глупцы.

Зубарев чувствовал каждую пулю, летящую в него. Они были частью него. Просто ещё одним металлом, который можно было подчинить.

Он поднял руку, даже не глядя на солдат, загородивших коридор. Пули остановились в сантиметре от Николая, зависли в воздухе, дрожа, а затем с резким свистом развернулись и полетели обратно. Тела охранников рухнули на каменный пол.

Тех, кто уцелел, Зубр добил выстрелами из Громовержца.

Он не целился. Ему не нужно было целиться. Снаряды, что магическим образом возникали в стволах, сами находили своих жертв.

Разлом, который Зубр открыл в главном дворе тюрьмы, всё ещё пульсировал за спиной, извергая тварей, довершавших разгром.

Николай вошёл в главный корпус. Оставшиеся в живых охранники в ужасе разбегались. В камерах, за решётками, вжимались в углы испуганные заключённые.

Зубарев подошёл к ближайшей камере и поманил пальцем одного из зеков.

— Где сидят люди Зубра? — спросил он.

— В левом крыле! — пролепетал мужчина. — Камеры с десятой по пятнадцатую!

Николай двинулся в указанном направлении.

В камере номер двенадцать, сжавшись в углу, сидел тощий, тщедушный человечек с выпученными от страха глазами.

Тоша, его верный подхалим. Жалкий, трусливый, но преданный как собака. Он смотрел на Зубра, и в его взгляде не было узнавания. Лишь ужас перед тем, во что превратился его бывший командир.

— Крыс, — произнёс Зубарев.

Тот вздрогнул, услышав своё прозвище. Его взгляд скользнул по лицу Николая, по металлическому блеску кожи, по чёрным узорам, и в изумлении приоткрыл рот.

— К… командир? — прошептал он, не веря. — Это ты?

— Встань, — приказал Зубр. — Мы уходим.

Он сконцентрировал волю, и прутья решётки с оглушительным скрежетом разошлись в стороны.

Тоша вышел из камеры, дрожа всем телом. Он посмотрел на Зубра и вдруг упал перед ним на колени, схватившись за его сапоги.

— Командир! Я знал! Я знал, что ты вернёшься за мной! Спасибо!

— Вставай, — бросил Николай. — Освободим остальных.

Они двинулись дальше, и вскоре Зубр освободил всех, кто был арестован в той заварушке на пароме и кого не успели повесить или сослать на каторгу. Они высыпали в коридор, ошеломлённые, глядя на него, на Крыса, на творившийся вокруг ад.

— Демоны меня разорви… — прошептал Паук, почёсывая татуировку на шеё. — Командир… ты научился магии?

— Это дар, — ответил Зубр. — Или проклятие. Смотря, как взглянуть. В любом случае — не твоё собачье дело! За мной.

Он повёл их обратно, к тому месту, где находился разлом. Монстры, вышедшие из него, уже перебили всех, кто пытался оказать сопротивление. Наёмники шарахались от тварей, но те лишь расступались, не причиняя людям никакого вреда.

Зубр остановился перед разломом. Сиреневое сияние отражалось в широких глазах его бывших головорезов.

— Время уходить отсюда, — сказал Николай.

— К-куда? — пролепетал Тоша.

— Туда, где начинается новая жизнь.

Зубарев протянул руку к разлому, и его края дрогнули, расширились, превратившись в стабильный портал. За ним виднелся негостеприимный пейзаж Расколотых земель — красное небо, чёрные скалы, клубящийся туман.

— Идём! — скомандовал он.

Оказавшись по ту сторону, Зубр обернулся. Его люди вываливались из портала один за другим, спотыкаясь, озираясь с ужасом. Портал с громким хлопком исчез.

Монстры остались в тюрьме. Пускай. Здесь их ещё достаточно.

Зубр окинул взглядом своих людей и сказал:

— Для вас настала новая эра. Мы были наёмниками, мелкими сошками в играх богатых ублюдков. Теперь всё изменилось!

Он прошёлся перед ними, глядя в глаза каждому.

— Теперь мы — не просто банда. Мы — легион. Мы — те, кто принесёт старому миру огонь и сталь. Мы изменим его. Сломаем. И построим на обломках нечто новое. И первым, кто сгорит в этом огне, будет барон Владимир Градов! Мы отомстим за всё. За паром. За унижение. За каждый день, проведённый вами в клетке.

Он видел, как страх в глазах его людей начал сменяться жаждой мести и силы.

— Мы с тобой, командир! — первым выкрикнул Паук.

Остальные подхватили, не слишком дружно, но с растущей уверенностью. Даже Крыс выпрямился, пытаясь выглядеть храбрым.

— Хорошо, — кивнул Зубр. — Тогда слушайте мой первый приказ. Паук.

— Я здесь! — тот сделал шаг вперёд.

— Ты всегда умел находить нормальных новобранцев. Вернёшься и отыщешь новых — тех, кому нечего терять. Тех, кто готов убить и умереть за глоток настоящей силы. Приведи их сюда.

Паук ухмыльнулся.

— Сделаю, командир.

Зубр кивнул. Люди, стоящие перед ним, были не просто командой головорезов. Это было начало могущественной армии.

Очередной шаг к долгожданной мести был сделан.

г. Владивосток

Мне отчаянно хотелось остаться в поместье. Проверить оборону, лично пообщаться с людьми. Но долг звал обратно, в каменные джунгли Владивостока. Там ещё оставалось слишком много нерешённых дел.

Я оставил Тане подробные инструкции и все необходимые полномочия по организации приёма — я знал, она справится. А сам погрузился в карету, чувствуя тяжесть предстоящих разговоров.

Скоро я уже был в городе. Предстояла необычная встреча с тем, кто ещё недавно был моим злейшим врагом.

Я вошёл в ресторан, и меня проводили в отдельный кабинет, где за столом уже сидел он — граф Рудольф Сергеевич Муратов.

Он поднялся мне навстречу. Его осанка была, как всегда, безупречно прямой, костюм безукоризненно отглажен, а лицо представляло из себя маску аристократического спокойствия. Но я, научившийся читать людей в куда более сложных обстоятельствах, видел мельчайшие детали.

Напряжённые мышцы вокруг рта, чуть более неподвижный, чем обычно, взгляд, едва уловимая скованность в движениях. Ему было мучительно больно находиться здесь и предлагать помощь человеку, который публично поставил его на колени.

И всё же он был здесь. Это заслуживало определённого уважения.

— Барон Градов, — Рудольф Сергеевич кивнул.

— Граф Муратов, — я ответил с той же нейтральной вежливостью, заняв место напротив. — Благодарю, что нашли время.

— Время — это единственный ресурс, который у меня сейчас в избытке, — сухо заметил он, когда официант, получив заказ, удалился.

Мы сидели в тягостном молчании, пока не подали вино. Муратов отпил, поставил бокал и посмотрел на меня прямо.

— Я полагаю, вы догадываетесь о причине моего приглашения, Владимир Александрович. Речь об Альберте Игнатьеве.

— Конечно. Его возвышение не сулит ничего хорошего ни вам, ни мне.

— Возвышение? — на губах Рудольфа Сергеевича дрогнуло что-то вроде улыбки, но без тени веселья. — Это не возвышение. Это плевок в лицо всем, кто когда-либо верил в понятия чести и долга. Он предал меня. Использовал, выжал, как лимон, и выбросил, когда я стал ему не нужен.

Мотивы Муратова были кристально ясны и понятны. Да он их и не скрывал.

— Это вы послали к нему убийцу у «Красного двора»? — спросил я прямо.

Граф не стал отнекиваться. Он с вызовом посмотрел мне в глаза.

— Да. И если бы не ваше… своевременное вмешательство, я бы не сожалел о его смерти. Но, как вижу, вы решили сохранить ему жизнь для своих целей.

Я промолчал. Само собой, я не планировал спасать Игнатьева, но так уж получилось. И да, живой противник во многом был выгоднее.

Хороший враг порой дороже близкого друга. И дело не в какой-то философии, а в том, что при наличии врага гораздо проще находить союзников и сплачивать вокруг себя людей.

— Я готов принять вашу помощь, Рудольф Сергеевич, — сказал я, обводя бокал пальцами. — Но только на моих условиях. Без кровопролития. Мы победим Альберта иначе, политически. Публично. Мы вытащим на свет всю грязь, которую он за собой тянет, и покажем Дворянскому совету, кого они собираются сделать своим лидером.

Муратов тяжело вздохнул. Для него, человека старой закалки, прямая расправа была более понятным и быстрым решением. Но он кивнул.

— Понимаю. Что ж, возможно, вы правы. Смерть — это слишком милостиво для такого, как он. Унижение будет куда болезненнее. И у меня есть кое-что для этого.

Он достал из-под стола плотную кожаную папку и положил её передо мной.

— Компромат. Не домыслы и не слухи. Подлинные указы и распоряжения, которые он составлял и убеждал меня подписывать от имени рода. В том числе и те, что недавно были признаны военными преступлениями.

Я открыл папку и пробежался глазами по документам. Приказы о карательных операциях против мирных деревень, санкции на пытки пленных, распоряжения о конфискации имущества без суда. Всё было за подписью Муратова, но как составитель указывался Альберт Игнатьев.

Кроме того, сам Рудольф Сергеевич мог заявить, что указы составлял Игнатьев.

— Вы уверены? — уточнил я. — Ведь формально ответственность за это лежит на вас.

Муратов махнул рукой с таким безразличием, что это было красноречивее любых слов.

— Мне уже плевать. Я проиграл войну. Моя репутация и так в грязи. Но я не позволю своему бывшему советнику выйти сухим из воды и продолжить свои игры. Я готов встретиться с членами Дворянского совета. Расскажу им, как доверял Игнатьеву, и к чему это привело. Пусть они задумаются, хотят ли повторить мою судьбу.

Это был сильный ход. Слово Муратова, даже поверженного, всё ещё имело вес среди аристократии. Многие уважали его, пусть и не одобряли действий. Его публичное свидетельство могло стать гвоздём в крышку политического гроба Игнатьева.

— Это может сработать, — согласился я. — Мы…

Мои слова прервал тихий стук в дверь. В кабинет вошёл Ночник. Он бесшумно подошёл к нашему столу. Его смуглое лицо было невозмутимым, но в глазах я прочитал тревогу. Он склонился и прошептал мне на ухо:

— Новости, господин. На тюрьму недалеко от города совершили налёт. Говорят, это был мощный маг. Он открыл прямо посреди двора портал, перебил охрану и освободил именно группу наёмников, что служили Зубру. Тех, что взяли тогда на пароме.

Я скрипнул зубами. Он уже действует открыто и не стесняется демонстрировать силу. Освобождение людей укреплённой тюрьмы в регионе — это был не просто вызов. Это было объявление войны всей имперской системе.

Я кивнул Ночнику, стараясь, чтобы моё лицо не выдало волнения.

— Передай это графу Яровому. Немедленно.

— Слушаюсь, — Ночник так же бесшумно ретировался.

Муратов наблюдал за этой сценой с любопытством.

— Проблемы, барон? — спросил он, когда дверь закрылась.

Я откинулся на спинку стула, оценивая ситуацию. Скрывать что-либо не имело смысла. Угроза становилась слишком масштабной, чтобы пытаться справиться с ней в одиночку.

— Серьёзнее, чем вы можете представить, Рудольф Сергеевич. Тот наёмник, которого вы когда-то наняли, чтобы меня убить… Николай Зубарев по прозвищу Зубр.

Муратов нахмурился.

— Я помню его. Говорили, он сбежал из региона.

— Он не просто сбежал, а отправился на Расколотые земли. И там… изменился. Каким-то образом он обрёл могущественную, тёмную силу. Он контролирует монстров, открывает порталы. И он только что устроил побег своих людей из тюрьмы, перебив при этом всю охрану.

Лицо графа вытянулось. Он явно не ожидал это услышать.

— Я… сожалею, что мои прошлые действия привели к таким последствиям.

— Сожаления сейчас бесполезны, — отрезал я. — Факт в том, что мы имеем дело с угрозой, которая вскоре может затмить собой все наши политические склоки. И если угроза так велика, как я полагаю, то нам всем придётся сразиться с Зубром.

Я посмотрел Муратову прямо в глаза.

— И, возможно, это произойдёт очень скоро. Раньше, чем мы успеем выбрать нового генерал-губернатора.

Граф задумался, его пальцы медленно барабанили по столу. Он смотрел в своё вино, будто пытаясь найти ответ в его тёмно-рубиновой глубине. Затем он поднял на меня взгляд, и в нём читалась решимость.

— В таком случае, барон, считайте, что мои ресурсы, пусть и не столь обширные, как раньше, в вашем распоряжении. А с Игнатьевым мы разберёмся по ходу дела.

Я кивнул. Враги стали союзниками. Политические интриги отошли на второй план перед лицом настоящей, надвигающейся тучи.

Война была неизбежна. Но на сей раз её фронт пролегал не между родами, а между всем миром живых и растущей из бездны Пустотой. И нам предстояло держать эту линию обороны, забыв о старых обидах.

Утро было тихим и ясным, и я как раз собирался провести его, разбирая накопившуюся почту, когда слуга доложил о прибытии гонца от князя Охотникова. Меня приглашали к нему в резиденцию «на утренний чай».

Формулировка была светской и невинной, но я не сомневался, что за ней скрывается нечто более серьёзное. Василий Михайлович не был человеком, который тратит время на пустые беседы.

Я приказал подать автомобиль и через полчаса уже подъезжал к мрачноватому зданию резиденции генерал-губернатора. Меня провели в солнечную столовую, где был накрыт стол на двоих. Князь Охотников, в безупречном домашнем костюме, жестом пригласил меня присоединиться.

— Владимир Александрович, благодарю, что нашли время, — произнёс он. — Надеюсь, я не слишком расстроил ваши утренние планы?

— Нисколько, ваше высочество, — ответил я, садясь. — Всегда к вашим услугам.

Мы обменялись парой ничего не значащих фраз о погоде и последних новостях, пока слуги расставляли на столе блюда. Атмосфера была спокойной, почти дружелюбной, но я чувствовал подвох. Охотников не стал бы звать меня на завтрак просто так.

Когда слуги удалились, князь отпил чаю, поставил фарфоровую чашку с тихим стуком и, не меняя выражения лица, протянул мне через стол сложенный лист бумаги.

— Вчера вечером ко мне поступило это, — сказал он. — Полагаю, вам будет интересно.

Я развернул лист и начал читать. Это был коллективный иск, подписанный группой купцов из Владивостока и окрестностей. Они в подробностях, с указанием дат, сумм и имён, обвиняли Базилевского в мошенничестве.

Якобы он, действуя от моего имени, закупал у них оружие и припасы в долг, а теперь отказывался платить, прикрываясь юридическими формальностями. Более того, в тексте были намёки на то, что Базилевский брал крупные суммы у ростовщиков, а полученные деньги тайно переправлял барону фон Бергу, играя таким образом на два фронта.

Я дочитал до конца и медленно поднял взгляд на Охотникова.

— Это бред, — сказал я, откладывая бумагу. — Филипп Евгеньевич не способен на такое. Все наши закупки велись через официальные каналы, все счета оплачены. А история с фон Бергом… она абсурдна даже для уровня бульварной газеты.

