Ради смеха, или Кадидат индустриальных наук

Обвороженные старцы

У Архипа Петровича Нилина в тот год произошло два ярких события; грустное — он ушел на пенсию, радостное ― он получил отличную квартиру. И вот радостному событию, а его простыми словами не обскажешь, Архип Петрович решил посвятить стихотворение. А надо сказать, что жил он тогда с внуком, которого в скором времени собирались забрать его непутевые родители.

И вот сидит Архип Петрович и сочиняет стихотворение. Долго, трудно сочиняет. Хотел он его от всей души написать — поначалу рифма не пускала. А потом ничего — пустила. Получилось такое стихотворение:

Нам квартиру с внуком дали,

Вот спасибо за уют!

Туалет не за горами,

И живем теперь мы тут.

Если кто думает, что я для смеха это стихотворение привел — ошибается. Я его прочитал в стенной газете «За здоровый быт» и сразу выучил. Тогда я не думал, что когда-нибудь судьба сведет меня с его автором А. Нилиным.

Архип Петрович по-прежнему пишет стихи в стенную газету, их заучивают студенты и на вечеринках рассказывают в компании. И еще одну причуду знали за Нилиным. Архипу Петровичу назначили пенсию, а он отказался: «Своих сбережений хватит», — заявил он, а в газету написал стихотворение. Начиналось оно так:

Зачем мне пенсия,

Если в сердце песня…

— Питекантроп ты, однако, — сказал Архипу Петровичу частый абитуриент медицинского института. — Презентовал бы мне пенсию. А я б потом веночком отблагодарил.

По-разному, словом, относились жильцы к Нилину: кто с пониманием, а кое-кто считал, что Архип Петрович старичок-простачок. И однажды «кое-кто» объявился у дома, где жил и творил А. П. Нилин. Объявились они на черной «Волге» с лишними фарами. Первой порог переступила эдакая кокетливая дамочка лет сорока пяти, по локоть в перчатках, в крикливой шляпке. Назвалась Екатериной Александровной.

— Архип Петрович, голубчик, — сказала она. — Жить негде. Не сдадите ли уголок?

— Ну если негде — прошу.

— Голубчик, я не одна. Со мной сестра будет жить. Архип Петрович пожал плечами.

— Где она?

— Не беспокойтесь, голубчик, моя сестра очень интеллигентна, импозантна. — Она приоткрыла дверь и крикнула — Леночка, заходи!

Появилась Леночка. Зашла в прихожую, повернулась к Нилину спиной.

— Ну? — сказала она.

— Что «ну?»— не понял Нилин.

― Перестань таращить глаза и прими манто.

Архип Петрович не шелохнулся. Тогда Лена спросила сестру:

― Он что, с приветом?

― Леночка, мы пока мало знакомы. Будь, пожалуйста, поаккуратнее. — И Нилину. — А где тут будет наша спальня?

― Простите великодушно, — спасовал после такого напора Архип Петрович, — по у меня всего две комнаты.

― Отлично! В другой мы будем принимать гостей. Итак, Архип Петрович, приготовься к новой эре.

Одно удивляет: почему Архип Петрович не спровадил бесцеремонных гостей? Он сказал: не знаю. Подумал и присовокупил.

― То ли зельем каким опоили, то ли по компании я соскучился, то ли просто заробел от нахальства.

Но дело не в этом. Мы расскажем, как в жизни старика началась новая эра. Гости, вино, музыка до полуночи, пышный день рождения Архипа Петровича, па который ему вскладчину купили самую необходимую вещь, — раскладушку — вот главные приметы первых дней новой эры. А где-то через неделю Екатерина Александровна сказала Нилину:

— Архип Петрович, голубчик, ты у нас в квартире весь пейзаж портишь.

— Это почему?

— Ну хоть бы приоделся, а то в пижаме ты, как арестант.

— Я и не думал об этом.

— А зря. Давай, голубчик, двести рублей, и я куплю тебе костюм с искрой и бабочку.

Надев картуз, Архип Петрович вздохнул, пошел в сберкассу и принес деньги. На другой день побывал в парикмахерской и стал ждать костюма с искрой и бабочку. Наконец зажурчала у окна машина, и вскоре появились квартирантки. Похвастали обновами: отрезами на платье, туфлями.

— И о тебе, голубчик, не забыли, — сказала Екатерина Александровна. — Как жених будешь.

— Скажете ведь, — засмущался Архип Петрович.

— Получай, — она развернула сверток и достала оттуда галстук-бабочку.

Ах, что это была за бабочка! Цвета морской волны и в крапинку. И на резинке.

— Хороша штучка! — обрадовался Нилин. — А костюм-то, боюсь, впору ли купили?

— Какой костюм?

— Ты что, с приветом? — спросила импозантная Лена. Старик поначалу насупился, да, спасибо, квартирантки напомнили, что не себе на костюм он деньги давал, а им, в долг. Отошел Архип Петрович.

— Надо ведь, — казнился он, — чуть не обидел квартиранток.

Прошел месяц. Сидят как-то они втроем — хозяин и квартирантки, Пугачеву слушают.

— Что-то гостей не видать, — сказал Архип Петрович.

— Не придут больше, голубчик, — ответила Екатерина Александровна.

— А что так?

— Что им в этом хлеву делать?

— То есть как в хлеву? Тут и полы паркетные, и ванна с уборной отдельно.

― Отстаешь от моды, Архип Петрович. Ведь об твои сундуки да шкафы до костей пораниться можно. Ты смотри, какие чудесные гарнитуры в магазине: «Гавора» «Перепица», «Адмирал»…

― Дорого, поди.

― Одному, конечно, дорого. А если вскладчину? — предложила Екатерина Александровна.

Купили. Гарнитур стоил рублей восемьсот, а вот вскладчину он обошелся Архипу Петровичу во всю тысячу. Надо было продавца «подмазать». Когда разгружали мебель, сбежались соседи и наперебой стали расхваливать: красивый до чего, гладкий! Екатерина Александровна терпеливо объясняла:

― Мы хотели с Леночкой взять подороже, да денег не хватило.

Архип Петрович только головой качал. «Ну и любят ведь эти женщины прихвастнуть!» И смолчал.

Новая эра продолжалась, И что ни вечеринка, у Нилина на двадцатку меньше. Взаймы давал квартиранткам. Вот и триста, вот и пятьсот рублей набежало… Однажды Архип Петрович решился. Покашлял в кулак, попереминался с ноги на ногу, попросил:

— Мне б, тово, должок бы получить.

— Какой должок, голубчик?

— Ты что, с приветом? — удивилась импозантная Лена.

— Пятьсот шестьдесят целковых дал я. Да и за постой рассчитаться бы.

Екатерина Александровна перевернулась на тахте.

― Всего-то! — сказала она. — Завтра рассчитаемся.

В этот вечер дом ходил ходуном. Хватил лишку в первый раз, пожалуй, и Архип Петрович. Неожиданно посреди танца квартирантка подхватила его под руку и утащила в спальню. И тут перед Нилиным Екатерина Александровна раскинула необыкновенные карты: дамы с хвостом русалки, валеты с кинжалами…

― Голубчик, говори только правду, — предупредила Екатерина Александровна.

― Буду как на исповеди, — заверил Нилин.

— Сколько на твоей сберегательной книжке осталось?

— Ну, положим, две тысячи.

— Не две, а две триста, — строго поправила Лена.

― Ну хорошо, не будем мелочными. Итак, я гадаю. Мои карты не лгут… Ой, что это? — вдруг вскрикнула Екатерина Александровна. — Леночка, ты посмотри, что выпало Архипу Петровичу.

— Подумать только! — схватилась за щеки Леночка. — Везет ведь простофилям.

— Лена! — прикрикнула Екатерина Александровна.

— Что там такое? — заинтересовался Нилин. Екатерина Александровна поднялась с кушетки и чмокнула Нилина в лоб.

— Поздравляю, голубчик! Вы будете жить сто лет.

— А я меньше и не думал. Ну и что?

— Не понял? Но ведь это очень просто. Ты нам отдаешь деньги, а взамен получишь… Ну угадай, что?

— Драгоценности какие-нибудь?

— Нет, дедуля, облигации.

— Трехпроцентные?

― Зачем трехпроцентные? Обычные. В этом-то и вся прелесть! И к своему столетию все до единой погасишь. Давай руку, голубчик!

Как хорошо, что «голубчик» был «под мухой»! А иначе бы у него никогда не хватило духу так грозно спросить:

— Что-о-о?! — И грозно добавить — Завтра я иду в милицию.

Спозаранку он написал заявление и пошел в милицию. Вернулся, а в квартире хоть шаром покати. Лишь галстук-бабочка лежит на подоконнике. Соседи тут как тут. Говорят:

― Гарнитур свой забрали и укатили.

— Это мой гарнитур.

― Не скажи, Петрович. Помнишь, когда разгружали его, жалели, что другой не купили. И ты им не подзанял.

— Это мой гарнитур.

К вечеру из милиции пришел сержант. С ним два старика. Тихие такие, благообразные. Один и спрашивает у Архипа Петровича:

— Костюм с бабочкой покупали?

— Покупали.

— Это две сотни, — подытожил старик.

― Гарнитур покупал?

— Покупал.

Благообразный старик повернулся к сержанту.

― Это они, товарищ милиционер, язви их в душу!

А вскоре обворованные старики в качестве свидетелей предстали перед судом. Не знаю, как проходил этот процесс, но аферисток, понятное дело, уличили и наказали. И еще в приговоре отметили: возместить старикам убытки. Услышав такое, Лена из-за перегородки помахала ручкой и сказала:

― К столетию, дедуля, как раз и рассчитаемся. Карты — они не врут.

Процессом обвороженные старцы остались очень довольны. Я потому так думаю, что однажды прочитал в стенной газете новое стихотворение А. Нилина. Называлось оно так:

Прокуратура и суд

В обиду не дадут.

Выходит, за старое принялся Архип Петрович. И правильно сделал: поэзия — не всегда прокормит, но уму-разуму в любом возрасте учит…

Я — официант

Я решил стать официантом. Нравится мне эта работа. Разве не удовольствие — целый день принимать гостей, А ведь известно: если в дом — гости, значит, в дом — радость. Слышал я, знал я, что подчас гостям в ресторане портят настроение хамством, завышенными счетами, равнодушием. Я постараюсь быть хорошим официантом.

Уроки мне давал великий знаток общепита, ныне пенсионер, Аркадий Семенович Левин. Когда я впервые по его просьбе сервировал стол, то грешным делом подумал, что это будет последний урок. Спохватившись, я дал ему понюхать нашатырный спирт и, когда он оклимался, то сказал:

— Да за это пятнадцать суток дать мало!

Но не боги горшки и тарелки носят. Понемногу и я опыта поднабрался. Конечно, двенадцать блюд без подноса (в ресторане говорят: без разноса) мне до стола не дотащить, но все-таки кое-чему я научился. И вот я в ресторане «Звезда».

— С деньгами, наверное, туго? — участливо осведомился директор ресторана. — Знаешь, где дела поправлять. А где ты раньше работал?

— Самоучка я.

— Тогда ты не по адресу. Начни с пивной. А это ведь рес-то-ран!

И верно. В ресторане без специального образования делать нечего. Словом, ушел я ни с чем. Зато назавтра, скажу не хвастая, мне повезло: я стал работать (по протекции!) в лучшем ресторане города — «Люкс». На радостях решил вести дневник.

День первый

Рабочий день мы встретили, как в пионерском лагере.

— На линейку становись! — пророкотал под сводами зала голос директора ресторана Василия Кузьмича Трюкова.

Наши груди, упрятанные под черными смокингами, приняли форму колеса.

— Если посетитель заказал сто граммов, принесите сто, — напомнил директор, — и рассчитывайтесь с посетителями тютелька в тютельку. Разойдись!

Коротко и ясно. Но мои коллеги, узнав, что я новичок, поспешили дать мне полезные советы:

— Не вздумай счета выписывать, — сказала официантка Дуся Кимина, — в нашем ресторане это не принято.

— Если придут парень с девушкой, — присоветовал руководитель оркестра Федор Тупаков, — смело завысь счет рублика па три. Парень постесняется шум поднимать.

— Закажут пол-литра водки, — подала голос Нина Полупьянова, — принеси четыреста пятьдесят. Разумеется, в графине.

Ну и чудаки! Прямо целую науку придумали про посетителя, которого, как я понял, надо обдирать как липку.

— Официант! — раздается крик моего первого клиента, — триста граммов водки…

— Более ста не могу! Закон.

— Ты принеси, — подмигивает он, — потом рассчитаемся.

— Как это потом?

— Рупь дам.

— А я в чужих рублях не нуждаюсь.

Как хорошо, что в нашем ресторане дежурят дружинники! А то бы — клянусь! — мой посетитель обидел меня действием. Немного постонав, он приказал:

— А ну, зови мэтра!

Мэтр — это заведующий залом. Я позвал. Они о чем-то посовещались, и мэтр сказал:

— Принеси ты ему триста — пусть отвяжется. — Он с интересом посмотрел мне в глаза — Ты какой-то чудной официант.

Мэтр ушел, а я принес посетителю сто граммов. Посетитель чертыхнулся, плюнул и пересел за другой столик.

Я стою у раздачи, жду бифштексы. Слышу сзади голоса:

— Говорят, какой-то ушибленный в нашем ресторане работает.

— Да ну?

— Точно! Брать чаевые не хочет.

— А может, мало дали?

А я стою и думаю: «Часу не проработал и — пожалуйста — ушибленный. Сколько я километров пробежал? Сколько тони перетаскал? Сдав смену, я вышел на улицу. У подъезда — кавалькада такси. С банкета, что ли, разъезжаются? Но нет. Один за другим мои коллеги ныряют в машины: и те лихо разбегаются по улицам. Официантка Дуся Кимина жалуется:

— Что-то моя машина запаздывает.

И едва она сказала это, как сразу подрулило такси.

— Извините, что заставил ждать, — сказал шофер.

— Чтоб в последний раз! — объявила сердитая Дуся. Они уехали. А я потопал пешком: благо живу неподалеку.

День второй

Суббота. От посетителей нет отбоя. Грохочет музыка. Ужас, а не музыка! Восемь микрофонов и каждый гремит на пределе. Ну почему бы не отнять у оркестра микрофоны?! Ресторан— он ведь для отдыха. Тихо чтоб было, пристойно. Бегу к буфету.

— Четыреста водки!

― Семь рублей! — бойко откликается буфетчица Фитова. Грустно размышляю: «Опять нагрела на двенадцать копеек. Четыреста граммов стоит шесть восемьдесят восемь. Думает, что я с клиентов больше беру».

Снова вспоминаю советы бывалых: «Посетитель — твоя дойная корова». Скажут ведь! А впрочем, попробую подсчитать. Подсчитал и не поверил. «Левый» заработок проворного официанта за день составляет пятнадцать рублей, И сто рублей заработная плата. Поэтому стоит ли удивляться персональным такси?

Поделился я своими мыслями с работницей кухни Галиной Чакиной.

— Пятнадцать? — засмеялась она. — Есть и по тридцать выколачивают! Особенно на свадьбах и на банкетах.

Послушал я ее и вспомнил случай с Софьей Искандеровой. Рассказывают, что за год работы в «Люксе» она умудрилась купить кооперативную квартиру, «Москвич», ну и, понятно, что «Москвич» покупается не сразу после раскладушки. Я, по наивности, тогда спросил: «Ее, конечно, посадили?».

В ответ — смех:

— Она в другой смене мэтром работает.

День третий

За мной, как за новичком, закреплены два стола. Эти столы, как принято говорить в ресторане, моя позиция. И вот однажды смотрю я на свою позицию час, другой — нет посетителей. Иду к швейцару — Ивану Егоровичу. А он весь мокрый от работы: посетители норовят в зал пройти, а Иван Егорович не пускает.

― Иван Егорыч, моя позиция пустая, — сказал я.

― Не слепой — вижу. Но за твои столы я хочу благодарь получить.

117

— Благодарь?! Что это за штука?

В этот момент кто-то рывком открывает дверь, и в фойе появляется жизнерадостная компания.

— Шеф, — сказал один швейцару, — мы тут столик заказывали. Помните? — И он подмигнул.

— Помню, помню, проходите. Граждане, не шумите, — объявляет швейцар в дверь, — у этих товарищей заказан столик.

Посетители зашли, а швейцар разомкнул ладошку и показал мне три рубля.

— Это и есть благодарь, — сказал он.

Благодарь. Ну и слово! Я потом кучу талмудов перерыл к не нашел этого самого «благодаря». Откуда оно взялось? И думаю, я угадал, откуда оно появилось. Сейчас никто не скажет — ни в такси, ни в ресторане — «а это возьмите на чай». Тут постаралась печать: она убедила, что получать на чай» при всем при том унизительно. Но «чаевые» не малая статья дохода для шофера такси или официанта. и поэтому при обоюдном согласии выражение «на чай» исчезает. Сейчас это говорится так: «Сдачу, пожалуйста, оставьте себе» или «Получите с меня не три шестьдесят, а четыре рубля». Но в любом случае эта форма взаимоотношений требует своего названия. И вот Иван Егорыч придумал новое слово: «благодарь».

Интересно, долго ли оно протянет?

День четвертый

Перечитал я свой дневник и посочувствовал читателям. «Надо ведь, — скажут они, — эдакое непорочное дитя и в такой вертеп попало!» Неправда это! Ресторан — нужное и вполне приличное предприятие. И если получается, что я. пользуюсь не очень радостными красками, то и это объяснимо. Представьте, идем мы по улице: сотни, тысячи мужчин и женщин незамеченными проходят мимо.

И вдруг па той самой улице появляется парубок. Он пьян, что называется, в зюську. Ревет песни, гогочет, машет руками. Мы его запомним, ибо он необычен. Приблизительно подобная история происходит с моим дневником. Я пишу о том, что необычно, что из ряда вон и что, наконец, отравляет времяпребываыие в ресторане. Кому ив портили настроение в «Люксе»? Кого «не грабили» официанты средь бела дня? Портили. Грабили. Но, поверьте прогнозу, сегодня работники ресторана будут не столь жестоки к посетителю, как вчера. И день ото дня они добреют. А кто работает по-старинке, по принципу «посетитель — твоя дойная корова», тому в ресторане сейчас неуютно. И проделайте, пожалуйста, опыт. Скажите жене, что сегодня приглашаете ее в ресторан. Я готов спорить, что лишь один процент жен удивится: «В ресторан? Где вся-кие-рассякие…»

Коль скоро я упомянул о процентах, стоит, думается, продолжить этот разговор. В рабочее время (каюсь) я занялся подсчетами. В нашем ресторане работают сто пятьдесят человек. Будь я тут самый преглавный человек, я бы завтра, с согласия местного комитета, конечно, уволил четырнадцать человек, т. е. почти десять процентов. Ресторан улучшил бы работу процентов на триста, как минимум. Ибо эти четырнадцать человек — рвачи и хамы. И, к сожалению, они зачастую придают ресторану эдакий ухарски-забулдыжный вид.

