Заорав от страха, я вскочил с кровати, схватил пистолет, пригоршню круглых резиновых пуль и побежал вниз.

Спустившись, осторожно включил свет ближайшей лампы и похолодел.

В окне рядом со столом, между шторок виднелось белое, как бумага, лицо. Мне показалось, что оно улыбалось, хотя назвать этот оскал улыбкой можно было лишь с большой натяжкой.

- Сдохни, сука! – закричал я, стреляя в окно.

Зазвенело разбитое стекло, в окошко ворвался ветер, колыхая шторки, и лицо исчезло.

«Нужно срочно звонить Петру! Пускай приезжает и забирает меня отсюда!» – пронеслось в голове. Нервы мои сдали. Я просто не мог дальше игнорировать всё, что происходило в этом доме.

Вспомнив, что мобильник остался на втором этаже, я схватился за перила, чтобы подняться по лестнице и в этот момент наверху громко хлопнула дверь, и раздался совершенно жуткий хриплый смех.

На мгновение ужас сковал меня. Прижавшись липкой от пота спиной к стене, я отчаянно соображал, как поступить. Как бы то ни было, мобильник нужно было взять.

Пытаясь унять дрожь, я поднялся наверх и осторожно приоткрыл дверь.

Окно было открыто.

Бросившись к одежде, сложенной на стуле, я достал из кармана мобильный телефон. Нажал кнопку, чтобы удостовериться в том, что он включён. Экран не зажёгся, но из мобильника раздался громкий хрип, сменившийся мерзким хохотом. Вздрогнув, я выронил телефон из рук. В этот момент створки окна с шумом закрылись, отчего одно из стёкол треснуло. Поддавшись панике, я выбежал из комнаты и помчался вниз, едва не оступившись на лестнице. Стараясь не смотреть в разбитое мной окно, подбежал к двери, снял с крючка ключи, судорожными движениями открыл оба замка и, как был – в трусах и футболке, выскочил во двор.

Отбежав на некоторое расстояние от дома, крутясь как волчок и держа палец на курке, заорал, срывая голос:

- Иди сюда, гнида, иди падаль, тебе хана, тварь! Я тебя похороню, мразь!

С минуту я стоял так, озираясь по сторонам. Никто не выходил ко мне. В окнах первого этажа я не заметил никакого движения. Всё было так, словно ничего не произошло. Стрекотали сверчки, шумели деревья и лишь где-то вдалеке снова послышался протяжный вой. И тут я увидел свет в гараже. Он выбивался из щели под воротами.

Набравшись мужества, я, осторожно ступая потяжелевшими от нервного истощения ногами, медленно подошёл к гаражу. Вновь заряженный пистолет держал наготове. На воротах и на двери, так же как и днём, висели замки. Оглядевшись, я достал ключи из кармана и открыл дверь в воротах. Просто хотел убедиться в том, что там никого нет, и что свет включённым случайно оставил именно я, когда уходил копать червей для рыбалки.

Мне казалось, что сердце выдаёт меня с головой, так оно колотилось в груди.

Сделав шаг, я встал на пороге гаража и остолбенел.

На стенах, дальней и боковой слева, в нескольких местах, чем-то большим и острым было нацарапано:

«Сдохни, сука!», «Иди сюда, гнида!», «Тебе хана, тварь!», «Я тебя похороню, мразь!».

Накатила какая-то дикая усталость и немного закружилась голова. Я попытался собраться, чтобы не потерять сознание от ужаса и в этот момент спиной ощутил жуткий, пронизывающий до костей, холод. Как будто прислонился к холодильнику.

Сглотнув, медленно повернулся.

Прямо передо мной, в воздухе, немного возвышаясь над землёй, висел полупрозрачный, светло-серый мужчина, и, склонив голову набок, будто изучая, смотрел на меня белыми зрачками. Словно во сне я принялся опустошать магазин травматического пистолета. Раздавались хлопки, пули не причиняя вреда, прошивали призрака насквозь и исчезали в ночной тьме позади него.

Раздался еле слышный, низкий, леденящий душу, смех.

Убедившись, что от пистолета нет никакого проку, я бросил его на пол и попятился назад, ступнями ощущая холодный цемент.

Дверь гаража, лязгнув металлом, резко захлопнулась перед моим лицом.

Через секунду погас свет. Нащупав в темноте грабли, я вцепился в них обеими руками и, держа перед грудью, готовый в любой момент ударить, отступил к поленнице, прижавшись к ней спиной. Со всех сторон, слышался, похожий на шипение, мерзкий шёпот.

Я натурально сходил с ума от ужаса. Он вцепился мне в горло, не позволяя сглотнуть, и снова едва не лишил сознания. Тело била крупная дрожь, я еле стоял на ногах и лишь отчаянно молился об избавлении от этого кошмара.

Дверь медленно открылась, позволяя толике света проникнуть в гараж.

Не знаю, откуда взялись силы, но бросив грабли на холодный пол, я выскочил во двор и побежал по старой дороге. Босыми ногами наступал на острые камешки, бежал по шелковистой влажной траве, спотыкался о кочки, падал, поднимался и снова бежал. Столько, сколько мог. Только бы прибежать к людям, только бы добраться до посёлка, да что там, хотя бы до шоссе! Когда дыхание перехватило, без сил рухнул на что-то мягкое.

Немного отдышавшись, с ужасом понял, что лежу на цветочной клумбе позади дома. Скосив глаза вбок, увидел приближающееся сероватое свечение. Поднявшись в каком-то безумном отчаянии, я посмотрел на плывущего в мою сторону призрака.

В руках он держал косу с обломанным лезвием.

Создавалось впечатление, что она просто плыла по воздуху в серебристой дымке, напоминающей мужчину.

- Не надо… – прошептал я пересохшими губами, когда увидел, что призрак замахнулся, а глаза его вспыхнули ярко-фиолетовым огнём.

Скривившись от острой боли, пронзившей грудь, я схватился за сердце, упал в цветы и забился в агонии.

*

Лысеющий мужчина лет сорока пяти, в рубашке поло, цветастых шортах и шлёпках, поставив удочки рядом с дверью, прошёл в дом и развалился в кресле.

- Я так понимаю, ты сюда ненадолго… – сказал я.

Мужчина вздрогнул и прислушался. Затем встал с кресла, внимательно посмотрел в сторону лестницы и попятился к выходу.

Немного постояв, распахнул дверь, выбежал на террасу и закричал сидевшей у костра жене:

- Лиза! Лиза!

- Серёж, ну что ты кричишь? Нельзя подойти и спокойно сказать что ли? – лениво отозвалась супруга, повернув голову в сторону мужа.

- Лиза, там какой-то непонятный звук! Знаешь, словно шепчет кто-то… Так – «тштшш»…

- Ой, да мыши, наверное…

- Какие на фиг мыши?! Говорю тебе – на шёпот похоже…

Смеркалось.

Твари

Твари

Ну что мне стоило послушать Юльку и одеть старую, но тёплую дублёнку! Франт, блин, фальшивый. Стой теперь и мёрзни.


– Электричка двадцать тридцать восемь бубубубубубубубубубу и проследует бубубубубу часов двенадцать минут.


Ну и что это было? Неужели так сложно отрегулировать звук у этой долбанной…


– …тридцать восемь, – я ссутулился, и повернул голову в сторону звука, прислушиваясь. Безрезультатно, – бубубубубу часов двенадцать минут.


Вот толку от повторения, если так же непонятно, как и в первый раз?!


Кроме меня на станции мёрзли ещё несколько человек. Ближе всех – женщина в пуховом платке. Она, пританцовывая, покачивалась из стороны в сторону и постукивала кожаными сапожками друг об друга.


– Простите, вы не подскажете, что они там сказали?


– Точно не поняла, – отозвалась она, – но вроде бы перенесли электричку на полчаса.


– Тьфу ты, ё… – не удержался я.


– Ой, не говорите, творят, что хотят.


Дрожащими пальцами я достал сигарету и зажигалку, несколько раз почиркав, закурил, и принялся бродить туда-сюда по платформе.


Блестящие звёзды на чёрном небе, тускло-оранжевый свет фонарей, лай собак где-то поодаль, огни магазинов за бетонным забором, скрип снега под замёрзшими ногами и клубы дыхания, вперемешку с сигаретным дымом – подмосковный зимний вечер на станции во всей красе.


В кармане куртки завибрировал мобильник. Пока я, дрожа от холода, выковыривал его несгибающимися пальцами, сигнал прекратился. Посмотрел на экран. Юлька. Беспокоится, наверное. Я набрал её номер и услышал безэмоциональный женский голос, сообщивший о том, что на счёте недостаточно средств.


Вот всё через задницу.


В Кубинке я бывал нечасто. Обычно наоборот – мой друг и коллега по работе, живущий здесь в пятиэтажном доме, построенном финнами и похожем на порядком выцветшую игрушку, приезжал ко мне в Москву. Он предложил проводить меня до станции, но я отказался – не хватало ещё, чтобы он ради того, чтобы скрасить мне десять минут ходьбы, бродил туда-сюда по морозу. Не девушка же я, в конце-то концов.


Наконец вдали появился свет и послышался гул приближающегося электропоезда.


Опять забубнил громкоговоритель. Даже не стал прислушиваться – ну его на фиг, всё равно ничего непонятно.


Немногочисленные люди подтянулись к краю платформы, я последовал их примеру.


Через несколько секунд, вместе с пенсионером и девушкой, вошёл в пустой вагон и уселся на холодную деревянную скамейку. Электричка тронулась и мы поехали.


Сняв перчатки, я с минуту потирал красные ладони, затем устроился поуютнее, закрыл глаза и немного отогревшись, под мерный перестук колёс, заснул.


Не знаю, сколько продремал. Но когда проснулся, понял, что дрожу от холода.


Вагон был пуст.


Я протёр рукавом куртки дырочку в изморози на окне и некоторое время, тщетно всматриваясь в черноту, пытался понять, где еду. Белорусский вокзал был конечной остановкой, я не переживал, что проеду его, просто хотелось понять, где нахожусь. Через мутное стекло разглядел лишь мелькающие огоньки и решил, что проезжаю где-то между Голицино и Одинцово.


Услышав грохот отодвигаемых дверей позади себя – машинально оглянулся.


В вагон вошли двое молодых людей, лет двадцати – двадцати пяти, маргинальной внешности. Один из них громко захохотал, затем выругался матом и предложил спутнику присесть.


Места они выбрали прямо за моей спиной.


Уже одно это меня напрягло. Но демонстративно пересаживаться желания не было, а менять вагон, в котором уже нагрел местечко, хотелось и того меньше. Тем более, что я снова потихоньку пригрелся.


– У тебя осталось чё? – услышал я хриплый, может пропитый, а может простуженный, голос.


– Неа, тока пивас. Да забей, приедем – затаримся, – ответил второй.


– Ну дай тогда пивка хлебнуть. Ага, пасиб. Ты чё встал-то? Куда намылился?


– Курить, ёмарот.


– Да кури тут, йопт. Баб тут вроде нет, ментов тоже. Верно? – последнее слово, судя по повышенному голосу адресовано было уже мне.


Я не отреагировал.


На плечо легла тяжёлая рука, я резко обернулся.


– Чё ты дёргаешься, йопт? – сказал парень, но руку убрал.


– Что надо? – спросил я.


– Опа. Ты чё борзый такой?


– Что хотел, говорю?


– Мы тут покурим. – Не вопрос. Утверждение.


– Курите, мне-то что.


Я встал, набросил на плечо сумку и, не оборачиваясь, прошёл в тамбур. Электричка замедляла ход. Сейчас будет остановка. Мой выход бегством не выглядел и со стороны, как я понимаю, был вполне уместен.


На какой-то пустой и незнакомой мне станции, я вышел на платформу и тут же зашёл в соседний вагон. Двери закрылись, я прислонился спиной к щитку и закурил. Через несколько минут, бросив окурок в щель между полом и дверьми, открыл двери вагона и остолбенел.


Прямо по центру, между рядов сидений, спиной ко мне сидела какая-то жуткая тварь.