Князь кивнул, его лицо оставалось невозмутимым.

— Я понимаю, что это бред, Владимир Александрович. Я успел познакомиться с Филиппом Евгеньевичем и составить представление о его характере. Также я навёл кое-какие справки, — князь слегка нахмурился. — Но я, признаюсь, поражён. Я видел многое в столичных интригах, но чтобы в провинции борьба за пост генерал-губернатора велась с таким ожесточением и применением столь грязных методов…

— Ну, вы же прекрасно понимаете, Василий Михайлович, кто стоит за этими методами, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза.

— Понимаю, — согласился Охотников. — Альберт Игнатьев — мастер подобных ударов. Но видите ли, в этом и заключается моя дилемма.

Князь отодвинул тарелку и сложил руки на столе.

— Я буду с вами предельно откровенен, барон. Базилевский — ваш человек. А вы — тот, кого некоторые весьма влиятельные члены Совета Высших считают костью в горле.

Он сделал паузу, будто ожидая моей реакции. Но я оставался невозмутим.

— Вы — сильный, самостоятельный лидер с мощной родовой магией и поддержкой населения. Вы не нуждаетесь в постоянной опеке из столицы и имеете собственные взгляды на будущее региона. Для империи, привыкшей к более управляемым наместникам, это вызов. Поэтому, с одной стороны, у нас Игнатьев — человек без принципов, но предсказуемый в своей жажде власти и потому потенциально управляемый. С другой — Базилевский, честный и принципиальный, но за ним стоите вы. И оба варианта в глазах Совета Высших несут в себе определённые проблемы.

Мои подозрения подтверждались. Охотников видел в нас угрозу имперскому статус-кво. И сейчас он подводил меня к тому, о чём я уже размышлял — к тому, что лучшим решением для него будет самому остаться на посту генерал-губернатора, устранив обоих опасных кандидатов.

Я уже готовился к худшему, когда князь неожиданно покачал головой.

— Но я, Владимир Александрович, прежде всего слуга империи. А государству, особенно в таком неспокойном регионе, как Приамурье, нужна стабильность. Хаос, который принесёт с собой Игнатьев со своими методами, в конечном счёте, обойдётся государству куда дороже, чем правление Базилевского. Пусть даже последнее и будет несколько… самостоятельным.

Я замер, стараясь не выдать своего удивления. Это был неожиданный поворот.

— И что это значит, ваше высочество? — осторожно спросил я.

— Это значит, — Охотников понизил голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было, — что я не могу открыто вмешиваться в выборы. Я здесь как арбитр. Но я прошу вас: сделайте всё, что в ваших силах, чтобы Игнатьев не смог собрать нужное количество голосов в Дворянском совете. Обеспечьте победу Базилевского. Я со своей стороны… повлияю на некоторых господ. Очень осторожно. Так, чтобы никто не мог сказать, что Совет Высших давит на местное дворянство.

Я смотрел на него, пытаясь понять подоплёку. Это могла быть искренняя позиция государственника, осознавшего, что Базилевский — меньшее из зол. Или же тонкий ход, чтобы, поставив «своего» человека, сохранить над ним контроль через эту самую «услугу».

Но в данный момент причина не имела значения. Имело значение обещание поддержки.

— Понимаю, — кивнул я. — И благодарю вас за доверие, Василий Михайлович. Можете быть уверены, мы сделаем всё возможное.

— На этом и порешим, — Охотников снова взял свою чашку, давая понять, что разговор окончен. — Удачи вам, барон. И помните — я ничего не говорил.

Я вышел из резиденции и сел в автомобиль, приказав ехать обратно. В голове бушевал вихрь мыслей.

Это была победа. Тайная поддержка Охотника перевешивала все интриги Игнатьева.

Но, глядя на проплывающие за стеклом улицы Владивостока, я не чувствовал эйфории. Да, мы выиграли этот раунд. Возможно, даже решили исход политической битвы. Но главное сражение было ещё впереди.

Зубр собирал свою армию, и его сила росла с каждым днём. Политические игры вдруг показались мне детской забавой по сравнению с той тенью, что надвигалась на нас всех. Победа над Игнатьевым могла стать лишь тактическим успехом в куда более масштабной и страшной войне.

Готовиться к которой надо было начинать ещё вчера.

Глава 16 Пир

Альберт Игнатьев сидел в кресле своего кабинета, и тишина в комнате была гнетущей. Он смотрел в окно на сумеречный Владивосток, но не видел ни огней города, ни тёмных массивов зданий. Перед его мысленным взором стояли иные картины — провала.

Изящный, отточенный план Альберта дал трещину. Тот коллективный иск от купцов, который он с такой заботой подготовил, вложив в него немалые деньги и угрозы, был благополучно отправлен в архив.

В ответе за это был Яков Николаевич Наумов. Тот самый Наумов, который ещё недавно с таким жадным блеском в глазах слушал предложения Игнатьева за ужином. Директор Дворянского ведомства ясно дал понять, что считает иск несостоятельным. И даже намекнул, что подобные методы чреваты последствиями.

Он открыто встал на сторону Базилевского.

«Продажный ублюдок, — мысленно шипел Игнатьев. — Переметнулся к сильнейшему, едва почувствовал, что ветер переменился. Я тебе это припомню!»

Но Наумов был лишь частью катастрофы. Бронин, этот нищий идеалист, которого Альберт тщетно пытался запугать, провёл несколько публичных встреч и дал пространное интервью «Владивостокскому вестнику». Он не просто поддержал Базилевского, а прямо назвал его «единственным кандидатом, способным вернуть законность и порядок».

А за Брониным потянулись и другие. Граф Яровой, чьё слово имело вес среди военных и охотников за головами, также публично объявил о своей поддержке. И ещё несколько членов Дворянского совета, которых Альберт считал колеблющимися или даже своими тайными сторонниками, вдруг сделали громкие заявления.

Победа, которую он уже почти ощущал в своих руках, ускользала. Все его амбиции, все многолетние планы, вся тонкая, кропотливая работа — всё рушилось на глазах, разбиваясь о стену праведности Базилевского и холодной расчётливости Градова.

Ярость поднималась из глубины, сжимая горло. Игнатьев чувствовал её вкус — вкус пепла и горечи. Он вложил в эту кампанию всё. Свои сбережения, свои связи, свою репутацию.

Проиграть сейчас означало не просто потерпеть поражение. Это означало конец. Полный и окончательный. Градовы никогда не оставят его в покое, а без власти и статуса он станет лёгкой добычей для всех, кого он предал и обманул — а таких было множество.

В довершение всего, шпионы доложили, что граф Муратов встречался с Градовым, а затем вёл приватные беседы с несколькими ключевыми членами Совета.

«Что же, — с горькой усмешкой подумал Альберт. — Бывший хозяин решил подтолкнуть того, кто и так споткнулся. Следовало ожидать».

Сидеть сложа руки было нельзя. Все его изящные, сложные интриги провалились. Политика и подкуп не сработали. Пора было менять тактику. Пора принимать решительные меры. Жёсткие. Рискованные.

Но что такое риск по сравнению с крахом?

Градовы устраивали приём в своём поместье. Грандиозное мероприятие в честь победы в войне. Туда съедется вся элита Приамурья. Будет море выпивки, громкая музыка, всеобщее веселье.

— Отличная обстановка, — прошептал Игнатьев сам себе. — Идеальная, можно сказать.

Шумное, пьяное, расслабленное сборище. Все будут чувствовать себя в безопасности, празднуя триумф Градовых.

«Если нельзя выиграть честно… значит, нужно изменить правила игры, — решил про себя Альберт. — Если тебя не пускают в дверь, нужно вломиться через окно. Или… поджечь весь дом».

Он снял трубку стоящего на столе телефона. Каждый раз, трогая её лакированную ручку, Альберт ощущал удовольствие. Технологии — приятны, предсказуемы. Не то что чёртова магия.

— Слушаю, — ответил на той стороне хриплый голос.

— Есть задание, — коротко произнёс Игнатьев.

Расколотые земли

Николай Зубарев стоял неподвижно, словно изваяние, и смотрел, как умирает человек.

Это был один из тех, кого привёл Паук — отчаянный, озлобленный парень со шрамом через глаз. Теперь этот шрам был неразличим на фоне того, что творилось с его лицом.

Наёмник бился в агонии, его тело неестественно выгибалось, а из горла вырывались нечеловеческие, хриплые звуки. Кожа на руках и шее темнела, покрываясь струпьями, похожими на кору дерева. Но это была не кора — это была плоть, мутировавшая под воздействием тёмной магии, которую Зубр попытался в него внедрить.

Магия Земли, взятая из аномалии, должна была сделать человека живой крепостью. Вместо этого она превращала его в нечто уродливое и нежизнеспособное.

Раздался последний, отчаянный выдох, и тело замерло. Вокруг, в сумраке пещеры, столпились остальные члены банды. В их глазах читался ужас. Это был уже не первый, кто не выдержал «посвящения».

«Ничего. Пустяки, — пророкотал в сознании ледяной голос Мортакса. — Это лишь отсев слабого материала. Они — глина. Ты — гончар. Ты лепишь из них воинов. Не все куски глины подходят для работы. Рано или поздно получится! Ты сделаешь из них армию, достойную служить мне!»

Зубр молча смотрел на труп. Внутри него шевельнулось что-то похожее на отвращение. Но это чувство было тут же раздавлено тяжёлой, неумолимой поступью воли Мортакса.

Он был прав. Это был всего лишь материал. Расходный ресурс в великой войне, которую они готовились начать.

Но одного ресурса было мало. Нужен был успех. Яркий, зримый. Нужно было показать этим напуганным ворам и убийцам, что обещанная сила — не сказка, что игра стоит свеч.

Взгляд Николая медленно скользнул по толпе и остановился на тщедушной, съёжившейся фигурке.

— Крыс, — позвал Зубр, и его голос прозвучал как скрежет железа.

Тоша вздрогнул, будто его ударили плетью. Его глаза, и без того выпученные от страха, стали просто огромными. Он медленно выбрался из толпы и подошёл, дрожа всем телом.

— К… командир? — его голос сорвался на писк.

— Ты будешь следующим, — сказал Зубр, и в его тоне не было ни угрозы, ни ободрения. Лишь холодная констатация факта. — Ты получишь силу.

— Я… я не… — начал было Тоша, но Зубарев уже развернулся и пошёл вглубь пещеры.

Крысу ничего не оставалось, как пойти следом, отчаянно глотая ртом воздух.

Они подошли к месту, где из трещины в полу бил столб малинового, неестественного пламени. Это была аномалия Огня. Воздух вокруг дрожал от жара. От аномалии исходила мощная, хаотичная энергия.

«Огонь… Хороший выбор, — одобрил Мортакс. — Яростный. Неудержимый. Как и твоя месть».

Зубр повернулся к Крысу. Тот стоял, обхватив себя руками, его зубы выбивали дробь.

— Стой и не двигайся, — приказал Николай. — Это будет больно. Но если выдержишь — станешь сильным.

Он не стал ждать ответа. Вытянул обе руки — одну к аномалии, другую к дрожащему Крысу. Воля Мортакса хлынула через него, как ледяная река.

Зубр чувствовал, как дикая энергия Огня подчиняется ему, сжимается в его ладони в багровую сферу. Было тяжело — не просто контролировать, а вырвать часть силы аномалии и приготовить для передачи. Николай чувствовал, как его собственная сущность напрягается до предела.

В этот момент он с удивлением осознал — ему действительно важно, чтобы этот жалкий, трусливый человечек выжил. Не потому, что он испытывал к нему жалость. Нет. Ему хотелось, чтобы Крыс стал символом.

Если из такого ничтожного ублюдка получится хоть что-то, достойное внимания — это докажет, что путь Зубра верен.

Сгусток энергии Огня, магическая сущность стихии, перешёл из его руки в тело Крыса.

Тот закричал. Оглушительный, животный рёв боли, от которого задрожали стены пещеры. Худое тело выгнулось так, что казалось, вот-вот треснет позвоночник. Кожа покраснела, потом покрылась волдырями, которые лопались один из другим. Одежда на нём обуглилась и рассыпалась пеплом. От тела Крыса пошёл дым, и по пещере пополз сладковатый, тошнотворный запах горелой плоти.

Казалось, это длилось вечность. Наёмники, наблюдавшие за сценой, в ужасе отшатывались. Паук смотрел, заворожённый и испуганный одновременно.

И вдруг рёв прекратился. Обугленное тело Крыса рухнуло на пол. На секунду воцарилась тишина. Все замерли, ожидая.

И тогда Крыс пошевелился. С трудом поднялся на колени. Его глаза, полные прежде лишь страха, теперь горели. В прямом смысле слова — в их глубине плясали крошечные язычки малинового пламени.

Тоша поднял руку, и на его ладони вспыхнул огонь. Не просто огонь, а сгусток той самой энергии, что била из разлома.

Он был жив. И он держал в руке магическое пламя.

На лицах наёмников ужас сменился шоком, а затем — диким восторгом. По рядам прокатился изумлённый возглас. Они видели чудо. Уродливое, пугающее, но чудо.

Зубр опустил руку, чувствуя глубочайшую усталость. Но цель была достигнута.

— Вот оно! — его голос прозвучал громко и властно. — У каждого из вас, кто достаточно силён духом, появится сила. Та, что будет повергать наших врагов в ужас.

Он подошёл к Крысу, который с благоговением смотрел на пляшущее пламя на своей ладони.

— Но сила требует подпитки, — продолжил Зубр. — Её нужно кормить.

Он мысленно отдал приказ. Из тени в глубине пещеры выполз один из монстров, похожий на огромную собаку. Он покорно подошёл к Николаю и замер.

Зубр, не меняя выражения лица, резко выбросил руку. Металлический шип пронзил голову твари. Не издав ни звука, она упала замертво.

Зубарев вырвал кусок плоти из шеи монстра и всучил Крысу.

— Ешь, — приказал он. — Мясо монстров увеличит твою силу. Сделает тебя ближе к тому, чем ты должен стать. Вам всем это предстоит.

Он умолчал о главном. О том, что, питаясь этой плотью, они будут не просто наращивать мощь. Они будут медленно, но верно переставать быть людьми.

Крыс, всё ещё находясь под действием шока и эйфории, с жадностью набросился на отвратительную пищу. Остальные смотрели на это с отвращением, но и с затаённой завистью.

Они видели пламя в его руке. Они видели силу. И ради неё они были готовы на всё.

Даже перестать быть людьми.

Поместье барона Градова

Возвращение в родное поместье накануне приёма было подобно погружению в другой мир. После серых улиц Владивостока, усадьба сияла огнями и кипела жизнью. Повсюду сновали слуги, заканчивая последние приготовления, в воздухе витал соблазнительный аромат готовящихся угощений, а по всему парку были расставлены фонари.

Я стоял на пороге, вдыхая знакомый запах дома, и чувствовал, как тяжёлый груз политических баталий понемногу отпускает меня.

Таня появилась из парадной двери, как вихрь. Её глаза сияли от возбуждения, а щёки горели румянцем.

— Владимир! Наконец-то! — воскликнула она, хватая меня за руку. — Где ты пропадал? Ты же ещё даже не одет! — она с отчаянием указала на мой дорожный костюм. — Гости уже начинают подъезжать.