Что ты тут строчишь? — спросил подошедший официант Николай Левин.

— Подсчитываю, сколько человек стоило бы уволить.

— А-а, фигня все это! Глянь на ту парочку. Смотри, как они пьют с наслаждением. Умора! Попросили марочного казахстанского вина, а я им приволок… вермут. Провинция.

Пятнадцатым для моего будущего приказа я записал этого официанта.

День пятый

Сегодня ресторан посетили директор треста столовых и ресторанов, его заместитель и старший инженер. Директор сам встретил начальство, усадил за стол и написал мне записку: «Коньяк— 1 бут., «Пшеничную»— 1 бут., закуску в ассортименте, 4 бифштекса. Трюков».

Начальство сытно пообедало, выпило, а рассчитаться, видимо, позабыло. Я бросился за ними в фойе. Товарищи, извините, но…

Директор подошел ко мне.

— Ты зачем тут?

— Понимаете, они забыли расплатиться.

Ты что, с ума сошел?! — Директор прямо в лице изменился. — Ты, может, еще и мне счет выпишешь?

— А я уже выписал.

Василий Кузьмич побледнел и что-то сказал. Мне послышалось: «Ойпырмай!».

День шестой

Работал до обеда. Позвонили из редакции:

— С работой официанта кончайте. Надо сдавать фельетон в набор.

Дело о поцелуе

Вечер. Самый что ни на есть лирический вечер. Луна, ручейки, музыка. Из сада несутся трели соловья. Благоухают цветы… На одной из скамеек — пара. Она нежно склонила ему на плечо кудрявую головку. Шепчет:

— Вань, а Вань?

— Что, милая?

Ты хочешь сесть… в тюрьму?

Скамейка покачнулась. Ване показалось, что в этот миг соловей каркнул.

Хриплым сдавленным голосом он попросил:

— Милая, этим не шутят.

Девушка игриво погрозила Ване пальцем:

― Боишься? Я это учту!

И снова засвистали соловьи…

На другой день Ваня до блеска надраил свой мотоцикл и покатил с девушкой за город. Много ли, мало ли проехали они — вдруг видят: цветы. И тут среди полевых ромашек Ваня, зажмурившись, протянул руки и, простите, обнял Свету.

Говорят, правила хорошего тона рекомендуют девицам в данной ситуации отвесить кавалеру пощечину. Или хотя бы густо покраснеть. Светлана Чаева по-новому разрешила эту проблему. Она закричала:

— Караул, целуют!

Объездчик и пастух, стоявшие шагах в двадцати, детально обсудили этот клич и скорее из любопытства пошли на помощь. Они подошли на приличествующее случаю расстояние и тут услышали, как девушка объявила вконец растерявшемуся парню:

— Считай, Ваня, что ты в тюрьме.

— Шутишь ведь, Света! — взмолился юноша.

― Посмотрим, кто шутит, — она тряхнула кудряшками. — Этот поцелуй ты лет пять помнить будешь. А то и шесть, но это как суд решит.

Шли дни. А Ваня никак не мог забыть эту историю. Терялся в догадках: два месяца чин чином встречался со Светой, и вдруг, когда он решил сделать ей предложение, ссора. Потом эти угрозы, странные намеки… Света начисто отказывалась прийти на свидание.

Ну а дальше, чтобы не томить читателя, я буду рассказывать о том, какая отрицательная Света и какой положительный Ваня. И еще о том, что из рыцарских побуждений, а иначе этого не объяснить, сторону отрицательной Светы заняла наша положительная милиция.

Словом, к делу.

Однажды в Академии наук, где трудится и, заметим, успешно, наш незадачливый влюбленный, раздался звонок. Ваня снял трубку.

— Мне инженера Ивана! — потребовала трубка.

— Инженер Иван Серов слушает.

— Значит, фамилия Серов. Пометим. — И трубка продолжает — Вы знаете, что мы на вас завели уголовное дело?

— Кто это — «мы»?

— Милиция. Зайдите к старшему следователю Шишкину, — и назвал адрес.

Ваня не верил своим ушам. Уголовное дело? На инженера Ивана? Шутка, конечно! И тут мелькнула догадка: «Видать, Света разыгрывает». Подобные шутки в ее стиле. «Ну, если звонит, — обрадовался Ваня, — значит, ссора забыта»,

И вдруг, как гром средь ясного неба, — повестка: «Явиться к следователю». Тогда-то и туда-то. Иван Серов явился.

— Светлану Чаеву знаете?

— Знаю.

— За город ездили?

— Ездили.

— На мотоцикле?

— На мотоцикле. — Марки «Ява»?

— Марки «Ява».

— Ну, что я говорил! — обрадовался следователь и свысока посмотрел, по-видимому, на практиканта. Практикант поддакнул: «Здорово».

Следователь сел поудобнее, минуты две молча и насквозь сверлил Ивана, а потом, резко перегнувшись через стол, не очень громко крикнул:

— Поцеловать потерпевшую хотели?

— Какую потерпевшую? — переспросил Ваня и вдруг его осенила ужасная догадка, — Что случилось со Светой? Не томите, скажите!

Следователь нахмурился.

— Вы что тут из себя Олега Попова строите? Я вам кто, следователь или дурак?!

— Да нет, я не об этом совсем. Скажите, что со Светой?

— Нет, это вы скажите. Кто я тут, следователь или дурак? Но посмейте только оскорбить!

— Я не о том, товарищ следователь.

— Гражданин следователь, — поправил Шишкин. — Итак, хотели ли вы поцеловать гражданку Чаеву в область ротового отверстия?

Иван глубоко вздохнул, положил руки на стол и с отчаянием в голосе сказал:

— Да поймите вы наконец! Я люблю Свету, я хотел ей сделать предложение. И ни в область, ни в отверстие я ее целовать не собирался. Я хотел поцеловать Свету, хорошую девушку Свету.

Следователь вскочил.

— Ты слышал? — крикнул он практиканту. — Он наконец сознался! — Выждав паузу, он снова обратился к Ивану — Поцеловать хотели — это теперь следствием установлено. А что еще хотели?

— Больше ничего.

— Не сознаешься?! — обиделся следователь. — А ведь как хорошо начался допрос.

Если бы не повестка в кармане, Иван бы подумал, что это сон. Отдать под суд… Какое суду дело до… поцелуев. Неужели этим всерьез могут заняться столь солидные органы? Ничего не понимая, пришел домой. Ночью зазвонил телефон. Света приглашала в гости. Немедленно. Она встретила Ивана у калитки, спросила:

— Сейчас ты понял, что я не шучу?

― Это ты?! — последние сомнения рассеялись. — А кто этот следователь?

― Друг нашей семьи. Догадываешься, зачем позвала?.. Ты хочешь, чтобы я забрала свое заявление?

— Я не понимаю, зачем ты его подавала?

— Не понимаешь? Тогда слушай. Я хочу поехать туда, — мечтательно проговорила Чаева, — где яхты, бухты, пихты. Словом, хочу на курорт.

— Ну, а я здесь при чем?

― Ты дашь мне 500 рублей, и я заберу заявление. Продай свой драндулет, займи у приятелей — и гони деньги.

Иван смотрел на Светлану. Не верил, что эта симпатичная милая Света — та самая девушка, за которой еще вчера он бы пошел па край света. А сейчас, сейчас он ничего не понимал. Ни слова не сказав, он встал и ушел. На другой день Иван Серов подал заявление в управление милиции. Капитан Сатин, которому поручили изловить шантажистку, за дело взялся, что называется, засучив рукава. Об этом заявлении он «по секрету» сообщил следователю. Через два дня Светлана Чаева пригрозила Ивану:

— Жаловаться вздумал?! Ты еще об этом пожалеешь… И Серов пожалел, потому что он снова и не по своей воле зачастил к следователю.

Дважды состоялось общее собрание сотрудников Академии наук. И дважды все как один заявили:

— Не верим, что Серов мог совершить преступление! Он жертва аферы.

Десятки соседей Серова написали в милицию письмо: «Ваня не пьет, не курит. Ни разу за все время мы не видели Серова с девушкой, кроме той, рыжей…»

Друзья снисходительно улыбаются:

— Скорее в черта поверим, чем в Ивана-соблазнителя. Ну, а пока проходили собрания, Ваня ждал суда, месяц ждал. Адвокат между тем продолжал бомбардировать прокурора. Спорили до хрипоты.

— У обвинения есть свидетель, — напоминает прокурор.

— И у защиты есть.

― Есть экспертиза. На предмет губной помады.

― Она ничего не подтверждает. Кстати, — спрашивает президиум суда, — а что видел свидетель обвинения?

— А защиты?

Наконец приходят к общему знаменателю: оба свидетеля ничего не видели. И все это наговоры туповатого следователя. Во время очередной перепалки прокурор подошел к окну и на полуслове замолчал. Минута, другая, а прокурор стоит с открытым ртом. Подбежал испуганный адвокат, смотрит, а на улице, под самым окном, красивый парень… целует красивую девушку. Весной это было. Когда расцвела сирень.

В тот день прокурор и адвокат смеялись дуэтом. Редко это бывает, чтобы вот так, при исполнении своих обязанностей, обвинение и защита смеялись…

Прошло время. И вот однажды я снова встретил Ивана Серова. Его не узнать: статный парень, отец симпатичного мальчонки. Поговорили о том, о сем.

— Ну, Ваня, женился?

— Само собой…

— Доволен?

— Еще бы. Отличная жена!

— А кто она, если не секрет?

— Конечно, нет. Врач. А вообще дочь прокурора… Смелый, чертяка!

Медвежья услуга

Медвежья услуга

В Казахстане есть пустыни, степи. Горы имеются и, наоборот, впадины. И еще в Казахстане есть совершенно сказочный уголок природы. Среди бескрайней пустынной степи поднимается изумительный сосновый бор, а в том бору — ожерелье синих озер в оправе из золотых пляжей и причудливых скал. И грибы, и ягоды, и звонкая тишина. Место для отдыха — идеальное. Если кому посчастливится побывать в Золотом бору, то потом в Крым или на Кавказ он даже в командировку не поедет.

Ясно, что этот благословенный уголок пользуется безграничной любовью казахстанцев. С каждым годом тут становится все оживленнее. Построены санаторий, дома отдыха, пионерские лагеря, туристская база. Все довольны: гуляют, поют. Только два человека не разделяли общего восторга по этому поводу: директор заповедно-охотничьего хозяйства Н. Т. Тугов и главный лесничий Д. И. Федоров. Люди здесь не по их ведомству. Одно беспокойство от них…

— С утра до ночи по лесу шастают, — докладывал лесничий директору. — Беспорядок. Меры бы какие-то принять.

— Какие тут меры! Проволокой ведь не отгородишь санатории…

— А может, фигурным частокольчиком? Да повыше. И вывески написать: «Вход на территорию заповедника запрещен».

— Не разрешат, — вздыхал директор. — Если бы это в порядке охраны самих отдыхающих. Так от чего их охранять? Не везет нам. В других хозяйствах даже тигры попадаются. А у нас что? Есть маралы, есть олени… А хищников — ни одного! Хоть бы какой завалящий медведишка объявился…

— А может, купим медведя? Для пополнения фауны…

— Ну, если для пополнения… Могут и разрешить. Начальство разрешило. И даже присоветовало: отчего, мол, одного, купите пять медведей.

На зообазе в городе Фрунзе удивились: почему пять, а не шесть? Распри еще начнутся. Да и не гуманно это. Для круглого счета послали десять.

Весь наличный состав хозяйства с двухстволками наизготовку вышел встречать медведей. Распахнули двери вагона, и на перрон посыпались пушистые черные шарики.

— Вот очковтиратели! — в сердцах топнул ногой директор. — Разве это медведи? Их же пионеры всех переловят.

— Ничего, подрастут, — мечтательно улыбнулся главный лесничий. — А там, смотришь, шатун объявится. — И он вздрогнул от удовольствия.

Медведей пустили в бор. И оповестили об этом отдыхающих. Те присмирели, в лес — ни ногой.

Шли дни, медвежата подрастали. И вот однажды в солнечный день они пожаловали в санаторий. Когда переполох утих и с крыш поснимали отдыхающих, выяснилось, что гости в общем-то милые. Свои в доску медведи. Они мирно отобедали в столовой, сфотографировались и скромно убрались восвояси.

Через неделю медведи знали распорядок лучше, чем те, кто его составлял. Они с удовольствием принимали участие в забавах отдыхающих, вместе со всеми гуляли по лесу, а если какой-нибудь компанейский курортник предлагал им по рюмочке, они не отказывались, выпивали. Когда звери долго не приходили в санаторий, отдыхающие, разбившись на отряды, разыскивали их в лесу. Находили, затевали игры на свежем воздухе.

Славные медведи стали одной из самых приятных достопримечательностей Золотого бора, и всякий уважающий себя отдыхающий не уезжал из этих мест до тех пор, пока пе покатается на медведе и не сфотографируется с ним.

Время от времени директор спрашивал про медведей у лесничего:

— Где эти алкоголики?

— На рыбалку с отдыхающими ушли, — вздыхал лесничий. — Совсем от рук отбились… Разве что с годами поумнеют! — И он опять вздрогнул.

Лесничий как в воду смотрел. Через два года медведи преобразились. Настала пора и вывески писать. Один из отдыхающих направился по старой памяти к своим косолапым друзьям с бутылкой. Вернувшись из леса, он до сих пор не может вспомнить свою фамилию. Директор одного из совхозов избежал такой неприятности, своевременно выпрыгнув в окно, когда в комнату ввалился шатун. А один медведь забрался на кухню.

Кое-кто из работников здравницы, сообразуясь с создавшейся обстановкой, стал заново переписывать проспекты. Жирным шрифтом подчеркивалось: «При желании отдыхающего гарантируем сбавление в весе». Делалось это очень просто. Врач спрашивал:

— Похудеть желаете?

— Еще бы!

— Тогда побегайте по лесу.

— Да что вы, доктор! Разве я смогу бегать? — И он тоскливо смотрит на брюшко.

— Сможете! У нас тут все бегают, — сатанински улыбается врач. — Иной у нас так драпанет, что в соседней области разыскивать приходится.

Вскоре в местной газете появилось объявление:

«Администрация заповедно-охотничьего хозяйства доводит до сведения всех граждан района, что, в связи с имеющимся случаем нападения медведей на дикое копытное животное… и ведением медведями обособленного образа обитания после зимней спячки (наконец), дальние прогулки по лесу многочисленных групп и одиночек опасны для жизни».

В лесу сейчас пусто. Некому любоваться живописными полянками. Без пользы пропадают грибы, истекают соком ягоды. Лишь изредка под охраной егерей появляются здесь группы самоотверженных любителей природы. Все молчаливы, сосредоточенны. Задумчиво читают красочные вывески на соснах: «Граждане! Будьте осторожны! В данной местности обитают медведи».

Точно, обитают. Злющие, как черти. Подойдут ночью к палатам, рявкнут по разочку — и тишина в санатории. Да еще и жуткая.

Местное руководство сейчас недоуменно задает вопросы: «Что делать? Как быть?»

В данном случае вопрос решается очень просто! Надо закрыть санатории, дома отдыха, лагеря, вывезти людей из Золотого бора. И пусть там обитают одни медведи. Под чутким руководством товарищей Тугова и Федорова.

Здравствуйте, я ваша тетя!

Здравствуйте, я ваша тетя!

Петя — хороший мальчик. Скромный, тихий, послушный. Однажды он пришел из школы и сказал:

— Мамочка, ко мне сегодня придет сын профессора. Ты приготовь, пожалуйста, черный кофе. Он любит кофе.

— Кто он? — спросила удивленная мама.

— Я ведь, кажется, сказал: сын профессора, — повысил голос Петя.

Потом мама узнала, что гостя зовут Саша и что он одноклассник ее сына.

Мальчики ушли в другую комнату решать задачки. У мамы задачка посложнее: с чего это вдруг ее Петя сделался сам не свой, пригласив в гости шестнадцатилетнего отпрыска профессора?

Когда она побеседовала с сыном, то поняла: потому Петя не в своей тарелке, что: а) имеются серьезные пробелы в его воспитании и б) Петя оставался бы самим собой, если бы Саша не использовал служебную машину папы в личных целях. Ну а сейчас пункт «а» мы оставим на совести родителей и педагогов, а сами перейдем к следующей проблеме: проблеме родного человека.

Профессор, отец Саши, — известный ученый, мудрый руководитель. Но ему, наверно, никогда не приходило в голову, что плохо и очень плохо, когда сын два квартала едет в школу на «Волге». Дети ему завидуют. Дети по-глупому набиваются в товарищи. Дети учатся быть услужливыми. Дети рады до полусмерти, когда они едут в сашин-папином лимузине.

Профессор — добрый отец. Сам он когда-то знал и окопы, и комнату в общежитии для трех семей. Сейчас он профессор, и, упаси боже, считает он, чтобы сын прошел эти тернии. Папа смиряет гордыню и через год звонит фронтовому товарищу: «Тут мое чадо в твой институт поступает. Присмотри, пожалуйста». Тот смотрит, и чадо чуть ли не строевым шагом попадает в институт. А потом папа еще куда-нибудь пристроит сыночка. Потом еще. Давно доказано, что человеку рейсфедер держать легче, чем, скажем, кайло. Ибо кайло имеет очень далекое отношение к любимой профессии. Но и инженер — не всегда любимая. Зато престижная, солидная, я бы сказал. И, конечно, папа старается. Да и как вроде бы иначе: враги мы, что ли, своим детям?

В нашей школе завучем работал Сергей Михайлович Крутой, скорый на расправу человек. Сын Сергея Михайловича, по прозвищу Балбес, учился вместе со мной. Как-то в шестом классе этот самый Балбес на манер Митрофанушки заявил:

— Не хочу учиться!

— Почему? — спросили мы.

— Не хочу. Все равно потоп будет. Всемировой. Подохнем, как кутята.

Ну, думаем, задаст ему жару отец. Но нет. Балбес тихо исчез из школы. Объявился он через многие годы. Неузнаваемым стал человеком. Грузный, с портфелем, а на лацкане пиджака «поплавок»— институтский значок.

— Где ты пропадал?

— Учился, трудился, — словоохотливо отозвался однокашник. — Мне ведь папаня аттестат раньше вас выписал. Ну, а в институт тогда поступить, да еще на заочный, — пара пустяков.

— Ловко! — И тут я вспомнил — Ну а потоп будет все-таки?

— Потоп? — Он шмыгнул носом, настороженно глядя в мою сторону — не подначиваю ли? — и задумчиво проговорил — Лично я думаю, хрен его знает. Он ведь нас с тобой спрашивать не будет.

