Марта Морель — шпионаж с парашютом

В 1920 году в Париже целую бурю возмущения против Германии подняла история с раскрытием шпионажа. Французская пресса и общественность, ею руководимая, были абсолютно убеждены в том, что в лице одной женщины и троих мужчин удалось изловить германских шпионов и раскрыть целую агентурную сеть.

Это общее негодование дошло до своего пика во время следствия, когда совершенно неожиданно оказалось, что арестованные были вовсе не германскими, а английскими агентами, стратегической задачей которых было проникновение в военные тайны дружественной державы.

Негодование сменилось затем глубоким смущением. Завязалась серьезная дипломатическая переписка, в результате которой все это дело пришлось замять в интересах сохранения дружественных отношений между обеими странами.

Английский шпионаж во Франции обратил свое исключительно пристальное внимание на проникновение в тайны ее авиации, и, когда дело замяли, чтобы не возбуждать серьезных политических осложнений, французское правительство официально заявило, что все это не что иное, как «блеф и шутка».

Истинная же подоплека всей этой весьма неприятной для обоих государств истории состояла совсем в другом. Но обо всем по порядку.

В небольшом французском городе после войны жил некий служащий по фамилии Морейль. Доходы его были весьма ограниченны, и поэтому Морейль был очень бережливым. Человек крутого характера, он чрезвычайно строго, как говорится — в ежовых рукавицах, держал своих детей и жену.

Больше всего хлопот и забот доставляла ему дочь Марта, девочка выдающейся красоты, крайне привлекательная, с прелестной стройной фигурой. По мере взросления она доставляла строгому отцу все больше горя. Он совершенно не знал, что с ней делать. Его экономный образ жизни, тяжелый режим шли совершенно в разрез с жизнерадостной натурой девушки. Вечные попреки отца, ограничения ее невинных девичьих радостей сделали то, что жизнь в семье стала ей казаться настоящим адом. Постепенно ее склонности и характер стали приобретать черты сумасбродной, экзальтированной мечтательности.

Уже с пятнадцатилетнего возраста вечные сцены с отцом ей донельзя надоели. Всеми силами она старалась избавиться от этой удушливой атмосферы семейной скуки. Но так как она хорошо знала, что отец никогда не выпустит ее из-под своего строгого надзора, у нее родилась фантастическая идея.

Ей вздумалось уйти в монастырь, она даже решила стать монахиней и потому неожиданно стала чрезвычайно набожной. В конце концов ей удалось-таки убедить отца отдать ее в одну монастырскую школу, где она должна была и жить. Не видя лучшего исхода для этой непокорной, взбалмошной и слишком живой девушки, доставлявшей ему всю жизнь только одни заботы и огорчения, отец отвез Марту в монастырскую школу.

Но пробыла она на новом месте всего три дня. Поняв, что она попала, что называется, из огня да в полымя, из сурового семейного режима в еще более мертвящую атмосферу монастыря, бедная девушка сбежала оттуда и приехала в Париж.

Известно, что ждет в этом городе соблазнов молоденькую и хорошенькую девушку без гроша в кармане, не приспособленную к труду прислуги… В лучшем случае такие барышни становятся, благодаря своей внешности, моделями для художников.

Марта так и сделала. Она стала позировать и в скором времени написала отцу письмо с уведомлением, что она открыла в себе большой талант художницы. Отец, особенно скептически отнесшийся к «высокому призванию» своей дочери, полетел в Париж. Но ее там уже не застал — ее квартира оказалась пустой. Марта уже давно с двумя знакомыми художниками, таскавшими ее действительно как модель с собой, путешествовала по всей Франции, и о существовании ее в живых отец узнавал лишь по цветным открыткам, получаемым им из разных городов страны.

Марте такая кочевая жизнь пришлась очень по вкусу, но однажды оба художника решили, что у их модели было одно опасное для их независимых характеров качество: она оказалась слишком привязчивой. Никто, раз сошедшийся с ней близко, не мог рассчитывать скоро от нее отвязаться, и, когда художники наконец с ней расстались, она очутилась в самом безвыходном положении: никто ее больше в качестве модели уже не пригласил.

Она бросилась туда-сюда в поисках работы, одно время была сиделкой в клинике доктора Рабиновича в Нейи, под Парижем, но в скором времени бросила и эту службу, между прочим сообщив при этом отцу, что она теперь занята «изучением медицины», и затем стала без всякого дела посещать бары и кафе Парижа в поисках своей судьбы…

Однажды, после обеда, она сидела в одном кафе. Неожиданно к ее столику подошел и вежливо попросил разрешения присесть очень приличного вида господин с красивой, слегка седеющей шевелюрой. И седина эта очень шла к его загорелому лицу. Он, казалось, кого-то ожидал и от скуки уткнулся в газету. Потом он отложил ее в сторону, и Марта Морейль просто из любопытства с ним заговорила.

Скоро между ними завязался очень оживленный разговор. Под влиянием участливого интереса, проявленного незнакомцем к ее судьбе и вызванного, в свою очередь, ее, видимо, подавленным состоянием духа, причиной которого были стесненные материальные условия, Марта поведала ему всю свою жизнь и прибавила, что теперь решительно не знает, что ей делать, где и какую работу искать.