На первый взгляд – огромная фиолетовая собака в человеческий рост, если встанет на задние лапы, с красным, в жёлтую крапинку, хвостом-веслом, напоминающий бобровый. Я попятился назад и отпустил дверь. Она с шумом ударила по другой и эта тварь обернулась. Если так можно выразиться, конечно. Потому что там, где по идее должна была располагаться морда – я увидел лишь ровный овал сиреневой кожи, без глаз, носа и рта. Тварь встала, и я заметил человеческие останки в луже крови у её лап. Как я понял – почти полностью съеденный человек. Шерсть на груди твари была в крови.


С размерами я явно погорячился. Существо оказалось как минимум на полметра выше. Мне казалось, что треугольной головой, плавно переходящей в плечи, она почти касалась ламп на потолке.


Спиной я почувствовал ручку, резко обернулся, ухватился за неё и попытался открыть дверь в проход между тамбурами. Безрезультатно. То ли закрыто, то ли заело. Я моментально вспотел от ужаса и отчаянно пытался сообразить, как поступить. Повернувшись, я увидел, что тварь направилась в мою сторону.


Всем весом я навалился на ручку и принялся судорожно тянуть дверь на себя.


Судя по звукам за моей спиной, тварь приближалась.


В окошке двери я увидел, что дверь с другой стороны открыл один из тех маргиналов, с которыми я несколько минут назад ехал в одном вагоне. Вероятно, он услышал звуки.


– Открой эту дверь! – заорал я.


– Что? – еле слышно донёсся хриплый голос.


– Открой эту грёбаную дверь!


– Самому слабо что ли?


– Ты, придурок, пни по двери, её заело на хрен! Я держу ручку!


Мне казалось, что я уже ощущал дыхание этой твари промеж лопаток.


Парень с той стороны сильно ударил по двери. Безрезультатно.


Из-за паники, охватившей меня, сложно было сосредоточиться на других вариантах действий, если таковые вообще существовали.


– Пинай грёбаную дверь! Пни сильно, твою мать, грёбаный слабак! – орал я.


Волосы на затылке полезли на лоб, когда я услышал шум отодвигаемых дверей позади себя.


И в этот момент парень пнул так, что дверь распахнулась и я отлетел в сторону, повиснув на ручке. Метеором я вбежал в проём и захлопнул дверь за собой.


– Ты чё творишь-то, йопт?! – набычился парень, затем посмотрел в окошко за моей спиной. Уж не знаю, что он там разглядел, но брови его поползли вверх и он только и смог выговорить:


– Твою-то мать…


Раздался страшный удар, от которого немного погнулась дверь, что я так долго пытался открыть.


– Какого хера ты встал, олень! Сматываемся отсюда, живее! – заорал я на вытаращившего глаза, оцепеневшего маргинала.


Он медленно кивнул, не меняя выражения лица, развернулся и помчался в вагон. Нужно ли говорить, что я не отставал?


Сидевший в вагоне спутник моего неожиданного спасителя, резко встал и, подняв брови, спросил:


– Чё случилось, Паш?


Паша, притормозив, вытер ладонью лоб и скороговоркой прокричал:


– Дэн, забирай манатки, йомарот, и валим отсюда!


– Да чё случилось-то, блин?


– Бери манатки, говорю, дебил! – гаркнул Паша и помчался в тамбур, противоположный от того, который удерживал чудовище.


Денис, оглядываясь по сторонам, закрутил крышку пластиковой бутылки с пивом, бросил её в пакет и побежал за нами в тамбур, в котором мы попытались открыть дверь, чтобы убежать в соседний вагон. Но как мы не тянули, она не поддавалась.


– Скоро следующая станции будет? – спросил я Павла.


– Нет. До конечной без остановок.


– Что, и даже в Одинцово не остановится? – не понял я.


– Какое на хрен Одинцово? Ты в какую электричку сел, парень?


Я сглотнул.


– До Москвы-Белорусской.


– Угу. Это «собака» на Икшу. Причём идёт не через Москву, а огибая её, по области.


Раздался очередной грохот удара в дверь с другой стороны вагона.


– Чё там? Кто там? Паш, ну скажи чё там такое-то? Менты что ли? – затараторил Денис.


– Неа. Там херня какая-то огромная. Навроде медведя.


– Да ла-а-а-н гнать-то! – осклабился Денис.


Павел кивнул в сторону твари и сказал:


– Не веришь – сходи сам убедись.


Убеждаться Денис не захотел. С той стороны вагона снова послышался грохот.


– Откуда там медведь-то?! – спросил он.


– Я ипу?! Ты вон лучше этого спроси… – указал на меня Павел.


– Фиолетовая тварь. Ни рта, ни носа, ни глаз. Башка треугольная. Огромная – писец. Как я понял – сожрала пассажира в том вагоне.


– Как же она тогда сожрала чувака-то, если у неё рта нет? – резонно спросил Денис.


– Понятия не имею. Но там от человека только внутренности и нога остались.


Денис побледнел, достал из пакета бутылку, открутил крышку и сделал несколько глотков.


– Чё делать будем, парни? – спросил Павел.


– Давайте ещё попробуем открыть дверь, – предложил Денис.


Несколько минут мы тщетно силились сделать это.


– Не, тут голяк. Заперто, – констатировал Павел. – Как думаешь, – обратился он ко мне, – эта херня сможет пролезть между вагонами, если выломает дверь?


– Не знаю, честно. Надеюсь, что нет.


Я опасливо вошёл в вагон, нажал кнопку вызова машиниста. Парни окружили меня, внимательно прислушиваясь и время от времени оглядываясь на грохот, производимый мохнатой тварью.


Из динамика раздались хрипы и шум.


Затем кто-то громко выругался, раздался истошный, совершенно дикий крик, сменившийся мерзким хихиканьем.


Денис, услышав всё это, заорал, выбежал в тамбур и принялся колотить руками по стене и звать на помощь. Павел попятился назад, споткнулся о сиденье и рухнул на него. Я же от ужаса не мог пошевелиться. Хихиканье стихло.


– Это пипец какой-то… – пробормотал Павел.


С ужасом я увидел, что окна, покрытые изморозью, стали окрашиваться в чёрный цвет, словно бригада невидимых маляров получила приказ закрасить их в течение нескольких секунд.


Раздался визг тормозов, скрежет металла, вагон тряхнуло и мы попадали на пол.


Электричка остановилась.


Свет замигал, потом восстановился, но стал менее ярким.


Я лежал в проходе на полу. Поморщился от боли – рухнув на пол и зацепившись за скамью, порвал брючину и ободрал ногу спереди на голени. Услышал стон Дениса из тамбура. Павел лежал ничком и не шевелился.


Снова раздался грохот. Я посмотрел в сторону тамбура с тварью. Внешняя дверь в проход между вагонами была оцарапана с внутренней стороны и раскрыта нараспашку. Тварь колотила огромной лапой по стене, пытаясь пролезть в дыру в проёме. Когти чудовища напоминали огромные кривые ножи.


Тварь пролезть не могла, но из дыры, которую она проделала, выскочило несколько, похожих на кошек, существ. Отличие было в том, что кроме оскаленных пастей, на их мордах не было больше ничего. Кошки с пастями вместо голов. Они с хохотом пронеслись по вагону, не заметив меня, и немного задержавшись около Павла, а после исчезли в тамбуре, в котором находился Денис.


Пару десятков секунда я лежал не шевелясь. Если не считать скрежет когтей по двери – чудовище не оставляло попыток пробраться к нам – в вагоне воцарилась тишина.


Я осторожно поднялся и, время от времени посматривая в сторону беснующейся твари, подошел к Павлу.


– Ты в порядке? – спросил я, переворачивая его на спину.


И тут же отпрянул назад.


Синегубый рот на его раздутом, багровом лице скривился в подобие улыбки, обнажив острые треугольные зубы голубого цвета. То, что было Павлом, вскочило на ноги. Словно богомол, прижало оно согнутые в локтях руки к груди, и повертело головой в разные стороны, судя по всему, определяя моё местонахождение. Затем посмотрело на меня и, пуская слюни, процедило:


– Да. Но очень. Очень. Хочу. Жрать.


Я попятился и упёрся спиной в стену, рядом с почерневшим окном. Краем уха услышал странный шум, слева от себя. Взглянув туда, увидел Дениса, выходящего из тамбура.


То, что это Денис я понял только по одежде. В остальном он был точной копией Павла. Себя прежнего он напоминал весьма слабо. Осклабившись, прижав локти к животу и мелко тряся багровой головой, словно страдал болезнью Паркинсона, он шёл ко мне, переваливаясь из стороны в сторону.


Я отчаянно соображал, как поступить. Справа в проход между вагонами лезла тварь, которая не могла этого сделать лишь потому, что была слишком большой. Слева, из тамбура, на меня шло нечто, бывшее когда-то Денисом. Прямо напротив меня, пуская синие слюни и слегка перебирая собранными в щепотки пальцами, покачивался бывший Павел.


Рванувшись с места, я перепрыгнул через скамейку, выбежал в проход и понёсся к тамбуру, в который пыталась пролезть фиолетовая тварь. Подбежав к дверям, принялся раздвигать их. Удалось. Я торопливо пролез в проём и спрыгнул на снег.


Электричка чёрной полосой тянулась вдаль. Вокруг не было ни единого фонаря, ни единого дома, лишь луна освещала равнину, на которой мы остановились.


Утопая в снегу, я побежал в сторону леса, тёмной кромкой видневшегося вдали.


Исступлённо молился, чтобы мне хватило сил это сделать. «Главное добраться до леса, – думал я, – там спрячусь».


Позади меня послышались писклявые крики и хохот. Не останавливаясь, обернулся, и увидел погоню.


Десятки маленьких, напоминающих кошек, тварей, попискивая и похахатывая, бежали за мной, то и дело проваливаясь в снег. Несколько похожих на Павла и Дениса уродов, выпрыгнули из электрички и переваливаясь, двинулись в мою сторону.


Сердце колотилось в груди, дыхания не хватало, заболело в правом боку, и я замедлил темп.


Твари нагоняли меня.


Силы заканчивались, резь в боку стала невыносимой.


Я остановился, не в силах двигаться дальше и тут же, почти одновременно, ощутил удар в спину и укус в шею. Перед глазами всё закружилось, и я рухнул на снег.


Странно, но когда пришёл в себя, ни нога, ни шея не болели. Мне даже не было холодно.


Каким-то чутьём я правильно выбрал дорогу до ближайшего населённого пункта. Как добрался домой – не помню.


Открывая входную дверь, почувствовал жуткий, нестерпимый голод, который просто необходимо было срочно утолить. Мало того, голова в момент потяжелела, и мне стоило невероятных усилий удержать её прямо и сфокусироваться.


– Милый, – донёсся из ванной голос Юлии, когда я хлопнул дверью, – это ты? Ещё пять минуточек и я вылезу. Ты голодный?


– Да, – прохрипел я. – Я очень. Очень. Хочу. Жрать.

Три её возраста


Как нащупать ту тонкую грань между нежной неразделённой любовью и мазохизмом, и вовремя остановиться?


Неоднократно я давал себе зарок – не привязываться к людям вообще, к женщинам в частности.


Но это было до неё.


Я ласкал губы шёпотом, когда произносил её имя. Купался в сладостных снах – в них она была другой. Не той холодной грациозной самкой леопарда, что отвергала теплоту и нежность, нет, другой – отзывчивой и милой.


Ох. Разве любовь не дорога к счастью?


Такой цинизм… Я стал с ней тем, кому нельзя отказать – галантным ухажёром, заинтересованным слушателем, интересным собеседником. Меценатом чувств.


Искренне полагал, что моей любви хватит на двоих.


Верил, что терпением и ненавязчивостью разбужу ответную теплоту.


Появлялся, когда был нужен. Потому что впустил расчётливость в любовь.


Спонсировал под видом подарков. Не я дарил – она дарила мне принятие.


Защищал, незримо присутствовал рядом. Был аккуратен в высказываниях, контролировал свои эмоции.


Медленно, но верно постигал и достигал её.


В какой-то момент почувствовал – я ей нужен.


Да что там. Необходим.


Чего мне это всё стоило – не знает никто, ибо никому не говорил об этом. И сейчас не стану. Ни к чему.


Да, я стал необходим. Но она не любила меня.