Что тут скажешь? Покривил когда-то душой Сергей Михайлович, на преступление решился, чтобы порадеть родному человеку. А в итоге пошел гулять по миру Балбес — командир производства, поджидающий «всемирового» потопа.

Но это, так сказать, уникальный случай, где слепая любовь обернулась изрядным вредом для государства. А ведь совсем не редко, чаще, чем хотелось бы, мы сталкиваемся с менее яркими проявлениями проблемы родного человека. Сколько писано и говорено про то, как папа-начальник насаждает в своем учреждении родственников чуть ли не по седьмое колено. Им и работа поспокойней, и спрос с них поменьше, словом, дела идут, контора пишет, А дела идут плохо, контора беспринципная, семейная. Поэтому есть закон, запрещающий превращать учреждения в семейные кланы. Но ведь не запретишь Ивану Ивановичу разговаривать с Иваном Петровичем. И он звонит. Устраивает своего парубка к Ивану Петровичу и ждет ответного звонка. Все вроде бы в рамках приличий, чин чинарем: никаких подарков или — не приведи господь! — взяток. По дружбе. А если по дружбе, то, мол, и криминала нет. Есть криминал! Использование личных отношений в корыстных целях. Это про тех, кто не в силах уяснить границу, где он начальник, а где — глава семьи.

Он геолог. Она врач. Он работает в поле, она — в Алма-Ате. Он очень скучает, и она, стало быть, тоскует но мужу. Те, кто знает Виталия Алексеевича Зубова, считают, что страдания Вертера по сравнению с его любовью — не больше, чем вздох мальчонки на вечернем киносеансе. Ходит он себе целыми днями по полю, срывает с саксаула желтенькие цветочки, ставит в какую-нибудь тару и на листочке пишет: «Нина». На песке писал, па скалах. А однажды попалась под руку разлинованная бумага, и он начертил полностью: «Зубова Нина».

В конце месяца на Доске Почета экспедиции появилось новое имя: «Зубова Нина. План 262,7 процента». Это на доске. А в карман любящий супруг положил более двухсот рублей. И перестал с той поры Виталий Алексеевич ходить за цветочками в саксаульную рощу, перестал заветным именем размалевывать скалы. Все помыслы только об одном: самый родной человек должен работать лучше всех, ударнее всех, а главное, чтобы заработок крепчал день ото дня.

А Нина Зубова тем временем в Алма-Ате заглядывала в ухо, в горло, в нос и ничуть не беспокоилась о той далекой Доске Почета, где ее имя красовалось на первом месте. И ничего, кстати, не имела против махинаций мужа.

— Не пишите в газету. Мы ведь любим друг друга, — задушевно проинформировал нас В. А. Зубов. — Ведь Нина для меня самая родная!

Да, родная кровь — это не шутка. «Не порть мне кровь», — слышим мы подчас от своих родичей. И мы не портим. Для этого ломаем перед кем-нибудь шапку или сами, дабы угодить родному человеку, даем кому-нибудь по шапке.

Утверждать, что кумовство — опасная болезнь, безусловно, хватить через край. Это явление относится к той части докладов, которую мы начинаем со слова «однако» и в которой призываем, засучив рукава, бороться без пощады.

И кое-где следует начать со скромности. Однажды многие газеты с удовольствием напечатали заметку «За сеялкой… генеральша». Речь шла о том, что жена директора совхоза, генерала в отставке, в трудную для хозяйства пору стала работать сеяльщицей.

Спрашивается: ну и что? И где, давайте рассудим, быть генеральше в посевную пору? На океанском лайнере? На премьере в «Ла Скала»? Словом, зряшная шумиха. Просто это один из многих тысяч примеров, когда личные семей-пые интересы не заслонили общественных.

Когда я писал эти строки, раздался стук в дверь, и в кабинете появилась полная, пыщущая здоровьем дама.

— Здравствуйте, — сказала дама. — Я ваша тетя. В кабинете стало очень тихо.

— Чья т-тетя? — спросил я.

— Именно твоя, племянничек. — Дама разверзла объятия, и я поднялся ей навстречу.

Минут через десять я ничуть не сомневался, что роднее и ближе человека, чем моя распрекрасная тетя, в мире нет. Именно ей я обязан тем, что держу сейчас ручку не горстью, именно она выхолила, вырастила, выпестовала меня.

— Племянничек! — сказала она, — не мог ли бы ты за всю мою щедрость и доброту оказать мне маленькую услугу? Моя золовка подала документы на стюардессу…

— Тетя, какой разговор! — ответил я. И тут мой взгляд упал на недописанный фельетон.

Тетя стояла рядом. Она молчала.

— А будь что будет! — сказал я и…

Месть из колодца

Весело жилось предкам! Раньше как? То домовой ночью под кровать загонит, то покойничек зайдет побеседовать, а то, смотришь, и бабуся по своим нехорошим делам на метле мимо промчит. Чудеса кругом.

Сейчас не то. Сейчас дворники за метлы спокойны, потому как пенсионеркам они без надобности. Ну, а если и взбредет какой колдунье на метле почудить, то ускачет она недалече, до первой «скорой помощи».

Нет, чертей или привидений в нашем рассказе не будет. Но в столице, как заявил один во всем разбиравшийся милицейский работник, где-то что-то не то. Шкодит кто-то. Скрытно. Загадочно. Не щадя ни детей, ни стариков.

Поймать злоумышленника помог случай. Ближе к ночи вдруг откинулась крышка колодца, и оттуда выпрыгнул злоумышленник. Тот самый. Волосы всклокочены, весь в мазуте. Обратив свое хохочущее лицо в сторону огромного здания, он голосом магистра Фауста прокричал:

— Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

И сразу в окнах дома, где проживает полтысячи трудящихся, замелькали странные тени. Картина точь-в-точь, как в предбаннике. Жильцам мгновение едва ли представлялось прекрасным. Потому что злоумышленник отключил горячую воду, и омовение пришлось довершить при помощи кастрюль и лоханок.

Злоумышленника схватили. И странно, он не пытался улизнуть и не проявил особого беспокойства.

― Руки прочь от директора! — когда ему все надоело, воскликнул он.

— Это кто тут директор? — не поверили ему.

― Я сам и есть директор, — сказал злоумышленник.

Предъявил документы — и правда. Вано Саркисян директор тепловых сетей города.

― Ну и ну! А в колодце-то что делали?

Вано сначала гордо вскинул голову и лишь потом ответил:

— Отмщенье, любопытные, отмщенье!

Вслед за этим оторопевших граждан окутал синеватый дымок из выхлопной трубы «Москвича» последней модели, и Вано Саркисяна не стало. Хорошо, когда инженер встает к станку, не менее приятно, когда агроном ведет комбайн, и очень плохо, когда директор Саркисян сам спускается в колодец. Потому что из колодца Вано Саркисян имеет привычку мстить.

Приходит он однажды на работу, снимает трубку, а телефон молчит.

— Отключили, товарищ Саркисян, — докладывают ему, — за неуплату.

— Что-о? Ну, они еще пожалеют об этом. И попляшут. Он садится в машину — и к колодцу. Распахивает крышку и, ругаясь, как простой сантехник, получивший производственную травму, директор приступает к акту мести. Думаете, он посадил на холодную воду работников городской телефонной сети? И не подумал. Много ли проку с сошкой связываться? На уличный обогрев В. Саркисян перевел работников Министерства связи: мол, знай наших! И в министерстве жалели, что кто-то зачем-то отключил грозному директору телефон. Жалели, ну и, само собой, плясали: холодно ведь.

— Дорогой Вана, мы ни при чем тут, поверьте, — увещевали его.

— То есть как пи при чем?! А кто при чем? Ему пояснили: абонентный отдел станции.

— Ай-я-яй!! — искренне расстроился Саркисян. — Простите, милые. Обмишурился я малость: не в тот колодец нырнул.

Ах, если бы Вано Саркисян мстил только телефонистам! Но нет. Воюет он с половиной города. Саркисян, чтобы не тратить слов попусту, и ругательство-то свое собственное придумал. Автобаза не прислала машину? Саркисян снимает трубку и звонит директору.

— Идите в баню, — заявляет он.

На другой стороне провода кто-то икает.

— Простите, не понял…

— В баню, говорю, идите!

Таинственный смысл этих слов раскрывается, когда работники автобазы возвращаются домой. Горячей воды нет, помыться негде. Делать нечего, приходится топать в баню. Па другой день Саркисяну в срочном порядке доставляются письменные извинения и грузовики.

Министерство финансов не утверждает штатное расписание? Снова загадочный звонок: «Идите в баню!»

Словом, нашему Вано ничего не стоит взять измором любую организацию. Увещевать лихого администратора бесполезно. Как-то на совещании старший инженер-инспектор Клавдия Сазонова попыталась урезонить не в меру мстительного директора. Саркисян критику воспринял весьма своеобразно: он согласно кивнул головой, улыбнулся и, задумчивый, склонился над своим столом.

— Где вы живете? — мягко поинтересовался он.

— У пас печное отопление, — без боязни ответила инженер.

— Какая жалость! — искренне расстроился директор. — Но ладно, что-нибудь придумаем.

И придумал. После совещания он зачитал приказ: «За влезание не в свои дела К. Сазоновой объявить строгий выговор». С приветом, Саркисян, дескать! После этого охотников приструнить директора явно поубавилось. Зато увеличилось число специалистов, пожелавших навсегда распрощаться с Саркисяном. «По собственному желанию», не своему, конечно, а Саркисяна, с работы ушли старший диспетчер, мастер цеха, начальник отдела, председатель местного комитета и многие, многие другие.

Представьте картину. Сослуживец заходит в кабинет директора, мнется у дверей. В общем-то ему не хочется бросать работу, он рассчитывает, что сейчас по-доброму объяснится с директором и не надо будет подавать заявление об уходе.

— Явился — не запылился, — рубит директор. — Я не вызывал.

— Я хочу сказать…

— Когда вызову, тогда и скажешь.

— В таком случае я хочу подать заявление.

— Заявление? — оживляется Вано. — Давай почитаем. Директор в предвкушении удовольствия потирает руки.

— Ага, я, значит, груб, — резюмирует Саркисян, — зазнался, не образован. И это все? Разрешите спросить: кто здесь директор?

— К сожалению, вы.

— Прекрасно! — Он нажимает кнопку и объявляет появившейся секретарше — Напишите приказ: за грубость, зазнайство, необразованность… Как фамилия? Ага, инженера А. И. Елкина уволить. С сегодняшнего дня.

— Я буду жаловаться!

Ваио Саркисян брезгливо морщится.

— Фи, какой глупый! А еще инженер.

Что тут скажешь! Увы, есть еще чинуши, про которых сказано: «Своя рука — владыка». Саркисян — редкий индивидуум этой категории. Никто из сотрудников не знает, что он сделает в следующую минуту: даст премию или уволит, согласится с разумным предложением или унизит. Чего, например, стоит один образчик эпистолярного жанра, принадлежащий перу Саркисяна!

Главный инженер тепловых сетей А. Кролов обратился к Саркисяну с письмом, в котором пишет, что, по-видимому, не стоит промывать трубы простой водой, ибо сеть засоряется. Письмо как письмо. Но появляется резолюция: «Пошлите его подальше с его рассуждениями… Не сети будут занесены песком, а его мозги, видимо, засорены, по чем, не знаю, а только догадываюсь. Саркисян».

Нечего сказать, посоветовались инженеры! Ну, а жители города подчас оказываются в роли потерпевшего, того самого, когда двое дерутся, а у третьего чуб трещит.

Жалобы идут густыми косяками. Однажды инженер Петров зачитал на общем собрании жалобу, в которой жильцы сообщали о том, что В. Саркисян ни за что ни про что отключил горячую воду. Инженер дочитал до этого места, набрал полную грудь воздуха и сказал: «А ведь они правы».

Вано Саркисян покрутил в руках карандашик и сказал:

— Ты что-то прокукарекал, Петров?

— Я сказал — они правы.

Получается, Петров, что ты авторитет мой подрываешь. Учтем. По какому адресу живешь?

— А это зачем?

— Иди ты в баню, Петров! — с чувством сказал директор и, после совещания захватив разводной ключ, отбыл к колодцу. На третий месяц инженер Петров публично запросил «пардону».

О художествах Саркисяна как-то прослышали его начальники, вволю посмеялись и чуть не объявили ему строгий выговор. Потом сошлись на простом. Узнал об этом Саркисян и страшно разгневался. Я, говорит, дайте срок, и до ваших колодцев доберусь.

И ведь доберется. А потому отменяйте свой грозный приказ, товарищи начальники. Иначе — жуткая месть. Месть из колодца.

В науку — через форточку

Молодой ученый Матай Утеулкин гулял среди древесно-плодовых насаждений. Флора стояла зеленая и молчаливая, а фауна радостно чирикала, перелетая с одного одревесневшего стебля на другой. И тут с молодым ученым случилось то, что произошло с Исааком Ньютоном тремя веками раньше. Перезревший плод перпендикулярно упал ему на голову. Потер ученый ушибленное место, задумался.

— А все-таки шлепнулось оно не зря, — суммировал он свои наблюдения. — Закон всемирного тяготения, конечно, давно открыт, но и тут пахнет по меньшей мере докторской диссертацией.

Едва он произнес слово «докторская», как план действий сразу созрел. Утеулкин поспешил в институт.

— А мне, коллеги, как и Ньютону, свалилось на голову яблоко.

— Не очень ушибло?

— Ничуть! Просто подсказало идею. А сейчас, простите, бегу писать книгу.

Вскоре Матай расположился за столом, заправил ручку чернилами и посмотрел в окно. По улице шел старый ишак. Шел себе и шел. Матай прикинул, что животина ступает параллельно земному меридиану. И если бы ее воля, она бы легко дошагала до Центрального Казахстана. Поэтому само собой напрашивался вывод: не относится ли Заилийский Алатау к Центральному Казахстану? Ведь они находятся на одном меридиане. Правда, и Диксон почему-то пристроился к этому меридиану… Итак, старый ишак помог заложить первый краеугольный камень в науку.

Изложив идею на бумаге, Матай Утеулкин с благодарностью помянул и ишака, и яблоко, которое, как нельзя кстати, свалилось ему на голову.

Но на одном открытии далеко не уедешь. Тем более, этот научный труд не что иное, как трамплин для получения степени доктора наук. Словом, требовались дополнительные открытия.

Ученый выглянул в окно. И опять — везет ведь людям! — открытие. Увидев яблоню, он настроился на лирический лад: «Скоро с одревесневших стеблей отделится лиственный покров и регулярно будут выпадать атмосферные осадки: в начале квартала в виде дождя, а потом в виде снега… И тут-то для яблони наступает состояние покоя. Потому что зима. А в связи с этим нельзя ли предположить, что у яблони имеются… зимующие части. Помилуйте, почему нельзя? Раз зима, значит, и зимующие части есть. Взять, к примеру, медведя, урсидэ по-латыни. Сам он зимует, а лапа все время в работе находится, сосет он ее, значит. И лапу, потому как она бодрствует, зимующей частью назвать просто смешно. А яблоня спит. Спит и зимующие части от всех ученых прячет. А я разглядел. Открытие? Открытие!»

Матай Утеулкин задумался: он почему-то все мелкие термины придумывает. А надо что-нибудь посолиднев, по-масштабнее, чтобы эдак и через тысячу лет потомки знали его труды и его имя. «Что, если мне по-другому взглянуть, скажем, на дерево? Дерево — что это? В конечном итоге — оглобля, дрова. А если дать свое, утеулкинское, определение дереву?» И следом он начертал: «Дерево состоит из дерева и корней». Вот так-то оно понадежнее будет. И с приветом, так сказать, Утеулкнн!

Тут Матай подвел первый итог. Открытий он, в общем-то, понаделал много, а исписано всего три десятка страничек. Самый раз привлекать источники. Утеулкин раскрыл книгу «Почвы Казахской ССР» и весьма добросовестно списал часть текста.

Рукопись медленно, но верно набирала вес. И тут Натай вспомнил о своих коллегах. Многие годы работают они в институте, корпят над экспериментами, по крохам собирают данные, сообщают наблюдения. А не позаимствовать ли ему кое-что из этих работ?

— С миру по строчке, а мне книжка, — рассудил он и принялся за дело.

Вооружившись ножницами, он легко обобрал своих доверчивых коллег. Много ценных наблюдений, данных перекочевало в рукопись Утеулкина. Получилось, что весь институт в поте лица трудится над тем, чтобы расчистить Утеулкину дорогу к докторскому званию.

Пришел, наконец, день, когда наш герой завершил свой труд. Отложив в сторону ножницы, он составил план действий. Представить рукопись на ученый совет Матай не решился — разоблачат и взгреют по первое число. И тогда он понес рукопись в издательство «Большая наука». Редакторы из «Большой науки» с благоговением подержали труд на руках, но читать не стали.

И вскоре готовая книга попала к одному из ученых института. Он полистал ее — по спине побежали мурашки. Почитал — па голове зашевелились волосы. Когда изучил ее всю, то издал крик, который на языке матросов прозвучал бы как «полундра».

Собрался ученый совет. И, конечно, не составило особого труда уличить Утеулкина в неблаговидных проделках. Когда предоставили слово Утеулкину, то гомерический хохот часто сменяло искреннее изумление:

— Да неужели этот человек — кандидат биологических паук?! Неужели он всерьез собирается стать доктором?!

Чего, например, стоит хотя бы этот «научный» довод, когда он во всеуслышание заявил:

— Заилийский Алатау я отношу к Центральному Казахстану, потому что они находятся на одном меридиане.

Говорят, лучше поздно, чем никогда. И хорошо, что ученые наконец спохватились: «Как попал в науку этот Утеулкин? Что он сделал для нее?» На последний вопрос ученые ответили с помощью кассира. За пять лет работы ь институте па проведение научно-исследовательских работ лаборатория Утеулкина израсходовала 47 тысяч рублей да еще заработная плата 10.423 рубля. Личный вклад М. Утеулкина в науку — нуль.

Побеседовать об этой невеселой арифметике Утеулкина пригласил в кабинет ученый секретарь. Он сказал:

— Ну и ну!

И хоть он сидел в своем кабинете, Матай, что называется, турнул ученого секретаря с кресла, потом догнал его в коридоре и спросил:

— Ну, кто ты есть? Тьфу! Ты вот такусенький человечишко. А сейчас наоборот — кто я? Я без пяти минут доктор, без десяти — академик и без пятнадцати, если хочешь знать, памятник самому себе. Понял? Ну и дуй отсюда!

Ученые — народ щепетильный. Но и они сейчас возмущаются, негодуют, требуют принять к Утеулкину самые строгие меры. И они правы: чванливость, зазнайство, бесчестность — черты, которые, прямо скажем, не красят ученого.

Директор научно-исследовательского института С. Мынбаев справедливо заметил:

В науку принято заходить через дверь. Для Утеулкина она не подходит. И он лезет в форточку.

Кстати, насколько нам известно, и из науки выходят тоже через дверь. Не правда ли?