Я не мог сдержать улыбки, глядя на её милое, разгорячённое беспокойством лицо. Она была невероятно красива.

— Всё в порядке, сестрёнка, — успокоил я её, легонько сжимая её пальцы. — Приём официально начнётся только через несколько часов. У меня полно времени, чтобы привести себя в порядок. А ты выглядишь просто ослепительно.

— Не отвлекай меня комплиментами! — фыркнула Таня, но было видно, что похвала ей приятна. — Беги, переодевайся!

Она отпустила мою руку и умчалась, чтобы отдать кому-то очередное распоряжение. Я смотрел ей вслед, и сердце моё наполнялось теплом. После всех смертей, предательств и битв, такие простые хлопоты были настоящим бальзамом для души. Возможность ненадолго отвлечься от бесконечных интриг и просто порадоваться празднику в кругу своих — бесценна.

Атмосфера вокруг была именно такой — радостно-суматошной. Слышались голоса горничных, доносились обрывки взволнованных разговоров, звенели хрустальные бокалы, которые расставляли на столах в главном зале. Всё было наполнено ожиданием торжества, и эта энергия была заразительной.

Я направился в свои покои, чтобы переодеться. В коридоре, ведущем в крыло семьи, мне повстречался старый знакомый — Варвар.

Огромный кот восседал на подоконнике, взглядом старого циника наблюдая за суетой. Увидев меня, он лениво спрыгнул на пол и, выгнув спину, принялся тереться о мои ноги, издавая громкое мурлыканье.

Я присел на корточки и почесал его за уцелевшим ухом.

— Привет, старина. Присматриваешь за порядком?

Кот ткнулся мокрым носом в мою ладонь, и в его жёлтых глазах читалось абсолютное доверие. С тех пор как мы плечом к плечу — вернее, плечом к пушистому боку — отражали атаку магов Муратова на Очаг, между нами установилась особая связь. Своенравный когда-то зверь проникся ко мне безграничной преданностью.

Переодевшись в парадный мундир, я снова вышел к гостям. Главный двор поместья превратился в оживлённую площадку для фуршета. Под звуки приглушённой музыки, гости стояли группами, беседовали, смеялись. Всюду мелькали нарядные платья, сверкали ордена на мундирах. Я видел знакомые лица — местных дворян, купцов, офицеров моей дружины.

Всё было именно так, как я и надеялся. Люди, пережившие ужас войны, наконец-то могли расслабиться, почувствовать вкус мира и праздника. Я заметил Никиту. Воевода был в безупречно сидящей парадной форме, и о чём-то оживлённо беседовал с миловидной молодой дамой, явно наслаждаясь своей ролью героя вечера.

Я улыбнулся про себя. Пусть хоть сегодня он отдохнёт от тягот командования.

И тут у главных ворот поднялась небольшая суматоха. Послышался цокот копыт и восхищённые возгласы. Я обернулся и увидел поистине великолепное зрелище. В ворота, словно вихрь, ворвался отряд кирасир в сияющих на закатном солнце латах. Впереди, на великолепном белом жеребце, гарцевал граф Станислав Соболев. Он был ослепителен в своём белом с золотом мундире, его лицо озаряла беззаботная и очаровательная улыбка.

Он ловко спрыгнул с седла, бросил поводья подбежавшему конюху и, расправив плечи, направился ко мне, легко и непринуждённо отвечая на поклоны и приветствия.

— Владимир, дружище! — он раскинул руки, и мы обнялись как старые друзья. — Шикарно вы здесь всё подготовили! Выглядит просто потрясающе.

— Станислав, — я отступил на шаг, с улыбкой глядя на него. — Твоё присутствие придаёт вечеру особый блеск.

— О, будь уверен, я не мог пропустить такое событие! — он подмигнул и, понизив голос, добавил: — Кстати, парочку молодых горячих голов из восточных усадеб я уже склонил на нашу сторону. Обещали подумать, но, думаю, к выборам будут с нами.

Это были прекрасные новости. Я был искренне рад видеть друга и доволен тем, как складывался вечер. Всё шло идеально. Люди были счастливы, мои союзники рядом, а угрозы, казалось, остались где-то там, за стенами усадьбы. Сегодня и впрямь должен был быть хороший, спокойный вечер.

И в этот самый момент, когда я смотрел на смеющихся гостей, на сияющее лицо Тани, на довольную физиономию Никиты, в моём сознании прозвучал голос.

«Глава рода…»

Голос нашего родового Очага.

«…я должен кое-что сказать».

Глава 17 Отрава

«На границе владений, — прозвучало в сознании. — Западный рубеж, у старой мельницы. Чужие. Их намерения… недружелюбны».

«Они идут сюда?» — спросил я.

«Нет. Кажется, собираются подождать, когда кто-то придёт к ним», — ответил Очаг.

Вот как. Интересно, кто это решил организовать засаду и на кого? Хотя вариантов не сказать, чтобы много…

Головорезов явно предупредили, что не стоит соваться в наши владения, поэтому они засели на границе. Но противник не предполагал, что влияние моего Очага простирается гораздо дальше, чем кто-либо знает.

Я не стал медлить. Взглядом отыскав Никиту, я встретился с ним глазами и коротко мотнул головой. Воевода сразу посерьёзнел и кивнул.

Мы отошли вглубь зала, и я сказал:

— На западной границе непрошеные гости. Очаг чувствует угрозу. Немедленно подними в воздух воронов. Только осторожно, чтобы не потревожить гостей.

— Слушаюсь, барон, — кивнул воевода.

Он без лишних вопросов развернулся и покинул зал расслабленным шагом, будто ничего не случилось.

Прошло не больше получаса, но каждая минута тянулась, как смола. Наконец, Никита вернулся. По пути ко мне он перекинулся парой слов с дамами, посмеялся над шуткой Станислава — но когда подошёл ко мне, то снова стал сама серьёзность.

— Мы провели разведку, — доложил он, слегка запыхавшись. — Сидят в засаде. Два десятка человек, не меньше. Холодное оружие, несколько арбалетов и артефакты.

Я медленно кивнул, мысленно складывая пазл. Наёмники. Хорошо вооружённые, с магической поддержкой. Не какие-то бандиты — те редко могли позволить себе артефакты.

— Нейтрализовать их? — спросил Никита. — Можем отправить Ночника и сделать всё тихо.

Я посмотрел в окно, на тёмный контур леса, уходящего к горизонту.

— Пока что нет. Продолжайте наблюдение.

Никита молча кивнул и отошёл. А я вздохнул и позволил себе отпустить ситуацию. За незваными гостями следят, так что я могу немного расслабиться и обратить внимание на званых гостей.

Вечер в поместье был таким, каким я всегда представлял себе мирное будущее Приамурья — светлым, тёплым и наполненным жизнью. Главный зал сиял огнями, воздух был наполнен ароматами дорогих духов, еды и вина. Под звуки музыки гости плавно перемещались по залу.

Здесь собрался практически весь цвет региона. Я видел старого графа Токарева — он восседал в кресле у камина, наблюдая за молодёжью с мечтательной улыбкой. Барон Георгий Воронов, чьё лицо при виде меня покрывалось нездоровым румянцем, бормотал что-то о «великой победе» и «стойкости рода Градовых». Рядом с ним вертелся его друг, барон Дорин.

Почти все члены Дворянского совета Приамурья были здесь, в моих стенах. Их поздравления были щедры, восхищение — порой искренним, порой — вымученным. Они говорили о стойкости моего рода, о моей личной доблести, о мудрости, с которой я закончил войну.

Но под этим слоем светскости кипели настоящие, живые интриги. Я ловил на себе взгляды — одни оценивающие, другие — опасливые, третьи — откровенно враждебные. Здесь, за бокалами шампанского, решалась судьба поста генерал-губернатора.

Я не терял времени зря. Вместе с графом Яровым, который выглядел несколько неуклюже в своём парадном мундире, мы перемещались от одной группы дворян к другой.

— Не могу не восхититься скоростью, с которой вы восстановили поместье, барон, — говорил один из землевладельцев.

— Благодарю, но нам приходится торопиться, — ответил я, ловко переводя разговор. — Угроза с Расколотых земель растёт. Пётр Алексеевич может подтвердить.

— Верно, — резко кивнул Яровой. — Твари лезут всё чаще и организованнее. Мои охотники едва справляются. Нам нужна скоординированная оборона. А для этого — твёрдая рука в регионе и решение совета о мобилизации ресурсов.

— Вы полагаете, ситуация настолько серьёзна? — скептически нахмурился барон Дорин.

— Серьёзнее, чем вы можете представить, — твёрдо ответил я. — Именно поэтому мы настаиваем, чтобы собрание Дворянского совета было проведено как можно скорее. Пока у нас ещё есть время подготовиться.

Мы видели, как наши слова падают на разную почву. Кто-то задумывался, кто-то отмахивался, считая угрозу преувеличенной. Но семена были посеяны.

В самый разгар вечера, когда музыка смолкла для очередного тоста, в зал вошёл слуга и, склонившись, прошептал мне на ухо.

— Прибыл гонец, ваше благородие. Говорит, хочет что-то передать вам лично.

Извинившись перед гостями, я вышел в холл.

Гонец, в ливрее курьера Имперской почты, вручил мне шкатулку из тёмного дерева с серебряной инкрустацией.

— С почтением от его Высочества, великого князя Романа Островского, — торжественно объявил он. — Князь просил передать вам этот дар в знак признания ваших заслуг перед империей.

Я поблагодарил гонца и отослал его подкрепиться на кухне. Внутри шкатулки, на бархатной подкладке, лежали небольшие настольные часы. Они были великолепны: корпус из белого золота, эмалевый циферблат с римскими цифрами, тончайшая работа.

С двух сторон часы поддерживали две металлические змеи. Их головы с крошечными рубиновыми глазами были направлены друг на друга, словно готовые к схватке. А вместо маятника внутри просматривался крошечный меч, замерший в вертикальном положении. Часы были не заведены, и маятник оставался неподвижным.

Послание было ясным и весьма изящным. «Время» — говорили часы. «Противоборство» — говорили змеи. «И меч, который может качнуться в любую сторону» — говорил маятник. Это был изысканный, дипломатичный способ сказать: «Твои заслуги признаны. Но не лезь дальше. Не пытайся стать сильнее. Имперский меч навис над твоей головой».

Я медленно закрыл ларец. Подарок был не столько поздравлением, сколько напоминанием о том, что настоящая битва за власть только начинается, и противник в ней — сама имперская машина.

Я велел слуге отнести часы ко мне в кабинет и вернулся в зал.

Именно в этот момент Пётр Алексеевич подошёл ко мне, ведя под руку девушку.

— Владимир Александрович, позволь представить тебе мою дочь, Анастасию, — произнёс он, и в обычно суровом голосе прозвучала несвойственная ему нежность.

Я посмотрел на девушку и на мгновение забыл о часах, об Островском и обо всех интригах. Анастасия Ярова была ослепительна. В отличие от своего брутального отца, она была воплощением утончённой красоты. Она была одета в платье простого, но элегантного покроя, без лишних украшений, что лишь подчёркивало её естественную красоту.

— Анастасия Петровна, — я склонил голову, поднося её руку к губам. — Это честь. Ваш отец много о вас рассказывал.

— Надеюсь, не только о моих проказах на охоте, — её голос был лёгким, мелодичным, но в нём чувствовалась стальная нотка, унаследованная от отца.

— Напротив, он говорил о вашей меткости и бесстрашии, — ответил я, не отпуская её руку.

— Я просто не люблю промахиваться, — она бросила взгляд на Ярового, который смотрел на нас с довольным видом.

— Качество, которое я высоко ценю, — улыбнулся я, чувствуя, как между нами завязывается лёгкий, фривольный поединок. — И не только в стрельбе.

В глазах Анастасии вспыхнул весёлый огонёк.

— А в чём же ещё, барон?

— В выборе союзников, например, — улыбнулся я. — И в умении отличить искренность от лести.

— О, в этом я, пожалуй, тоже редко промахиваюсь, — легко ответила она. — Лесть обычно легко отличить по запаху. Она имеет оттенок страха.

Я рассмеялся. Наш короткий, ни к чему не обязывающий флирт был глотком свежего воздуха после удушья политических игр.

Мы с Анастасией ещё несколько минут беседовали о пустяках. Это было приятно и просто. Без подтекста, без скрытых угроз. Я ловил себя на том, что мне нравится её общество.

Проводив её к подругам, я снова окинул взглядом зал. Вечер был в самом разгаре, и он меня радовал. Яркий, успешный приём, новые союзники, прекрасная девушка… Но где-то там, за стенами, сгущались настоящие тучи.

И я знал, что эта идиллия — лишь затишье перед бурей.

Владения барона Градова

В то же время

Графиня Эмилия Карцева появилась на пороге бального зала поместья Градовых с таким расчётом, чтобы её вход невозможно было не заметить. Она позволила себе небольшую, изящную оплошность — прибыть с лёгким опозданием, когда все гости уже собрались и вечер был в самом разгаре.

Её платье было шедевром модельного искусства и провокации. Глубокий, насыщенный цвет спелой вишни, бархат, облегавший фигуру словно вторая кожа, подчёркивая каждый соблазнительный изгиб. Спина была открыта почти до самой талии, демонстрируя идеальную линию позвоночника и гладкую, загорелую кожу. Рукава-фонарики, собранные на запястьях, придавали образу лёгкую театральность, а глубокое декольте приковывало взгляды мужчин и вызывало сдержанное возмущение у женщин.

Волосы графини были убраны в сложную, но будто небрежную причёску, из которой выбивались несколько локонов, обрамлявших лицо. В ушах сверкали крупные бриллианты, холодным блеском оттеняя тепло её кожи и платья.

Карцева на мгновение замерла в дверях, позволяя себе окинуть зал оценивающим взглядом. Шёпот восхищения и зависти пробежал по залу. Десятки пар глаз устремились на неё.

Затем она медленно, со смертоносной грацией пантеры, двинулась вперёд. Её походка была вызовом сама по себе. Она легко и непринуждённо вписалась в светскую суету, обмениваясь поклонами и короткими репликами.

— Графиня, вы затмеваете собой всех присутствующих, — с почтительным поклоном произнёс старый граф Токарев.

— Вы слишком добры, граф, — ответила Эмилия со сладкой улыбкой. — Я просто стараюсь не отставать от великолепия этого вечера.

Она перекинулась парой фраз с бароном Вороновым, который при её виде заметно засуетился, и с несколькими другими дворянами, ловко поддерживая лёгкую, ни к чему не обязывающую беседу. Но её истинной целью был только один человек. И вскоре она его нашла.

Владимир Градов стоял у одного из высоких окон, беседуя с графом Яровым и его дочерью — милой, но, по мнению Эмилии, чересчур невинной блондинкой. Графиня подошла к группе, и её появление заставило разговор умолкнуть.

— Барон. Граф. Прелестная Анастасия Петровна, — проворковала она. — Простите за опоздание. Какой чудесный приём!

— Ваше сиятельство, — Владимир бесстрастно кивнул. — Рад, что вы прибыли.

Они обменялись парой формальных фраз. Эмилия чувствовала, как её нервы натягиваются струнами. Та самая навязчивая мысль, которая не давала ей покоя все эти дни, пересилила осторожность.