Пожилой господин оказался сторонником нравственных взглядов на жизнь и высказал твердое убеждение, что решительно каждый человек должен прежде всего деятельность свою согласовать со своим призванием, если хочет, чтобы труд его был радостным и успешным.

— Какое же ваше призвание, к чему вы чувствуете особое влечение? — спросил он, в конце концов, свою хорошенькую собеседницу.

Марта, не задумываясь долго, ответила, что склонна, скорее всего, стать большой художницей или артисткой и что именно к этому она чувствует призвание и, кажется, некоторые способности. Пожилой господин выразил пожелание помочь ей и назначил ей свидание на другой день в том же кафе. Когда они вновь встретились, он сделал ей предложение… начать полеты с парашютом. В 1920 году на подобного рода полеты смотрели еще как на дело очень рискованное, и посвящавшие себя им зарабатывали хорошие деньги.

Марте было все равно, и она согласилась. И вскоре пожилой господин, видимо, очень состоятельный, стал посвящать ей все свое свободное время. Он стал посещать с ней самые дорогие рестораны, которые до сего времени девушка знала лишь по вывескам и витринам. В продолжительных беседах новый знакомый заверил Марту, что предстоящее занятие позволит ей заработать так, что впоследствии она станет вполне обеспеченной на всю жизнь.

Марта поинтересовалась, почему ее ожидают такие блестящие перспективы, и узнала, что ее новый друг, человек с разносторонними способностями и специальностями, очень интересуется численностью французских военных аэропланов, номерами и составом эскадрилий, протяжением и окрестностями военных аэродромов и в особенности станциями беспроволочного телеграфа, получающими сообщения с находящихся в воздухе аэропланов. Уговорить Марту попытаться собрать эти сведения и помочь своему щедрому другу не представляло большого труда.

Так она стала своего рода «артисткой-эквилибристкой», получила из Англии великолепный, прочный парашют и в один прекрасный день начала свои полеты с высоты.

Для этого был нанят частный аэроплан. Марта с замиранием сердца села в него. Летчик кружил над местом спуска, по крайней мере, полчаса, пока девушка справилась с одолевавшим ее страхом. Наконец она спрыгнула, парашют развернулся, и она благополучно приземлилась под бурные овации собравшейся толпы зрителей.

В течение следующей недели ей пришлось так прыгать с аэроплана двенадцать раз, и тогда, следуя своей неизменной привычке, она опять послала своим родителям открытку с уведомлением, что стала теперь «летчицей».

Черед неделю друг и покровитель Марты, так и не сообщивший ей своего имени, предложил девушке заглянуть в магазин радиотоваров, находившийся на улице Сюрень, вблизи собора Маделэн.

Утром следующего дня, зайдя в магазин, Марта застала там кроме своего старого друга еще двух незнакомых мужчин. Как выяснилось впоследствии, все трое были англичанами. Так друг Марты именовался Вильямом Фишером и являлся агентом английской разведки. Резидентом и руководителем дела был некто Генри Литер, выдававший себя за инженера, а на самом деле офицер действительной службы английских войск. Третьим был Оливье Филиппе, тоже английский унтер-офицер. Литер был директором дела, Филиппе, — бухгалтером, Вильям Фишер — упаковщиком. Это различие в социальном положении всех трех лиц не мешало всем им одеваться с иголочки и быть друг с другом на самой короткой ноге.

За завтраком Марту попотчевали превосходным вином и провели беседу, за которой коротко и определенно, чисто по-английски, объяснили, что она, пользуясь своим реноме бесстрашной эквилибристки-парашютистки, должна побывать на всех французских аэродромах и основательно с ними ознакомиться. За это ей предложили 1200 франков в месяц содержания и уплату всех ее расходов, как путевых, так и случайных. Ей вручили два великолепных фотографических аппарата и тотчас же экзаменовали в умении обращаться с ними. Экзамен она выдержала блестяще, к великому удовольствию своих новых шефов.

И уже через пару дней Марта приступила к активной работе агента.

Для выяснения тайн французской военной аэронавтики Марта не раз обращалась к давно проверенному средству, популярному не только у женщин-агенток, — постели. Она легко сходилась с мужчинами и стала близкой подругой нескольких летчиков. Иногда она ночевала у них и крала технические книги, служебные приказы и разные бумаги, словом, все, что попадалось под руки и что, по ее мнению, относилось к тайнам военно-авиационной деятельности. Материалы эти она тотчас же приносила в магазин, за что ее осыпали деньгами.

В Назэре французская авиация испытывала в то время новый гидроплан. Марта Морейль отправилась туда и сфотографировала все, что было можно. Потом ее послали в Бордо осмотреть склады бензина и масла. На одном авиационном празднике она опять спускалась на парашюте и во время взлета на аэроплане, за спиною ничего не подозревавшего пилота, занималась фотографированием гавани тамошней военной авиации. То же самое, непосредственно друг за другом, делала она и в Циери, Гиере и Сен-Рафаэле. Снимки она скрывала в двойной подкладке своего манто. Чтобы не возбуждать подозрений, свою парижскую квартиру она оставила и все время разъезж ала по пансионам небольших курортов Средиземного побережья, там же получая директивы от своих шефов из «радиоторговли».