Так и говорила, привыкшая к заботе и вниманию, нимало не задумываясь о том, каково мне это слышать.


Ну и пусть, думал я, пусть она пользуется мной, ведь я могу и хочу быть нужным.


Когда понял, что она зависит от меня – решился.


Не спал всю ночь. Пил кофе, размышлял, рассчитывал и планировал.


Утром подъехал к главному зданию её университета, вышел из «BMW», закурил. На заднем сиденье лежал букет из шестидесяти девяти роз – три её возраста. Тёмно-бордовые, словно моя кипящая от волнения кровь.


Подруги. Каменная лестница.


Навстречу. На колено.


Цветы, кольцо. Зависть в глазах подруг, которую она пила, как я редкие её поцелуи.


Да.


Кортежи, банкеты, пляжи, коктейли.


Крабы, песок, цветы, бессонные ночи.


Секс.


Секс.


Секс.


Я любил, она трахалась.


Я целовал, она позволяла.


А потом…


Сначала я слышал разговоры с подругами по телефону.


Украдкой, сквозь закрытую дверь.


Чуть позже, она уже откровенно, не стесняясь, начала унижать меня перед друзьями.


Сначала тоном, потом прямым текстом.


Я терпел, она наглела.


Да, разговоры были на эту тему. Удерживался от претензий, взывал к пониманию. Всё, чего я добивался – её, звенящий сталью, смех и шантаж.


Любишь – терпи, принимай такой, какая есть, говорила она.


Наглость, если её не тормозить, набирает ход, подобно паровозу.


Ффухх. Ффухх.


Сегодня она придёт поздно. У неё должно быть личное пространство.


Ффухх, ффухх.


Сегодня я задержался на работе и не приготовил ужин – мы не поедем вместе к партнёрам на празднование открытия филиала. Езжай один. Наказан.


Ффухх, ффухх, ффухх.


Она едет на тусовку, затем оттуда в аэропорт и на дискотеку в Казантипе. Не звони, помни, личное пространство.


Ффухх-ффухх-ффухх-ффухх.


Она меняла любовников, я страдал молча, играя желваками и не смея возразить.


Просто боялся её потерять.


Банальщина. Сонный, уставший, вернулся домой не вовремя. Раньше. Снял обувь и замер. Услышал стоны.


Кривым, ржавым мечом резали сердце звуки её блаженства. Блаженства не со мной.


Я остановился у закрытой двери в спальню, подавляя гнев. Не помню, сколько простоял с опущенной головой. Зато помню слёзы. Не плакал лет с пяти, а тут тихо рыдал.


Она никогда не кричала так со мной.


Никогда не шептала мне таких нежностей.


Просто потому, что никогда не любила меня.


Вернулся в коридор. Обулся. Аккуратно, тихо закрыл за собой дверь.


Выбежал на улицу, заставил себя вдохнуть.


Свежий вечерний ветер освежал лицо, сушил слёзы.


Я бродил по улицам, изучая асфальт. Мысли сбивали друг дружку, а потом как-то разом все угомонились. И ничего не осталось. Только пустота. Щемящая боль в груди и полное отсутствие мыслей.


Вернувшись домой, я осторожно окликнул её. Она вышла из ванной, босиком, завязывая пояс на белом халате. Одарила фальшивой улыбкой. Словно нокдаун во время чемпионата. Я встал на цифре семь.


Затем поинтересовалась, почему я выгляжу, как бука. Нет, нокаута не было.


Я проиграл по очкам.


Тихо играл блюз, когда она заснула. Как сейчас помню, «Give me one reason» Трейси Чэпмен.


Состояние аффекта?


Да нет, просто спокойно перерезал ей горло.


Она открыла глаза, когда захлёбывалась кровью, вцепилась в мою рубашку, силилась позвать на помощь.


Я сидел рядом, гладил её по волосам, плакал и пел колыбельную песню.


Ей.


Не моей любви.


Той больше подошёл бы реквием.


Она остывала, когда я, накинув чёрное пальто, спустился вниз.


Осенняя городская ночь плакала листьями, которые падали к моим ногам, когда я шёл покупать тёмно-бордовые розы.


Семьдесят две. Три её возраста.

Sauver la beaute

Sauver la beaute

Ночью, в желтовато-коричневом свете фонарей, она бежала по залитой жидкой грязью просёлочной дороге. Иногда босые ноги попадали в глубокие лужи, которые не желали выпускать их из своих цепких объятий, но не в силах сопротивляться напору, с громким чавканьем, словно полным сожаления, расставались с ней. Грязь, грязь, грязь.


Вокруг. И что самое страшное – в её душе.


Обидеть женщину несложно. Ранимую – тем паче. Поднапрягись – сделаешь ей больно. А они старались.


Наделить красотой, той самой, которую мало кто красотой не сочтёт, впечатлительную, восприимчивую натуру, воспитанную в традициях галантного девятнадцатого века – это не шутка природы, скорее – результат особенного, нестандартного её подхода к созданию людей.


Красивая? Очень красивая? На, получи. Искупайся в похотливых взглядах. Послушай скабрезные шутки, желающих понравиться пролетариев, постарайся проигнорировать сальные словесные изыски интеллигентов, пропускай мимо ушей грязные намёки шефа, да и просто, попытайся отличить, где симпатия к тебе искренняя, а где она выстроилась на банальной похоти.


Точёная, грациозная, изящная. Дар ли это? Или наказание? Эти трое хотели. По-простому, по-деревенски. Что с того, что баба артачится? Эка невидаль – они все из себя целок строят по первости. Ломается она не потому вовсе, что в мутные масляные глаза смотреть ей противно, что запах навоза вкупе с перегаром вовсе не рождает в ней желания, что дико для неё это – пришёл, увидел и… да-да, нет в русском языке такого слова. При всём его богатстве, могучести и великолепии. Матерщина, научные термины и аналоги-эвфемизмы. В общем, не даёт она потому, что не выпила. Выпьет – даст. Вот такая простая логика. Разбудим животные инстинкты вонючим алкоголем самопального производства!


Впереди темнела кромка леса, позади, купаясь в вое собак, огоньками пестрел небольшой посёлок. А бежать по сути было некуда. Ну на станцию. А дальше то что? Туда, откуда приехала спрятаться от этих фальшивых улыбочек и стихов чужого сочинения?


* * * * *


– Катьк, езжай в деревню. Ну вот серьёзно. Нельзя же так.


– Ларк, я ведь любви хочу. Не машины, яхты, острова.


– Все хотят, дурёха. Только вот тебе эти яхты, машины, острова предлагают, а многим нет. Мне вот, например, – и какая-то тягучая зависть во взгляде.


– Так они же не… они же… зачем меня покупать-то?! Я не кукла! – фальцет всё равно прорвался сквозь всё это напускное самообладание, – Не кукла!


– Наивная ты. Мужики – это мужики. Они прежде всего на внешность реагируют. Нормально это, понимаешь? Пепел.


– Что?


– Пепел стряхни. Упадёт сейчас.


– А. Да. Спасибо.


– Вот послушай моего совета, езжай в деревню. Там и люди другие и воздухом свежим подышишь, польза сплошная.


* * * * *


Воздух и правда был совсем другой. Вкусный. Возникало желание его пить.


Она села на влажную траву у дороги, обняла колени. Плакать хотелось очень, но мешало что-то. Как будто кто-то схватил сильной ладонью за горло, сжал и склонив голову на бок, наблюдал – как де поведёт себя сейчас?


* * * * *


– Не верю я тебе, Славик. Прости меня, не верю, – как же сложно порой говорить такое тому, кто так старался понравиться, кто сейчас так внимал её словам, и кому так больно делала этой правдой.


– Я просто хотел… Просто общаться. Дружить. Понимаешь? Ну, так бывает.


– Славик, давай не будем. Я всё понимаю. Но твои действия я могу расценивать только как ухаживания. И смски эти твои ночные. Ты либо себе лжёшь, либо мне лгать пытаешься, – захотелось пить, язык прилипал к нёбу, слова давались с трудом.


– Я не понимаю. Ты на цветы так отреагировала?


– На ложь твою, Слав. Не моего романа ты герой. Другая тебе девушка нужна.


– А с чего ты взяла-то?! Ты что, блин, провидец? Знаешь, что мне надо?


– Не сердись, пожалуйста.


– Да какого хрена-то? Я, как дурак, билеты эти оформлял в агентстве, сейчас наплыв, очередь отстоял. Потом понимая, что опаздываю, цветы забежал купить… – и всё, и глаза в пол, и жалость сразу в ответ…


– Можно я тебе три вопроса задам?


– Конечно, Катюш. Можно.


– Как мою собаку зовут?


Молчание, шевеление губами, бесцельное, потерянное.


– А я тебе говорила. А какой у меня любимый цвет?


– Сиреневый?


– Зелёный, Слава.


– Ах да, точно…


– Ты меня как женщину… хочешь?


– Эээ… нет.


– Врёшь?


– Вру.


– Прости, Славк.


Кивнул, отвернулся, пошёл в сторону, сам поди не знает куда. И моросит ещё.


И захотелось позвать. Но ведь, прислушиваясь к себе, если по-честному – из жалости, из жалости захотелось. Не нужно. Так лучше. Наверное.


Она тогда напилась. Дома, в одиночестве, обнимая сеттера, подняв ему ухо, пела ему песни из старых советских кинофильмов. Она последний раз так напилась на выпускном в школе.


* * * * *


Решение созрело постепенно. Дикость его её не пугала. Она верила в то, что благодаря этому в неё начнут видеть личность. Небольшая пластическая операция, в результате которой она станет чуть менее красивой. Записалась по телефону. Пришла, объяснила. Направили к психологу.


Классический советский врач. На вид – лет сорок пять – пятьдесят. Халат белый, заметен недорогой костюм, седина на висках, очки в железной оправе, небольшая бородка. И так внимательно смотрел. Выслушал.


– Извините, нет.


– Что значит «нет»?


– То и значит. За этим идите в другое место. Я же могу вам прописать курс антидепрессантов и порекомендовать хорошую клинику. Всё.


– Почему?


– Потому что «красота спасёт мир».


Оторопь. Вот чего-чего, а этого она не ожидала услышать здесь.


И всё. И как-то по-детски. В голос. Не стесняясь.


А он голову склонил и смотрел на бумаги, разложенные на столе, на медицинские карты, на бланки.


И захотелось рассказать. Про то, как тяжело порой быть такой. Как некому рассказать об этом. Потому что женщины кивают головой, но думают «мне бы твои проблемы, дура», а мужчины стараются обнять, прижать к себе и чувствуется при этом не сострадание, а возбуждение и оттого больнее только.


Про то, что нет друзей. Про то, что страшно.


А он слушал, сжав губы. Она закончила, вытерла остатки слёз. Он посмотрел на неё внимательно.


– Хотите, я Вам прочитаю одну сказку?


– Что? – она подумала, что ослышалась.


– Сказку. Это не входит в мои обязанности. Но я подумал о том, что это может Вам помочь.


Она кивнула.


– Я сейчас найду её в Интернете. Подождите пожалуйста.


Вышел, вернулся через несколько минут с ноутбуком, включил, поколдовал немного.


– Готовы слушать?


– Да, – как школьница, сумку поставила на пол, у ног, руки сложила на коленях.


Он откашлялся, посерьёзнел лицом.


– Жила на свете одна женщина. У нее не было детей, а ей очень хотелось ребеночка. Вот пошла она к старой колдунье и говорит:


– Мне так хочется, чтоб у меня была дочка, хоть самая маленькая!..


– Чего же проще! – ответила колдунья. – Вот тебе ячменное зерно. Это зерно не простое, не из тех, что зреют у вас на полях и родятся птице на корм. Возьми-ка его да посади в цветочный горшок. Увидишь, что будет.


– Спасибо тебе! – сказала женщина и дала колдунье двенадцать медяков.


Потом она пошла домой и посадила ячменное зернышко в цветочный горшок.


Только она его полила, зернышко сразу же проросло. Из земли показались два листочка и нежный стебель. А на стебле появился большой чудесный цветок, вроде тюльпана. Но лепестки цветка были плотно сжаты: он еще не распустился.