— Кстати, барон, — сказала она, делая вид, что вспомнила о чём-то незначительном, — а тот ваш храбрый дружинник… Андрей, кажется? Спасший мне жизнь. Он здесь? Хотелось бы лично поблагодарить его.

Она видела, как на долю секунды взгляд Владимира стал пристальным, будто он пытался прочитать её истинные мотивы. Затем он легко улыбнулся.

— Конечно, графиня. Он здесь. Если хотите, можем найти его.

Сердце Эмилии забилось чуть быстрее. Она кивнула, и Владимир, извинившись перед Яровыми, повёл её через зал. Они шли мимо групп гостей, и графиня ловила на себе восхищённые и завистливые взгляды.

Наконец, Владимир остановился у края танцпола и жестом указал на одинокую фигуру, стоявшую в стороне от всеобщего веселья, у колонны.

— Вон он. Кажется, светские рауты не слишком его привлекают.

Эмилия подошла ближе. И сначала не поверила своим глазам. Это был тот самый человек. Но теперь на нём был не потрёпанная, пропитанная потом и кровью форма рядового, а парадный офицерский мундир. И его рука… была на месте.

Карцева не сразу почувствовала исходящую от неё магию. Протез, который благодаря магии Иллюзии выглядит настоящей, живой рукой.

Она подошла к Андрею. Тот стоял, отвернувшись, и смотрел в окно на ночной сад, но по напряжению в его спине Эмилия поняла, что он ощутил её приближение.

— Здравствуй, — произнесла она.

Он медленно обернулся. Их взгляды встретились. В его глазах не было ни страха, ни подобострастия. Лишь то же тёмное, магнетическое притяжение, что и в овраге.

— Ваше сиятельство, — кивнул дружинник.

Эмилия окинула его взглядом с ног до головы, и её губы тронула насмешливая улыбка.

— Неужели тебя произвели в офицеры? За какие же такие невероятные подвиги?

— Служба, ваше сиятельство. Обычная служба.

— О, вряд ли обычная, — она сделала шаг ближе, сокращая дистанцию до неприличной.

Карцева ловила себя на том, что её возбуждает его дикий взгляд, эта внутренняя мощь, которую невозможно скрыть никаким мундиром. Её тянуло к этому пламени, как мотылька.

— Солдаты не получают офицерские нашивки за «обычную службу». И уж тем более не носят такие мундиры. Ты что-то скрываешь, Андрей.

Она смотрела на него, и кусочки мозаики начали складываться в её голове. Его манеры. Его взгляд. Эта манера держаться, несвойственная простолюдину. Внимание, которое ему уделял Владимир.

И в этот самый момент к ним подошёл один из молодых офицеров дружины Градовых, слегка подвыпивший и разгорячённый.

— Михаил Александрович! — бодро окликнул он. — Пойдём, выпьем за победу!

Он хлопнул Михаила по плечу и, заметив Карцеву, смущённо покраснел, пробормотал извинения и поспешил ретироваться.

Эмилия стояла, не двигаясь, её глаза были прикованы к лицу человека перед ней. «Михаил Александрович». Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что стало почти больно.

Графиня медленно, почти нараспев, произнесла:

— Михаил… Александрович? Значит, меня поцеловал… сам Михаил Градов. Какая… неожиданная честь.

Брат Владимира смотрел на неё с тем же вызовом, что и в овраге. Его лицо выдавало лишь лёгкую досаду.

— Это была ошибка, — отрезал он, и в его глазах вспыхнуло знакомое пламя. — Непростительная глупость.

Эмилия замерла на секунду. Весь её гнев, всё недоумение, вся та странная, запретная тяга, которую она испытывала к этому человеку, смешались в один клубок. И вместо ярости, которую она ожидала почувствовать, её охватило нечто иное — острое, щекочущее нервы удовлетворение и ещё более сильное любопытство.

Она снова сделала шаг вперёд, так что между ними оставались считаные сантиметры, не отрывая взгляд от его. Её губы изогнулись в медленной, многозначительной улыбке.

— Может, и нет, Михаил Александрович, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Может, и нет…

Поместье барона Градова

Вечер достиг своего апогея. Музыка гремела, гости смеялись, бокалы наполнялись вновь и вновь. Я стоял рядом с Никитой, наблюдая за этим морем сияющих лиц, и чувствовал гордость.

Мы сделали это. Мы пережили войну и теперь праздновали жизнь. Воздух был наполнен радостью, казавшейся такой хрупкой и ценной.

Я встретился взглядом с Таней и Станиславом, которые стояли рядом в центре зала. Пора. Я кивнул им и поднял руку, прося тишины. Оркестр умолк, разговоры постепенно стихли, и все взоры обратились ко мне.

— Дорогие гости, друзья, — начал я, и мой голос уверенно нёсся под сводами зала. — Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать не только победу в войне, но и возвращение к мирной жизни. И что может быть лучшим символом будущего, чем новая семья? Позвольте мне предоставить слово тем, кто готовится создать её.

Я сделал шаг назад, и вперёд вышли Станислав и Таня. Рука об руку. Лицо сестры сияло таким счастьем, что затмевало все люстры в зале. Соболев смотрел на неё с такой нежностью, что это было видно даже с самого дальнего конца зала.

— Господа! — объявил Станислав. — У меня и Татьяны Александровны к вам радостная новость. Мы официально объявляем о нашей помолвке! Свадьба состоится в конце месяца!

Зал взорвался аплодисментами и добрыми пожеланиями. Я улыбался, глядя, как Таня, покраснев, прячет лицо на плече у Станислава. В этот момент всё было идеально.

Идиллия длилась недолго.

Буквально через минуту после объявления я заметил, как лицо Тани резко побледнело. Она взялась за живот, её глаза стали стеклянными и испуганными. Она что-то прошептала Станиславу, и тот мгновенно насторожился.

Лёд пробежал у меня по спине. Самые страшные мысли обрушились на меня единым махом.

«Отравили. Кто-то подсыпал яд. Игнатьев. Это его работа».

Я резко шагнул вперёд, нацепив на лицо улыбку.

— Прошу прощения, дамы и господа, — сказал я, перекрывая шум. — У моей сестры внезапно закружилась голова от волнения. Всё в порядке, продолжайте веселиться.

Я взял Таню под руку с одной стороны, Станислав — с другой. Мы быстрыми шагами, стараясь не вызывать паники, вывели её из зала в соседнюю малую гостиную. Атмосфера праздника осталась за тяжёлой дубовой дверью, а здесь воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Тани.

Я приказал немедленно привести Ладу, и вскоре целительница появилась в комнате.

Станислав уложил Таню на диван. Он не отрывал от неё взгляда, сжимая её руку в своей.

— Любимая, что с тобой?

— Не знаю… живот, — скривилась Татьяна.

Лада принялась за дело, но я не стал ждать диагноза. Отступил на шаг, закрыл глаза и призвал на помощь Очаг. Он откликнулся немедленно, поскольку и сам почувствовал, что с одним членом рода что-то не так.

«Я могу убрать боль. Но не могу излечить», — сказал Очаг.

«С лечением справится целительница», — ответил я.

Прошло несколько мучительно долгих минут.

И вдруг Лада оторвалась от Тани и посмотрела на нас. На её лице вдруг появилась улыбка.

— С Татьяной Александровной всё хорошо. Небольшое недомогание. Стоит быть осторожнее с закусками в её положении.

Мы со Станиславом переглянулись.

— В каком положении? — спросил Соболев.

— В самом что ни на есть интересном, граф, — Лада улыбнулась уже во весь рот. — Ваша невеста не отравлена. Она всего лишь беременна.

Я медленно перевёл взгляд на Станислава. Тот застыл, и на его лице расцветала такая широкая улыбка, что все мои тревоги развеялись как дым. Таня, придя в себя, смотрела на него, а потом на меня, и слёзы счастья текли по её щекам.

Я не удержался и фыркнул, глядя на сияющего Соболева.

— Ну вот. А вы мне клялись, что между вами ничего не было.

Станислав, ни капли не смутившись, а лишь сияя ещё ярче, пожал плечами.

— Ну, мы просто… очень старались не травмировать твоё братское сердце преждевременно. Считай, берегли твои чувства.

Мы все с облегчением рассмеялись.

Дверь в комнату с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался Михаил. Его лицо было искажено тревогой.

— Владимир! — выкрикнул он. — Скорее в зал! Граф Токарев… Его отравили! По-настоящему!

Глава 18 Расправа

Моя первая, инстинктивная мысль оказалась пророческой. Яд был. Просто не в том бокале.

— Лада, со мной! — бросил я, и мы, как ураган, вылетели из гостиной.

Зал погрузился в гнетущую, испуганную тишину. Музыка смолкла. Гости столпились в отдалении, образуя тревожное полукольцо вокруг того места, где на паркете, у великолепного стола с яствами, бился в конвульсиях граф Токарев. Его лицо, обычно бледное и надменное, теперь было искажено гримасой боли и посинело.

— Прочь с дороги! — мой голос прозвучал как хлыст, рассекая оцепенение толпы.

Люди расступились, пропуская нас. Я рухнул на колени рядом с телом Токарева, Лада — с другой стороны. Её пальцы уже летали над ним, проверяя пульс на шее, откидывая веки, чтобы взглянуть на закатившиеся зрачки.

— Очень сильный яд, барон, — тихо проговорила девушка. — Цикута или что-то на её основе. У нас очень мало времени.

Цикута. Простой, но смертельно эффективный яд, который почти невозможно выявить в еде или вине до того, как будет поздно. Игнатьев не стал мудрить. Он просто хотел убить несговорчивого члена Дворянского совета. И сделать это у меня на приёме.

Я закрыл глаза, отбросив всё — шёпот гостей и собственный гнев. Погрузился в себя и вновь призвал на помощь Очаг.

Сокрушающий поток энергии ворвался в меня. Очаг чувствовал враждебные намерения в своих стенах и отвечал на них яростью. Моё собственное сердце заколотилось, пытаясь выпрыгнуть из груди. Я сжал зубы, обуздывая эту бурю, и упёрся ладонями в грудь Токарева.

— Держи его, — сквозь стиснутые зубы бросил я Ладе.

Она перевернула графа набок и прижала его бьющееся в конвульсиях тело.

Моя магия хлынула в него — не нежный целительный свет, а раскалённый поток, выжигающий яд. Я вёл её сквозь тело Токарева, ощущая, как смертельная отрава сопротивляется.

Это была борьба. Грязная, изматывающая. Пот заливал мне лицо, в висках стучало. Я чувствовал, как стареющее, изношенное сердце Токарева пытается сдаться, замедляя свой бег.

Вокруг царила мёртвая тишина. Все замерли, затаив дыхание, наблюдая за магической битвой, разворачивающейся у них на глазах. Слышалось лишь прерывистое, хриплое дыхание Токарева и сдавленное рычание, вырывавшееся из моей груди.

И вдруг — тело графа под моими ладонями дёрнулось в последний раз и обмякло. Судороги прекратились. Из его горла с шумом вырвался воздух, а затем последовал глубокий, хриплый вдох. Синюшный оттенок кожи стал отступать, сменяясь мертвенной бледностью, но уже без печати скорой смерти.

Я отшатнулся, едва не падая от истощения. Руки дрожали. Лада тут же подхватила графа, снова проверяя пульс. Из её ладоней вытек свет, окутывая Токарева.

— Всё в порядке! — громко объявила Лада. — Яд нейтрализован. Теперь ему нужен покой и травяной чай.

В зале повисла пауза, а затем зазвучали аплодисменты. Сначала робкие, но в мгновение ока перешедшие в громовые овации. Люди, ещё минуту назад готовые увидеть смерть, теперь аплодировали её победителям.

Слуги поднесли кресло, подняли ослабевшего Токарева и усадили.

— Владимир… Александрович… — голос графа был тихим, хриплым от пережитого. — Кажется… я обязан вам своей жизнью. Вы… отвоевали меня у самой смерти. Не ожидал я такого финала вечера.

— И я не ожидал, ваше сиятельство, — я с трудом поднялся на ноги. — Но кто-то поднял руку на моего гостя. Мой долг был сделать всё возможное, чтобы защитить вас. Никаких обязательств между нами нет.

— О, есть, молодой человек, есть, — он слабо покачал головой. — Старый Токарев кое-что понимает в долгах. И в тех, кто их не платит.

Его взгляд скользнул по залу, и я понял — он всё прочёл без слов. Как и я. Этот яд был предназначен не ему, а мне. Убить старого и уважаемого графа на моём празднике значило похоронить мою репутацию под обломками скандала.

Игнатьев отчаялся. Он понял, что проигрывает в честной политической игре, что Базилевский набирает поддержку, а мой альянс с Яровым и реабилитация рода делают меня неуязвимым для легальных атак.

А когда крыса загнана в угол, она начинает кусаться.

Игнатьев переступил последнюю черту, ту, за которой уже не было места ни условностям, ни правилам приличия. Яд на светском рауте — это уже акт террора, а не политики.

Музыка снова заиграла — тихо, ненавязчиво, стараясь вернуть вечеру налёт нормальности.

Ко мне один за другим стали подходить люди. Первым был барон Дорин, его вечно озабоченное лицо сейчас выражало решимость.

— Владимир Александрович, то, что произошло здесь… это неприемлемо, — начал он, понизив голос. — Травить людей на балу! Какие дикие методы! Думаю, мы должны как можно скорее определиться с кандидатурой генерал-губернатора и положить конец подобному.

— Полностью согласен, барон, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Но как вы видите, некоторые силы боятся этого собрания.

— Именно поэтому его нельзя откладывать, — в разговор вступил незаметно подошедший — Мы не можем позволить, чтобы нас держали в страхе.

К нам подошёл и граф Яровой. Он молча положил свою тяжёлую руку мне на плечо.

— Собрание будет проведено как можно скорее, Владимир, — твёрдо сказал он. — И пусть тот, кто задумал убийство в твоём доме, знает — мы не испугаемся.

При этом Пётр Алексеевич взглянул на Воронова, будто знал что-то, чего не знаю. Воронов кивнул, а затем отвёл взгляд.

Дворяне, видевшие попытку убить Токарева, оказались напуганы. Не за себя — они были ветеранами многих войн и интриг. Они были напуганы за свой уклад, за хрупкую конструкцию власти и порядка, которую кто-то посмел разбить таким грубым способом.

Игнатьев, сам того не желая, сплотил их против себя. Он заставил увидеть их в нём угрозу системе. И в этом была его главная ошибка.

Но все понимали и другое. Если Игнатьев способен на убийство, то что он сделает, когда его окончательно прижмут к стене? Если он проиграет выборы?

Он будет мстить. Стрелять из-за угла, подкладывать бомбы, травить. Он превратится в тень, которая будет преследовать каждого из нас.

Именно этот страх мог парализовать некоторых. Заставить их колебаться, искать компромисс с негодяем ради спокойной жизни.

Вечер продолжался, но его дух изменился безвозвратно. Лёгкость и радость уступили место мрачной решимости. Я стоял среди гостей, отвечая на кивки и полные смысла взгляды, и чувствовал, как дует ветер перемен.