P. S. В конце работы полагается приводить список литературы, использованной автором при написании труда. Не будем нарушать этой доброй традиции. Итак, литература.

23 рецензии на работу М. Утеулкина «Яблоко и его влияние на обоняние и осязание».

Протокол заседания партийного бюро.

Протоколы заседаний ученого совета института.

Стенограммы, акты, заявления, справки и др.

Но нет пока одного документа: приказа администрации института.

Катавасия

— Ку-ку!

Ксенья и виду не подала, что услышала кукушку. Сразу смекнула: это проделки Ерофея. Она сорвала с головы косынку, мельком глянула в зеркальце:

― Ку-ку! Где я? — снова донеслось с дуба.

Ксенъя не на шутку испугалась: ишь, куда забрался — упадет еще!

— Ерофей, как ты на дуб залез? Ерофей радостно объявил:

― А я, Ксюша, по лестнице.

Пятью минутами позже он спустился с дерева, обнял Ксенью и они, напевая, побрели по скверу. Прохожие оборачивались, пожимали плечами: «Чудаки!» И вдруг Ерофей почувствовал необычайный прилив смелости. Он объявил Ксенье:

— А не пора ли, Ксенья Елизаровна, в загс пойти? Ксенья потупила глаза, прошептала:

— Давно пора, Ерофей Харитоныч!

И они — скатертью им дорога! — пошли в загс. Но тут случилась заковыка. В загсе им сказали:

— Здесь не маскарад, товарищи брачующиеся!

— В чем дело? — удивился будущий супруг.

— Снимите бороду!

Ерофей Путин показал паспорт, и все сомнения рассеялись. Ерофею Харитоновичу миновал… семьдесят первый годик, Ксенье Елизаровне — шестьдесят девятый.

Не правда ли, странный брак? И дело здесь, конечно, не в запоздалой любви. Амур еще полвека назад поразил стрелами сердца Ксеньи и Ерофея. Быть может, один из супругов дал повод для ревности? И дабы не разойтись, как в море корабли, другая половина настояла на регистрации брака и потуже затянула узелок. Нет, супруги живут в мире и согласии и находятся на подступах к золотой свадьбе. Но не будем гадать. Брак этот, если хотите, с прицелом. Чтобы в свое время без проволочек получать за кормильца пенсию.

Увы, хоть и печально, но дело житейское. И в этом случае, так сказать, поставлены все точки над «и». Поздний брак был зарегистрирован. Но бывает и иначе. Нехорошо и некультурно бывает.

Дарья Ивановна подсчитала: пенсию принесут под троицу. Но прошла троица, завяли березовые веточки, развешанные по углам, а пенсии все нет и нет. Дарья Ивановна снарядилась в дорогу — в райсобес. Поинтересовалась: по какой-такой причине пенсию задержали?

Инспектор Мария Вострина заявила:

— Плакала, бабуся, ваша пенсия!

— Да неужели?

— Свидетельство о браке есть?

— Нету.

— Значит, плакала. Следующий.

Дарья Ивановна поначалу растерялась. Но, поразмыслив, воспрянула духом. На другой день она взяла под руку сверточек, пробилась на прием к инспектору и провозгласила:

— А я принесла свидетельство.

— Да ну?! — удивилась Вострина, не ожидавшая от старушки такой прыти.

Дарья Ивановна распаковала сверток и явила изумленному инспектору… подвенечное платье. Старушка подбоченилась, мечтательно проговорила:

— В церкви с Мишей венчались. А про загсы в ту пору, при царе, и не слыхивали.

И ушам не поверила, когда Вострина рубанула:

— А мы, гражданочка, подвенечные платья к делу не пришиваем. Следующий!

Старушка оторопела. Ударилась в объяснения, а Вострина — ни в какую.

— Бесплатный разговор, гражданочка. Следующий! Дарья Ивановна стукнулась в соседнюю дверь. Вышла оттуда сама не своя: прямо закручинилась старушка. Ей сказали;

— Если нет свидетельства, деда в загс веди.

— Помер он.

— Ну, тогда напиши в церковь: пусть поп справку даст,

Но и церковь не дожила до наших дней: две мировых войны прокатились по Смоленщине. Шутка ли, шестьдесят лет прошло.

— Разыщи свидетелей!

— А где искать?

— М-да, — и консультант развел руками, — значит, плакала пенсия.

Словом, Дарья Ивановна осталась при своих интересах. Да одна ли она? Более девятисот старушек, проживающих в городе, в один погожий день понапрасну атаковали почтальонов: выдачу пенсии приостановили. И сейчас городской отдел социального обеспечения поставил пред старушками вопрос ребром: или вы нам свидетельство о браке, а мы вам пенсию. Или вы приходите с пустыми руками, и мы вам, соответственно, выписываем дырку от бублика.

Старушки, само собой, ударились в амбицию. Потом пригорюнились. Сейчас — в панике. А ну как и впрямь лишат пенсии? Подобное оживление в стане пенсионеров наблюдалось лишь в дни полета Юрия Гагарина. Но то радость…

На орбиту вокруг учреждений города вышли сотни старушек. Это не считая снох, кумушек, своячениц. Одни в два счета представили справки и встретили у своих квартир улыбающихся почтальонов. Другие еще не скоро «приземлятся».

Внуки истосковались по ласкам. Бабушки самым серьезным образом запамятовали дорогу в церковь — некогда. В загсах перестали удивляться, встречая пенсионеров. Деды помолодели — как никак медовый месяц! У юристов — работы невпроворот. Во все города и веси пишут за старушек заявления: «Просим поднять архивы Псковской губернии»… И сотни людей во всех уголках страны роются в церковных книгах, ищут свидетелей, пишут справки для наших экс-пенсионерок.

Наконец девятый вал миновал. В собесах наступило затишье. Но что же все-таки дала проверка? Инспектор ответила:

— Из девятисот человек 899 представили справки!

В общем, перебирали стог сена, чтобы найти иголку. Мы, разумеется, не против проверок, которые направлены на то, чтобы вывести на чистую воду жуликов и проходимцев. Но мы за разумные проверки. А стоило ли разводить волокиту, добиваться у старушек брачного свидетельства, лишать престарелых людей заслуженного покоя — и все это впустую. Одна лишь Дарья Ивановна сейчас не получает пенсию. Все документы в порядке, а брачного свидетельства — вот ведь оказия! — нету. И старушка сейчас в большом расстройстве.

— Как думаете, получу я до покрова пенсию?

— Получите, Дарья Ивановна. Раньше получите. Ей-богу!

5:0 не в нашу пользу

В городе Сочи есть гостиница «Ленинградская». Волны, поверите ли, у самого цоколя плещутся. И в этой гостинице летом народу тьма. Сезон, понятное дело. И знаете, как облагораживают приезжих море, солнце, кипарисы. Никакой субординации, никакого чинопочитания и, прошу обратить внимание, никакой разницы между отдыхающими и командированными. Поутру и те и другие дружно шлепают на пляж, вечером степенно фланируют по приморским бульварам. Разница между двумя этими категориями чисто рублевая… Одни, как призывают сберегательные кассы, «накопили и путевки на курорт купили», другие не копили и — нате вам! — тоже на курорте. Просто становится по-человечески обидно. Лично мне обидно стало в этой самой гостинице «Ленинградской».

Стою я бесперспективно в очереди к администратору и слышу ее вежливый голос: «Только командированных принимаем! Не стойте попусту».

Любопытство разобрало: кто они, эти счастливчики, в разгар сезона командированные в Сочи? Заглянул через плечо в чужое командировочное удостоверение — читаю: «Тимофей Васильевич Голованов. Директор городской топливной базы. Цель командировки: обмен опытом». Но самое главное, Т. В. Голованов — земляк. Из Казахстана.

— Здравствуйте, земляк! — не утерпел я. — Надолго?

— Да нет, язви их в душу! — сказал он. — На две недели, и то еле выцыганил. Хочу тут контракт заключить.

— Какой контракт?

— Саксаул в Сочи поставлять.

Увидев мое недоуменное лицо, земляк словоохотливо пояснил:

— Он им, конечно, этот саксаул, как зайцу стоп-сигнал нужен. Ну а, авось, купят… А я у ихнего курортторга взамен контейнер ласт куплю, или плавок, или эвкалипт какой-нибудь. Сговоримся, думаю.

— Ответственная командировка, — посочувствовал я.

— Еще бы! — согласился земляк. — Управлюсь ли? А то продлевать придется.

— Пятнадцать дней и продлевать? Он подмигнул: понимать, мол, надо.

И вот я стою и думаю. Т. В. Голованов подсказал мне любопытную идею: много ли земляков продают саксаул в Сочи? Разузнал: много. Не обязательно саксаул, конечно, но что-то вроде. И командировочные расходы, убедился я, все уверенней и уверенней начинают обретать форму дополнительного заработка, а сами командировки прямо до удивления напоминают дни отпуска.

Начальник цеха трикотажной фирмы «Красная новь» Владимир Огольцов срочно, самолетом, отбыл в Москву и Никольск. Срок командировки — 20 дней. Цель — качественный отбор чернильниц. Но Огольцову не везло: все какие-то не такие попадались чернильницы, и он в родные пенаты прибыл через шестьдесят дней. Его встречали хоть и без музыки, но шумно. Директор фирмы лично вручил Огольцову пакет с премией, а местком путевку в дом отдыха: утомился ведь, поди, за два месяца, бедняга!

Написал я до этих пор и думаю: «Почти анекдот». Л ведь есть случаи и похлеще. Просматриваю записи. Прямо глаза разбегаются. Например, этот.

Усть-каменогорцам предложили направить на семинар в г. Славянск специалиста по рыболовству и рыбоводству. Специалист уехал, «просадил» три сотни рублей и, наконец, прибыл. Ни одного пескаря не прибавилось в Восточном Казахстане после этой командировки. Потому что на семинар поехал не рыбовод, а заведующий городской баней Иван Чуйкин. Смешно? Скорее наоборот.

Тут мы сделаем еще одно лирическое отступление. Государство тратит огромные средства на командировки. и они, конечно, диктуются необходимостью производства. Давайте, к примеру, попристальней вглядимся в командировку Ивана Чуйкина. Двадцать дней он бил баклуши на семинаре, на который явно попал не по адресу — это раз. Израсходована солидная сумма на командировочные — это два. Чуйкин руководитель организации, а место заведующего баней энный период пустовало и, разумеется, это в какой-то мере отразилось на производстве — это три. Чуйкин, хотя он и не работал, получил зарплату — четыре. И наконец, заняв на семинаре чужое место, Иван Чуйкин уехал руководителем городской баней, им и вернулся. В итоге 5:0! 5:0 не в нашу пользу.

Любителей прокатиться за государственный счет год от году прибывает и прибывает. И несть числа толкачам, совещающимся, обменивающимся и просто любителям культурно провести рабочее время.

Сидят как-то па планерке директор треста столовых и ресторанов У. Балалайкин, зам. Б. Алмаз и начальник отдела капитального строительства В. Дудкин. Сидят и зевают.

— Скучища! — молвил У. Балалайкин.

— Сидим, почитай, в дыре, — подхватил зам, — ни тебе Большого театра…

— Ни тебе Малого, — добавил В. Дудкии. В глазах Балалайкина полыхнула мысль.

— А что — это идея! — объявил он и полез в сейф за командировочными бланками.

Днем позже три руководителя взошли по трапу самолета и отбыли в Москву, где и тебе Большой, и тебе Малый, и тебе другие театры, в которые они, конечно, не пошли…

Зато вдосталь порезвились на предприятиях, к которым питали служебную близость: рестораны «Арбат», «Арагви», «Армения», на «б» — «Баку», «Берлин», на «в» — «Варшава» и далее по алфавиту. Директор треста Ульян Балалайкин блестяще научился отплясывать «джигу». Борис Алмаз ударился в латынь и с удовольствием познал, что ни вина веритас, а если по-русски, то это звучит: истина в вине, а Владимир Дудкин никаких открытий не сделал, потому что пятнадцать дней он подвергался на московских бульварах действию указа о мелком хулиганстве.

— Кто разрешил командировку? — громыхнуло руководство, когда похудевшие друзья прибыли из столицы.

Три буйные головы поникли. Ну, а покаянную голову, известное дело, меч не рубит. Пожалели проказников. А зря.

Командировка, откровенно говоря, дело трудное. Так иной раз завертишься, что и голову потеряешь. Заместитель управляющего автотрестом В. Питушкин за десять месяцев двенадцать раз слетал в Москву, четыре раза в Ленинград, прокатав в общей сложности целый «Запорожец» последней марки. Города, как в калейдоскопе, мельтешили перед его глазами, и вскружили ему голову до такой степени, что он не узнал своего родного города. В родном городе снял номер в гостинице, прожил тут двадцать дней, получил 176 рублей командировочных и укатил а Москву. Вот ведь до чего командировки доводят!

Кстати, читатель, а приходилось ли тебе быть свидетелем таких картинок? В аэропорту или в самолете друг другу в объятия падают два или три симпатичных мужчины. Кто они? Родные? Соседи? Нет, это вечные странники за государственный счет. Их много. Им впору свой профсоюз создавать.

Далеко-далеко, где и людей-то почти нет, есть трест. Раз есть трест, значит, есть и управляющий. Знакомьтесь: Б. Б. Байка. Раскрыв наш городской телефонный справочник, мы читаем: Байка Б. Б. Это не тезка и не родственник. Все дело в том, что далекий Б. Б. Байка — это и есть столичный Байка Б. Б. Кто пожелает лично убедиться в этом, пусть встретит Б. Байку в аэропорту под Первое мая, под Новый год, под праздник Великого Октября и под другие всенародные торжества. В аэропорт, чтобы повидать эту знаменитость, вам придется ехать за свой счет, а вот Б, Б. Байка огромные расстояния покрывает за счет государства. И не раз, и не два, а по десять раз в год.

А однажды… Впрочем хватит примеров. Читателю, по-видимому, и так ясно, что дело с командировками обстоит, мягко говоря, не совсем гладко. И беда тут в том, что мы порой не умеем подходить к делу творчески. Представьте, какую, например, экономию даст всего-навсего одна перефразированная пословица: «Любишь кататься — люби и денежки платить». Так-то оно, между нами говоря, справедливее будет.

Букет улыбок

Расстроить человека — пара пустяков: он что чуткий музыкальный инструмент. И потому приходится слышать: «Не играй на нервах». А мы частенько играем. И чем хуже слух, тем больнее и горше окружающим. Потому что, в отличие от рояля, человек реагирует и на погоду, и на очереди в магазине, и на день недели (понедельник и суббота!), и на уйму всяких других вещей. Человек всегда в настроении. В добром ли, в дурном, но в настроении. А настроение прямо пропорционально количеству улыбок, отпущенных в наш адрес за текущий день.

Мы падки на улыбки. Женские и мужские, детские и пенсионные, родные и чужие. Но всегда добрые. Ибо улыбка, как значится в словаре, «есть выражение лица, рта, глаз, показывающее расположение к смеху…» Казалось бы, чего проще: бери и располагай в этом направлении лицо, рот, глаза. Не скупись, одаривай улыбками ближних и дальних!

Наступил, скажем, кто-то в троллейбусе тебе на ногу. Думаете — грубиян? Ан нет. Гражданин вдруг смущенно улыбнулся: «Простите». А вы отвечаете: «Пожалуйста!» И сразу лицом, ртом и глазами показываете расположение к смеху, забыв, что секунду назад хотели ему сказать такое, отчего волосы поднимаются. А тут улыбка. И инцидент исчерпан. А если бы все так! Да везде бы так! Смешно…

Но мечтать так мечтать, Скажем, идет по коридору директор института. Увидев вас (лично вас, обыкновенного мэнэса), он приостанавливается и говорит: «С добрым утром!» Ваши действия, товарищ мэнэс? Подсказываю. Вы делаете лицо, будто вас поприветствовал двухтумбовый стол и шествуете дальше. Что бы о вас подумал директор (я не говорю, что бы он сделал)? Да, наверное, у директора испортилось бы настроение. И он бы в этот день хуже работал. К счастью, директоров у нас мало, а нас много. Не потому ли начальники здороваются с нами гораздо реже, чем мы. А чтобы еще с улыбкой, да по ручке…

Социологи утверждают: у высококвалифицированного рабочего производительность труда падает на 20–30 процентов, если в злополучное утро начальник не ответит на его приветствие. 20–30 процентов… Вот вам и цена доброй улыбки.

У нас, в общем-то, всего две категории людей, для которых, чем меньше фронт работ, тем лучше. Это пожарники и милиционеры. Стояли бы, скажем, последние на перекрестке и, вместо «дыхнем, гражданин», требовали бы: «Улыбнемся, товарищ… Не будем нарушать правил уличного обхождения». Все хорошо, по «бы» мешает. Но будет так когда-нибудь, товарищи. Ей-ей, будет!

Мы сейчас запросто привыкли обходиться без нашатырного спирта, когда к нашему столику подходит официант и говорит: «Здравствуйте! Рад вас видеть». И сколько бы мы у кассы пи гоняли из ладони в ладонь сдачу — все правильно. Как в аптеке, так и в другой торговой точке. А если вспомнить не столь далекую пору юности? Тогда шофер скорее бы отдал дневную выручку, чем включил счетчик. А сейчас и сесть не успеешь, а он «тик-тик», «тик-тик»…

Это, товарищи, прогресс. Или сервис. А по-русски значит — на всех фронтах пошла в наступление улыбка. И тут самый раз общественным организациям во всю ширь развернуть своеобразное соревнование под девизом: «Ты мне улыбку, а я тебе две». Тем более, что ведь они совсем бесплатны, эти улыбки: хоть одна, хоть целый букет.

Бесплатны и бесценны!

Другой девиз: «Ты мне кислую мину, а я на тебя жалобу без подписи». И будь уверен, с тебя такую стружку снимут, что сразу смех прошибет. Будешь знать, как не смеяться!

Тут требуется одно уточнение. В самом начале не совсем точно дано определение слову «улыбка». В толковом словаре записано: «Улыбка — выражение лица, рта, глаз, показывающее расположение к смеху, привет, удовольствие, насмешку и т. п.» Из этого следует понимать, что улыбка улыбке — рознь. И среди всего арсенала есть и такие, которых даром не надо. Например, насмешка и кое-что из «т. п.»…

Однажды погожим утром через дорогу шел пушистый черный кот. Дорога — не заповедник, и, прекрасно понимая это, школьник Коля П., целясь, подставил себе под правый глаз рогатку. Прошло меньше мига, и под правым глазом у гражданина Н. появился фингал, или гематома. Кот, красивый и невредимый, сидел на трубе и с интересом следил за разворачивающейся на улице баталией. Безвинно пострадавший гражданин Н. изловил стрелка а, как на веревочке, потащил его за ухо на перекресток, к милиционеру. Но тут дорогу им пересекла мама Коли П. и не мешкая ухватила гражданина Н. за смоляные кудри.