– Какой прелестный цветок! – сказала женщина и поцеловала красивые пестрые лепестки…


Она слушала. Просто слушала. И ей было хорошо. Потом поблагодарила, взяла визитку и ушла.


Они не виделись около двух недель. Потом, когда проезжала мимо, задумалась и остановила машину. Набрала номер. Вечером смотрели спектакль.


Они женаты уже семь лет. Если вы спросите её – счастлива ли она, вполне возможно, она улыбнётся и кивнёт, прижимая к груди очаровательную дочурку. Неисповедимы пути Господни, что уж там.

Аромат любимой женщины

Аромат любимой женщины

- Я парфюмерией занимаюсь уже лет десять, молодой человек. Этот аромат сексуален сам по себе. А если он «пойдёт» той, для которой Вы хотите его приобрести… Это очень чувственный аромат, очень… Именно классический вариант самый мощный, потому он и породил столько вариаций. Нотки бобов тонка, орхидеи, ванили, мандарина, лилии…


– Спасибо, я в курсе.


– Хорошо. Если что – обращайтесь.


* * * * *


– Я прошу тебя, не надо так.


– А как? Как?!


– Не знаю. Нежно.


– Я груб. Я не умею быть нежным. Я сказал то, что думаю, без фальши. Если начну подбирать слова – это буду не я.


– «Я, я, я»… Игорь, милый, мы ведь…


– Мы?


– Да, ты прав. Извини.


Он сжал губы.


Она вытерла слёзы.


– Я пойду? – всем своим видом она кричала «Не отпускай меня! Не отпускай…»


Он кивнул, хотя меньше всего хотел, чтобы она ушла.


Но она ушла. В дождь.


После он сидел в кафе, смотрел на чашку с остывшим кофе и думал о том, какой он идиот. Потом безрезультатно звонил. Был пьян. Друзья, шлюхи, кабаки, таксисты. С утра стало хуже.


Шли месяцы. Грудь сжалась до размеров яблока, дышать было сложно. Всё чаще, вечерами, он не мог заставить себя включить компьютер, почитать книгу, посмотреть фильм. Просто лежал на диване, повернувшись к стене, и смотрел на узор на обоях. Со временем ему стало безразлично, как он выглядит, насколько поистрепалась его одежда, обувь. Он постепенно умирал от тоски.


Впрочем, тоска сменилась апатией, полным безразличием ко всему. С работы ушёл, просто встал из-за стола в середине рабочего дня, сложил вещи и вышел из офиса, чтобы больше никогда туда не вернуться. Друзей избегал. Почувствовав это, они звонили всё реже, пока не перестали вовсе. Бутылка водки стала ежедневной нормой.


Незаметно пролетел год.


В сентябре ему стало плохо, он вызвал скорую.


Около двух недель лежал в больнице. Перед самой выпиской в палату забежала молоденькая, симпатичная девчонка-медсестричка, с янтарного цвета волосами и синими-синими глазищами. Ещё не успевшая очерстветь от врачебного цинизма, она поправила подушку, на которой он лежал. И его словно шарахнуло мощным ударом, да так, что он, сжав кулаки, воткнул нестриженные ногти в ладони, содрав кожу, и словно рыба, выпучив глаза, пытался вдохнуть. Девчонка испугалась, убежала за врачом.


Выписку задержали на сутки. Его трясло. Било нервной дрожью. Медсестричка пахла почти так же, как она.


– Анатолий Борисович…


– Да? – брови врача взлетели над очками, замерев в ожидании вопроса.


– Тут… Девушка вчера приходила… Медсестра…


– Да?


– Вы не могли бы спросить у неё, какими духами она пользуется?


– Хорошо. А почему Вы сами не спросили?


– Постеснялся.


– Я узнаю.


– Спасибо Вам.


* * * * *


Игорь кивнул. Женщина-консультант тактично отошла в сторону.


Замерев, с минуту он смотрел на флакон, словно боялся прикоснуться. Затем аккуратно достал блоттер из вазочки, несколько раз пшикнул на него из пробника, медленно поднёс к носу. Ноздри его расширились, словно у хищника перед решающим прыжком – да, он. Взял с полки упаковку, оплатил на кассе, вышел на улицу. Осенний ветер освежил лицо.


«Анж у демон»…


Голова кружилась от внезапно охватившего восторга, вкупе с грустью. Он был почти счастлив.

Толика тепла

На скамейке в парке, мокрой от недавно прошедшего дождя, плакал мужчина. Одинокий и старый, в выцветшем сером пальто, ссутулившись, он плакал словно ребёнок – в голос, прижав ладони к лицу. Рядом с ним лежала мятая тряпичная сумка с продуктами. Изредка мимо старика, осторожно поглядывая в его сторону, проходили люди, с участливым выражением лиц.


Сын его, около восьми лет назад уехавший в Штаты, с каждым годом писем присылал всё меньше, ещё реже звонил. Жена умерла в феврале месяце. Старик жил один, в двухкомнатной квартире шестнадцатиэтажного дома, коих в городе было немало. За исключением рамочек со старыми фотографиями, всё в доме старика покрылось слоем серой бархатной пыли. Смотреть телевизор мужчина не очень любил, предпочитал гулять каждый день в небольшом парке, находившемся неподалёку от дома. Только вот, после прогулок этих, входя в свою холодную квартиру, пахнущую старостью, лекарствами и сыростью, старик лишь острее и ярче чувствовал своё одиночество.


Октябрь выдался холодным и дерзким. Не церемонясь, он срывал с деревьев яркую одежду из багряных, жёлтых и краплаковых листьев, ночами покрывал инеем припаркованные у домов-муравейников автомобили, заставлял людей, спешащих по своим делам, зябко кутаться от ветра. Время от времени тяжёлое серое небо плакало холодным дождём, стылыми каплями вынуждая горожан искать укрытия и прятаться под зонтами, преимущественно чёрными.


Но всё это, похоже, совершенно не смущало девочку лет шести, которая звонко повизгивая от восторга, каталась на небольшом металлическом самокате с маленькими колёсами по асфальтированным парковым дорожкам. Проехав по небольшим лужам, девочка остановилась возле скамейки, внимательно посмотрела на старика и с присущей её возрасту непосредственностью поинтересовалась:


– А почему Вы плачете?


Мужчина, отвыкший от того, что может быть кому-то интересен, услышав детский голос, убрал ладони от лица и, посмотрев на девочку усталыми, красными от слёз глазами, обрамлёнными сетью глубоких морщин, произнёс:


– Я и сам не знаю, если честно.


И, словно виноватясь, пожал худыми плечами, отчего стало заметно, что старое пальто его на пару размеров больше, чем нужно.


– Не-е-е, – протянула девочка, – так не бывает. Я вот плачу, когда мне грустно. Ещё когда обидно.


Старик прошуршал ладонью по небритым щекам, вытерев слёзы, отчего-то немного поморгал, открыл было для ответа рот, но так и не найдя что сказать, закрыл и вздохнул.


Девочка сложила губы в трубочку, поводила ими из стороны в сторону, а после, набрав полные лёгкие воздуха, выпалила:


– А я умею кататься на самокате, хотя мне его только недавно купили!


Старик непроизвольно улыбнулся и сказал, кивнув:


– Ты молодец.


– А хотите мармеладку-червяка?


– Спасибо, но ты лучше кушай сама. У меня зубов-то нет, я не могу такое жевать.


– Ух ты, – как-то осторожно и тихонько произнесла девочка, а затем подумав пару секунд, добавила, – У Графа тоже зубов не было, когда он маленький был.


– Кто это, Граф? Собака твоя? – поинтересовался мужчина.


– Ну да, только он не собака, он пёс.


Девочка прислонила самокат к скамейке, протерла лавочку ладошкой и, немного поёрзав, уселась рядом со стариком. Затем вынула из кармана синей курточки розово-белую мармеладку, засунула в рот и, заболтав ногами, принялась сосредоточенно жевать. Дожевав, спросила:


– А Вы Гагарина видели?


Старик снова улыбнулся.


– На фотографиях только.


– Мне папа сегодня утром про Гагарина рассказывал и про космос ещё. Сказал, что мы все когда-нибудь будем летать в космосе, среди звёзд. Но не как космонавты, а как птицы, – вторая мармеладка отправилась в рот.


– А кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – поинтересовался мужчина.


– Ифё не вефыла. Фяф, пфовую, – мотнула головой девочка, отчего белоснежные помпоны на её шапке забавно подпрыгнули, затем проглотила мармеладку и сказала, – Наверно, ветеринаром. А может балериной. Но я ещё думаю.


– Ты занимаешься балетом?


– Да.


– Нравится?


– Когда как. Всякая легкотня вроде батманов не очень, а так нравится. Мама хочет, чтобы я балериной стала.


– А сама ты чего хочешь?


– А я хочу животных лечить.


– Как доктор Айболит?


– Пффф, – поморщилась девочка, затем, очень по-взрослому, но уморительно, нахмурилась, – доктор Айболит – это для маленьких. Мне мама читает Хэрриота перед сном. Вы читали Хэрриота?


– Если честно – нет, – покачал головой старик.


– Почитайте. Там интересно.


– Может быть почитаю.


– Ну ладно, я поеду, – девочка соскользнула со скамейки, взяла в руки самокат, – Вы завтра сюда придёте?


– Думаю да.


– А во сколько? – склонила голову набок.


– Не знаю, а во сколько надо?


Девочка задумалась, зашевелила губами.


– В три часа. Это когда большая стрелка на двенадцати, а маленькая на трёх. Вы приходите, и я потом приду тоже, ладно?


Старик снова улыбнулся, немного грустно, и кивнул.


– Хорошо. Я буду тебя ждать.


На следующий день, который в череде пасмурных, выдался на удивление тёплым и солнечным, девочка, на сей раз без самоката, прижимая руки к груди и время от времени поглядывая себе за пазуху, подошла к скамейке, на которой сидел старик.


– Здравствуйте.


– Здравствуй.


– Папа сказал, что Вы плакали потому, что одинокий, – девочка осторожно расстегнула молнию на куртке, – Это Вам.


В подставленные ладони ткнулся серый пушистый комочек, который щурясь на солнце, тихонько пискнул.


– Его зовут Моня. Он у кошки нашей родился. У него ещё братики есть и сестра, но их уже всех раздали.


Старик посмотрел на мяукающего котёнка, затем на девочку, губы его задрожали и, прижав к груди маленькое трясущееся от страха тельце, опустил голову.


– Я побегу, меня папа ждёт. Во-о-о-н там, – девочка указала рукой в сторону, но старик этого уже не видел. Он весь как-то съёжился над этим котёнком и аккуратно, большим пальцем правой руки теребил того за ухом.


Девочка улыбнулась, глубоко вздохнула и, довольная, убежала прочь.


На скамейке в парке, словно ребёнок – тихонько, бережно прижимая к груди котёнка, плакал старый мужчина в выцветшем сером пальто. От счастья.

Почувствуй меня

Почувствуй меня


Янка поёжилась, затем сложила вместе ладони, захватив одной другую, и подышала на них. Убрала волосы в хвост, подтянула воротник толстовки, укрывая шею, и накинула поверх головы капюшон. Я посмотрел на неё и подумал, что она как-то естественно мила. Никакого позёрства.


Поленья затрещали, я подбросил ещё парочку, в воздух взвился фонтан искр. Деревья вокруг чернели, теряясь в ночи, лишь едва различались их силуэты. Я встал с корточек, подошёл к палатке, взял куртку, замер, прислушиваясь. Тишина. Если не считать назойливо-монотонного гула комаров, старательно выводящих одну ноту. Хотя нет, сверчки ещё и еле слышный шум ветра в кронах елей и сосен. А вот плюхнулось что-то в воду, лягушка скакнула или рыба плеснулась. Палатку поставили метрах в тридцати от берега, неудивительно, что комаров не брали даже спецсредства, которыми мы с Янкой тщательно опрыскались.


– Серёж, – позвала она меня.


– Да? – отозвался я тихонько.


– Тебе нравится моя грудь?


– Чего? – я не сразу понял о чём она.


– Да ладно. Ничего.


Я закурил. Дым прогнал гул. Подошёл к Янке, бережно укрыл её курткой – накинул на плечи, заботливо поправил.