Игнатьев переступил черту. И все это увидели. Теперь ему не спрятаться за политическими интригами. Он объявил войну не только мне, но и всему дворянству Приамурья. И эта война была ему не по зубам.

Он отчаялся. А отчаявшийся враг — это самый опасный, но и самый предсказуемый враг.

Во дворе поместья Градовых

Последние гости лениво перетекали от парадного подъезда к своим экипажам, их смех и прощальные возгласы терялись в густой ночной тишине. Вечер, начавшийся с блеска, а закончившийся ядом, окончательно выдыхался.

Эмилия стояла в тени колоннады, наблюдая за этим исходом с лёгкой улыбкой. Всё было кончено, и пора было возвращаться в свои владения, к привычным заботам и скучному однообразию.

Она сделала несколько шагов к своей карете, где кучер уже приоткрыл дверцу, как вдруг её взгляд выхватил из мрака неподвижную фигуру, стоящую у соседнего экипажа. Сердце графини на мгновение замерло, а затем забилось чаще.

Михаил.

Эмилия почти не удивилась. Глубоко внутри она ждала этого.

— Решил проводить меня, Михаил Александрович? — томно поинтересовалась она, подходя ближе.

Он не шевелился, его лицо было скрыто в тени, но она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, пристальный.

— Вечер выдался на редкость насыщенным, — продолжала Карцева. — Превзошёл все ожидания. И закуски были изысканы, и музыка приятна… а уж финал — просто бесподобен. Настоящее театральное представление со спасением умирающего старика. Твой брат, надо признать, умеет подать зрелище.

— Он умеет делать то, что должно быть сделано, — голос Михаила прозвучал низко и ровно.

— А ты? — кокетливо наклонила голову графиня, сокращая дистанцию. — Ты что умеешь делать, Михаил Александрович? Кроме как молча стоять в темноте и пугать одиноких дам?

Градов сдвинулся с места, и лунный свет упал на его лицо. Глаза горели тёмным огнём, в котором читалась не просто дерзость, а нечто большее — решимость, граничащая с одержимостью.

— Ты не поедешь домой, — произнёс он.

Эмилия приподняла бровь, изображая лёгкое недоумение, хотя всё внутри её трепетало.

— Прости, я, кажется, ослышалась? Путь неблизкий, и мне пора. Утром меня ждут дела.

— Ты останешься, — повторил он, сделав шаг вперёд. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. — Я уже распорядился. Тебе приготовили спальню в восточном крыле.

В её груди всё сжалось от сладкого, запретного возбуждения. Такой наглости, такой животной власти она ещё не встречала. Ни один мужчина не осмеливался говорить с ней в таком тоне.

— Как мило с твоей стороны, — голос Карцевой дрогнул, выдавая волнение, которое она тщетно пыталась скрыть за насмешкой. — Но я не помню, чтобы просила тебя о чём-то подобном. Или ты решил, что можешь просто повелевать мной?

— Да, — коротко бросил Михаил, и его рука легла на её талию. Пальцы впились в бархат платья. — Я так решил.

— И что же? — прошептала Эмилия, уже не в силах скрыть дрожь в голосе. Её тело откликалось на его грубость с унизительной готовностью. — Ты собираешься меня похитить? Прямо в доме у своего брата?

— Я не собираюсь тебя похищать, — его губы тронула едва заметная улыбка. — Я просто не дам тебе уйти. Ты играла с огнём, Эмилия. Считай, что ты его разожгла.

Михаил не стал ждать её ответа. Он буквально заставил её сделать шаг, повёл прочь от кареты, назад к дому. Карцева не сопротивлялась. Наоборот, её охватила пьянящая слабость. Эта его дикая энергия была тем самым эликсиром, которого ей так не хватало.

Градов вёл её по пустынным коридорам, его шаги были твёрдыми, а хватка — неумолимой. Она шла рядом, почти прижавшись к нему, пульс стучал в висках, а разум мутился от нахлынувших чувств.

Михаил распахнул тяжёлую дверь и втолкнул её в полумрак просторной спальни.

— Вот видишь, — Эмилия сделала последнюю попытку взять контроль в свои руки, обернувшись к нему с вызовом в глазах, — всё идёт по твоему сценарию. Привёл в своё логово. И что теперь? Будешь рассказывать сказки?

Градов захлопнул дверь и повернул ключ. Щелчок прозвучал оглушительно в тишине комнаты.

— Нет, — он медленно пошёл на неё, срывая с себя парадный мундир. — Я устал от твоих игр, Карцева. От этих намёков, улыбок и двусмысленных взглядов.

Он бросил графиню на кровать, прежде чем она успела сделать вдох. Его губы грубо прижались к её губам, заглушив любой протест. Это был не нежный поцелуй, а акт агрессии и обладания. Его руки запустились в её сложную причёску, вырывая шпильки, освобождая волосы, которые волнами упали на плечи.

Эмилия ответила ему с той же яростью, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя под пальцами упругие мускулы. Она кусала его губы, наслаждаясь медным привкусом крови — его или своей, она уже не понимала.

Одним резким движением Градов разорвал застёжки на её платье. Дорогой бархат с шелестом упал на пол, обнажая тонкую шёлковую сорочку. Михаил не стал церемониться и с ней — ткань с треском разошлась под его руками. Его ладони — одна шершавая и горячая, другая гладкая и холодная — скользнули по её обнажённой коже, сжимая, исследуя, заявляя права.

Эмилия откинула голову, издавая глухой стон, когда его губы опустились на её шею. Её собственные руки лихорадочно стаскивали с него рубашку, касаясь шрамов, покрывающих его торс.

— Вот кто ты на самом деле, — прошептала Карцева, с наслаждением вглядываясь в его искажённое страстью лицо. — Не капитан, не брат барона… а просто дикарь.

— А ты — не графиня, — прорычал он. — Ты просто женщина, которая слишком долго дразнила зверя.

Его губы снова нашли её, заглушая любой ответ, а его руки завершили то, что начали, срывая последние лоскуты одежды, обнажая кожу для поцелуев, укусов и прикосновений.

Эмилия Карцева, всегда державшая всё под контролем, наконец-то позволила этому контролю рухнуть, с наслаждением погружаясь в бушующее море огня, которое она сама и разожгла.

На границе владений барона Градова

Ночь была непроглядной и тихой. Константин Роттер, сидя на своём вороном жеребце, казался не живым человеком, а ещё одним сгустком мглы, лишь случайно принявшим человеческую форму.

Его отряд — два десятка всадников — двигался в идеальной тишине, нарушаемой лишь приглушённым топотом копыт, да скрипом сёдел. Эти люди не нуждались в приказах, чтобы сохранять строй или бдительность. Каждый был готов умереть, не проронив ни звука. Они уже смирились с клеймом предателей, и эта ноша сделала их железными.

Роттер скользнул взглядом по тёмному силуэту кареты, катившейся в центре их построения. Карета Базилевского, чью жизнь барон градов доверил Константину. И он был благодарен за такую честь.

Враг уже показал своё подлое нутро, попытавшись отравить графа во время приёма. Только вот эта отрава, вполне возможно, была лишь отвлекающим манёвром. Враг приготовил ещё одну ловушку — на сей раз нацелившись на своего главного соперника.

Дорога пошла на спуск, уходя в неглубокий, поросший лесом овраг. Идеальное место для засады. Роттер замедлил ход, его глаза впились в темноту склона, выискивая движение. Он ничего не видел. Но тишина казалась ему слишком гнетущей, слишком неестественной.

Он поднял голову, вглядываясь в низкое, облачное небо. Воронов, которых должен был выслать Градов для прикрытия, видно не было. Но Роттер знал — они там есть. Он чувствовал их присутствие на уровне того самого инстинкта, что не раз спасал ему жизнь в окопах.

И словно в ответ на его мысли, в небе прямо над оврагом вспыхнуло несколько ярких лиловых огней.

И тогда ночь взорвалась.

Вороны стремительно спикировали на землю, превращаясь в бомбы. Первый из них врезался в склон. Грохот был оглушительным. Столб огня и земли взметнулся в небо, осыпая склон градом камней и щепок. Вслед за первой, вторая птица врезалась прямо в центр замаскированных позиций наёмников. Крики смешались с грохотом взрывов. Вспыхнул пожар, осветив мечущиеся в панике фигуры.

— В атаку! — проревел Роттер. — За мной!

Он вонзил шпоры в бока жеребца, и могучий конь рванул вперёд. Всадники Чёрного полка, будто связанные невидимыми нитями, мгновенно перестроились и ринулись за своим командиром в пекло.

Они врезались в хаос на склоне, ещё дымящийся и пылающий. Роттер действовал своей тяжёлой саблей с холодной, безжалостной эффективностью. Никакого блеска, никаких лишних движений. Короткий удар — и первый наёмник, с обожжённым лицом, рухнул на землю. Второй, пытавшийся вскочить с земли, получил искривлённым лезвием по шее.

Его люди работали молча, как мясники на бойне. Взрывы воронов сделали своё дело — засада была дезорганизована и деморализована. Те, кто выжил, метались, ослеплённые вспышками и оглушённые грохотом.

Какой-то детина с пулемётом попытался развернуть громоздкое оружие. Роттер не дал ему шанса. Его жеребец рванул в сторону, и в тот же миг кривая сабля капитана описала короткую дугу, отсекая руки наёмника. Детина заорал, но его крик тут же оборвался, когда следующий удар клинка разрубил его шею.

Роттер видел, как его люди методично, без спешки и суеты, прочёсывали склон. Это была не битва, а зачистка. Они не брали пленных. Они пришли сюда не для допросов, а для отправки сообщения. Сообщения, написанного кровью.

Внезапно всё стихло. Лишь треск пожара да тяжёлое дыхание лошадей нарушали тишину. Склон был усеян неподвижными телами. Стоны раненых быстро смолкли — всадники Роттера не оставляли за собой выживших.

Капитан медленно опустил залитый кровью кылыч. Его грудь равномерно вздымалась, на лице не было ни усталости, ни триумфа. Лишь пустота и холодное удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Он подъехал к карете. Застеклённое окно опустилось, и в проёме показалось бледное лицо Базилевского.

— Капитан? Всё кончено?

— Так точно, Филипп Евгеньевич, — ответил Роттер. — Дорога свободна. Можем продолжать путь.

— Благодарю вас, — Базилевский кивнул, и в его глазах читалось нечто большее, чем простая благодарность.

Это было понимание того, какими методами иногда приходится добывать себе право на спокойную политическую жизнь.

Константин отдал команду, и отряд, вновь сомкнувшись вокруг кареты, тронулся в путь, оставляя за собой дымящиеся развалины засады.

Кто бы ни стоял за этой засадой, он жестоко просчитался. Недооценил готовность Владимира Градова жечь своих врагов калёным железом. И он точно недооценил безжалостность капитана Роттера и его Чёрного полка.

Сегодняшняя ночь стала для кого-то очень дорогим и очень кровавым уроком.

г. Владивосток

На следующий день

Утренний свет пробивался сквозь высокие окна кабинета Игнатьева. Альберт сидел за своим полированным до зеркального блеска столом, попивая ароматный чай из фарфоровой чашки. На столе лежали свежие газеты, все как одна восхвалявшие его «незаменимый вклад в стабильность региона» и поливавшие грязью Базилевского.

Всё шло по плану. А главный удар должен был быть нанесён сегодня ночью, на границе владений Градова.

Альберт уже представлял себе, как ему доложат о растерзанном теле Базилевского. Как паника охватит его сторонников. Как ему, Игнатьеву, последней разумной силе в Приамурье, сами предложат пост генерал-губернатора, лишь бы остановить хаос.

В кабинет вошёл его слуга, Матвей. Лицо у него было не просто озабоченным — оно было бледным, как у человека, видевшего призрака.

— Господин… — слуга замялся.

Игнатьев медленно поставил чашку на блюдце.

— Что-то не так, Матвей? Выкладывай.

— Нет… то есть да, но… — Матвей беспомощно покрутил головой. — Отравление… не удалось. Градов сумел спасти Токарева.

Игнатьев вздохнул и поправил перчатки.

— Что ж. Я не делал большую ставку на этот ход. Как так вышло?

— Не знаю точно, господин. Шпионы докладывают, что он сделал это сам. Вероятно, с помощью Очага.

«Демоны сожри этот Очаг, — подумал Альберт, поморщившись. — Магию всё же нельзя недооценивать…»

— Граф уже пришёл в себя и, по словам свидетелей, публично благодарил барона, — закончил слуга.

Игнатьев медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну. Проклятый Градов, который везде успевал сунуть своё хищное рыло.

Отравление Токарева было многоходовкой. Устранить влиятельного, но непредсказуемого старика, на которого Игнатьев так и не смог найти управы. И облить грязью Владимира, выставив его дом местом убийства.

Всё рухнуло. Теперь Токарев, этот чёрствый эгоист, наверняка костьми ляжет за Базилевского. Из тёмной лошадки он превратился в личного должника Градова.

— Хорошо, — сквозь стиснутые зубы произнёс Игнатьев, всё ещё глядя в окно. — Это была… неприятная случайность. Доложите, как только поступят новости с дороги.

Матвей не ушёл. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его молчание было красноречивее любых слов.

Альберт медленно обернулся.

— Что ещё?

— Новости с дороги уже поступили, — проговорил слуга.

— Судя по всему, неутешительные.

— Наёмники перебиты. До последнего человека.

Игнатьев стиснул зубы и выдавил:

— Как? Их было два десятка! Лучшие бойцы, с артефактами! Они должны были растерзать его охрану и…

— Их уничтожили, — Матвей говорил, глядя в пол, словно боясь встретиться с глазами господина. — Это была настоящая бойня. Артефакты прикрытия не помогли, их всё равно вычислили. Применили взрывных воронов, а потом добили в ближнем бою. Выживших нет. Никого.

Игнатьев отшатнулся от кресла, делая неуверенный шаг к столу. Его рука дрожала, когда он налил себе стакан воды, но пить не стал.

Всё пошло прахом. Две ключевые операции, на которые он возлагал столько надежд, провалились с оглушительным треском. И самое ужасное — он не понимал, как это произошло.

Как Градов узнал? Как он успел среагировать?

Это была не удача. Это был расчёт. Холодный, безошибочный расчёт, который Альберт всегда считал своей сильной стороной.

Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его стратегия, так тщательно выстроенная, рассыпалась как карточный домик.

Он терял контроль. Стремительно и неотвратимо.

И тут в дверь снова постучали. Вошёл курьер, весь в пыли, и протянул Матвею сложенный листок. Тот, пробежав глазами, побледнел ещё больше, если это было вообще возможно.

— Господин… — его голос сорвался. — Дворянский совет… Они только что назначили собрание. На послезавтра.

Для Игнатьева это стало финальным ударом. Он медленно опустился в кресло, откинув голову на спинку. Закрыл глаза.

Всё. Это конец. Скоро будет решено, кто станет генерал-губернатором. И он, Альберт Игнатьев, архитектор стольких интриг, серый кардинал Приамурья, оказывался на обочине.

Он представлял себе это собрание. Токарев, живой и обязанный Градову, будет голосовать за его ставленника. Яровой и его союзники — тоже. Испуганные дворяне, напуганные ядом на балу, сплотятся вокруг сильной фигуры, способной навести порядок.