Когда все акты легли в папку, гражданина Н. с миром отпустили на работу. А этот самый гражданин — шофер. И при том персональный. Товарищ, которого он возит, сейчас нервничал, потому что опаздывал на совещание к министру. И ругал подчиненных. У тех все валилось из рук. Гражданин П., взяв в гараже машину, что есть духу помчался к своему начальнику. Лужи он не замечал и поэтому обдал грязью десятки прохожих. А все они спешили на работу и пришли туда в дурном расположении духа. С 9 до 6 они не улыбались, а играли у всех на нервах. В итоге два или три предприятия не справились с дневным заданием.

Кто в этом повинен? Не тот ли пушистый черный кот? Ведь если бы он, дурная голова, не попер через дорогу, а смирно сидел на чердаке, городская промышленность управилась бы с планом. Здесь могут возразить. Скажут: «А сам Коля П.? А родители?» Да, пожалуй, они правы. Потому что накануне, когда мальчик мастерил свое страшное орудие, отец все видел. Видел и промолчал. А ведь у нас есть мощные улыбки, значащиеся под «т. п.» Разоружающие — слышали? От такой улыбки школьникам становится стыдно за сварганенную рогатку. Отец Коли П. тогда не улыбнулся, а сейчас — хоть плачь. Правда, он улыбается в милиции, но как? Жалостливо…

На улыбки типа «Привет», «Удовольствие» скупиться не стоит. Потому что они возвращаются сторицей. С ними теплее, уютнее. Согласитесь, как много житейских проблем, неувязок можно решить с помощью простой улыбки! Словом, надо действовать! Почему бы, скажем, эту приятную кампанию не начать с «воскресника улыбок»? А на другой день подбить итог. И Приятно удивиться.

Но семь раз примерь и лишь потом рискуй насмешничать. Ибо насмешка, хоть и улыбка, но она жалит, ранит, морально убивает…

Сельсовет. У порога двое: он и она. Смущенные, растерянные. Он поправляет галстук и отважно распахивает дверь. В комнатушке душно, до слез накурено. К четырем столам — четыре очереди. Одни платят налоги, другие — с заявлениями.

— Мы к вам, — объявляет жених. — Насчет регистрации.

— Покойника регистрировать или сами?

— Сами.

— Становитесь в очередь! — командует секретарь сельсовета товарищ Камшиев. Он величественный. Он в шляпе.

Проходит час, два. Жених робко подает голос, мол, нельзя ли побыстрее.

― Потерпишь, — ухмыляется секретарь и исчезает.

И снова проходит час, другой. Наконец секретарь припожаловал. И — земной поклон ему — зарегистрировал брак. Намыкавшиеся молодожены отправились восвояси.

— А ты говорил, что в загсе Шопен, шампанское, — упрекнула молодая супруга.

Это в Ленинграде, — ответил он, — в специальном Дворце.

На таких людей, как Камшиев, по словам Салтыкова-Щедрина, даже смотреть глупо. Потому что черствы они, равнодушны и их на пушечный выстрел нельзя подпускать туда, где к ним обращаются больше трех человек в день. И логика-то у камшиевых тмутараканья. Дескать, тут я хозяин и куда им, брачующимся, деться? Не в Ленинград же ехать! Вот и насмешничают над ними в селе.

Один из руководящих работников искренне подивился этой истории.

— Это очень красивое село, богатое, — сказал он. — Не грех бы им раскошелиться на приличный загс. И, конечно, Камшиева — коленом.

— И тогда будет Шопен? — спросил я.

— Будет.

— И шампанское?

— И шампанское.

Ну, а главное приложится. А главное — это улыбки и хорошее настроение.

Не скупитесь на улыбки: они бесплатны, они бесценны.

Гуси-гуси, га-га-га

Жили у бабуси два веселых гуся: один серый, другой белый… Но бог с ней, с этой бабусей! Мы лучше расскажем другую историю про гусей, не менее занимательную и чудную.

У Дмитрия Михайловича Тикина жили не два, а сразу семь веселых гусей. Среди них вожак: скажешь ему «Бригадир», и он сразу отзывается: «га-га». А что такое «га-га» по-человечески, ученые пока не установили.

27 сентября 19… года Бригадир подошел к хозяину и без обиняков заявил ему: «Га-га». Дмитрий Тикин ничего не ответил. Тогда вожак построил свою команду и повел ее на улицу. Наступил вечер — нет гусей. Пришла ночь — опять нет. Дмитрий Михайлович едва дождался утра, Вдоль и поперек сам весь пригород избегал, да еще и родичей на розыски подключил. Но гуси как сквозь землю провалились. И лишь спустя месяц Дмитрий Тикин за праздничным столом сознался:

― Это я во всем виноват. Ведь я понял, что мне на прощанье Бригадир сказал: «Жмот ты, говорит, хозяин. Рацион-то для нас явно неудовлетворительный».

Подивились гости рассказу хозяина, по поверили: всякое, мол, бывает. Порой человек человека не понимает, а почему бы этому самому человеку гуся не понять?

Прошел год. И вдруг в один из ноябрьских дней распахивается калитка и во двор строем заходят семь гусей. От удивления Дмитрий Михайлович всплеснул руками.

— Га-га, — сказал Бригадир.

― Одну минуточку, миленькие вымой! — засуетился Тикин, — сейчас я в магазин за пряниками сбегаю.

― Га-га, — ничем не выдавая своего волнения, проговорил Бригадир и первым зашел в сарай.

Вот ведь какая удивительная история приключилась в городе! Но поражает еще и другое: гусь-то, заметили, какой хитрый в наше время пошел! Без лишних хлопот и тревог Бригадир добился увеличения рациона. Однако при всей своей хитрости гусю в общем-то одна дорога: на новогодний стол. Другое дело, когда хитрить начинает человек: он явно рассчитывает на выгоду. К слову сказать, дальнейшими своими действиями Дмитрий Тикин преследовал совсем иную цель. И схитрил он потому, чтобы дознаться с конце концов, кто из жителей хотел прикарманить его гусей.

Дмитрий Михайлович написал объявление и приклеил его к столбу: «Кто потерял гусей, прошу зайти ко мне». А сам взял гантели и стал хмуро поднимать их вверх. Ах, если бы знал Дмитрий Михайлович, какие баталии развернутся после объявления, он бы отрубил свою наблудившую руку! Но дело было сделано, и что написано пером… Словом, вечером, как и следовало ожидать, к Тикину пришел Аркадий Нуйкин, проживающий по улице Арбатская, 42.

— Я по объявлению, — сказал он, перекладывая кочергу в правую руку.

— Очень хорошо! — многообещающе улыбнулся Тикин…

Расстались они часа через два. Словесный спор результатов не дал, ибо противники использовали одинаковые методы: «Мои гуси!», «Нет, это мои гуси!» Дмитрий Тикин показал на птицах метку. И Аркадий Нуйкин показал. Тогда Д. Тикип показал кулак и воочию убедился, что у А. Нуйкина кулак ничуть не меньше. И два кулака, наконец, с грохотом опустились на весы богини правосудия — Фемиды.

Городской суд тщательно проанализировал ситуацию, опросил двенадцать свидетелей и обобщил все данные по этому делу. В ходе судебного разбирательства под председательством товарища Раева чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Для полноты картины суд затребовал характеристики с места работы и убедился, что «Д. Тикин к работе относился хорошо, прогулов не имеет, участвует в общественной жизни, пляшет в самодеятельности, дисциплинирован». А в характеристике у А. Нуйкина про общественную жизнь и про то, что он пляшет — ни слова. Итак, один ноль в пользу Тикина.

Когда судьи ушли в совещательную комнату, секретарь на председательский стол поставила четвертый графин с водой. И вот решение. Хитрое решение. «Пусть гуси остаются у Тикина, — сказал товарищ Раев, — и пусть Тикин за этих гусей заплатит Нуйкину».

— Но ведь это мои гуси, — взмолился Д. Тикин.

— Не согласны? Обращайтесь в областной суд.

Дмитрий Михайлович Тикин поехал в Караганду. Члены областного суда, вызвав шестнадцать свидетелей, пришли к выводу, «что гуси пропали, а потом вернулись, материалами дела не подтверждаются».

— Но ведь он присвоил моих гусей?!

— Обращайтесь в Верховный суд…

Свидетели торжествовали. За государственный счет они засобирались в Алма-Ату, чтобы дать там свои ценнейшие показания.

Конечно, я не мог отказать себе в удовольствии повидаться с участниками этого громкого судебного процесса. Процесса, где судебные издержки превзошли стоимость средней птицефермы. Дмитрий Тикин стоит на одном: мои гуси. И Нуйкин как кремень. В Москве, говорит, за них воевать буду, если в Алма-Ате не присудят.

Когда-то гуси спасли Рим. Этот факт исторический, и вклад гусей в развитие цивилизации никто не отрицает. В нашем случае гуси поссорили земляков. Факт прискорбный, но, видимо, на научно-технической революции он не отразится. Но, хотите верьте, хотите пет, «гусиные дела» и им подобные заполонили наши суды от Каспия до Алтая и от Тянь-Шаня до Урала. За пятнадцать сантиметров приусадебного участка грызутся родные братья, не могут поделить перину и чайный сервиз экс-Ромео и экс-Джульетта и т. д. и т. п. А что делать? Отвечу откровенно и принципиально: не знаю. И все-таки предложил бы пуды «гусиных» заявлений разослать в товарищеские суды, в месткомы, в поселковые Советы… Тут быстрее разберутся в деле, которое тянет на 49 рублей и, извините, на 51 рубль — дело, которым товарищескому суду заниматься нельзя. Не согласны? Тогда делите перину в Верховном суде.

Но закончим нашу историю. Перед отъездом я побывал у Дмитрия Тикина и спросил:

— Дмитрий Михайлович, все-таки чьи это гуси?

― Мои. А не верите — у Бригадира спросите, — устало попросил он.

― А вы сами спросите.

Дмитрий Михайлович подошел к вожаку:

— Бригадир, чьи вы на самом деле?

— Га-га, — сказал Бригадир и важно отошел в сторону. Тикин удивленно пожал плечами.

— Что оп сказал? — спросил я.

— Говорит, пусть Верховный суд разбирается. Вот так гусь!

Браконьерская арифметика

Из сетей на палубу фелюги блеснул серебристый ливень. У юнги широко раскрылись глаза: среди частиковой молоди бились две огромные белуги.

― Экое счастье привалило! — воскликнул он. — Центнера на два потянут…

― На два? — усмехнулся рыбак. — Да тут и пуда не наскребешь!

Юнга засмеялся: рыбины по два с лишним метра и — пуд! Но рыбак и ухом не повел.

— Учись, юнга, — сказал он, вооружаясь ножом. Потом не спеша подошел к белуге и — раз! — одним касанием натренированной руки вспорол ей брюхо. Выскоблил икру из одной рыбины, из другой и… сложил в бочонок. А выпотрошенные белужьи туши полетели за борт. Рыбак веселый, сияющий, повернулся к юнге.

— Ну, сколько весу?

— Пуд, — согласился новичок.

Когда фелюга причалила к берегу, браконьер предупредил своего юного помощника:

— Завтра пойдем на черный рынок.

— На какой черный рынок?

— Увидишь.

Пожалуй, удивительней рынка, чем в Гурьеве, едва ли сыщешь. Толпятся тут вроде бы без дела двадцать, от силы — тридцать человек, лузгают семечки и каким-то чутьем угадывают торговых партнеров. Рыбак с юнгой подошли к одному представительному мужчине. Рыбак тихо спросил.

— Икорки желаете?

— Не отказался бы, — сказал мужчина, — Сколько?

— Пуда три.

— По пятерке?

— Ладно, уговорил.

Условившись о встрече, разошлись. Юнга удивился:

— Но ведь на рыбе мы бы больше заработали. Мы ее вчера центнеров пять за борт выбросили.

— С рыбой хлопотно. Помню я тут полтонны икры загнал. Хороший купец попался.

— Пятьсот килограммов икры? — не поверил юнга.

И я, читатель, не поверил бы лихому браконьеру до приезда в Гурьев. Сейчас, конечно, там такого разбоя нет, а вот в ту пору — поверил. С работниками рыбоохраны мы плывем по Каспию. На пути — фелюга. Инспектор сказал:

— Куантаев рыбачит. Хитрюга — на редкость. Ну дай мы не лыком шиты.

Мы пошли на сближение.

— Добрый день, приятель!

— Браконьеров не встречал? — спросил инспектор.

— Не встречал. Перевелись, думаю, браконьеры. Поговорили о том, о сем. Потом инспектор поинтересовался.

— Что в этой бочке, аксакал? Вода?

― Врать не буду. Икорки тут немного. Детишкам на хлебушек намазать.

― Разрешите взглянуть?

Взглянули. Ахнули. Взвесили. Снова ахнули. Подсчитали, что икры этой хватит на сто лет, и детишкам и внукам Куантаева, правнукам еще останется.

728 килограммов икры изъяли мы тогда у гражданина Куантаева! А рыбы на борту не нашли. Сколько тони опустил ее потрошитель в море?!

Когда я рассказал эту историю одному из руководящих работников инспекции, он нахмурился.

— Ай-яй-яй, — сказал он. — Плохо работаете. Никакой проницательности.

Я ничего не понимал.

— У этого Куантаева, — продолжал руководящий собеседник, — в прошлый раз пятнадцать центнеров изъяли. И сейчас, если бы как следует поискали, не меньше нашли.

— А к суду его тогда не привлекали?

— Еще как привлекали. Три раза привлекали!

— Ну и что?

— Все бы хорошо, да суд не нашел в его действиях состава преступления.

Не мешкая я ринулся к зданию суда. По дороге дал в редакцию телеграмму: мол, задерживаюсь недели на две. Буду изучать уголовные дела на злостных браконьеров.

И вот я в суде. Получил разрешение. Сейчас мне принесут первую партию уголовных дел. Заходит секретарь.

Я спрашиваю:

— А дела, простите, не принесли?

— Принесла. — И положила передо мной три ученических тетрадки.

— Странно. Мне инспектор сказал, что за прошлый год задержано 1137 браконьеров.

— Точно. Но мы рассмотрели лишь три дела. Делать нечего — читаю, что дали. Кстати, любопытные стенограммы. Давайте почитаем вместе.

Судья: Гражданин Чурин, вы обвиняетесь в злостном браконьерстве. На вас составлено 17 актов. Согласны вы с предъявленными обвинениями?

Чурин: Нет, не согласен. Меня задержали всего четырнадцать раз. В этой тетрадке все записано.

Суд прерывает заседание и удаляется на совещание. Судья оглашает решение: отправить дело на доследование.

Еще одна стенограмма. Перед судом Михаил Котлов.

160

Судья: На протяжении многих лет вы, нигде не работая, занимались браконьерством.

Котлов: Занимался.

Судья: И дальше будете заниматься?

Котлов: Как сказать… Я ведь больше ничего не умею делать.

Суд штрафует Котлова на 200 рублей.

Котлов, говорят, даже расстроился… Перед уходом он объявил:

— Ну стоило ли из-за грошей в суд таскать, волокиту разводить? Хорошо, что я добрый. Приезжайте, граждане судьи, на уху!

Неожиданно для себя судья заинтересовался:

— Тройную?!

— Сообразим и тройную.

Говорят, что приглашение было принято. На следующий день судья посетил усадьбу Михаила Котлова на побережье Каспия. К его огорчению, хозяина дома не оказалось: браконьер отбыл на промысел.

Ну, а с третьей тетрадкой я познакомил читателей раньше. Речь идет о Куантаеве. В первый раз дело на него поступило два года назад. Но и по сей день работники следственных органов гадают: есть состав преступления в деяниях Куантаева или же его нет?..

Я знаю, читатель, ты, конечно, не ринешься в Гурьев, дабы поживиться дешевой икоркой. Да в общем-то и кончается масленица у браконьеров. Труднее икру и добывать стало, да и сбывать центнерами — проблема. Приумолкли малость каспийские пираты.

И все равно есть еще в Гурьеве черный рынок с черной икрой. Браконьеры по-прежнему продолжают свой промысел. И по-прежнему беспокойно шумят волны седого Каспия.

Близнецы

В арбитраже на лестнице встретились два юриста. Один представлял интересы фирмы, другой — дирекцию строящихся предприятий. Как и надлежит достойным соперникам, они представились друг другу.

— Примак, — поклонился представитель фабрики.

— Примак, — отозвался юрист дирекции.

Оба удивились. Смотрят — и лицом схожи. Пробуют дальше:

— Ладислав Янович?

— Ладислав Янович.

Оба заразительно смеются. Юрист фабрики хлопает себя по коленям.

— Ну и шутник ты, приятель! Может, ты еще скажешь, что тебя выгнали из прокуратуры?

— Точно. Как непригодного работника.

Лица у юристов вытягиваются. Потом один из них, который, видно, посмекалистей, воскликнул:

— О слепая Фемида! Да ведь мы с тобой такие близнецы, каких свет не видывал!

— Конечно, не видывал.

По тут вмешалось зеркало. Оно сказало:

— Слушай, хапуга, перестань кривляться.

Примак растерянно оглянулся: он один стоял на лестнице и держал в руках две трудовые книжки.

Тревога

Начальник отдела уехал на совещание, и поэтому я спокойно читал «Аэропорт». Спокойно — это, конечно, так, к слову. Разве можно читать спокойно такую вещь?! В горле у меня пересохло, голова кружилась, а руки едва ли не в пыль растерли спичечный коробок. Хорошо, кто-то крикнул «обед», а то бы не знаю, что со мной было. Это ведь надо, чуть обед не прозевал.

Я вышел па улицу и все думал, взорвется ли бомба в самолете. Взорвется или нет?..

По-весеннему припекало солнце. Чирикали воробьи. А так все остальное — тихо. Взгляд мой нечаянно упал на угол родного здания, скользнул ниже, и тут я увидел черный чемоданчик. Обыкновенный черный чемоданчик, немного зашарпанный, с металлическими углами. Стоит, ну и пусть себе стоит — мне-то какое дело? То есть как… какое дело? Странно, что он здесь стоит? Пузатый, невзрачный чемоданишко. Я подошел поближе. И действительно, что он здесь стоит? У нас тут не камера хранения. Интересно…

Я наклонился над чемоданом. Вот была бы хохма, если бы я еще услышал тиканье часов… нет, вроде не тикает… Стоп! Как не тикает?.. Тикает, кажись… Тихо, правда… А вот сейчас громче. Точно, тикает. Да как же я раньше не услышал, что в чемодане идут часы?! А зачем часы в чемодане? Вот так штука! Да неужели у нас такое возможно?! Это в развитом-то обществе? Бред это, конечно… Бред-то бред, но почему часы тикают в чемодане, который стоит у самого угла здания, как раз под конструкторским бюро. Нет, это не чушь! Ишь, как хитро! Стоит себе чемодан, кто, мол, подумает, что в нем… мина… Конечно, мина! А иначе, с какой бы стати ему торчать под конструкторским бюро?!