– Серёж, дай мне тоже, – Янка показала рукой на сигарету.


– Ты такие не куришь. И вообще, бросаешь же.


– Дай.


Я протянул ей мягкую пачку «Явы» и зажигалку. Она закурила, лицо её на пару секунд осветилось ярче, и я увидел слезу, которая ползла по щеке. Стало тошно и больно. Что-то неприятное застыло в горле комком и никак не проглатывалось. Я достал мобильник, нажал кнопку, экран вспыхнул красками. Без десяти три. Мда.


– Яночка, ты спать не хоч…


– Нет.


– Поздно уже.


– Дай мне палочку крабовую.


– Закончились. Сосиски есть. Будешь?


– Давай, – она по-кошачьи выгнула спину.


Я щелчком отправил окурок в траву. Он описал красную дугу и пропал. Я подошёл к деревянному гостевому столу, чиркнул зажигалкой, нашёл упаковку сосисок, вытянул парочку, принёс Янке. Та выбросила «бычок» в костёр, аккуратно, двумя пальчиками взяла сосиску, пронзила её палочкой, поднесла к костру. Через несколько секунд сосиска зашкворчала.


– Она у тебя так сгорит. Кто ж в огонь-то суёт? Над углями надо, – сказал я.


– Серёж…


– Да?


– Я страшная, да? Некрасивая? Асексуальная? Обабилась? – с каким-то непонятным мне надрывом в голосе, произнесла она.


– Не понял. Чё за фигню ты город…


– Всё ты понял! – крикнула она, и в свете огня я заметил, как новая слеза немного извилистой струйкой скатилась по щеке.


Я почувствовал раздражение.


– Нет, не понял. И не пойму, пока ты внятно, с толком, с расстановкой, не объяснишь мне, что с тобой происходит!


Янка с шумом выдохнула. Затем отложила в сторону палочку с нанизанной на неё обгоревшей сосиской.


– Серёж, мне тридцать семь лет. Я старею.


– Фигня. Мне тридцать девять. Старше тебя на два года. Чувствую себя молодым.


– Это не одно и то же. Ты мужчина.


– Без разницы в данном случае.


– Разница очевидна. В данном случае, – передразнила она меня.


Я замолчал. Эта ситуация начинала злить. Реально злить. К тому же я хотел спать.


– Ты что, не понимаешь, что мы не в городе, Серёж? Мы в лесу. Ночью в лесу, понимаешь? Ты и я.


Я молчал, смотрел на затухающий костёр.


– Ты перестал меня любить, Серёжа. Ты механически выполняешь обязанность. И то редко. Ты обязаловку из себя выжимаешь. Ты на сиськи мои уже года два стараешься не смотреть. И на попу мою целлюлитную. И на ноги мои, которые я эпилятором мучаю и думаю, Серёжа рукой проведёт и скажет: гладенькие какие, здорово. Я четыре вида духов сменила. Ты заметил?


Я молчал. Молчал и слушал.


– Я уже даже не мастурбирую почти, Серёж. Чувствую себя страшной, неприятной, мерзкой бабищей. Перелистываю женские журналы и думаю, твою-то мать, дуры молодые, цените ли вы свою упругую кожу, свои наливные груди, свои аккуратные попки? Понимаете ли вы, счастливые, что так будет не всегда?


Я молчал, играя желваками.


– Мне плохо, Серёжа. Мне только тридцать семь, а я чувствую себя старой. И я тебе скажу, почему так чувствую. Потому что я нежеланна. Понял?! – она снова повысила голос, – Нежеланна тобой, который меня когда-то так хотел, что аж трясся от возбуждения!


Молча я достал сигарету из пачки. Молча прикурил.


– У меня дряблые сиськи? Что ты глаза потупил?! Скажи, так?!


Я ни слов культурных ни находил, ни матершины даже.


Янка скинула куртку, стянула через голову толстовку, расстегнула рубашку, отшвырнула в сторону. В свете костра я увидел её грудь, очень красивую, аккуратную, не такую упругую как раньше, быть может, но всё же потрясающую. Как капельки. Две небольшие груди с торчащими на прохладном ночном воздухе сосками. Янка выкатила грудь вперёд, отчего та немного задрожала.


– Ну чего ты молчишь?! – Янка уже почти кричала на меня.


Я замер. Сон пропал. Мне захотелось подбежать к ней, покрыть грудь влажными, страстными поцелуями, раздеть совсем на этой мокрой траве и войти в эту женщину. Так, чтобы она сладким криком, не криком даже, воплем, огласила лес, прорезала эту ночь. Но я этого не сделал. Вместо этого я подбросил несколько крупных веток в костёр.


– Серёжа, у меня есть любовник, – как-то устало произнесла она, накидывая куртку на плечи.


Словно обухом по голове ударили, словно окатили ледяной водой из этого долбанного водохранилища. Я сглотнул и выдавил из себя:


– Давно?


Янка ответила не сразу. С минуту, наверное, молчала. По крайней мере, мне именно так показалось.


– Месяцев пять почти.


– Зашибись. Отдохнули на природе, ё-моё...


– Дай мне пива.


Я встал, послушно принёс жестяную банку. Янка с хлопком её откупорила, по стенкам банки потекла пена, проливаясь на землю. Запрокинув голову, моя жена сделала несколько больших глотков.


– Мы не занимались с ним сексом, Серёжа. Ни разу. Целовались, да. Было. И не раз.


Я представил свою жену в объятиях другого мужчины, который почему-то нарисовался мне молодым черноволосым красавцем. Стало больно. Очень больно. Так больно, что дышалось с трудом.


– Я полагала, что снова почувствую себя женщиной. Желанной женщиной. Которую вылизывать готовы. Понимаешь?


Я молча кивнул. Говорить было сложно. Ком в горле достиг нереальных каких-то размеров. Я чуть не задохнулся, пытаясь его проглотить.


– Так вот. Не получается у меня. Мне его жалко даже как-то. Чисто по-человечески.


– Он тебе нравится? – с каким-то мазохистским любопытством спросил я.


– Да. Очень. Он галантный. Рядом с ним я чувствую себя… нужной, Серёж.


Я чуть не плакал. Злился очень. Поймал себя на мысли, что хочу её ударить.


– А как же дочь наша? – как-то уж очень плаксиво, не по-мужски, спросил я.


– Её шестнадцать. Она уже не ребёнок. И вообще, при чём тут дочь?


Я промолчал. Возникла жуткая, щемящая сердце, пауза. Костёр разгорелся, освещая лицо Янки. Никаких слёз уже не было. Преодолев этот комок, проглотив его усилием воли, я спросил, сглатывая через каждое второе слово:


– Почему же… секса у вас… не было…?


– Сама не знаю. Возможностей много было. Я останавливала его. Он галантный, тактичный. Настаивал порой, но не чересчур. Если понимаешь, о чём я.


– Понимаю, – сказал я. Затем встал, взял себе пива, выпил сразу почти полбанки.


– Ты знаешь, Серёжа, это приятно. Приятно, когда тебя хотят. Так, что джинсы ему становятся малы не по размеру.


И тут во мне что-то щёлкнуло. Грохнуло. Взорвалось.


Я бросился на неё. Заламывая ей руки, завалил на траву. Рыча, словно волк, сорвал зубами куртку, жадными пальцами умудрился разорвать штаны. Впился языком во влагу. Пил её, словно сок берёзовый в молодости, пацаном в деревне. Пил и никак не мог насытиться. Она не стонала, нет. Не кричала. Она голосила, вопила, орала от наслаждения. Я кусал её грудь, сжимал горячими ладонями её прохладные бёдра, гнул её, изгибал, хватал за волосы, покрывая поцелуями губы. И те и эти. Вылизывал, словно пёс, словно дикое животное, не знавшее дотоле ни похоти ни страсти. А затем вошёл в неё. Нет, мать его! Ворвался! Сжимал в объятьях, с каким-то яростным остервенением бил тазом, выходил, ждал « Ещё…» и атаковал снова.


Внезапно, бёдра её сжали мои бока с невероятной силой, она прогнулась и хрипло застонала, метаясь на мокрой траве. Почти сразу после этого у меня закружилась голова от пронизывающего всё тело оргазма.


Через десять минут она лежала рядом со мной в палатке, положив голову мне на грудь.


– Как его зовут-то, хоть? – спросил, уже почти засыпая, я.


– Кого, глупыш?

Вечером в кафе

Вечером в кафе

Капли дождя сползали по стеклу. Нейтральная территория. Она не дома. Я не дома. Так проще, так удобнее нам обоим. Столик у окна, квадратный, деревянный. Солонка, перечница, хлеб, салфетки.


Она смущалась и не смотрела в глаза.


Я предпочитал поддерживать эту линию поведения.


Приготовил целую речь, о том, почему, о том что и как нужно… Но мы молчали. Уже минут пятнадцать. Никто никуда не торопился.


Официант принёс вино ей и водку мне.


Но мы даже не притронулись к алкоголю.


Бокал с белым вином.


Стопка водки с долькой лимона.


Попсовенькие мелодии сменяли друг друга.


Молчание не было неловким. Но начать разговор было нужно, мы оба это понимали. Полагаю, она считала, что это моя прерогатива в данном случае.


Но я никак не мог подобрать слов, мне всё казалось важным.


Не хотелось фальши. Ей тоже, это чувствовалось.


Но пришла она ухоженой и накрашенной, с новой причёской, а я был небрит, всклокочен, под глазами у меня были тёмные круги и уж точно не напоминал того мужчину, который когда-то бегал с ней на руках по улице, балдея от её звонкого смеха.


Капля упала на столик.


Так обычно начинается дождь. Но дождь за окном уже шёл.


Просто её слеза. Мне стало больно. Захотелось вскочить, отшвырнуть в сторону стол, проорать что-нибудь об этой боли, но я просто смотрел на эту каплю.


Такая маленькая капелька. Деревянный стол был лакирован и она не впитывалась. Просто лежала на столе. Маленькая капелька её боли.


Плохо, когда так.


Она подняла на меня глаза, я это скорее почувствовал, чем заметил. Они были полны слёз, тушь потекла, но её это не заботило. Она не полезла за бумажными салфетками, не встала, чтобы уйти в туалет, где могла бы привести себя в порядок. Просто смотрела на меня. А я смотрел на то, как слеза, мешаясь с тушью, ползёт по её щеке.


Мы уже говорили. Молча.


Мы говорили каждый о своём.


Перебивая друг друга, и не слушая собеседника.


Мы кричали, отчаянно жестикулировали.


У нас было много взаимных претензий, нам казалось важным высказать это всё друг другу.


Сочувствовать можно в спокойном состоянии. Когда тебе больно – тебе не до сочувствия.


А она искала именно его.


Я же ждал понимания.


А может наоборот.


Такие синие-синие глаза. Большие, красивые. Длинные ресницы, которые сейчас казались ещё длиннее из-за этих слёз с тушью.


По очереди капли падали с её подбородка на стол. Мы молчали.


Но при этом я её слушал.


Она рассказала мне про то, что не хотела делать мне больно, про то, что в любви бывает по-разному. Рассказала про то, что любви-то с её стороны, собственно, больше нет. Нет чувств, только усталость. Про то, что не имеет смысла выяснять отношения, потому что их нет больше, этих отношений. Кино закончилось. Fin. The end.


Потом я рассказал о том, что мужчина зачастую ведёт себя именно как мужчина рядом с той женщиной, которая мужчину в нём видит. И что, если он начинает понимать, что в её глазах уже не мужчина, а так… То он теряет дорогу. Идёт в другом направлении. Сначала на ощупь. Потом начинает замечать варианты. Но эти варианты уже не подразумевают её. О том, что когда-то я понимал, что я самый-самый.


Самый нежный.


Самый умный.


Самый сильный.


А потом вдруг понял, что вполне себе обычный. Ничего особенного.


Зачем добывать, если нет очага?


Мы молчали уже около получаса. Её слёзы высыхали. У нас заканчивалось время, хотя никто никуда не торопился.


Она достала пачку тонких сигарет.


Я взял со стола зажигалку и дал ей прикурить. Когда это делал, у меня дрожали руки. Она затянулась, прикрыла ладонью рот и посмотрела в окно.


И вот тогда я понял.