Вскоре поручения ей стал давать уже сам директор Литер. Он посылал ей письма, представлявшие собой лишь листы чистой бумаги: после обработки их известным химическим веществом проступал текст написанного. Это химическое вещество долго было неизвестно французской разведке, в руки которой попадали некоторые их этих писем, так что она не могла ознакомиться с их содержанием.

Марта жила на французской Ривьере, когда вдруг получила подробное письмо с уведомлением своих шефов, что, по всей видимости, их стали подозревать в чем-то и установили слежку. Они предупреждали, что под подозрением, по всей вероятности, может оказаться и она. Ей советовали во что бы то ни стало бежать из Ривьеры.

Марта решила, что все-таки еще успеет через Париж уехать в Кале, а оттуда в Англию, но для этого ей надо было непременно увидеться с Литером: денег у нее едва хватало на билет до Парижа.

Она села в парижский экспресс и, одна в купе, занялась разборкой наскоро сложенных чемоданов. Все документы, фотографии и бумаги, которые, по ее мнению, могли ее скомпрометировать при возможном обыске в столице, она, не доезжая Авиньона, разорвав, выбросила в окно вагона.

К несчастью ее, в ту ночь было тихо, клочки бумаг так и остались на пути, где их через несколько минут подобрал, просто из любопытства, ремонтный рабочий, как назло во время войны служивший сержантом в действующей армии. При первом же взгляде на обрывки он понял, что они, обрывки, касаются военных тайн.

Рабочий немедленно отправился с ними на станцию, где тоже, словно нарочно, в буфете сидела группа высших чинов армии и между ними даже один представитель французской контрразведки. Последний знал, что Марту Морейль уже подозревают в шпионаже, и, когда рабочий положил перед ним свою находку и между разорванными, по всей вероятности недостаточно мелко, клочками он нашел обрывок какого-то отдельного счета на ее имя, сомнений у контрразведчика больше не было, тем более что из обрывков ему удалось восстановить один тайный военный приказ.

Тотчас же по телефону, еще до прибытия поезда в Париж, он отдал распоряжение арестовать Марту.

После ареста на перроне вокзала она во всем созналась и выдала имена своих соучастников.

Допрашивавший ее офицер только покачивал головой: эту девушку он находил очень странной, ни лгать, ни пытаться скрыться она, видимо, не имела ни малейшего намерения: таких шпионок, которые бы сразу выдавали своих сообщников, в его практике ему еще встречать не приходилось. После того как она ответила на все вопросы, ее отвезли в следственную тюрьму. Врач этой тюрьмы, тотчас же посетивший Марту, вызвал по телефону офицера и заявил ему, что арестованная — редкий экземпляр истерички.

Марта потребовала бумаги и написала своим родителям, что она теперь занимается политикой и что в настоящую минуту на время находится под арестом, так как в ее руках случайно сосредоточились «тайные нити сложных политических проблем»…

По «наводке» Марты арестовали и троих англичан. Их радиоторговлю обыскали, но не нашли ни одной компрометирующей их бумаги. Французская контрразведка командировала тогда в Лондон своего агента, которому удалось выяснить, что англичане эти были: двое — военные действительной английской службы и третий — некий агент разведки. Далее было установлено, что радиоторговля имела в среднем не больше трехсот франков в месяц оборота. Все трое с этих доходов не могли вести такую широкую жизнь и притом еще содержать особую секретаршу, которую власти вскоре выпустили из-под ареста.

Но самой серьезной уликой против этих троих агентов было показание владельца одного бара, который заявил, что директор радиоторговли Литер всю свою корреспонденцию получал не на имя своей конторы, а по адресу бара, и привел целый список адресатов, на имя которых приходили письма.

Англичане решительно вначале все отрицали, энергично защищаясь и не сознаваясь в занятии шпионажем, но ничего не могли возразить против неопровержимых доказательств их принадлежности к действительной службе в рядах английской армии.

Когда правительства обеих стран пришли к соглашению замять это неприятное для них обоих дело, шпионка Марта Морейль оказалась для безболезненного улаживания этого инцидента самым серьезным препятствием: ее словно обуяла фанатическая ж аж да откровенности; своими разоблачениями она исписывала целые кипы бумаги. Когда однажды ее вели на допрос по двору суда, где столпились парижские репортеры, ожидавшие ее прихода, Марта, узнав, что это журналисты, сказала:

— Прошу вас по возможности хранить молчание о моем серьезном деле, чтобы не позволить скрыться главным виновникам…

Дело становилось до такой степени скандальным, что его наконец прекратили. И когда кто-нибудь напоминал о нем Виктору Эрве, он только с отвращением фыркал и цедил сквозь зубы: «shoking».

Когда Марту выпустили из тюрьмы, она объехала все редакции в поисках экземпляров тех старых газет, где что-нибудь о ней говорилось. На последние деньги она купила объемистый конверт и, вложив туда все газетные вырезки, отослала их своим родителям.

Загрузка...