А он, Игнатьев, окажется тем, кто этот порядок нарушил. Его шансы, ещё вчера казавшиеся такими весомыми, таяли на глазах.

Отчаяние поднялось из глубины его существа, сдавив горло. Он проиграл. Проиграл этому мальчишке, наследнику рода, который Альберт когда-то помогал низвергнуть. Всё, что он строил годами, все интриги, все расставленные ловушки — всё это было сметено одной мощной, целеустремлённой силой.

Он сидел в своём роскошном кабинете, в сердце города, который считал своим, и чувствовал себя абсолютно пустым, разбитым и проигравшим. И самое ужасное — он не видел выхода. Ни одного хода, который мог бы переломить ситуацию.

Поезд уходил, и он оставался на пустом перроне.

Глава 19 Мир перевернулся

Воздух на Расколотых землях обжигал лёгкие, но Зубр, стоявший на краю обрыва, давно уже не обращал на это внимания. Его лёгкие принадлежали не ему, а той силе, что пульсировала в груди вместо сердца.

Внизу в долине кипела работа, не похожая ни на что человеческое. Десятки головорезов — беглых каторжников и отбросов общества, собранных Пауком по всем трущобам Приамурья — возводили укрепления из острых, чёрных камней, которые сами выпирали из земли по ночам. Но это было лишь фоном.

Главное зрелище разворачивалось рядом. Прямо в пустоте, в трёх шагах от края обрыва, висел разрыв в реальности — портал, похожий на клокочущее, лилово-багровое око. Из него, один за другим, выходили новые бойцы. Они не были похожи на местный сброд. Эти шли строем, в одинаковых чёрных доспехах, с лицами, скрытыми за стальными масками без прорезей для глаз. Они молча принимались за работу, не задавая вопросов, не проявляя эмоций. Идеальные солдаты.

«Они — лишь инструменты, — проскрежетал в сознании Зубарева голос Мортакса. — Песчинки в той буре, что мы с тобой поднимем. Взгляни туда».

Взгляд Зубра скользнул за пределы лагеря. Там, среди бурлящего марева аномалий, копошились монстры. Их становилось всё больше с каждым часом.

Раньше они были дикими, неуправляемыми, кидались друг на друга и на людей Зубра. Теперь же они выстраивались в некое подобие строя. Рычали и клацали клешнями в унисон, повинуясь одной воле.

Его воле. Воле, которую направлял и усиливал Мортакс.

Зубарев поднял руку, и она сжалась в кулак. В ответ на это движение десятки пар светящихся глаз во тьме вспыхнули ярче, а низкое, угрожающее рычание прокатилось по всему фронту чудовищ.

— Контроль… становится лучше, — сипло произнёс Зубр, обращаясь к самому себе.

«Естественно, — подтвердил Мортакс. — И это только начало, друг мой. Нам предстоит как следует повеселиться».

В сознании Николая всплыли образы. Не просто разорённая деревенька, как тогда, на пробу. Нет. Целая долина, охваченная пламенем. Люди, бегущие в панике, и его монстры, которые настигают их, рвут на части. Дым, кровь, отчаяние. И над всем этим — он, Зубр, повелитель хаоса, несущий конец тому миру, что отверг его.

«Они думают, что магия и пушки спасут их? Они ошибаются. Мы принесём им настоящий ужас. Первую волну того, что грядёт. И ты, мой верный сосуд, поведёшь её».

Зубарев чувствовал, как древняя ярость Мортакса сливается с его собственной, лишая его последних следов разума, оставляя лишь стремление к разрушению. Тело Зубра стало оружием, а его воля — проводником воли древнего бога.

— Они… сидят за своими стенами… Думают, что в безопасности, — прохрипел Зубр, и его губы растянулись в оскале, не имевшем ничего общего с улыбкой. — Пора показать им их ошибку.

«Великолепно, — прошипел Мортакс. — Моя сила потечёт через тебя. Аномалии уже множатся. Скоро они перекинутся через их жалкие границы, как вода через треснувшую дамбу».

Зубр обернулся. Его взгляд скользнул по рядам безликих воинов из портала, по диким монстрам, по его собственным головорезам, в чьих глазах горела фанатичная вера в него, в нового пророка разрушения.

Николай поднял руку высоко над головой.

— Завтра! — его голос, усиленный магией, пророкотал над долиной, заставляя камни вибрировать. — Завтра мы пойдём на них всей нашей мощью! Мы снесём их заставы! Мы сожжём их деревни! Мы напоим землю их кровью и устроим такой пир, от которого содрогнутся сами небеса!

Рёв стал ему ответом. Это был звук надвигающейся бури. Звук конца.

Зубр опустил руку, и его грудь вздымалась от предвкушения.

Он стал больше чем человек. Больше чем наёмник. Он был остриём копья, которое пронзит прогнивший мир.

Первая волна была готова обрушиться. И он, Зубр, с наслаждением поведёт её в бой.

г. Владивосток

Зал заседаний Дворянского совета был полон. Под высоким потолком собрались все, кто имел вес в Приамурье, чьи решения определяли судьбу региона. Я стоял у колонны в глубине зала, предпочитая наблюдать со стороны.

Моя роль сегодня была иной — не активного игрока, а тени, стоящей за троном. Троном, который должен был занять Филипп Евгеньевич.

Двери распахнулись, и в зал вошёл граф Муратов. Он ступал медленно, с гордо поднятой головой, но каждый видел тяжесть, давившую на его плечи. Рудольф был тенью своего былого могущества, но даже тень эта внушала уважение и страх.

Почти сразу же на пороге показался Альберт Игнатьев. Безупречный, гладко выбритый, с маской спокойствия на лице. Он направлялся к своему месту, но их пути с Муратовым неизбежно пересеклись в центре зала. Все замерли, затаив дыхание.

Граф остановился, преградив Игнатьеву дорогу. Он не сказал ни слова, просто смотрел на него. Но этот взгляд, полный ярости и презрения, был красноречивее любой тирады.

— Рудольф Сергеевич, — Игнатьев первым нарушил молчание. — Рад видеть вас. Значит, в ваших владениях наконец-то наступил мир.

— Мир наступил, Альберт, — отчеканил Муратов. — И он научил меня многому. Например, тому, что крысы первыми бегут с тонущего корабля. И тому, что они же первыми прибегают на новый, надеясь свить гнездо в трюмах.

Надменная маска на лице Игнатьева дрогнула.

— Колкости — удел проигравших, граф. Я лишь последовал голосу разума, когда ваш корабль пошёл ко дну из-за ваших же амбиций.

— Голосу разума? — Муратов коротко рассмеялся. — Интересно. А чей голос шептал тебе на ухо, когда ты составлял планы раздела моих земель, ещё пока я сражался? Чей голос подсказал тебе, как лучше украсть средства из казны альянса? Не твой ли собственный?

Шёпот в зале стал громче. Игнатьев побледнел.

— Вы бредите, — отрезал он, пытаясь обойти Рудольфа. — У вас нет доказательств.

— Всему своё время, — холодно парировал граф и, наконец, отступил на шаг. — Всему своё время.

Игнатьев прошёл к своему креслу, стараясь не смотреть по сторонам. Муратов же занял своё место с видом победителя.

Вскоре зал затих — председатель совета, старый граф Лихачёв, открыл заседание. Начались долгие, утомительные, но необходимые процедурные вопросы. Потом слово было предоставлено кандидатам.

Первым выступил Станислав Соболев. Он был краток, остроумен и лёгок как всегда. Говорил о необходимости «свежего ветра», о том, что региону нужен не только администратор, но и дипломат, способный наладить связи. Его речь была принята хорошо, но все понимали — он был «техническим» кандидатом, оттягивающим на себя голоса нерешительных.

Затем поднялся Игнатьев. Он говорил гладко, красиво, сыпал цифрами, проектами, обещал стабильность, порядок и процветание. Убеждал, что только он, с его связями в Санкт-Петербурге, сможет обеспечить региону покровительство и инвестиции. Это была сильная речь, рассчитанная на консерваторов и тех, кого напугали недавние потрясения. Я видел, как многие кивали, а некоторые даже аплодировали.

Но вот слово взял Базилевский. И всё изменилось.

— Господа, — начал Филипп Евгеньевич, и его спокойный, уверенный голос заполнил зал без всякого напряжения. — Мы только что пережили войну. Войну, которая показала, что старые методы управления, основанные на личных амбициях и закулисных сделках, ведут в тупик. Мои оппоненты говорят о стабильности. Но какая стабильность может быть, когда вчерашние союзники стреляют друг другу в спину? Когда на светских приёмах подливают яд в бокал?

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание слушателей.

— Нам не нужен управитель, который будет выпрашивать милостыню у Санкт-Петербурга. Нам нужен лидер, который будет отстаивать интересы Приамурья здесь, на нашей земле! Нам нужен мир, основанный не на страхе, а на законе и справедливости! И этот закон должен быть один для всех — и для барона, и для крестьянина.

Базилевский говорил об экономике, о развитии инфраструктуры, о необходимости сильной, но подконтрольной совету общей армии для защиты от угрозы с Расколотых земель. Его речь была лишена блестящей позолоты выступления Игнатьева, но она была крепка, как гранит. Была полна не обещаний, а конкретных планов.

И тут поднялся Муратов.

— У меня есть вопрос к господину Игнатьеву, — его голос прозвучал громко и чётко. — И несколько документов к вниманию совета.

Он медленно, с театральной неспешностью, поднял в воздух папку.

— Альберт Андреевич, не сочтите за труд, освежите мою память. Это ваша подпись стоит под контрактом на поставку продовольствия для войск альянса в прошлом году? Контрактом, по которому было поставлено зерно низшего сорта? Остальное, как утверждают эти банковские выписки, осело на счетах неких подставных фирм в Шанхае.

Шум в зале нарастал. Игнатьев вскочил.

— Клевета! — его голос впервые за вечер сорвался на фальцет. — Вы мстите мне за то, что я покинул вашу службу!

— Возможно, — холодно согласился Рудольф. — Но цифры, как известно, вещь беспристрастная. Или вот ещё один интересный документ — ваша переписка с неким чиновником, где вы, ещё будучи моим советником, обсуждаете… как бы помягче… условия вашего будущего сотрудничества в обход вашего текущего господина. То есть, меня.

В зале поднялся настоящий гвалт. Игнатьев стоял, как оплёванный, и его лицо было искажено гримасой бессильной ярости.

— Это подлог! — кричал он. — Все знают, что граф Муратов озлоблен и хочет меня уничтожить!

Но семя было посеяно. Даже сторонники Альберта теперь смотрели на него с сомнением.

Наступила кульминация. Базилевский и Игнатьев сошлись в открытой словесной дуэли. Альберт, теряя самообладание, пытался атаковать, обвиняя Базилевского в связях со «скандальными элементами» и намекая на зависимость от моей поддержки. Но Филипп Евгеньевич парировал каждый удар с ледяным спокойствием.

— Я горжусь поддержкой барона Градова, — заявил он, обводя зал взглядом. — Человека, который прекратил войну и который сейчас, пока мы здесь спорим, защищает наши границы от реального врага!

Зал взорвался аплодисментами. Даже те, кто сомневался, теперь видели разницу между строителем и разрушителем.

Настало время голосования. Имена зачитывались одно за другим. Голоса делились, но с каждым новым именем становилось ясно — чаша весов склоняется в пользу Базилевского.

Муратов, когда назвали его имя, твёрдо и громко произнёс: «За Базилевского». Его взгляд при этом был прикован к Игнатьеву.

Когда подсчёт окончился, председатель объявил результат. Филипп Евгеньевич Базилевский набрал подавляющее большинство голосов.

Князь Охотников, сидевший всё это время в стороне с каменным лицом, поднялся. Он был вынужден принять волю совета.

— Дворянский совет Приамурья высказался, — произнёс он. — Я, как представитель Совета Высших, признаю результаты голосования. Новым генерал-губернатором Приамурья избран Филипп Евгеньевич. Поздравляю.

Зал снова разразился овациями. Базилевский, сохраняя достоинство, кивал, пожимал руки.

Я перевёл взгляд на Игнатьева. Он сидел неподвижно, уставившись в пустоту. Его карточный домик рухнул окончательно.

Не дожидаясь окончания формальностей, Игнатьев резко поднялся и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Его уход был красноречивее любого проигрыша.

Он покидал поле боя, оставляя власть своему противнику. Но я знал — эта война для него ещё не закончена. Она просто перешла в другую фазу.

Поместье графини Карцевой

Эмилия погрузилась в ванну с наслаждением кошки, растянувшейся на солнце. Тёплая, ароматная вода с маслами обволакивала её тело, смывая не только пыль дороги, но и остатки напряжённых мыслей.

Она запрокинула голову, закрыла глаза, и перед ней тут же всплыл образ — грубый, яростный, пахнущий потом.

Михаил.

Снова Михаил.

Карцева провела ладонью по шее, снова ощущая его губы, его укусы, его властные прикосновения. По её телу пробежала сладкая дрожь.

Она, Эмилия Карцева, всегда державшая мужчин на расстоянии вытянутой руки, всегда бывшая охотницей, а не добычей… отдалась. Просто отдалась.

Более того, она отдалась Градову. Врагу. Младшему брату человека, которого она так отчаянно желала покорить и который оставался к ней равнодушен.

И самое чудовищное — ей это понравилось. Понравилось до глубины души, до мурашек на коже, до дрожи в коленях. Эта дикая, необузданная страсть, в которой не было места церемониям.

Михаил не спрашивал. Он брал. И в этой его дерзости была сила, перед которой склонилось её собственное хищное начало.

Эмилия сжала края ванны, её пальцы побелели. Нет, это было неправильно. Опасно. Глупо. Но… чертовски чудесно.

Тихий стук в дверь вырвал её из воспоминаний.

— Войдите, — лениво бросила графиня, не открывая глаз.

Раздался тихий скрип двери, а затем голос служанки:

— Ваше сиятельство… к вам гости.

Эмилия медленно подняла голову.

— Кто? — её голос прозвучал резко.

— Господин… Михаил Градов, — прошептала служанка.

Сердце Эмилии совершило в груди немыслимый кульбит, замерло на секунду и забилось с такой силой, что она почувствовала его в самых кончиках пальцев.

Он? Здесь? Сейчас?

Наглец. Бесстыжий дикарь. И… демоны, как же она была этому рада!

Карцева не показала и тени этих бурлящих чувств на лице.

— Передай, что я спущусь. Пусть ждёт в малой гостиной, — невозмутимо произнесла она.

Как только дверь закрылась, Эмилия вылетела из ванны, как ошпаренная. Вода хлынула на пол, но ей было не до того. Она, обычно такая медлительная и вальяжная, металась между гардеробной и туалетным столиком с энергией, которую сама в себе не узнавала.

Что надеть? Что-то соблазнительное? Дразнящее. Или напротив, строгое? Предстать перед ним холодной, сделать вид, что не помнит о той разнузданной ночи?

Графиня перебрала с дюжину платьев, прежде чем остановилась на облегающем платье цвета тёмной вишни, с разрезом на бедре.

Она наклонилась к зеркалу, подвела губы, поправила волосы. И поймала себя на том, что улыбается отражению — не привычной расчётливой улыбкой, а какой-то… смущённой, почти девичьей.