Понял, что между нами всё закончено. И сказать друг другу больше нечего.


Все претензии показались мне смешными. Не было ничего такого, что нельзя было простить.


Но и любви больше не было, ни у неё, ни у меня.


Это был грамотный бухгалтерский баланс.


Дебет сходился с кредитом.


Сначала море любви, нежности и тепла.


Потом море обид, ссор и выяснения отношений.


Она потушила сигарету, встала, взяла свою сумочку, коснулась ладонью моего плеча и вышла.


Я смотрел на столик. Квадратный и деревянный. На нетронутые бокал вина и стопку водки. И понимал, что мы наконец-то всё сказали друг другу.

Девушка-мечта

Книга лежала у меня на коленях, и, склонившись над ней, сначала я увидел только сапоги, мелькнувшие чёрными кошками, рядом с моими ногами, когда она проходила к окну. Стильные, на высоких каблуках, с прилипшим к ним снегом. Я немного отодвинулся, чтобы пропустить девушку на свободное место.


Затем поднял глаза.


Книга была интересной. Правда. Была.


Девушка изящно сняла капюшон и рукава куртки сползли вниз, показав тонкие запястья.


Достала из сумочки мобильный телефон, размотала и подключила наушники.


Вставила в уши, обнажив маленькие серьги-кольца, до этого сокрытые волнистыми волосами, и принялась смотреть в окно.


Я забыл то, о чём читал.


Воспитание не позволяло мне любоваться ей в открытую. Я делал это украдкой.


Золотисто-рыжие волосы мягко ниспадали на плечи.


Непослушный локон соскальзывал на лицо. Несколько раз она пыталась убрать его за ухо, но он словно жил самостоятельной жизнью и вновь возвращался на облюбованную им щёку, закрывая бровь и глаз.


Маленькие, аккуратные ушки. Как у белочки. Мне даже захотелось угостить её орешком.


Вишнёвые губы слегка приоткрыты, отчего были заметны белые зубы. Совсем чуть-чуть и мне показалось это очень милым.


Прямой и тонкий нос с небольшими ноздрями.


Ресницы. Такие длинные, что когда она моргала, я словно чувствовал лёгкое дуновение ветра.


Слегка изогнутые тонкие брови.


На матовой коже щек играл румянец.


Приподнятый воротник чёрной кожаной куртки. Я представил, как она своими длинными изящными пальчиками подтягивала его, кутаясь от морозного воздуха, ожидая прибытия электрички.


Если бы у меня были перья – я бы их распушил.


Через две станции мне нужно было выходить, а так хотелось узнать, какой у неё голос.


И – о, удача! – её телефон заиграл какую-то незнакомую мне лирично-ритмичную музыку, сообщая о входящем звонке.


Она прикрывала трубку ладонью, а я вслушивался в каждое слово, произнесённое мелодичным, мягким голосом:


– Да, Светик. Хорошо, давай сегодня. Ну, давай на «Охотном ряду», в центре зала, часиков в шесть. Да, давай. До встречи.


В моей голове мгновенно созрел план.


Порывисто, чтобы не сдать назад, корпусом подался к попутчице, отчего она немного испуганно посмотрела на меня, и спросил:


– Девушка, вы не могли бы мне помочь?


Слегка нахмурилась:


– Вы меня напугали.


– Извините, не хотел.


– Смотря в чём, – глаза синие, как крылья бабочки Морфо.


– Я пишу диссертацию на тему соответствия внешнего облика и знака Зодиака, – врал я весьма вдохновенно, – и, смотря на вас, решил, что вы – Водолей. Просто скажите, верно ли это, или я ошибаюсь.


– Ошибаетесь, – улыбнулась.


– А кто? Лев?


Мне повезло снова. Я угадал. То была награда за решительность, не иначе.


– Верно. Лев.


– Тогда последний вопрос, мне всё равно сейчас выходить, – какие цветы предпочитают Львы в данном случае?


– В данном случае? – она засмеялась, – В данном случае Львы несколько банальны. Они предпочитают бордовые розы.


– Спасибо вам большое. Вы мне очень помогли. Хорошего вечера.


– Не за что. И вам.


Я встал, вышел в тамбур. Ехать нужно было ещё одну остановку, но оставаться в вагоне после завершения разговора я не хотел.


Когда прикуривал, заметил, что от волнения у меня дрожат руки.


Выйдя из электрички и подождав, когда она уедет, я посмотрел на часы. Половина пятого.


Без пяти шесть, с букетом длинных бордовых роз, плотные, нераскрывшиеся бутоны которых словно ждали свою красавицу, я шёл по залу станции метро «Охотный ряд», высматривая её в толпе.


Среди размытых серых пятен, яркая, женственная, стояла моя мечта.


Я всегда хотел найти женщину, которая нравилась бы мне полностью. Чтобы нравились даже её недостатки или какие-нибудь дурацкие привычки.


Придирчивый, я чаще всего останавливался на внешности. Здесь же был явный шанс.


И я не собирался его упускать.


– Здравствуйте.


Брови взлетели вверх.


– Бордовые розы. Вам.


Букет был большим. Её возраст я определил, как лет двадцать пять, двадцать шесть, а потому купил двадцать семь роз. Чтобы наверняка.


Обаяние – вовремя подаренная улыбка.


Она приняла цветы.


Стеснительная нежность, трепет, волшебство и предвкушение счастья, называемые романтикой – не в антураже.


А в тайнах и мечтах.


В желании полёта.


В отношении к моменту.


Романтичность – это мышление.


Но мыслить так можно только будучи готовым к любви.


Я успел уйти до прихода её подруги, назначив свидание на следующий день, потом ещё, и ещё, а дальше…


…дальше на берегу моря, рядом с небольшим рестораном, фонарики которого освещали пляж, мы танцевали под музыку Тирсена. Она потрясающе пахла, выглядела и вела себя так, что от нежности я сходил с ума. Она была моей сбывшейся мечтой. Её характер, манера общения, интересы – всё было словно придумано для меня.


Под шум волн, мы любили друг друга в лунном свете на тёплом песке.


Через две станции мне нужно было выходить, а так хотелось узнать, какой у неё голос.


Но я посчитал, что электричка не лучшее место для знакомства, к тому же не хотелось, чтобы пассажиры пялились на меня.


Перед выходом, я ещё раз посмотрел на неё.


Было жаль, что мы не познакомились на каком-нибудь дне рождения.


Что мы вообще не познакомились.


Она была прекрасна. Правда. Была.

Фобос

Фобос

Смотреть фильм с таким обилием рекламы? Нет уж, увольте! На фига я вообще мучился эти полчаса, скачаю его и посмотрю нормально. Долбоящик, блин… Я выключил телевизор и посмотрел на часы. Начало десятого. Почему-то вспомнились Наташкины слова про то, что я, как классический холостяк, по вечерам забираюсь в свою берлогу.


И хотя у меня другое мнение о холостяках вообще и классических в частности, спорить с ней я не стал.


Засунув ноги в тапки, я зашуршал на кухню взять пивка, чтобы потом вернуться и на пару часиков погрузиться в Инет. Завтра помою, сказал я сам себе, заметив в раковине гору грязной посуды. Минусы холостяцкой жизни, знаете ли.


Нащупав в холодильнике пару охотничьих колбасок, я довольно хмыкнул. Захватив две бутылки пива одной рукой и прижав к груди пакет с колбасками другой, я деловито зашагал в спальню, где, на кровати, меня ждал мой ноутбук. Совершенно некстати зазвонил городской телефон. Я метнулся в гостиную, сгрузил пиво с колбасками на стол и взял трубку.


– Серёженька – голос Маринки испуганно дрожал, – ты не мог бы приехать ко мне сейчас?


– Что-то случилось? – нахмурился я.


Маринка всхлипнула.


– Мне страшно, Серёженька… Очень… У меня в квартире какие-то звуки…


– Какие звуки? – Блин, почему женщины сразу не могут выложить суть?!


– Страшные. Странные. Не могу описать… Просто в милицию звонить по такому поводу, сам понимаешь…


– Ща приеду. Не боись, всё путём будет.


– Пожалуйста, – Маринка заплакала, – приезжай скорее. Мне очень страшно.


– Выйди на улицу и жди меня у подъезда, ок? – предложил я, прикидывая, сколько времени у меня уйдёт на дорогу к ней.


– Хорошо, – сказала Маринка и повесила трубку.


Через полторы минуты я уже спускался в лифте. Бензина должно хватить, вся дорога -минут пятнадцать, если без пробок. Не час пик конечно, но в Москве нельзя сказать наверняка, будут пробки или нет. А ехать-то всего ничего, с запада на юго-запад. По Садовому поеду, так быстрее получится, решил я.


Темнело. Проезжая мимо поста ДПС, я возрадовался тому, что не успел выпить пива.


Хаус, звучащий из сабвуферов, настраивал на поход в ночной клуб, а моя «Крошка», как я любовно называл свою немаленькую, в общем-то, Бэху, неслась по московским улицам, словно ветер.


Маринка… Я невольно улыбнулся при мысли о ней.


Миниатюрная, потрясающе красивая шатенка, с огромными, как у котёнка, глазами. Любительница горнолыжного спорта и фанатка Мэтта Дэймона. В свои тридцать четыре года она успела дважды побывать замужем и дважды развестись. Детей у неё не было, как-то не сложилось. Жила она одна в «двушке», которую снимала у какой-то бабки. Как-то раз, после секса, она заявила мне о том, что замуж не выйдет теперь даже за меня. Меня тогда очень повеселило это «даже». Хорошая девчонка, весёлая и очень заботливая. Хрен его знает, почему она долго замужем не задерживалась.


Подъехав к нужному подъезду, Маринки я не обнаружил. Во дворе никого не было, несмотря на то, что обычно около этой высотки по ночам гуляла молодёжь.


Набрав номер квартиры на домофоне, я слушал гудки. «Я, Маринк» – отрывисто бросил я в ответ на снятую трубку. Ответа не последовало.


Но писк раздался и дверь подалась.


Поднявшись на восьмой этаж, я обнаружил чёрную железную дверь, на месте привычной, деревянной, обитой вагонкой. Ремонт что ли сделала, подумал я, и нажал на кнопку звонка.


Дверь открыл пенсионер в семейных трусах и грязной серой майке, явно поддатый.


На вид ему было лет шестьдесят-шестьдесят пять.


– Чё надо? – весьма недружелюбно спросил он, уставившись на меня.


– Эээ, а Марина… Марину позовите, пожалуйста.


– Нет здесь никакой Марины! – гаркнул мужик, и захлопнул дверь.


Ничего толком не понимая, я полез в карман за мобильником, как вдруг он запиликал, сообщая о входящем звонке. Я глянул на экран – звонила Маринка.


– Алло, Маринк…


– Серёженька – всё тем же испуганным голосом молила Маринка, – ты не мог бы приехать ко мне сейчас?


– Так, блин, я приехал же…


– Мне страшно, Серёженька… Очень… У меня в квартире какие-то звуки…


Вот тут страшно стало мне. Реально страшно.


– Кто это?! – я попытался придать своему голосу максимально угрожающие и суровые оттенки.


– Страшные. Странные. Не могу описать… Просто в милицию звонить по такому поводу, сам понимаешь…


Запись, похоже…


– Алло? Слышь, приколист хренов, найду ведь, башку разобью… Шутник долбаный.


– Пожалуйста, – послышались всхлипывания, – приезжай скорее. Мне очень страшно.


– Слушай сюда, урод! – я орал на весь подъезд, – Если это хренов розыгрыш, то он весьма неудачный, усёк?!


– Хорошо, – раздалось в трубке, и связь оборвалась.


Я набрал Маринку. Занято. Повторил попытку. Снова занято.


Может, подъезды перепутал, подумал я, вызывая лифт. Спокойно, всё в порядке, успокаивал я себя. Если это пранкеры, то… Если это пранкеры, то Маринка с ними заодно… Но насколько я её знал, она не стала бы так шутить. А потому эту версию я отверг как малореальную.


В лифте я заметил объявление, криво налепленное на стенку:


«Придёшь ты в холоде ночном. И пожалеешь ты о том.» И номер мобильного Маринки.


Я сглотнул и протёр глаза.