— Эй, Петр Степаныч! Подождите! Тревогу объявите! Чтоб все из здания выматывались!

― Какую тревогу, Гулькин? Ты что, с ума сошел?! — сказал мне комендант здания.

― Объявляй, говорю, тревогу! — закричал я, — Не видишь, что ли, мина подложена.

— Где мина? Какая мина? — А сам смотрит на меня. И по глазам вижу, что он начинает мне верить. — А ты не шутишь, Гулькин?

Ну не дубина ли, наш комендант? Тут, можно сказать, вот-вот шандарахнет, а он про шутки какие-то. Я рассердился:

— Пошел к черту! Объявляй тревогу! И тут мы в два голоса закричали:

— Тревога! Тревога! Всем выйти из здания!

Что тут поднялось! В пять минут здание опустело. Выволокли даже два сейфа с годовыми отчетами. Буфетчица, так та умудрилась унести ящик водки, которая в продаже не значилась.

Я приказал всем уйти на сто метров от здания и укрыться за забором. Оглашая улицы жутким воем, подкатили пожарные машины. Следом за ними саперная с солдатами. Я кратко доложил обстановку.

— Чемодан — вон тот черный — под конструкторским бюро. В чемодане мина. А может, бомба, я не разобрал.

Пожарники и саперы стали совещаться. И вдруг в этот самый момент из будочки, которая стояла в углу двора и на которой большими буквами было написано «туалет», выскочил паренек. Он бросился прямо к зданию.

— Куда?! Куда прешь?! — закричал я. — В укрытие! Бегом!

Паренек растерянно огляделся, потоптался на месте, потом вдруг схватил черный чемоданчик и что есть духу бросился в нашу сторону.

— Да ведь это наш Петька — сантехник, — сказал кто-то…

…До сих пор чуть не каждую ночь снится мне комендант-матерщинник.

Гость

В такую ночь, последнюю ночь старого года, не удивляются. Пе удивились и этому — благообразному старичонке в дубленом полушубке, борода, как лопата, и с острыми глазками.

— Дед Мороз пришел! — захлопала в ладоши Лена Мокрецова.

Старичонка разом развеял иллюзии:

— И никакой я не Дед Мороз. Я из Совета пенсионеров.

— Все равно, милости просим!

— А я и спрашиваться особливо не буду, — скрипучим, как шаги на морозе, голосом объявил пришелец. — Я по поручению Совета.

Петя Дьякин, Боря Липов, Алла Мусягина, словом, весь ведущий отдел проектного института отобразил на лицах живейший интерес. А старик без суеты освободился от полушубка и, приглаженный, парадный, скромно сел на самый краешек дивана. Рядом поставил пузатый портфель.

— Я тихо, смирно посижу. А пластиночку иностранную, между прочим, прошу снять.

— Шутите, дедушка, — не поверил Петя Дьякин.

— И не думаю. Хоть и могу, но сейчас я при исполнении.

— Да что это за праздник без музыки?

Дед выдержал солидную паузу, обозрев напряженные лица, и с наслаждением объявил:

― Наш Совет и лично товарищ управдом предусмотрели это. Пожалуйте. — Он обеими руками нырнул в портфель и извлек пачку пластинок. Спокойно осведомился — Разрешите, сам буду крутить!

Мелкими упругими шагами дед подкатил к радиоле, прибавил громкость и набросил на язычок свою пластинку. Мужественный голос с удовольствием запел:

«Ходили мы походами…»

Дед умиротворенно закрыл глаза. Институтская братия кисло улыбалась. Вдруг гость спохватился и достал из кармана клочок бумаги.

― Чуть не забыл, простите великодушно! — засуетился он. — Будем танцевать сегодня вальсы, водить хороводы, а вот всякие бяки-вуги не рекомендую. Начнем с вальса. Пра-а-шу! — И столько властности прозвучало в этом «пра-шу», что парни и девушки с готовностью сцепились парами и заскоблили по полу ногами. Не хватило пары одной Лене Мокрецовой, и дед расположился рядом.

— Это чей ухажер? — спросил он и бородой нацелился на Борю Липова. — Твой?! А почему он с белобрысой танцует, а не с тобой?.. Послушай, а не сын ли это Липова? Да что ты, мать честная? — оживился старик. — Какой статный парень! А в детстве-то, помню, ноги нараскоряку, весь в цыпках. А глаз-то, девушка, у него выправился? Мы все не могли понять, то ли бельмо, то ли еще чертовщина какая.

— Это у Бориса? — испуганно спросила Лена, косясь на ухажера.

— У него самого. Борька, ты что, сорванец, деда Порфирия и признавать не хочешь?!

— Здравствуйте, дедушка Порфирий, — угрюмо процедил Липов.

— Здравствуй, здравствуй… Ну что, от цыпок-то избавился? Покажи-ка свои голяшки.

— Дедушка Порфирий…

— Ну ладно, ладно. Это я шутейно. Я просто этим хочу сказать, что и я шутить мастер.

Одна пластинка сменяла другую. Честно сказать, кое-какие представляли прямо историческую ценность и соглашались издавать приличные звуки лишь тогда, когда дед усердно и очень ловко подгонял пластинку пальцем. Один из певцов стал повествовать про бродягу, которому крупно не повезло в жизни. Дед печально ссутулился. Он уперся своей бородой в грудь и поштучно три — пять слезинок спровадил на лацкан пиджака. Потом он вскинул голову.

— Танго. Разрешаю танцевать танго. Танцуйте, мать честная!

Но никто не внял этому призыву. Как на танцевальной площадке, все выстроились у стен и безразличными, отсутствующими глазами смотрели под ноги.

— Братцы, — робко воззвал Петя Дьякин. — Ведь этак старая перечница нам весь праздник испортит. Давайте хоть выпьем. Подумать только: Новый год шагает по Сибири.

— Долой тоску! Выпьем! Ура! Эх раз, еще раз…

За вспыхнувшим шумом сначала и не расслышали голоса деда Порфирия. Лишь когда старик шлепнул ладонью по столу, все угомонились.

— Кому сказал — тихо! — Он грозно повел глазами. — Не советую и еще раз не советую принимать спиртные напитки. Все слышали?

За столом зазвенела тишина. Всхрапнули и одиннадцать раз ударили часы, оповестили мир, что Новый год начал властвовать в Новосибирске.

— Хлопцы, а он не тово? — Петя многозначительно покрутил пальцем у виска.

— Я те дам тово! — прикрикнул дед. — Мне Совет пенсионеров и лично товарищ управдом…

— А я выпью и будь что будет! — голосом обреченного проговорил Боря и дрожащей рукой потянулся за бокалом.

— Стой! — приказал дед Порфирий. — Предупреждаю, делайте что хотите, а согласно инструкции в час ночи мы уедем на машине.

— По домам?! Тогда пейте, хлопцы!

— Нет, не по домам, — старик протестующе поднял руку. ― Сначала поедем на медицинскую экспертизу, а потом, естественно, в вытрезвитель. Совет пенсионеров и лично товарищ управдом забронировали целую палату. А завтра кое-кому объявим принудительное лечение.

Вдруг Дьякин, предварительно щелкнув себя по лбу, штопором взвился над стулом.

— Братцы! — вскричал он. — Я знаю, что делать! Давайте шугнем отсюда этого старика.

— Правильно! Долой старика! — прокричал Липов, ничуть не заботясь, что дед Порфирий стоит рядом. Тут все умолкли, прикидывая, как лучше привести приговор в исполнение. А старик стоял, не трогаясь с места, и сокрушенно покачивал головой. Наконец сказал:

— Эх, молодо-зелено! — Он нарочито медленно достал из кармана милицейский свисток, подошел к окну и, издав трель на всю улицу, прошумел:

— Сержант, ты здесь?

— Так точно! — донеслось снизу…

Странно булькнув, Петя повалился на стул. Тактичный Боря Липов сказал «гы-гы» и пошел ставить пластику пенсионного фонда.

Компания оживилась, когда длинная стрелка подтянулась к цифре двенадцать. Все встали со своих мест и, о чем-то посовещавшись, подошли к столу. Среди гробового молчания раскубрили «шампанское» и разлили по бокалам. Дед, придерживая на всякий случай у губ сирену, приблизился.

— Петя, — попросила Света, — ты тамада, скажи тост.

— Хорошо.

— Минуточку! — Поднятая длань старика призвала к вниманию. — Сейчас я зачитаю личное приветствие товарища управдома.

— У нас свой тамада, — в последний раз вспылил Петя, — и на фиг нам сдался ваш управдом.

Дед Порфирий будто и не слышал Дьякина. Он бережно расправил лист бумаги, приосанился и зычным голосом прочел: «Экземпляр нумер шестнадцать. Несекретно. Мое новогоднее приветствие. Товарищи квартиросъемщики! Вот и на наш квартал пришел Новый год. Здравствуйте ему! Первое, что вы должны сделать — это отставить в сторону бокалы и посмотреть, за все ли месяцы вы внесли квартирную плату. А впрочем, можете и не смотреть. Я и так знаю, что Клавдия Епишкина, Сергей Мухин — злостные задолжники. Новогодний стыд и срам вам, товарищи! И еще хочу предупредить. В Италии, например, есть диковинный обычай: в новогоднюю ночь эти самые итальянцы выбрасывают за окно старые вещи. Предупреждаю вас, товарищи, чтобы ни один человек не выбрасывал утиль на улицу. А то как мусорить, вас хоть в очередь ставь, а как убирать — палкой не выгонишь.

Хочу дать бесплатный совет, товарищи. Когда наступит Новый год, не кричите, ради бога, как полоумные, а тихо, желательно в мягкой обуви, подойдите к жене или мужу или еще к какому-нибудь квартиросъемщику и душевно, с теплотой в голосе, скажите:

«С Новым годом, с новым счастьем, спокойной ночи».

Свое поздравление я хочу закончить словами: «Лучше один раз недогулять, чем потом целый год выглядывать из сатирической витрины». Спокойной ночи, товарищи…»

В этот миг часы начали бить двенадцать.

— С Новым годом, друзья, с новым счастьем! — восторженно закричал Петя и опорожнил свой бокал.

Тут случилось невероятное. С последним ударом курантов старик… исчез. Испарился. Провалился в тартарары. Друзья удивленно переглянулись, а потом громко, радостно засмеялись. И сразу забыли о старике.

Вот какая произошла история в нашей компании. Впрочем, мало ли что может случиться в новогоднюю ночь? А сейчас посмотрите вокруг себя и убедитесь, что среди вас нет ни одного зануды.

Веселитесь на здоровье!

Спор в лаборатории

Я зашел в лабораторию. Мой друг Алик, а тут он, конечно, Альберт Николаевич, кивнул мне и, продолжая разговаривать, рукой указал на стул. Я сел. Посмотрел по сторонам: отличная лаборатория! Я, правда, мало что смыслю в приборах, но, судя по габаритам, великому множеству лампочек, стрелок, тумблеров и прочих финтифлюшек, лаборатория стоила бешеных денег. Я прислушался к разговору, пытаясь вникнуть в суть. Но куда мне до них! Как интеллигентно, как умно спорили ученые мужи!

— Ха-ха! — сказал собеседник Алика Турсун Максутович, — не для того ведь я защищался в Ленинграде, чтобы не решить столь чепуховой задачи.

— Турсун Максутович! — сказал Алик. — Но ведь надо учитывать психологию индивидуума. Позвольте, я подскажу решение.

— Я не возражаю. Но мне сдается, что в данной ситуации достаточно элементарной логики. Квадрат пять «г» мы не трогаем третью неделю, и я уверен, что наш коллега, товарищ Климов, учел это обстоятельство и не преминул им воспользоваться.

И тут я увидел товарища Климова. Сосредоточенный, руками поддерживает голову и почему-то упорно молчит. А Алик продолжает спор:

— Помнится мне, Турсун Максутович, — излагает он, — неделю назад… Впрочем, минуточку, я все записал. — Алик достал тетрадь, бегло просмотрел записи — Ага, нашел! Так вот, милейший Турсун Максутович, в прошлую пятницу по вашему предложению мы дали задание электронной машине и именно она нам подсказала, что в кварате пять «г»— вакуум.

Так его, Алик! Молодец!

— Позвольте напомнить, Альберт Николаевич! — протестует Турсун Максутович, — что эрарэ гуманум эст.

— Да, я знаю, что человеку свойственно ошибаться.

— Именно это я и хотел сказать! Если я соглашусь с вашим решением, то мы вновь можем потерпеть фиаско. Я за то, Альберт Николаевич, чтобы сначала проверить квадрать семь «д».

— Ну неужели этот пустяковый вопрос мы будем выносить на ученый совет?

— Хорошо, Альберт Николаевич, допустим, что я соглашусь с вами. Но позволите ли вы мне потом обработать квадрат «д»?

И тут я услышал голос Климова:

― Коллеги, — сказал он, — скоро кончается рабочий день. Я, думаю, вам пора прийти к общему соглашению.

Алик твердо сказал.

— Итак, я за квадрат пять «г».

— Хорошо, я согласен.

Алик подобрался весь, как для прыжка, и громко объявил Климову:

— Мы решили 5!

Все затаили дыхание. Палец Климова лихорадочно забегал над листком бумаги. Потом он вскочил и радостно крикнул:

— Мимо.

Я подошел к столу Климова и заглянул в чертеж. Он мне показался до боли знакомым. И тут я вспомнил: этот четкий квадрат используется лишь для одной цели. Для игры в «Морской бой».

Грустная история

Это случилось в обычный теплый весенний день. Впрочем, нет. День как раз был необычный. День был праздничный, футбольный день. Самая сильная команда города, страшная, как тигр, «Барса-кельмес», принимала сегодня футболистов из другой республики. И если все будет хорошо, они, может быть, когда-нибудь выиграют. Кому не известно, что в такие дни случаются сотни забавных и грустных историй. Мы расскажем лишь об одной. Ну, а насколько она весела или печальна — судите сами.

Итак, представим себя зрителями. Представим, что мы с вами находимся в одном из отделов одного из учреждений в одном из городов.

Главный инженер сидит в отдельном кабинете. В другой комнате, как бы в преддверии, еще три занятых стола. Над головами таблички: «Старший инженер», «Простой инженер», «Вообще не инженер». «Вообще не инженер» — симпатичная модная девушка. Главный инженер смотрит на ручные часы, на стену, с которой бибикают сигналы точного времени.

— Опять отстали на три секунды. — Он манипулирует над своими часами, стенными, потом подходит к столу, нажимает кнопку. Сначала один звонок, потом два, потом три. Шесть звонков сразу — это значит аврал и всем необходимо явиться к главному инженеру.

Главный инженер поднялся из-за стола и объявил:

— Товарищи! Кровь из носа, а чтобы сегодня документацию подготовили. Работать будем часов до восьми. Это как минимум.

— Но ведь сегодня футбол, — встрял простой инженер, по безуспешно. Главный инженер хмуро продолжил:

— Если к завтрашнему дню не подготовим документацию, с меня снимут голову. А я, естественно, с вас сниму. Кому это не ясно?

— Но ведь сегодня…

— Разойдись!

И вот главный инженер остается один. Задумчиво ходит он по кабинету. Подходит к шторке, скрывающей громадные строительные секреты, распахивает ее. Но — увы! — это «Положение команд». «Барса-кельмес»— красными буквами. Главный инженер мечтательно закрывает глаза. И в это время в его голове как бы включаются кадры хроники. Звучит футбольный марш.

Счастливые, как Чипполино, барсакельмесовцы выбегают на поле. Они по очереди вскидывают руки и как бы клянутся, что на этот раз они все вместе, всем высокооплачиваемым коллективом, обязательно попадут по воротам. Стадион верит им и не верит, но ревет. Главный инженер открывает глаза, задергивает шторку, распахивает другую. Там таблица: «Физические данные футболистов». И снова в его голове кадры хроники и явственно звучит футбольный марш. Он бьет кулаком по столу.

— Не могу! Пора идти. Но как? — И тут его задумчивое лицо расцвечивает улыбка. Он быстро подходит к телефону, снимает трубку, пальцем нажимает на кнопку. Вбегает старший инженер. Главный инженер говорит в трубку:

— Ну какое может быть совещание? Мы тут все в мыле. Говорите, управляющий будет? Хорошо, буду непременно… Да, сейчас выезжаю. Беда прямо с этими совещаниями, — жалуется он Петру Кирилловичу. — Но ничего не поделаешь! Я поехал, командуйте тут без меня.

Петру Кирилловичу это явно не по нраву. Он почему-то волнуется:

― А я хотел отпроситься. У меня, понимаете ли…

— Кто-то в больнице?

― Правильно. Теща! — радостно продохнул Петр Кириллович.

― Вы мне бросьте эти штучки! Я вас насквозь вижу. У вашей тещи здоровье как у Жаботинского.

― Правильно! — не очень кстати поддакивает инженер.

― А вот как футбол, тут ее почему-то скручивает. — Главный инженер торопливо запихивает бумаги в дипломат и уходит.

Старший инженер устало пошел к своему столу и сел за чертежи. И сам не заметил, как вместо окон нарисовал Футбольные мячи. Через плечо заглянул простой инженер и вздохнул:

— Оригинально получается. Может, вместо дверей две штанги поставить? И разрисовать, как зебру.

― Старо, скажут. Идите работать, Василий Анисимович!

Василий Анисимович загадочно улыбнулся, достал из кармана термометр и стал тереть его об лацкан пиджака.

Петр Кириллович поднялся со стула.

— Я хочу сказать, Василий Анисимович, что у меня теща в больнице и мне нужно…

― Вам нужно и мне нужно.

— По у меня теща…

Василий Анисимович еще быстрее трет термометр.

— А у меня температура.

― А у тещи, наверное, сорок градусов. Василий Анисимович смотрит на термометр.

— А у меня сорок один. Тру-ля-ля! Сорок два скоро будет. На футбол захотели, Петр Кириллович? Не выйдет!

Девушка оторвала голову от бумаг:

— Кто сказал, футбол? Сегодня, значит, футбол? И они опять в трусах играть будут? Прелесть какая! Кто бы знал, как я люблю футбол! Помню момент: бежит это наш футболист, по мячику стукнуть хочет, а навстречу ему из другой команды торпеда и тоже в трусах…

— А у меня теща…

— А я почти при смерти. Посмотрите на термометр. Тру-ля-ля…

Девушка раскраснелась от волнения.

— Да погодите вы! Слушайте дальше. И вот, значит, бежит он. Я ему хлопаю изо всех сил. А он таким неловким оказался. Подбежал к самым воротам, а торпеда, которая па воротах, к нему руки тянет: дескать, ты устал, давай мне, пожалуйста, мячик. И что вы думаете? Наш как ударил пинком по мячу, что даже в руки ему не попал. Как тут все закричат на него, на нашего, значит. Стыд-то какой! Люди в такую даль ехали, а он им гол.