Эмилия видела в своих глазах неподдельный блеск, румянец на щеках. Это злило её и восхищало одновременно. Чёрт возьми, она вела себя как глупая девица перед первым свиданием!

Взяв себя в руки, Карцева медленной, томной походкой, которой завидовали все светские львицы, спустилась в гостиную.

Михаил стоял у камина, спиной к ней. Он обернулся, услышав её шаги. Его глаза встретились с её взглядом. В них не было ни тени подобострастия или извинения за незваный визит. Лишь знакомый вызов.

— Графиня, — кивнул он.

— Михаил Александрович, — Эмилия сделала паузу, давая ему оценить её наряд, её безупречный вид. — Какой неожиданный… и бесцеремонный визит. Надеюсь, тебя не постигли неприятности в дороге?

— Нет, — коротко бросил он. — Проезжал мимо. Решил заглянуть.

«Врёшь, — пронеслось у неё в голове. — Ты приехал специально. А я… ждала тебя».

— Что ж, раз уж ты здесь, — томно протянула она, — не желаешь ли прогуляться по саду? Погода сегодня восхитительная.

Он молча предложил ей руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье с той же властной силой, что и тогда, ночью. И снова по её спине пробежали мурашки.

Они вышли в сад. Утренний воздух был чист и прохладен. Солнце пробивалось сквозь листву, окрашивая всё в золотистые тона.

Они шли по аккуратным дорожкам, и Эмилия вела светскую, ни к чему не обязывающую беседу, наслаждаясь близостью Михаила и тем напряжением, что витало между ними.

Неожиданно Градов свернул с тропинки, уводя её вглубь зарослей сирени, за высокую живую изгородь, в укромный, скрытый от посторонних глаз уголок.

— Михаил, что ты… — начала она с притворным возмущением, но он уже прижал её к стволу старого клёна, и её слова утонули в его поцелуе.

Поцелуй был таким же грубым, как и тогда. В нём не было нежности, лишь жгучее, нетерпеливое желание. Руки Михаила скользнули по её бёдрам, задирая подол платья.

Карцева сделала вид, что пытается оттолкнуть его, упёршись ладонями в его грудь, но тело выдавало её с головой — оно выгибалось навстречу, отвечая на каждое прикосновение с постыдной готовностью.

Она снова тонула в этом море запретного огня, готовая отдаться ему прямо здесь, на земле, как последняя служанка…

И в этот самый миг воздух пронзил пронзительный писк. Он резанул по ушам, заставляя вздрогнуть. Затем, откуда-то со стороны поместья, в небо ударили три алых луча, ярких даже в солнечном свете.

Михаил мгновенно оторвался от неё, его тело напряглось, как у зверя, учуявшего опасность.

— Что это? На тебя напали?

Прежде чем Карцева успела ответить, из-за деревьев выскочил, спотыкаясь, дружинник. Его лицо было перекошено ужасом.

— Госпожа! Монстры! И аномалии! Несколько разломов открылось вокруг поместья!

Издалека донёсся протяжный, леденящий душу рёв. Не человеческий, не звериный. И ещё — крики, брань, вопли людей.

Эмилия резко выпрямилась. Её лицо стало маской холодной ярости. Кто-то посмел посягнуть на её землю!

— За мной! — крикнула она Михаилу и бросилась бежать к краю сада, откуда открывался вид на поле перед главными воротами.

То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах. Воздух в нескольких местах буквально трескался, как стекло. Из разломов вытекала лиловая, неестественная муть. А из этой мути появлялись твари. Кривые, многоногие, с клешнями и светящимися глазами. И среди них — люди. Оборванные головорезы с горящими глазами фанатиков.

— Очаг, — прошептала Эмилия, закрывая глаза.

Она призвала спящую силу. Потянулась к ней, пробуждая. Над главным домом вспыхнул полупрозрачный, переливающийся купол.

Но монстры и люди уже были рядом. Первые из них сталкивались с куполом, и он вздрагивал, отбрасывая их со вспышками энергии. Но их было много. Слишком много.

Михаил уже стоял рядом с ней, и вокруг его искусственной руки засияла морозная энергия.

— Кажется, наша прогулка прервана, — процедил Градов.

— Тебя это злит? — усмехнулась Карцева.

— Ещё бы. Я готов уничтожить каждую из этих тварей за то, что не дали нам закончить начатое.

— Тогда чего ты ждёшь?

— И правда, — хмыкнул Градов и бросился в атаку.

Эмилия улыбнулась и бросилась следом за ним, формируя заклинание. Из казармы выбегали дружинники, вооружённые арбалетами, у конюшен строилась конница. В небо взмыли магические соколы, отправляя донесения технороте, что базировалась в стороне от главного поместья.

Схватка началась. И графиня сражалась в ней плечом к плечу с тем, кто минуту назад целовал её в саду.

Мир перевернулся в одно мгновение.

Глава 20 Сражение и война

Поместье Яровых встретило нас напряжённой готовностью к бою. В воздухе витала та особенная, знакомая тишина перед бурей.

Петра Алексеевича я нашёл в его кабинете, который больше походил на полевой штаб. На столе лежали карты, покрытые зловещими метками. Вокруг стола сгрудились офицеры дружины Ярового, которые горячо о чём-то спорили.

Когда я вошёл, граф отправился мне навстречу и крепко пожал руку.

— Владимир! Добрался. Рад видеть, что ты не пострадал. Как Владивосток, держится?

— Держится, — коротко ответил я. — Вокруг города открылось множество разломов. Охотников взял командование имперскими войсками на себя, дворяне тоже подняли свои дружины. Базилевский позаботился, чтобы гражданских эвакуировали из опасных районов.

— Хорошо. Они там справятся, а у нас своя война. Идём, я введу тебя в курс дела, — Пётр Алексеевич пригласил меня к столу.

Дверь кабинета открылась, и в комнату вошла дочь графа Анастасия. Она была одета в костюм для верховой езды, светлые волосы были стянуты в косу, а в руках девушка держала арбалет. Увидев меня, она чуть смутилась, но тут же выпрямила спину, и в её светло-серых глазах вспыхнул огонёк.

— Владимир Александрович, — её голос был твёрдым, без тени той светской игривости, что была на балу. — Рада, что вы целы.

— Взаимно, Анастасия Петровна, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Вижу, вы тоже не собираетесь сидеть сложа. Оружие вам к лицу.

— Охотничьи навыки в нашей семье в почёте, — ответила она, и на её губах дрогнул подобие улыбки. — Как выясняется, теперь они полезнее умения танцевать вальс.

— Вальсы уж точно подождут, — вмешался Пётр Алексеевич, указывая на карту. — Владимир, взгляни сюда.

Я подошёл к столу. То, что я увидел, заставило похолодеть внутри. Десятки, если не сотни меток, усыпавшие карту Приамурья. Разломы, отмеченные кроваво-красными крестами, и аномалии — точки всех цветов радуги, обозначавшие разные магические элементы.

— Разведка постоянно приносит новые данные, — мрачно пояснил Яровой. — Аномалии возникли по всему региону. Но на этот раз они появились скопом, и обрати внимание — не в глуши, не в случайных местах…

— Вокруг городов и дворянских владений, — закончил я.

— Вот именно, — подтвердил граф. — Это организованная атака.

Его офицеры согласно закивали. В зал ворвался чей-то адъютант и доложил, что конница готова выступать.

— Отправляемся на запад, ваше сиятельство, — сказал один из офицеров, натягивая кирасирский шлем. — Надо спасти деревенских.

— Возвращайтесь живыми, — сухо напутствовал его Яровой.

Офицер отдал честь и вышел. Пётр Алексеевич снова склонился над картой и тяжело вздохнул.

— Интереснее всего то, что с монстрами идут люди, — продолжил он. — Многие из них выглядят странно. Докладывали, например, о человеке с обгоревшей кожей, который сам швыряет огонь.

— Люди Зубра. Он изменил их так же, как изменил себя, — сказал я.

На самом деле я знал, что это заслуга не наёмника. Внутри него жил осколок души Мортакса, именно его сила позволяла подобное.

Он нашёл себе генерала, собрал армию и теперь вёл её в бой. Энергия смерти и разрушения, которая охватит Приамурье, даст ему больше сил и в дальнейшем позволит собрать ещё больше монстров и аномалий. Замкнутый круг, который мы должны были разорвать как можно скорее.

— Выходит, его налёт на тюрьму был не просто так, — проговорил кто-то из офицеров. — Он набирал людей.

— Похоже, что так, — Пётр Алексеевич тяжёлой, мозолистой рукой провёл по карте. — А его цели очень просты. Монстры не грабят, не хотят ничего захватить. Это нападение — акт чистого террора. Они просто жгут и убивают, ничего более.

— Есть и светлая сторона, как бы жутко это ни звучало, — добавил я. — Такая угроза заставит объединиться даже заклятых врагов. Те, кто вчера нам не верил, сегодня увидят своими глазами — мы были правы. Расколотые земли объявили нам войну, по сравнению с которой моя война с альянсом была детской игрой.

Именно в этот момент в моём сознании возник образ Никиты. Он вызывал меня через ворона.

— Простите, господа, я отойду на минуту.

Я сел в кресло и закрыл глаза, сосредотачиваясь. Почувствовал, как Очаг Яровых пропускает сигнал — он уже знал меня как друга и союзника.

Вскоре перед внутренним взором возник образ Никиты. Он был во дворе поместья, вокруг мельтешили наши дружинники, и слышался рёв монстров.

— Владимир! Поместье атаковано!

— Не сомневаюсь, — ответил я через ворона. — Справитесь?

— Думаю, что да. Очаг поставил купол, но монстров очень много. Более того, нас атакуют сами аномалии, будто их кто-то направляет! Никогда не видел ничего подобного.

— Я приду на помощь. Держитесь.

Я разорвал связь и открыл глаза. Пётр Алексеевич и Анастасия смотрели на меня, понимая, что произошло что-то ужасное.

— Моё поместье атаковано. Полномасштабный штурм.

Анастасия ахнула, прикрыв рот рукой. Пётр Алексеевич сурово свёл брови.

— Значит, он бьёт по всем сразу, — прошептал старый граф. — Раскалывает наши силы.

— Нет, — я встал и выпрямился. — Он не раскалывает. Он сам заставляет нас объединиться. Потому что отступать некуда. Пётр Алексеевич, мобилизуйте всех, кого можете. Отправьте сообщения всем дворянам и магам, которых знаете. Нужно уничтожать аномалии, пока они не слились в один сплошной фронт.

— А ты, Владимир?

— Я возвращаюсь домой.

— Одни не справитесь, ваше благородие! Мы поедем с вами! — решительно заявила Анастасия, её взгляд горел. — Отец?

— Безусловно. Дробить силы сейчас — смерти подобно. Будем бить их вместе. Пехота выступает немедленно. Кирасиры догонят нас, когда разберутся с угрозой деревням на западе.

Я кивнул. Враг показал свою истинную мощь. Он бросил вызов всем нам сразу. И это была его роковая ошибка, потому что теперь у нас не было выбора — всё Приамурье должно было объединиться или погибнуть.

Теперь это была война не за власть, не за земли, а за само право дышать. И в такой войне отступать действительно было некуда.

Владения графини Карцевой

Кровь стучала в висках у Михаила, сливаясь с гулом боя в единый яростный ритм. Его артефактная рука гудела, перегреваясь от постоянной работы, но он почти не чувствовал этого. Во главе дружины Карцевой, бок о бок с ней самой, он врезался в толпу монстров, как клинок в гнилую плоть.

Эмилия сражалась рядом. Она двигалась изящно, соблазнительно и смертоносно. Её ледяная магия сковывала монстров, разрывала их изнутри, отбрасывала и ломала.

Они сражались рядом так, будто делали это долгие годы. Понимали друг друга на уровне инстинктов — поворот плеча, короткий взгляд, и они уже прикрывали друг другу спины, словно не были заклятыми врагами ещё вчера.

Люди Карцевой, видя Михаила рядом со своей госпожой, бились с удвоенной яростью. Вскоре они отбросили врагов от поместья, оставив на подступах груды искалеченных тел монстров и людей, что сражались вместе с ними.

— Надо же, — тяжело дыша, сказала Эмилия, когда всё закончилось. — Ты отлично сражаешься для однорукого.

Она подошла ближе и прошептала Мише на ухо:

— Такой же яростный, как в постели. Мне это нравится.

Он стиснул кулаки и ничего не ответил. Адреналин схватки отступал, но его место тут же заняло горячее, неодолимое возбуждение.

Михаил не верил, что всё это происходит по-настоящему. Что он сражается бок о бок с той, кого всегда ненавидел. И ладно бы только сражался… Несколько дней назад он овладел ей в постели и получил такое наслаждение, как никогда прежде.

Красота Эмилии оказалась ничем по сравнению с тем, насколько страстной она была за закрытой дверью.

Её отец лишил его руки и взял в плен. Её войска разоряли родные земли. Но Михаилу было плевать. Теперь он уже ясно осознавал, что влюбился в Карцеву и был готов ради неё на что угодно. Это пугало его.

— Ваше сиятельство! — к ним подскакал дружинник. — Только что доложили — поместье Градовых атаковано. Там ещё больше монстров, чем здесь. Да и вообще… разломы открылись повсюду!

— Значит, старик Яровой был прав, — хмыкнула Эмилия и встряхнула волосами.

Этот жест заставил сердце Михаила замереть на секунду, но затем слова, сказанные солдатом, достигли-таки сознания.

— Я должен возвращаться в поместье.

— Думаешь, я отпущу тебя одного? — промурлыкала графиня, тронув Мишу за руку.

Затем она повернулась к дружиннику и произнесла уже совсем другим тоном:

— Передай воеводе, чтобы готовил войска к ускоренному маршу! Мы идём на помощь Градовым. Технороту с танком — вперёд! Пусть расчищают дорогу.

— Так точно! — ответил солдат.

Вскоре войско Карцевой двинулось на север, и по пути к ним присоединялись другие — мелкие дворяне со своими дружинниками, народные ополчения, отряды полиции и имперских войск.

Они вышли к долине перед поместьем Градовых как раз в тот момент, когда вторая волна атаки захлёбывалась под шквальным огнём обороняющихся. Почти одновременно с другой стороны показалось войско, над которым поднимались знамёна рода Яровых и других, более мелких родов.

— Похоже, снова всё решится здесь, — усмехнулась Карцева.

— Похоже на то. Я должен найти брата, — сказал Михаил и пустил коня к войску Ярового.

Владимира он отыскал быстро. Их взгляды встретились, и брат кивнул Михаилу — коротко, по-деловому. Ни удивления, ни упрёков. Лишь холодное признание факта: ты здесь, и это хорошо.

— Графиня, — Владимир приветствовал Эмилию. — Не ожидал вас здесь встретить.

— Не могла оставить вас в беде, барон, — сладким голосом ответила та. — А того, ваш брат со мной, вы ожидали?

— Да. Ваши… звуки страсти не давали уснуть всему поместью после приёма.

Михаил почувствовал, как его лицо заливает краской. Яровой усмехнулся, а Эмилия как ни в чём не бывало пожала плечами.

— Надеюсь, вам было завидно, Владимир Александрович.