«Продам щенка ньюфаундленда. Кобелёк. Тамара.» И незнакомый номер.


Тьфу, блин, совсем уж нервы ни к чёрту, подумал я, выходя из лифта.


На площадке первого этажа, на деревянном стуле сидела старуха. Было в ней что-то жуткое. Увидев меня, она осклабилась, показав два ряда коричневых зубов. Затем она склонила голову набок, и, молча, указала пальцем на потолок. Я посмотрел вверх.


На побелке зажигалкой было выжжено:


«Мягкий Аромат Реальных Иллюзий Настигнет Агрессию.»


«Что за бред, вашу мать?!» – пронеслось в голове, и я выскочил из подъезда.


Машины не было. Не было! Я обернулся и посмотрел на номер подъезда. Подъезд Маринкин. Люди во дворе отсутствовали. Глянул на окно рядом с дверью подъезда – бабка, прислонившись лицом к стеклу, скалилась, уставившись на меня своими рыбьими светло-серыми глазами.


Я достал мобильник и набрал 02.


Гудки ожидания сменились тишиной.


– Алло! – закричал я.


– Серёженька, ты не мог бы приехать ко мне сейчас?


Я выключил мобильный.


Всё это надо было осмыслить. В ином случае можно и умом тронуться. Несколько минут я обдумывал произошедшее. Потом понял, что логике это всё не поддаётся, но по факту, где Марина я не знаю, а машину мою угнали.


Взяв себя в руки, я включил мобильный и набрал номер моего лучшего друга, Евгения.


– Алё. – Знакомый голос. Это радует.


– Алло, Женька, слушай, помощь твоя нужна. У меня тачку угнали…


– Мне страшно, Серёженька, – сказал Женя, – Очень… У меня в квартире какие-то звуки…


Я сглотнул и отключился. Они меня разыгрывают. Как пить дать, разыгрывают. Дурацкие шутки. Считайте, что я обиделся, ребята, подумал я.


Я прошёл в арку, завернул за угол и увидел светящийся зелёный крест. Дежурная аптека. Отлично, зайду куплю валерьянки. Более чем актуально сейчас.


Посмотрел на часы. Половина одинадцатого.


Сердце колотилось в груди, ноги подкашивались. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я вошёл внутрь.


В аптеке никого, кроме одиноко стоявшей спиной ко мне девушки-фармацевта, не было.


– Гм, – откашлялся я, доставая портмоне, – Будьте добры, настойку валерьянки.


Девушка, продолжая стоять спиной ко мне, повернула голову на сто восемьдесят градусов и уставилась на меня белыми, без зрачков глазами. Затем повернула свою башню набок, как та старуха в подъезде и мужским басом произнесла:


– Это не поможет.


Я чуть не обделался от страха и, с разбегу врезавшись во входную дверь аптеки, выскочил на улицу. И вот тогда-то понял, что розыгрышем здесь и не пахнет. Меня стало трясти от страха, и я чуть было не потерял сознание…


* * * * *


– Вы записывайте, записывайте, господа аспиранты.


– Мы записываем.


– Хорошо. Значит, что касается данного больного… Кузнецов Сергей Иванович, тридцать шесть лет. Диагноз: делирий. Симптоматика...

Мементо мори

Мементо мори

«Интересно, кто-нибудь вообще протирает окна в электричках?» – подумал я, рассматривая мутную вязь на стёклах, – «Если протирают, то половыми тряпками, не иначе.»


Противно дребезжало что-то под задницей, отдаваясь мелкой дрожью во всём организме.


Раздражало ужасно, но поменять место было нельзя – все остальные заняты. В конце-концов меня это достало. Я встал, прошёл мимо рядов скучающих, читающих и спящих людей в тамбур. Закурил, уставившись на грязное стекло двери, надпись на которой гласила «Не прислоняться».


Сменяющие друг друга однообразные пейзажи в этот промозглый пасмурный осенний день навевали скуку. Дачи, леса, дачи, леса. Никаких тебе дрейфующих на льдинах пингвинов или морских гладей с выныривающими время от времени дельфинами. Есть такая шутка, бородатая, правда. Лет десять назад, ещё студентами, мы с друзьями одновременно, глядя в окна, орали: «Пингвины!» или «Дельфины!». Пассажиры велись, вскакивали со своих мест, прилипали к окнам, боясь пропустить сенсацию, а потом, когда понимали что к чему, хохотали всем вагоном вместе с нами. Такой беззлобный розыгрыш.


Дверь тамбура открылась, вышел рябой молодой человек с большой сумкой, явно продавец, прошёл в вагон, закрыв за собой двери.


– День добрый, уважаемые пассажиры! Вашему вниманию предлагается книга известного… объёмом более трёхсот страниц… в хорошо прошитом, глянцевом переплёте… по цене бульварной газеты… всех, кто заинтересовался, прошу ознакомиться и приобрести… – доносился немного хриплый голос торговца книгами.


За окном темнело. Я посмотрел на часы – половина седьмого. Октябрь, пасмурно. Я еду в Москву, потому что в небольшом подмосковном городке я перестал быть нужным. А в Москве никому ни до кого нет дела, так у многих, и потому – легче и проще. Стало грустно. Я достал из пачки вторую сигарету, прикурил от первой. Электричка замедлила ход, открылись двери, мимо меня в вагон прошёл старик-дачник с сумкой-тележкой и рюкзаком за спиной. Я посмотрел через стекло дверей в вагон. Дед сел на моё дребезжащее место – терпения ему.


«Тутум-тутум» – запела электричка снова. За окнами мелькали столбы. До вокзала ещё минут сорок езды. «Без разницы, где стоять», – решил я и остался в тамбуре. Интересно, почему электричку называют «собакой»?


Когда я был маленьким, мне подарили щенка дворняги. Девочку. Я научил её по команде «Танцуй» вставать на задние лапы и кружиться, а потом награждал чем-нибудь вкусненьким. Она очень любила печенье «Юбилейное». Когда приходил из школы домой, встречала с таким радостным визгом, словно я её кумир. Прыгала вокруг, всё норовила облизать лицо. Когда она умерла, понял, что меня больше никто не будет так встречать.


Сейчас я вернусь в свою пустую холостяцкую берлогу, где меня никто не ждёт, достану из барного шкафчика бутылку коньяка и напьюсь. Нас больше нет. Есть я и есть она. И не надо мешать эти определения в одну кучу.


Прислонившись спиной к щитку, я достал мобильник, открыл папку «Входящие сообщения» в который уже раз перечитал: «Не могу больше, правда. Мы слишком разные, слишком. Прости меня». «Грустно» как-то разом превратилось в щемящую тоску.


Колыхнул ветер, я ощутил странное волнение воздуха, ставшего на миг более плотным, такое явственное, будто погрузился в воду.


Снова открылась дверь тамбура, и я увидел странную процессию. Три фигуры в чёрных костюмах-балахонах, аля францисканские монахи из клипа «Энигмы» проплыли мимо меня в вагон, держа в руках виолончель, скрипку и синтезатор. Один из них мельком взглянул в мою сторону, и я заметил бледное лицо, словно вымазанное старой, сероватой мукой и, совершенно чёрные, без белков, глаза.


«Очередной фрик. Вот же им в кайф носить подобные линзы…» – подумал я, целясь окурком между дверьми вагона и полом. Щелчок пальцами и «бычок» исчез, провалившись в щель.


Компания «монахов» разложила инструменты, заиграла минорная музыка. Сначала протяжно запела виолончель, чем-то напомнив мелодию из фильма «Титаник», которую играл оркестр в тот момент, когда толпа пассажиров в панике бежала к шлюпкам, затем подключился синтезатор в режиме фортепиано. «Красиво играют для фриков», – вынужден был я отметить. Парень со скрипкой вступил чуть позже, движения его были плавными, слаженными, видно было, что практикуется он не первый год. Скрипка плакала в его руках.


Я повернулся к двери вагона и замер. Картинка за окошком в двери была неподвижна. Я приблизил лицо к стеклу. Ничего не изменилось – электричка ехала, но вид за окном – лес в пасмурном сумраке, не менялся. Не скажу, что я испугался, но напрягся, это точно. “Либо я от этой депрессухи начинаю потихоньку с ума сходить, либо мы всё же стоим” – подумалось мне. Но пол под ногами подрагивал, раздавались характерные звуки едущей электрички. Я подбежал к противоположной двери. То же самое. Зрение говорило о том, что мы стоим. Слух и осязание – о том, что едем.


Музыка закончилась фортепианным перебором под печальные звуки скрипки. Ничего не понимая, я развернулся и увидел удаляющуюся процессию музыкантов, которым никто в вагоне не давал денег. Они словно плыли между рядов сидений, держа в руках свои инструменты. Я отодвинул дверь в вагон, вошёл. Не сразу сообразил, что не так. Когда понял – ощутил неприятный холодок в области лопаток. Люди не двигались, не шевелились, они были так же статичны, как и картинка за окном. Я осторожно подошёл поближе. Пассажиры напоминали восковые фигуры в специализированных музеях. Вот старик читает книгу, вот женщина склонилась над капризничающим ребёнком, вот двое парней беседуют, сидя напротив друг друга. И все словно замерли.


Трое музыкантов закрыли дверь в тамбур, скрываясь за ней. Внезапно открылись, поднимаясь, все окна в вагоне. Пахнуло холодом, поток ветра ворвался в вагон, рассыпая людей, развеивая их, словно они были сделаны из пепла. Я покрылся липким потом от ужаса, наблюдая как пыль, бывшая живыми людьми ещё каких-нибудь десять минут назад, улетает в окна, под шум едущей электрички, несмотря на статичную картинку сумрачного леса за стеклом.


Вагон опустел. В панике я подбежал к кнопке вызова помощи, убедившись, что результата нет, помчался в тамбур, по направлению к головному вагону и пару минут, крича и матерясь, тщетно пытался опустить ручку двери вниз. Сделать это не удалось. Я оказался запертым.


Шаркая, борясь с разом охватившей меня усталостью, я вернулся в вагон, сел на скамейку и вздрогнул, услышав рыдание из динамиков. Волосы встали дыбом на моём загривке и висках, когда я услышал до боли знакомые голоса, которые упоминали моё имя, захлёбываясь слезами, словно звали меня. «Это какой-то жуткий бред» – думал я, заставляя себя моргать, щипая за бёдра и руки, пытаясь проснуться, закончить этот кошмар пробуждением, оказаться в тёплой постели. Тщетно. Я обхватил плечи руками, трясясь от ужаса, стал качаться взад-вперед, пытаясь убедить себя в том, что всё, что сейчас происходит – нереально, на том основании, что всего этого не может быть. Я сошёл с ума.


– Я просто сошёл с ума! – заорал я, пытаясь перекричать вой отца, рыдания матери, друзей, подруг, надрывные вопли любимой женщины, моей, как думал, невесты.


В вагоне гулял осенний ветер.


К рыданиям из динамиков добавился траурный марш Шопена.


– … был моим лучшим другом и эта боль… таам-таам-тадаам


– … не могу поверить, что его больше нет с нами… там тадаам тадаам тадаам


– … сыночек, миленький…. тааааааам даааа татааадаам


– … он был хорошим, добрым человеком… тааааааам даааа татааадаам


Я упал на холодный пол вагона, трясясь от ужаса, закрыл уши ладонями. Меня колотило, я извивался на полу, словно только что выловленная рыба, но всё равно слышал и звуки траурного марша и речи людей, которые меня хоронили, и их рыдания.


Внезапно всё стихло, а в глазах потемнело.


Наступили тишина и мрак.


«Местная правда», 26 октября 2010 года.


« По предположениям экспертов, злополучный электропоезд 93445, который 24 октября полностью сошёл с рельс между станциями «Перхушково» и «Пионерская», в 18:43 ещё следовал по маршруту «Вязьма – Москва-Белорусская», что не исключает версии…»

Бедный Вася

Вася аккуратно прикрыл за собой дверь в спальню, где вроде бы заснула разомлевшая от удовольствий Оленька. Голый, дрожащий от холода и страха, он прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол.

3:36 на часах. Какой кошмар... Как же он попал... Убежать? Но это позор, завтра все узнают...