Но — увы! — девушку не слушали. Старший и простой инженеры подали друг другу руки.

— Договорились?

— Договорились. Идем!

В дверях Петр Кириллович распорядился: — Леночка, оставайтесь тут за старшего. Мы по больницам. Я к теще, а у Василия Анисимовича — температура…

Они исчезли. Но еще не успели затихнуть шаги, как Лена в миг спрятала работу в стол и подхватила сумочку.

— Ха! Нашли дурочку! — сказала она. Потом снова подошла к столу и хорошим почерком написала объявление: «Отдел закрыт на футбол».

От автора. Я хотел написать смешную концовку. Маялся почти месяц. Потом пошел на стадион. А там хоккей. Пароду — уйма. Стадион облепили тысячи личных и государственных машин. А время-то рабочее. Грустно стало…

Спите спокойно, мужчины

Наконец я поставил три восклицательных знака, обозначив тем самым, что мой новый роман закончен. Устало откинувшись в кресле, я долго еще сквозь слезы видел мою несравненную Мадлен — главную героиню романа. Ни один образ, поверьте на слово, не удавался мне так полно и жизненно, как образ Мадлен. Она умна, изящна, современна, и она до последних восклицательных знаков с честью пронесла свое женское достоинство. Выгоняя на студеную улицу мужа, она простирает вперед руку и в неподражаемом экстазе заявляет:

— Я любила тебя, блудливый пес. И я выгоняю тебя, пес блудливый. Твое место не рядом со мной, на нашей семейной святыне — барнаульской кровати, а где-нибудь, чтоб ты знал, под забором. Цыц, блудливый пес!!!

На этом, как вы догадались, роман заканчивается. Я, не в силах совладать с переполнившим меня чувством, разбудил жену и предложил прочесть мою рукопись.

— Милый, — сказала она, — я ведь могла сделать это и завтра.

— Нет, — твердо стоял я на своем. — Ты прочти сейчас, а я лягу спать. Тем более ты получишь удовольствие.

— Смешно.

В душе, конечно, я побаивался, что стоит мне забраться под одеяло, как чтение романа на полуслове оборвется. Но я верил своей Мадлен. Я не сомневался, что она не отпустит мою жену до тех пор, пока не скажет своего гневного прощального «цыц». Так оно и случилось. Раза два или три я просыпался ночью и видел, как жена с пылающим взором дрожащими руками переворачивала страницы.

Я услышал, как она воскликнула: «Какая наглость! Сказал жене, что ушел ночевать к Рите, а сам всю ночь дулся в преферанс. Нет, каков плут!» Перед утром я ее застал верхом на стуле. Она рыдала.

Когда совсем рассвело, жена зашла в спальню и с упреком в голосе сказала:

— Ты, конечно, беззаботно спишь, и тебе нет дела до того, что саксаул еще не нарублен.

Я, пытаясь унять икоту, стал искать пенсне.

— Зачем саксаул? — пролепетал я. — Ведь у нас паровое отопление.

Жена ни с того ни с сего хлопнула себя рукой по лбу и кончиком языка попыталась достать нос. И тут я все понял. Образ Мадлен настолько обворожил мою жену, что она невольно стала подражать ей. И как это я не узнал этот выразительный жест Мадлен, когда она в трудных ситуациях ладошкой ударяет по своему челу, и, словно играючи, тянется языком к носу!

— Ах да, — вспомнила моя жена. — Я и забыла, что у нас паровое отопление. Но все равно ты бы мог выйти на перекресток и спросить, не надо ли кому-нибудь порубить дров.

— Да я кто, по-твоему, писатель или дровосек?! — вспылил я, набрасывая халат. Но в следующую секунду я взял себя в руки. Ведь такие ясные порывы души, забота о ближних свойственны Мадлен. Нет, вы представляете, какой фурор произведет мой роман, когда выйдет в свет миллионным тиражом! Люди с колунами в руках будут ловить друг друга на перекрестках и наперебой предлагать свои услуги. Я даже подумал, не изменить ли мне эту сцену и не сделать ли так, чтобы мой герой отказался от рубки дров и клал печи, а то ведь лесные массивы подвергнутся серьезной угрозе. И тут снова раздался характерный щелчок по лбу. На этот раз, правда, по моему. Я не удивился. Так Мадлен привлекала к себе внимание собеседников.

— Не забудь купить мне самоучитель игры на гармошке.

— Зачем? — ахнул я.

— Мне стыдно. Я прожила на свете тридцать два года и не умею играть «Камаринскую». Ведь это так редко встречается, чтобы женщина играла на двухрядке. Это ты во всем повинен.

— Ну, знаешь ли… — это стало меня раздражать. — Может, ты еще и в секцию мотогонщиков запишешься, как это сделала Мадлен?

— Нет, моя свистулька…

— О, господи!

— Нет, моя свистулька. Мадлен была молода и неопытна и поэтому она пошла к мотогонщикам, А я решила заняться парашютным спортом.

И столько печали прозвучало в ее голосе, что я понял — так может говорить лишь человек, решившийся на все. Я не сомневался, что скоро, очень скоро, ее до боли родной силуэт впишется в небесный пейзаж. Надо было что-то предпринимать. Притом срочно. В какую-то долю секунды передо мной, как в калейдоскопе, пролетело все житие Мадлен. Ведь, если жена войдет в этот образ, я безвозвратно погиб. Представьте себе: моя героиня обожает медвежью охоту, футбольную команду «Кайрат» и во время матча, подбадривая игроков, резво бегает рядом с судьей.

— Моя свистулька…

— Дорогая, зови меня как прежде: милый.

— Хорошо, милая свистулька. Занеси, пожалуйста, на работу мое заявление… Я не могу жить в отрыве от общественных организаций.

— Дорогая, мы взрослые люди. И пойми, слепое подражание героям книг попросту не вяжется со здравым рассудком. Какое тебе дело до Мадлен? Ведь у тебя своя семья, свои интересы…

— Ах, оставь! — Жена устало хлопнула себя по лбу и, естественно, языком потянулась к носу. — До сегодняшнего дня я жила, как в болоте, не зная, что в мире есть кружки самодеятельности и парашютная вышка.

Когда я, выскочив на улицу, громыхнул дверью, из пятнадцати квартир высунулось пятнадцать жильцов. «Что делать? Что делать?»— в тяжелом раздумье я долго бродил по улицам города. Я знал, я ничуть не сомневался, что еще ни одно перо на свете не оставляло после себя столь, простите, гениального романа. И образ Мадлен получился настолько жизненным, что все читательницы па какое-то время становятся великими артистками и, как губки, впитывают в себя черты характера моей героини. Я грустно улыбнулся. В Болгарии, в Англии, в Венесуэле добрые мужья приносят своим женам в подарок мою книгу. И па другой день из лексикона народов исчезают слова «муж», «супруга», «милый» и все это подменяется одним всеобъемлющим словом «свистулька». Жены из ружей всех калибров лупцуют медведей, прыгают с парашютами и занимаются штангой, создают гармошечные ансамбли и гоняют мужей валить лес. Ведь это страшнее любого потопа. И как жить тогда нам, мужьям?! Нет, тысячу раз нет! Я…уничтожу свою Мадлен!

Ты вот, очкарик, идущий мне навстречу, знаешь ли ты, что сейчас я иду домой спасать человечество. И тебя заодно, очкарик. Да-к помаши мне вслед рукой, подбодри меня напутственным словом. Молчишь? Впрочем, откуда тебе знать, что через несколько минут погибнет самое великое произведение в истории человечества. Прощай, Мадлен!

Я открыл дверь и решительно направился к столу. И — о ужас! — мой роман куда-то исчез. Не веря своим глазам, я перерыл всю квартиру. Пот градом катился с моего лица. Ныла спина. Я прилег на пол и вдруг услышал голос соседки. Гневным фальцетом, покрывая жалкий лепет мужа, она воскликнула:

— Я любила тебя, блудливый пес. И я прогоняю тебя. Цыц, каналья!!!

Вслед за этим по лестнице скатилось два или три чемодана. Я потерял сознание. Очнулся я к вечеру. Над постелью склонилась жена. Она сказала:

— Я дала твой роман почитать соседке. Она в восторге.

— Я з-знаю…

— Ну и отлично! Ты, моя свистулька, как придешь в себя, помой полы, а я пойду пыжей куплю.

…Сейчас мы живем вместе с соседом в Доме колхозника. Свою рукопись, а вместе с ней и несравненную Мадлен, я все-таки уничтожил. И я хочу сказать вам, если у вас дома все благополучно, благодарите меня… Я пошел на великую жертву. Словом, спите спокойно, мужчины.

Я сав юлбюл

Озарение пришло, как это всегда бывает, в самой неожиданной обстановке. Я стоял посреди улицы, на «островке безопасности», мимо меня проезжал милицейский мотоцикл. И вот, когда я посмотрел на мотоцикл, в голове у меня что-то щелкнуло (озарило, значит) и я, что есть мочи, закричал:

— Дуро!..

Вручая мне «штрафную» квитанцию, сержант сказал: — Может, гражданин, вы и на самом деле открытие сделали, но врачу все-таки покажитесь. — Милиционер козырнул и укатил.

А я мял в руках квитанцию, улыбался и думал: это, наверное, первое открытие, за которое сам изобретатель заплатил государству рубль. Что я сделал открытие — в этом сомнения не было. И натолкнул меня на открытие симпатичный милицейский мотоцикл. На люльке у него было написано «оруд». А когда щелкнуло у меня в голове, я увидел это слово по-своему, наоборот: «дуро». Просто? Вот в этом-то и вся гениальность!

Почему, скажите, в последнее время появляются такие слабые, серые, пустые стихи? Отвечаю. Все рифмы заталдычены до такой степени, что поэту, как бы он ни крутился, нового ничего не придумать. Слова как бы «девальвировались», поизносились. И поэту сейчас — ни тпру, ни ну. Возьмем, к примеру, слово «любовь». Какие на эту «любовь» рифмы? Они давным-давно известны. Кровь, вновь, свекровь… И, пожалуй, все. И все эти «крови» и «свекрови» поэтами так затырканы, что и слушать-то их не хочется. По себе знаю. Я как-то в трамвае по дороге с работы сказал одной длинноногой блондинке: «Я вас люблю». И что, вы думаете, она мне ответила? «Пьянчуга ты, говорит, проклятый, а еще бороду отпустил». А вот теперь представьте, если бы я по-своему, по-новому, сказал той же самой длинноногой блондинке: «Я сав юлбюл». Чувствуете, сколько нежности, новизны в слове «юлбюл», как неожиданно и интимно складываются в этот момент губы.

И какой необычный простор для поэтов! Вместо набивших оскомину пустых слов: «утро», «звезда», «сердце», «любовь», «марс»— мы бы слышали загадочные и удивительные звуки: «Орту», «адзевз», «ецдрес», «юлбюл», «срам». И какие неожиданные рифмы находили бы поэты! Например, на слово «юлбюл». Кабул, Абдулл, надул…

Вот, собственно, в этом-то и заключается смысл моего удивительного открытия. Согласитесь, что за такое открытие и рубля не жалко. Надеюсь, что читатели поддержат меня, а самые талантливые из них углубят мое изобрететение.

С уважением ВЕЧАМЛОТ Г.

Факсимиле

Длинный, как пенал, кабинет. По ковру к массивному столу движется управляющий трестом Гаврил Мефодьевич Булкии. Следом, соблюдая дистанцию, трусит услужливый секретарь, числящийся по штатному расписанию бульдозеристом. Замыкает процессию стенографистка. Гаврил Мефодьевич усаживается в кресло, перебрасывает листок календаря и зычно объявляет:

― Итак, приступим к работе. Какие планы на сегодня? Секретарь-бульдозерист распахивает книжку и читает:

― В девять пятнадцать изучение приказов главка, в десять тридцать составление наших приказов, в одиннадцать ноль-ноль совещание ИТР, в одиннадцать тридцать прием посетителей, в одиннадцать тридцать пять — посещение объектов…

― Ишь сколько натараторил! — удивился Гаврил Мефодьевич. — Для начала я хочу написать приказ. Где ручка? Я хочу проучить одного выскочку. Иду я вчера по коридору, а он как выскочит из отдела и головой прямо в солнечное сплетение. Как его фамилия?.. Ну он такой длинноногий, и вот с такими ушами.

Для наглядности Гаврил Мефодьевич растопырил руки у головы.

— Улыбкин.

― Вот я сейчас этому Улыбкину прочищу мозги. Где бумага?

― Не утруждайте себя, продиктуйте приказ стенографистке.

― А ведь верно. Хорошо, пишите: «За выскакивание из отдела без предупреждения…»

Секретарь-бульдозерист в такт словам кивал головой, но потом не согласился:

― Позвольте чуточку изменить формулировку. Будет лучше, если мы напишем: «За грубое поведение…»

― Согласен. Ну, а дальше сами напишите.

— Конечно, конечно… А какую меру наказания применим к Улыбкину?

Управляющий задумчиво побарабанил пальцами, чувствуя, как возрастает неприязнь к Улыбкину.

— Самую строгую. Ага, есть! Закрывать его на замок, чтобы до конца работы не прыгал на начальников. Что там у вас еще?

— Надо подписать отчеты.

— Давайте.

— Не утруждайте себя, Гаврил Мефодьевич, мы заказали факсимиле.

— А это что такое?

— Ваша подпись. Смотрите, как удобно. Секретарь обошел стол, вынул из ящичка факсимиле, подул на него и пришлепнул к бумаге. С каким-то благоговением посмотрел на ясно пропечатанную подпись: Булкин.

— Ловко придумано, — похвалил управляющий. — А ну дай мне.

Он пришлепнул факсимиле к одному документу, другому, третьему.

— Ловко. Премию получишь.

И не обращая внимания на подчиненных, игриво стучал печаткой то по календарю, то по ладони, снова по календарю. Между делом спросил:

— Как мой доклад?

— Я написал его. Солидный доклад, посмотрите.

— А не забыл вставить, как мы шагнули по сравнению с прошлым годом?

Секретарь-бульдозерист изменился в лице.

— Гаврил Мефодьевич, — развел он руки. — Казните, забыл.

— Эх ты, голова садовая! А ну дай. Я вставлю. — И он решительно потянулся за ручкой.

— Нет-нет, Гаврил Мефодьевич! — ладонями защищая лист бумаги, запротестовал секретарь. — Моя вина, мне и исправлять.

— Ладно, уговорил. Идите, я вас потом вызову. Мне надо письмо сыну соорудить. Совсем от рук отбился, каналья. Опять Деньги просит.

— Не беспокойтесь, Гаврил Мефодьевич. Продиктуйте письмо стенографистке.

— Стенографистке? Ну, хорошо. Удобно, черт возьми! Начнем. Дорогой сын! Ты просишь деньги на джинсы. А по-моему, тебе ремня не хватает. Вот я… Нет, тут надо своими словами, без стенографистки. Напишу после обеда. А сейчас идите. Вызовите мне кассира.

Секретарь-бульдозерист и стенографистка уходят. Управляющий потянулся в кресле, достал сигареты, с удовольствием закурил. И тут с ведомостью в руках появилась пожилая кассирша и с порога пропела:

— Здравствуйте, Гаврил Мефодьевич! А я с авансом.

— Здорово, казначей! Это ты кстати про аванс напомнила. Давай ведомость.

Булкин достал ручку, распатронил ее, чиркнул по календарю и недовольно поморщился:

— Чернила высохли.

— А вы мою возьмите.

Булкин взял ручку, примерился и вдруг задумался.

― Вот тут, Гаврил Мефодьевич, — подсказала кассирша. — Сумма прописью и роспись.

— Вижу.

Он решительно раздавил сигарету в пепельнице и снова занес ручку над ведомостью. С полминуты буравил глазами ведомость, потом скребанул по ней пером и оттолкнул кассирше.

Кассирша заглянула в листок и от удивления ойкнула.

― Гаврил Мефодьевич, — оглядываясь прошептала она, — вы тут крестик поставили. А надо сумму прописью и…

― А ты помалкивай! Сама прописью поставь. Ой, что же я делаю? — вдруг спохватился управляющий. — У меня ведь факсимиле есть.

Он подхватил печатку и звонко пришлепнул ее к бумаге.

— Видала подпись? — не без торжества спросил он.

— Красивая.

— То-то! Ну, а для других дел у меня стенографистка есть. Некогда нам писанину разводить. Отсчитывай!

В поликлинике

Дмитрий Щукин безусловно сегодня был в ударе. Вся их группа прямо животики надорвала от смеха. Бывает, что находит такое на компанию: палец покажи, а в ответ не смех студентов 21 группы 4 курса лечебного факультета, а ржанье конского эскадрона. Сами знаете, бывает такое.

Но больше всего Дмитрию Щукину нравился заразительный смех Ларисы Антоновой. Как засмеется — колокольчики вокруг затренькают. И сама вроде бы своих эмоций стесняется: ротик косыночкой прикрывает, а взгляд… Да какой там взгляд?! Не взгляд, а хирургическое вмешательство.

— Все, — окончательно решает Дмитрий Щукин. — Сегодня приглашаю Ларису в кафе, нет, лучше в кино. А там видно будет.

И в это самое время на весь коридор поликлиники, где 21 группа 4 курса лечебного факультета проходила практику, раздался до боли родной голос. Да уж куда роднее. То был голос брата Ванюшки, который приехал навестить его. Это, конечно, здорово, что брат приехал, но зачем орать на всю поликлинику, да еще со всеми этими деревенскими штучками-дрючками.

— Митяй, язви тя в душу! — Ванюшка широко распахнул объятья. — Да ты в этом халате вылитый ветеринар!

Сокурсники — они что: хохотнули и в сторону. А Дмитрию ведь надо авторитет держать. Он прокашлялся и спросил:

— Ты как меня нашел, Иван Федорович?

— А ну-ка еще раз, — будто не расслышал с первого раза, а потому наклонил ухо Ванюшка. Голос его был весьма недобрым, можно сказать, угрожающий голос.

— Я говорю, значит, Ванюшка, как разыскал меня?

— Вот теперь понял. Обыкновенно разыскал. Спросил в институте — сказали, здесь.

— Ну и хорошо, — заторопился Дмитрий. — Мы еще тут задержимся часика на полтора, а ты отдохни с дорога. Идем, я тебе ключ дам, он у меня в пальто, на вешалке. — И он потянул брата за рукав.

— Бывайте здоровы, хлопцы, — попрощался со всеми, помахав рукой, Иван Федорович. (Дмитрию показалось, что он помахал не рукой, а совковой лопатой.) — Коридоры-то как просеки: конца-края не видать, — уважительно отметил приезжий, когда они тронулись в путь. Чуть не у каждой двери он останавливался и неторопливо, даже нараспев, читал табличку на двери. А Дмитрий, сказать по совести, торопился спровадить брата: как бы какого конфуза не вышло.