— Ничуть, — Владимир окинул взглядом войско Карцевой. — Вижу, вы по пути собрали немало людей. Это хорошо. Имперская армия прорвала окружение Владивостока и тоже идёт к нам. Нужно разработать план атаки. Присоединяйтесь.

На следующее утро объединённые силы Приамурья стояли единым фронтом. Командовал Владимир. Не было споров, не было амбиций. Все понимали — только он, с его стратегическим умом и силой Очага, может выиграть эту битву.

И битва началась.

Это был ад. Не та война, к которой все привыкли. Чистый хаос. Из разломов в реальности, пульсирующих по краям долины, волна за волной шагали монстры. Существа из кошмаров, не подчиняющиеся никаким законам природы.

С ними шли люди, но только наёмники Зубра, обрётшие магические силы. Странные люди из других миров, чьи лица скрывались за стальными масками, тоже сражались на одной стороне с чудовищами.

Силы Приамурья стояли насмерть. Отряды графа Ярового, с их умением охотиться на нечисть, наносили неожиданные и меткие удары с флангов. Дружинники Карцевой рубились в жестокой сече. Люди Роттера, ветераны Чёрного полка, бились с молчаливой яростью тех, кому нечего терять.

Михаил всё время сражался рядом с Эмилией. Они были двумя сторонами одной монеты — её магия была холодной и точной, его — грубой и разрушительной. В грохоте боя, среди крови и воплей, между ними росло нечто новое — не просто страсть, а боевое братство.

В один из моментов, когда им на секунду удалось оттеснить противника и занять круговую оборону вокруг группы раненых, она повернулась к Михаилу. Её лицо было испачкано сажей и кровью, волосы выбились из причёски, но в её глазах горел такой огонь, что у него перехватило дыхание.

— Ещё жив, мой дикарь? — её голос был хриплым от криков и дыма.

— Жив, — он оскалился в ответ. — Надеюсь, что у тебя хватит сил на новую схватку, когда всё это кончится.

— Лишь бы хватило сил у тебя, — улыбнулась Карцева. — Но сначала закончим эту, что скажешь?

И снова они бросились в бой. Победа не давалась легко. Но они стояли. Все вместе — Градовы, Карцевы, Яровые, Муратовы, Вороновы — все те, кто ещё вчера готовы были перегрызть друг другу глотки за власть.

Они стояли плечом к плечу, и эта общая кровь, общая ярость и общее желание выжить сплавили их в единый союз.

Когда последняя тварь была добита, а последний фанатик бежал, на поле воцарилась оглушительная, давящая тишина.

Ночь они провели в лагере, разбитом на окраине поля боя. Палатка Михаила была поставлена на отшибе. Он сидел на походной койке, пытаясь заставить свою артефактную руку снова начать слушаться — её механизмы заело от перегрузки.

Полог шевельнулся, и в палатку вошла Эмилия.

Она скинула дорожный плащ, под которым был лишь тонкий шёлковый пеньюар.

«Неужто она специально взяла с собой красивое бельё?» — подумал он.

Карцева подошла к Михаилу, и её пальцы нежно обхватили его запястье — не искусственной руки, а живой.

— Ты весь дрожишь, — прошептала она, и её голос звучал непривычно тихо, без привычной насмешки.

— Это после боя, — буркнул Михаил, но её прикосновение обжигало сильнее, чем любое пламя.

— Врёшь, — она села перед ним на корточки, её лицо было так близко, что он чувствовал её дыхание. — Это не от боя. Это от того, что всё кончилось. А внутри всё ещё горит.

Она была права. Ярость битвы искала выхода, трансформируясь в неистовое, животное желание. Желание чувствовать, что ты жив. Что она жива.

Миша не стал ничего говорить. Он просто притянул её к себе, и их губы встретились в поцелуе, который был не менее яростным, чем только что закончившийся бой.

Они сорвали с друг друга остатки одежды. Никаких нежностей, никаких церемоний. Это было грубо, отчаянно и необходимо, как глоток воды после долгой жажды. Её ногти впивались в спину Михаила, его пальцы сжимали её бёдра. Они были двумя раскалёнными добела кусками металла, пытавшимися сплавиться в одно целое в этом горниле войны.

И когда её стоны понеслись по ночному лагерю, Михаил не пытался её остановить. Пусть слышат. Пусть все знают, что они живы.

Победа далась им тяжело. Но она сплотила регион так, как не смогли бы сделать годы переговоров и интриг. А их с Эмилией странное, яростное единение было его самой тёмной и самой животной частью. Но от этого — не менее настоящей.

Поместье графа Соболева

Две недели спустя

Солнечный свет заливал усадьбу Соболевых, играя в хрустальных бокалах и отражаясь в позолоте парадных мундиров и драгоценностях дам. Воздух был наполнен ароматом цветов и дымом от жаровен, где готовилось угощение для всех гостей — от высшей знати до простых жителей окрестных деревень.

Казалось, сама природа решила подарить нам этот день — день безоблачного счастья и надежды.

Я стоял под резным деревянным навесом, служащим алтарём, и смотрел на свою сестру. Таня в подвенечном платье была так прекрасна, что у меня перехватывало дыхание. В её глазах, всегда таких ясных и добрых, светилась такая безмятежная радость, что все тревоги и ужасы последних месяцев отступали, казались мимолётным кошмаром.

Она смотрела на Станислава, а он — на неё, и во взгляде вечно ироничного графа была такая серьёзность и такая нежность, что не оставалось сомнений — всё будет хорошо.

Когда их объявили мужем и женой, зал взорвался аплодисментами. Я обнял Таню, чувствуя, как сжимается горло.

— Будь счастлива, сестрёнка, — прошептал я, и она, плача и смеясь одновременно, лишь кивала, не в силах вымолвить слова.

— Обещаю, друг мой. Её счастье будет моей главной заботой, — твёрдо сказал Станислав, пожимая мне руку, и я поверил ему безоговорочно.

Мой взгляд скользнул по толпе гостей. Здесь были все. Пётр Яровой, Филипп Евгеньевич, новый генерал-губернатор — его вступление в должность стало тем якорем стабильности, который так был нужен региону после потрясений.

А потом я увидел Михаила и Эмилию. Они стояли чуть в стороне, не скрывая своей связи. Михаил смотрел на Карцеву с таким неприкрытым, почти диким обожанием, что это было похоже на вызов всему свету.

А Эмилия… графиня Карцева, ядовитая роза Приамурья, сжимала его руку в своей и улыбалась — не расчётливой, светской улыбкой, а по-настоящему, сияя от счастья.

Это была удивительная, немыслимая пара. Две стихии, встретившиеся в одном шторме. Но видя их вместе, я не мог не чувствовать удовлетворения.

Возможно, в этом безумии был свой смысл. Возможно, их яростная страсть была таким же знаком возрождения, как и этот мирный день.

Пир был шумным и радостным. Звучали тосты, смех, музыка. Люди, ещё недавно делившиеся на враждующие лагеря, теперь сидели за одним столом. Война с Зубром, как ни парадоксально, стёрла старые границы. Мы заплатили за это сплочение кровью, но теперь, видя представителей всех родов Приамурья вместе, я понимал — иного пути и не было.

Именно в этот момент всеобщей радости, когда Станислав и Таня пустились в первый танец, острота происходящего ударила меня с новой силой. Да, сегодня всё было хорошо. Базилевский у руля, альянс дворян крепок, любовь торжествует. Но это был лишь островок света в наступающей тьме.

Я отошёл к краю танцевальной площадки, глядя на смеющиеся лица. Где-то там, на Расколотых землях, Зубр, вместилище осколка души Мортакса, копил силы. Та атака была лишь первой проверкой нашей обороны, первой ласточкой настоящей бури.

Аномалии множились, чужая магия просачивалась в наш мир, и следующая волна будет не в пример сильнее.

Наших местных ресурсов, нашей региональной солидарности уже не хватит. Масштаб угрозы требовал иного ответа. Надо было становиться сильнее.

Мысль, зревшая во мне всё это время, наконец оформилась в чёткое, неотвратимое решение.

Пора. Пора отправляться в столицу.

Не как проситель, не как региональный лидер, явившийся за милостыней. А как сила, предлагающая союз. Как барон Градов, чьи действия спасли регион от гражданской войны, и кто первым принял на себя удар врага, о существовании которого в Санкт-Петербурге, возможно, и не догадывались.

Мне нужны были союзники при дворе, доступ к имперским архивам, где могли храниться знания о Расколотых землях, нужны были ресурсы для создания армии, способной противостоять армаде тьмы.

Я видел мысленным взором бальные залы и канцелярии столицы, паутину интриг, куда более изощрённых, чем наши местные склоки. Князь Островский, приславший мне свои часы-предупреждение, был лишь одним из игроков. Мне предстояло войти в эту игру, где ставки были выше, а противники — опаснее.

Вернувшись к пиру, я снова улыбался, поднимал бокал, радовался за сестру. Но внутри меня уже зрел план. Пусть сегодня все наслаждаются миром. Пусть Таня и Станислав будут счастливы этой ночью. Пусть Михаил и Эмилия горят своим огнём.

Их битва — за личное счастье. Моя же битва только начиналась. И ареной для неё должна была стать не долина Приамурья, а самый центр империи.

г. Санкт-Петербург

Великий князь Роман Островский стоял в полумраке своего кабинета. На столе перед ним, в обрамлении сложных серебряных узоров, лежал магический шар из тёмного дымчатого хрусталя. Внутри него, словно в аквариуме, плавало искажённое тревогой лицо Альберта Игнатьева.

— Ваше Высочество, — голос Игнатьева доносился слегка приглушённо, с лёгким шипением. — Позвольте ещё раз выразить мою глубочайшую благодарность за то, что уделили мне время.

Островский молчал несколько секунд, его пальцы с ухоженными ногтями медленно барабанили по полированной столешнице. Его лицо, обычно являвшее собой образец ледяного спокойствия, сегодня было подобно маске, под которой клокотало раздражение.

— Время, Альберт Андреевич, — наконец, произнёс князь, — это единственный ресурс, который не восполняется. А вы заставили меня потратить его на ваше… поражение.

Игнатьев на другом конце связи сглотнул, его изображение в шаре дрогнуло.

— Я понимаю, Ваше Высочество. Ситуация сложилась… непредсказуемо.

— Предполагать — ваша работа, — холодно оборвал его Островский. — Вы должны были просчитать все переменные. Вместо этого вы позволили себя обыграть. Вы позволили этому выскочке-барону не только укрепиться, но и поставить своего губернатора. Теперь всё Приамурье, по сути, в его кармане. Или в кармане у этого Базилевского, что одно и то же.

— Я сделал всё, что мог! — в голосе Игнатьева прозвучали отчаянные нотки.

— Ваш результат меня не устраивает, — отрезал князь.

Он сделал паузу. Игнатьев замер, словно ожидая приговора.

— Однако, — продолжил Роман, — вы всё ещё обладаете определённой ценностью. Вы знаете регион, знаете всех игроков. И вы, что немаловажно, имеете личный интерес против Градовых и их ставленника.

Лицо Альберта в шаре исказилось гримасой ненависти при этих фамилиях.

— Более чем личный.

— Замечательно. Ненависть — прекрасный двигатель. А двигателю нужно дать топливо, — Островский откинулся в кресле. — Наумов засиделся на посту директора вашего Дворянского ведомства. И он стал слишком… лоялен текущему положению вещей. Он не видит угрозы в усилении региональных родов. Его пора сменить.

Игнатьев затаил дыхание.

— Я надавлю на нужные рычаги в Совете Высших, — ровным тоном сказал Островский. — Должность директора Дворянского ведомства станет вашей. Вы будете контролировать все назначения, земельные вопросы и финансирование дворянства.

Лицо Альберта преобразилось, в глазах возник жадный, хищный блеск.

— Ваше Высочество… я… не знаю, что сказать…

— Ничего не говорите, — ответил князь. — Работайте. Базилевскому и его тени в лице Градовых нужен серьёзный противовес. Кто-то, кто будет мешать их начинаниям, устраивать проверки, перекрывать финансовые потоки. Доносить до Совета Высших информацию об их… своеволии и потенциальной угрозе единству империи. Вы поняли меня?

— Вполне, Ваше Высочество, — Игнатьев выпрямился, его голос снова приобрёл знакомые едкие нотки. — Они хотели вышвырнуть меня из региона. Я же сделаю так, что они будут проклинать день, когда решили со мной связаться.

— Именно так, — тонко улыбнулся Островский. — Готовьтесь. Официальное назначение вы получите в течение недели. Не подведите меня во второй раз.

Он не стал ждать ответа. Лёгким движением руки он разорвал магическую связь. Изображение обрадованного лица Игнатьева исчезло, и шар снова стал просто куском тёмного хрусталя.

Великий князь остался сидеть в тишине. Проигравший на поле боя солдат был отозван с передовой, чтобы стать оружием в другой, более масштабной войне. Войне за будущее Империи, где Градовы были главными врагами.

Пригород Владивостока

Магический шар погас, оставив в комнате лишь тусклый свет вечерних свечей. Альберт откинулся в кресле, и его тело, бывшее до этого сжатым в комок нервов, наконец, расслабилось.

Глупая ухмылка медленно расползалась по его лицу, смывая следы унижения. Он проиграл битву. Да. Проиграл этому выскочке Градову и его приспешникам. Но война… война только начиналась. И теперь правила и поле боя менялись в его пользу.

Игнатьев смотрел на тёмную поверхность, где секунду назад было надменное лицо Островского, и новая стратегия уже складывалась в его голове.

Директор Дворянского ведомства. Не просто должность, а рычаг, с помощью которого можно было незаметно, но неумолимо давить на самых могущественных врагов. Земельные споры, утверждение наследств, распределение субсидий, надзор за соблюдением сословных привилегий — всё это проходило через ведомство. Всё это можно было использовать как дубину или как тонкую, удушающую петлю.

Он мысленно перебирал имена. Наумов, которого теперь сместят. Базилевский, новоиспечённый генерал-губернатор, который скоро узнает, что значит иметь рядом с собой недоброжелателя.

И, конечно, сам Владимир Градов.

Теперь Альберт станет той тенью, что будет следовать за ним по пятам, где бы он ни был. Каждое прошение, каждый проект, каждая просьба о поддержке будет ложиться на его стол. И на каждой он сможет поставить своё вето. Свой отказ. Своё веское слово.

Поражение захлопнуло перед ним одни двери, самые очевидные. Но оно же распахнуло другие, ведущие в куда более высокие и тёмные коридоры власти.

Альберт был снова в игре. Более того, он получил в свои руки куда более изощрённое оружие, чем подкупленные наёмники или яд в бокале. Теперь он мог бить по врагу самой системой. Законом. Бюрократией.

Он поднялся и подошёл к окну. Где-то там пировали победители. Пусть веселятся. Их триумф будет недолгим.

Он будет мстить. Его месть будет тихой, методичной и неотвратимой, как работа часового механизма. Он будет подтачивать их власть, их репутацию, их ресурсы, пока от их могущества не останется лишь пыль.

И тогда он, Альберт Игнатьев, посмотрит в их побеждённые лица и напомнит им старую, как мир, истину: проиграть сражение — ещё не значит проиграть войну.

А его война с Градовыми только что перешла на качественно новый, куда более опасный для них уровень.