— Орди-на-торская, — прочитал Иван Федорович очередную табличку и забеспокоился. — А что это за кабинет такой?

— Где? — поморщился Щукин-младший.

— Во, гляди! Орди-наторская.

— А, это! — легко отозвался Дмитрий, до конца еще не прогнавший свой шутливый настрой. — Ординаторская, брат, это где с покойников ордена снимают.

— Да вы что! Ополоумели тут в городе? — От возмущения Иван даже потерял дар речи. — Стоп! — остановил он сам себя и пристально посмотрел на Дмитрия. — Загибаешь ты что-то. У вас что, в орденах лечат?

— Нет, конечно, — решил не сдаваться Дмитрий. — Это для тех, кто попал в аварию или катастрофу.

— Ну это еще куда ни шло, — хоть с трудом, но согласился Щукин-старший.

С полкоридора они прошли молча. И спокойно бы дошли до гардероба, если бы не жадные глаза брата.

— Митяй, гляди! — В изумлении он за, мер у следующей таблички. — «Бокс» написано. Ха-ха-хаю Больница и бокс!

Зайдем, посмотрим.

Дмитрий, можно сказать, первый раз за эту встречу улыбнулся.

— Ну и темный же ты, Ванюшка! — сказал ни. — В жизни такой мудрый, рассудительный, авторитетный, а иногда посмотришь, как дитя. — И опять решил подтрунить над братом — Правильно, здесь «бокс». А рядом посмотри какой кабинет? Правильно: «Ухо, горло, нос». Да-к вот тут сидит такой колун, что если он тебя в этом кабинете звезданет, то после этого твое лицо на ухо, горло и нос раскладываются.

― Врешь! — не поверил Иван, но от двери не отступил. Только решительности в лице прибавилось.

— Да шучу, шучу я, — размагнитил брата Дмитрий. — Бокс — это палата для больных.

— Ну и написали бы, что палата. Че зря людям голову морочить? — он подхватил брата под руку, и они пошли дальше. — А ты знаешь, Митяй, за всю свою жизнь я ни разу в поликлинике не был. Не веришь? Ей-богу! Хвалюсь я сейчас налево и направо: Митяй, мол, наш скоро доктором будет. А про себя думаю: «А на кой ляд это нужно?» Вот если бы ты заведовал запчастями — цены бы тебе в наших краях не было!.. Нельзя переучиться-то? — с робкой надеждой поинтересовался Иван.

— Нельзя, Ванюшка. Да я и не соглашусь ни за какие коврижки.

― И то дело! — одобрил старший брат и, скользнув взглядом по очередной табличке, прямо остолбенел у двери. — Митяй! — жалобно воззвал он, — неужели и от этого лечат?

— От чего, от этого? — не понял сначала Дмитрий.

— От стоматологии.

— Как это?

— Да ты что, не помнишь? На току работал Гришка-стоматолог. Не помнишь? Как же ты! Его за то прозвали, что он в один раз мог сто матов из себя выбросить. Неужто забыл?..

— Помню, помню.

— Ну и как же от этого лечат?

— Сначала в бокс заводят, ну, а потом, если не поможет, в милицию сдают.

— Хватит заливать-то, а то ученый больно. Ты толком объясни.

— Стоматологи — это зубные врачи. Уловил?

— Уловил.

Вот, наконец, и гардеробная. Дмитрий взял из пальто ключ, вручил его брату, объяснил как проехать, пожал Руку…

— А все-таки, Митяй, я одну ошибочку засек.

— Какую?

— В слове ординаторская. Надо: орденаторская. — И он торжествующе посмотрел на младшего брата.

Укол

У Гали с утра было приподнятое настроение. Не просто хорошее, а приподнятое. Так бывает, когда что-то должно случиться. Галя в приметы не верила: ну, например, когда нос зачешется или ладошка. Смешно сказать, но есть и такие, которые в кошек верят. Перейдет киса дорогу, а ты стой, жди, чтобы кто-нибудь первым пересек кошачий маршрут. В общем, глупости это! А вот в приподнятое настроение Галя верила: сегодня случится необычное и обязательно приятное. Хотя, с другой стороны, что может произойти необычного и приятного у медсестры, которая на целые сутки уходит дежурить в инфекционное отделение?

Но так лили иначе, утречком Галя с особой тщательностью сделала прическу, самую малость подсинила веки и только для фона чуть-чуть оттенила алые губы черным карандашиком, а на щеке посадила аккуратную мушку-завлекалочку. Если бы Нинка ее увидела, то она бы сказала: «Ты сегодня, Галка, извини за выражение, как богиня».

По дороге на работу у Гали никаких происшествий не произошло, если не считать того, что какой-то двухметровый верзила чуть не наступил своими ластами на ее миниатюрную ножку. Таких надо по одному на дрезине возить, а не в общественном транспорте. Дылда, несчастный!

И в отделении ничего сначала не произошло. Галя приняла дежурство, расписалась, где положено, посмотрела в тетрадочку, кому какие лекарства положены, кому уколы и… Подменная вдруг без всяких эмоций объявляет:

— Галя в третью палату артист поступил. Балакин его фамилия. Слыхала про такого?

У Гали сначала в глазах стало темно, а потом разноцветные фигуры заплясали. Вот оно, предчувствие!

— Балакин?! Евгений Балакин! Боже мой! Слыхала ли я про Балашиха? А ты слыхала про Шаляпина, Смоктуновского?.. Вот кто такой для нашего Верхнепужнинска Евгений Балакин!

— Если он такая ценность, — сказала подменная, — ты бы хоть спросила, что с ним?

— Что с ним? Что с Евгением Балакиным? — вскричала Галя.

— Пищевое отравление. Спит он сейчас. Ну я пошла. Счастливого тебе дежурства!

Евгений Балакин лежал в отдельной палате. Галя вен издергалась, пока, наконец, начался утренний обход и она могла совершенно законно присоединиться к дежурному врачу. Балакин и на больничной койке выглядел, извините за выражение, как бог, и Галя с трудом сдержала себя, чтобы не зааплодировать, как это всегда с ней бывало, когда на сцене появлялся верхненужнинский кумир.

— Как себя чувствуем, Евгений Васильевич? — ласково спросила врач, присаживаясь на табуретку у изголовья Балакина.

— Спасибо, отвратительно, — хмуро отозвалась знаменитость и на чем свет стала поносить артиста Кустовского, который накормил Балакина протухшей севрюгой. — Я ведь перед тем, как закусить ей, — брезгливо говорил Евгений Васильевич, — говорю ему: «Кустовский, воняет», а он меня успокаивает: мол, она вторую неделю воняет, а я, как видишь, жив-здоров. Вот и закусил.

— А как же Кустовский?

— Что ему сделается? Он может хоть декорациями закусывать, — не то позавидовал, не то осудил Балакин.

В этот момент взгляд Балакина почему-то задержался на лице Гали. Впрочем, ясно почему. В глазах Гали посверкивали слезы, рука, обхватившая лацканы халата, была так сильно сжата, что стала белее материи, да и во всей галиной позе было столько решимости, что гнусный отравитель Кустовский, обладай он хотя бы зачатками телепатических способностей, должен был в этот момент купить билет на ближайший рейс самолета.

— Это паша медицинская сестра, — откуда-то издалека услышала Галя голос врача. — Зовут ее Галина Александровна.

— Очень приятно, — некстати сказала Галя и едва не протянула ладошку.

— Можно, я буду звать вас Галей? — совсем как на сцене попросил Балакин и лизнул медсестру глазами.

— Можно.

— Я думаю, через недельку мы вас поднимем, — заверила врач Балакина и кивком головы подала знак медсестре, чтобы та сопровождала ее дальше.

Балакину в палату занесли телевизор, подключили телефон, и поэтому Галя и думать-то не думала, что она увидится с артистом раньше того часа, когда ей полагалось разносить лекарства. А тут вдруг — бац! — над входом в третью палату замигала сигнальная лампочка. Это значит — звали ее, дежурную медсестру. Галя мельком посмотрелась в зеркальце, поправила шапочку и направилась к палате.

— Вызывали, Евгений Васильевич?

— Да, Галочка. Скукота у вас тут.

— А телевизор?

― Хм, телевизор, — хмыкнул Балакин. — Прокрутил три программы, и такое впечатление, что все ветеринары перешли на работу в телевидение. Посидите со мной, а?

— Но я ведь на работе.

— Полчасика хотя бы.

― Хорошо, — согласилась Галя и присела на краешек табуретки.

— Мне кажется, Галочка, мы с вами где-то встречались, — проникновенным, очень хорошо поставленным голосом сказал Балакин.

— Ну что вы, Евгений Васильевич! — засмущалась Галя. — Какие могут быть встречи у принца и золушки.

Это вырвалось так неожиданно и, наверное, глупо, что Галя тут же ладошкой прикрыла рот.

― Ой, извините!

— А вы, Галочка, не лишены… — Чего Галочка не лишена, Балакин так и не сказал, но зато так грустно и задумчиво посмотрел на девушку, что та, не будь при исполнении обязанностей, взяла бы и… и… и… позволила бы себя поцеловать. Да! В щечку!

— Вы были на последней премьере?

— Два раза. И еще на репетиции.

— Вот откуда мне знакомо ваше лицо! Ну и как вы находите мою роль?

― Я в средине третьего акта плакала и в эпилоге, — тихо призналась Галя.

— Эх, слышал бы это Матрасевич! — кулаком в ладонь ударил Балакин, и в глазах его полыхнули стоп-сигналы. — Ну ничего! Галочка, вы теперь на премьерах будете сидеть рядом с главным режиссером. Я об этом позабочусь. И не стесняйтесь своих чувств, Галочка: плакать так плакать, а если смеяться, то так, чтобы Мефистофель позавидовал. Нет, Галочка, вы явно не лишены. Ну, а вам известно, юная моя поклонница, что меня приглашают в Москву, во МХАТ?

— Да, — кивнула головой Галя, — я слышала, что вы прямо в лицо всем артистам сказали, что вас из Москвы телеграммами замучили. И только чувство патриотизма… Не уезжайте, Евгений Васильевич!

Балакин забарабанил пальцами по одеялу, выдержал приличествующую просьбе паузу и сказал:

— Ну ладно, я подумаю…

Как в тумане Галя вспоминает те минуты, когда артист Балакин стал рассказывать о своей чудовищно нелегкой творческой судьбе. Распределение ролей, репетиции, прогоны, гастроли…

— Аплодисменты, цветы — все это фигня, Галочка. Потому что за каждым хлопком в ладоши, за каждым лепестком розы — моя испарина, пот, ни с чем не сравнимый творческий нот. Который час? — без перехода, встревоженно спросил Балакин.

И только этот будничный «который час» вывел Галю из оцепенения. Молитвенно сложенные руки безвольно опустились на колени.

— Пять минут первого, — ответила она.

— А мне на двенадцать укольчик прописан. Но, я думаю, пять минут не страшно.

— Конечно, не страшно.

— Ох, и не люблю я эти уколы! — поворачиваясь на живот, пожаловался артист Балакин и чуть-чуть приспустил больничные штаны. — Потом неделю сидишь, как на еже.

Галя принесла шприц, отломила головку у ампулы и сделала укол.

— Ой, что это на лопатку попало? — спросил Балакин.

Ну не скажет ведь Галя, что это ее слеза капнула ему на спину…

Совесть

Жил человек. Не знал ни горюшка, ни забот. Работал. Получал, какую положено, зарплату. Однажды он заметил, что его сосед Пал Палыч палец о палец не ударит, а живет припеваючи. Человек полюбопытствовал: как это так? Наверное, жулик ты, Пал Палыч?

Пал Палыч оглянулся, достал из кармана деньги и прошептал:

— Возьми и помалкивай.

Человек повертел в руках деньги, пообещал:

— Буду молчать.

— А я не буду! — услышал он голос.

— Кто ты?

— Совесть. Иди в милицию и все расскажи. Человек думал-думал, а когда посчитал деньги, в милицию не пошел.

Совесть бесновалась всю ночь. Она бросала хозяина то в жар, то в холод — вскрикивала, больно стучала в грудь, словом, мучила. Чуть свет человек непечатно выругался и вернул деньги Пал Палычу:

— Совесть не позволяет.

— А ты ее заглуши. — Как?

— Стопкой!

После пятой стопки Совесть и впрямь заглохла. А утром человек понял, что Совесть теперь ни за какие деньги не назовешь чистой.

И что удивительного! Чем рьянее человек помогал Пал Палычу, тем слабее был ее голос. А если Совесть порою и пробовала орать благим матом, человек ее — стопкой, стопкой, стопкой…

Впрочем, это случалось все реже и реже. Совесть — грязная, как сто чертей — сама приходила к человеку и требовала:

— Заглуши!

Человек наливал стопку, еще одну, еще… А потом, обнявшись и обливаясь слезами, они вспоминали доброе старое время, когда чистыми ходили, уважаемыми.

Вскоре Совесть куда-то запропастилась. Человек поискал ее, поискал, плюнул и сказал:

— Проживу без нее!

И вот ведь, что странно. Об этом все узнали. Потому что когда человек показывался на улице, люди останавливались и говорили своим спутникам:

— Это тот самый, что совесть потерял…

Самый дорогой подарок

Аксакал приехал в субботу, к вечеру. Машина с шашечками по бортам затормозила прямо у подъезда, и шофер сказал:

— Это здесь. С чемоданчиком помочь?

Старик не издал ни звука, распахнул дверцу и степенно, заложив правую руку за спину, направился к подъезду.

— Ишь, какой гордый! — удивился шофер, но тем не менее подхватил чемодан и засеменил следом за пассажиром.

На площадке третьего этажа старик костяшками пальцев постучал в ближайшую дверь. Дверь распахнулась, и перед аксакалом, вытирая фартуком руки, предстала миловидная женщина.

— Здравствуй, айналайн!

— Здравствуйте, ата, — женщина поклонилась. — Проходите, пожалуйста, в комнату.

— Алдан, к нам гость! — крикнула опа.

— Здравствуй, сынок, — сказал старик и протянул руку.

Алдан почтительно пожал ее и посторонился, пропуская в комнату старика и шофера. Шофер поставил чемодан и сказал:

— Два шестьдесят.

Старик был на редкость немногословным. Когда Алдан предложил ему сесть за кухонный стол, гость поднял глаза и парень смутился.

— Извините, ата. — Алдан с кушетки сбросил на пол ковер, из кладовой извлек низенький столик, из подушек соорудил удобное сиденье и сказал:

— Сейчас будем пить чай.

Старик чуть поласковее посмотрел на Алдана и, покряхтывая, расположился у столика. Алдан бросился на кухню.

— Кто это? — спросил он у жены. Бахыт удивленно воззрилась па Алдана.

— Я думала, это твой родственник, — ответила опа и сразу предложила — А ты спроси у него?

— У нас это не принято. Гость — самый дорогой человек, прими его и слушай, что он пожелает сказать.

— М-да… Он, наверное, из твоего аула. Неужели ты не помнишь?

— Мой аул стал райцентром. Откуда мне знать всех стариков?! Я думаю, кто-то из наших дал ему адрес. Значит, он родственник. Заложи мясо в кастрюлю, я пойду к гостю.

Аксакал, скрестив ноги, величественно возвышался над столиком.

— Сейчас будет чай, ата.

— Рахмет.

— Здоровы ли ваши дети, внуки?

— Рахмет.

— Наш аул сейчас, наверное, очень красивый?

— Красивый. — Старик прикрыл глаза, давая понять джигиту, что его расспросы утомительны.

Алдан тихо ретировался на кухню.

— Не старик, а монумент, — вздохнул он.

Потом они пили чай. Бахыт и Алдан, развлекая старика, рассказали о своей работе, о своих планах. Старик изредка кивал головой, мудрющими глазами посматривал на молодых хозяев и вдруг спросил:

— Почему я не вижу детей? Бахыт ответила:

— Агай, у нас одна дочка, и сейчас она у моей мамы. Старик долго выдерживал паузу, мало заботясь, что молчание тягостно, и наконец проговорил:

— У нас в ваши годы было восемь детей.

— Так тогда было другое время! — оживился Алдан и словно наткнулся на взгляд аксакала.

― Я хочу спать, — сказал старик.

Слово гостя — закон. Алдан хотел было вслед за кушеткой вынести на кухню и телевизор, но почему-то не решился. А спать было еще совсем рано.

— Как думаешь: надолго он? — спросила Бахыт.

— По-моему, пока у нас не будет восьми детей.

— Ойбой? — У Бахыт было не то настроение, чтобы оцепить юмор мужа.

Ночь, в общем-то, прошла спокойно, если не считать, что в три часа гость снова пожелал чаю. И это было почти кстати, потому что Алдан выложил аксакалу план на воскресенье. Аксакал одобрил его одним словом: жаксы.

Это был удивительный день! Благодаря гостю, Алдан и Бахыт побывали в самых расчудесных уголках города: на такси «покорили» Медео, на канатной дороге — Кок-Тюбе и вконец ублажили старика, когда пообедали в белой юрте.

К дому подъехали в сумерки. Пока Алдан рассчитывался о шофером, гость и Бахыт скрылись в подъезде. Тут к такси подбежал Максут из соседнего дома.

— Привет, Алдан, — сказал он. — Машина освободилась?

— Что за спешка? — спросил Алдан.

― А! — Махнул рукой Максут, — вторые сутки родственника встречаю, а он как провалился. Телеграмма есть, а старика нету.

― Старика? — насторожился Алдан. — А ты его в лицо знаешь?

— В том-то и дело, что нет. Вчера приехал на вокзал, а там этих дедов, как в мечети. Может, в телеграмме напутали?

— Подожди, Максут. К нам вчера приехал один старик. Мы, честно говоря, его не ждали, но ты ведь знаешь наш обычай: самый дорогой подарок — гость. Может, это твой аксакал?

— А как я узнаю, что мой?

— Спроси его.

— Ты что, с ума сошел?! — вдруг взъярился Максут. — Разве у гостя спрашивают, зачем он приехал?

— Ну и что ты предлагаешь?

Максут поскреб пятерней затылок и сказал:

— Ладно, заберу старика. Теперь задумался Алдан.

— А вдруг это мой аксакал? — вслух засомневался он.

— Но ты ведь его не ждал?

— А твои гости всегда по телеграммам приезжают? — Алдан сам подивился изяществу этой мысли.

— Нет, конечно. И все-таки, я думаю, это мой старик. Алдан резко воспротивился:

— С чего ты взял? Ведь ты его и в глаза не видел. Теперь я уверен: это мой старик.

— А тогда куда мой девался?

— Откуда мне знать? Ищи!

— Нет, это мой старик. Давай его сюда!

— Не отдам. Он — мой.

— Нет, мой…

Долго еще будут препираться джигиты, и едва ли они установят истину. Оставим их, читатель. Аксакалу от этого не будет хуже. Так ведь?