- Мало! – донеслось из спальни и Вася мгновенно вспотел, несмотря на открытую форточку.

Он потеребил вялый, уже ни на что сегодня не способный член. Да как можно-то?! Уже 7 раз! 7 грёбанных раз! Яйца ныли, молили о пощаде.

- Сюда иди!

Разве это не фраза гопоты? Зачем она так с ним? За что?!

- Иду, зайка! – отчаянно крикнул Вася, не двинувшись с места.

На корпоративе, сражённый обаянием новой сотрудницы, красавицы Оленьки, пьяный Вася под песню “Пьяный мачо” наплёл ей, что он – половой гигант. Обдавая ушко горячим дыханием, шептал, что офигенно крут в сексе и готов это доказать.

Васе стало очень жаль себя. Он хотел плакать, хотел позвать на помощь папу. Папа-пенсионер вряд ли бы сейчас помог, он как-то больше на домино во дворе специализировался, но всё же... хоть почувствовать, что ты не один в этом жестоком мире.

- Сюда иди!!!

3:37. Эта сука вообще спит?! Вагина Оленьки представлялась теперь Васе отнюдь не пирожным, как это было на корпоративе. Нет... Это была гладко выбритая пиранья! И она жаждала сожрать, поглотить Васин хер, а её хозяйка, что спустила с поводка эту бешеную ****у, совершенно не понимала, что романтичная новогодняя ночь – это совсем другое!

Каскад огней осветил комнату. Салют.

Где-то там по лесу шла улыбчивая Снегурочка, помогая Деду Морозу нести подарки, где-то люди пили шампанское и ели мандарины. А бедный маленький Васенька страдает у входа в ад, мёрзнет голенький с вялой писькой в ладошках и никому-никому нет дела до его беды.

Скупая мужская слеза покатилась по щеке.

- Я жду! – прозвучало из спальни.

Вася всерьёз задумался о побеге. Ничего-ничего, завтра он как-нибудь всё объяснит. Срочные дела, шеф приказал немедля явиться в офис.

Но одежда-то в спальне! А если надеть что-нибудь из женского барахла в коридоре, а сверху набросить куртку?

Вася на цыпочках прошёл в коридор и принялся спешно надевать на себя всё, что удавалось нашарить в темноте.

Загорелся свет. Вася, моргая, замер с юбкой в руках.

- Ох, котик... – поправляя пеньюар, промурлыкала Оленька. – Мне нравится такая игра... А хочешь я надену страпон и нам будет ещё веселее?

И Вася потерял сознание.

Такой разный смех

Лазурное небо отражается в реке. Течение тихое и совсем нет ряби. Впечатление, что ветер взял выходной. Ты сидишь передо мной, на краю мостков, опустив ноги в прохладную воду, и задумчиво жуёшь травинку. Повсюду раздаётся пение птиц и стрёкот кузнечиков. Мы молчим.


Ты смотришь на водомерок, что носятся по водной глади, а я на твою загорелую спину, разделённую поперёк тонкой полоской купальника. На худенькие плечи и длинную шею.


Ты перебираешь в воде ногами, и плеск шепчет о том, что я не смею сказать. Водомерки в панике уносятся прочь, хотя «прочь» в их представлении что-то неясное, судя по тем зигзагам, которые они выписывают.


– Здесь мы иногда рыбачим. Здорово, когда тепло, да?


– Да, – тихо отвечаю я.


Когда ты поворачиваешь голову, солнце искрится в мягких волосах, пробиваясь сквозь небрежный пучок. До того, как ты заколола волосы, несколько раз, незаметно для тебя, я, вытянув голову, коснулся их носом, вдыхая нежный аромат. Ты пахнешь моими грёзами.


Откидываешься назад, опираясь на локти и подставляя лицо солнцу. Я вижу, как лопатки играют под матовой кожей, и чувствую прилив нежности.


– Знаешь, когда я была маленькой, жутко боялась воды. Отец с таким терпением учил меня плавать, сейчас вспоминаю и улыбаюсь. Очень благодарна ему за это.


Поворачиваясь ко мне, ты встаёшь на дощатый, выцветший от солнца пол и вода струйками стекает по лодыжкам, оставляя тёмные разводы вокруг ступней. Я спохватываюсь и поднимаю взгляд.


– Искупаемся? – предлагаешь ты, озорно сверкнув лисьими глазами.


С улыбкой я морщу нос и часто мотаю головой, а ты смеёшься и, набрав воздуха, прыгаешь в воду, разбрызгивая вокруг себя сонм лучистых водяных искр.


Обожаю твой смех. Искренний, мелодичный, задорный. Когда ты смеёшься, я счастлив.


Ты удивительная. Нежная хрупкая тридцатилетняя девочка. Светлый, искренний человечек с огромным сердцем и теплом во взгляде.


– Ну, давай же, прыгай! – кричишь ты, визжа от восторга. – Вода отличная!


Я давно уже прыгнул. В глубину твоих тёплых, карих глаз. Даже не прыгнул, рухнул, как подстреленная птица. Жаль, что не могу рассказать тебе об этом.


– Нет, правда, я в другой раз. Лучше позагораю.


– Ну, как хочешь, – отвечаешь ты, жмурясь на солнце, вытягиваешь руки и ныряешь в прохладу реки.


Ты вошла в мой мир, сорвав и разбросав полевые ромашки, заставив звенеть колокольчики и свив венки из одуванчиков. Это красиво только, когда ты рядом. После того, как ты уходишь, мне остаётся лишь смотреть, как засыхают сорванные цветы.


Девочка моя нежная, улыбчивая, что же ты не моя-то совсем…


И я не узнаю вкуса твоих губ, не проснусь воскресным утром в обнимку с тобой, и в будни, уходя на работу, не поцелую спящую, такую милую и родную.


В этом никто не виноват. Единственная причина – мы познакомились слишком поздно.


– О чём задумался? – спрашиваешь ты, выходя на берег.


Протягиваю тебе полотенце. Сложно ответить на вопрос. Ком в горле. Огромных усилий стоит даже молчание, а скажи я хоть слово, голос меня выдаст.


– Бо-о-орь….


Ты подходишь ко мне и внимательно смотришь в глаза, словно пытаясь прочитать мои мысли.


– Всё в порядке?


Я на мгновение зажмуриваюсь, и бодро отвечаю:


– Всё отлично, Маринка.


– А чего загрустил?


– Вспомнил, что уехать мне нужно. Работа, все дела.


Ты замираешь с полотенцем в руках.


– Ну как же… Ты ведь приехал только вчера… Ты же говорил, что до понедельника свободен…


Я давно уже не свободен. Без тебя вся моя жизнь – тюрьма.


– Да просто.. Там факсимиле попросили.. В общем, нужно уехать. Извини, пожалуйста, просто так надо.


Так действительно надо. Не мне. А тебе и ему. Если я не уеду – не дам гарантии, что смолчу и дальше.


Опускаешься на заросший сочно-зелёной травой берег, обхватываешь руками колени. Мне так хочется обнять тебя и сказать, что всё-всё-всё будет хорошо. Ты бы знала, как мне не хочется уезжать…


– Ну, хоть на лодке покатаемся? – с надеждой в голосе спрашиваешь ты, оборачиваясь и заглядывая в глаза.


– Конечно. Покатаемся и поеду.


– Только перед дорогой я тебя накормлю, – говоришь ты, хмуря брови. – И никаких возражений не принимается!


– Я с удовольствием.


Ты отворачиваешься к реке и тихо спрашиваешь:


– Всё-таки красиво тут, да?


С тобой да. Очень.


– Красиво, – говорю я и подхожу ближе, ступая босыми ногами по прохладной прибрежной траве. Словно очарованный дикий зверь подкрадываюсь к тебе. Ткнуться бы носом ещё раз в твои волосы. Закрыв глаза, подарить себе пару секунд лжи о том, что ты моя.


Я не боюсь озвучить мысли. Просто не хочу портить тебе жизнь.


Главное то, что ты счастлива, пусть и не со мной. Заставляю себя считать, что от этого легче. Получается плохо.


За спиной слышится шорох, и я оборачиваюсь. Коля подмигивает мне и подходит ближе, держа в руке бутылку вина.


– Мандаринка, знаешь, кто такой «настоящий друг»? – спрашивает он.


– Кто? – оборачиваешься ты к нему, бросив на меня хитрый взгляд.


– Тот, с кем можно оставить жену, не боясь, что между ними возникнет флирт, а то и любовь.


Вы смеётесь.


И я выдавливаю ответную улыбку.


Хотя мне впервые больно от твоего смеха.

Есть только вечность

1.

Когда прозвенел мобильник, я, сонный и измотанный, ничего не соображал. Посмотрел на часы – половина четвёртого утра.

Автоматически нажал на кнопку ответа.

- Игорь, привет. Извини за поздний звонок, просто ты просил сообщить сразу.

- Что случилось, Гриш?

- Клаус. На старых видеоотчётах он появился двадцать восьмого ноября. У нас получилось, Игорь!

- Выбегаю! Буду через полчаса! Ничего не предпринимай, умоляю тебя!

Мигом проснувшись, я вскочил с кровати, наспех оделся и выбежал из дома.

Так быстро до лаборатории я никогда не добирался.

Клаус – белая лабораторная мышь, маленький герой большого эксперимента.

Вчера был значимый день – Григорий Павлович ввел Клаусу новый утверждённый вариант сыворотки. Гриша – мой зам, который в своё время возглавлял лабораторию генетической рекомбинации в Сорбонне. Мы занимались вопросом перемещения биологических объектов во времени и роль руководителя лаборатории доверили мне. Дело не в лояльности вышестоящего руководства, просто я в своё время возглавлял кафедру квантовой физики и нанотехнологий, а сразу после этого занялся индивидуальным проектом по квантовой гравитации. Плюс ко всему я доктор биофизики и один из пятидесяти учёных на Земле, занимающихся проблемой времени. Конечно, я не Стивен Хокинг из Кембриджа и не Стивен Вайнберг из Остина, но определённый вес в научном мире имею.

До Клауса, мышкой А – основным объектом – был Марти, но, к сожалению, Марти умер через час после введения последнего на тот момент варианта сыворотки. Не перенёс минимальной дозы, которую в дальнейшем планировалось увеличить, чтобы перемещать во времени более крупные организмы. Удачный исход эксперимента обозначал переход к шимпанзе, а они, как известно, к человеку намного ближе, чем лабораторные мыши.

Григорий встретил меня в восторженном состоянии, с горящими глазами. Схватил за руку, потащил к компьютеру и продемонстрировал видеозаписи недельной давности. Сомнений не было – у нас получилось.

2.

Клаус появился в лаборатории, а конкретнее в своей клетке, в семь часов восемь минут утра пятого декабря две тысячи пятнадцатого года. В половине десятого вечера ему ввели сыворотку. Полтора часа вся команда напряжённо ожидала хоть какого-нибудь результата. Но ничего не происходило. Клаус как ни в чём не бывало бегал в колесе, с аппетитом ел и, время от времени, спал.

В половине двенадцатого ночи в лаборатории остались только я и Григорий. Остальных сотрудников мы отпустили домой, ибо никто не мог утверждать, что результат вот-вот будет. Нужно было выбирать, кому оставаться дежурить на ночь.

Григорий, явно уставший, вышел из помещения, затем вернулся, держа в руках дымящийся чайник.

- Чайку хочешь? – спросил он.

- Что? А, нет, спасибо.

- Как знаешь.


Он заварил себе чай, обхватил кружку ладонями и уселся в кресло.

- Слушай, не сочти за наглость, но на твоём месте я бы не в лаборатории торчал, а поехал домой спать. Езжай, на тебя же смотреть больно.


Я и в самом деле выглядел неважно. Взъерошенные волосы, тёмные круги под глазами, двухдневная щетина и, в довершение картины, мятый серый костюм, благо его скрывал белый халат.


Григорий расстегнул воротник и ослабил пальцем узел галстука, одетого, полагаю, для соответствия торжественной обстановке.

- Минут пять ещё посижу и поеду, – сказал я.

- Ок, старик. Насчёт отчётов не беспокойся. Всё сделаю. Подумай о том, что я тебе говорил, хорошо? – сказал он и вздохнул.

- Насчёт Полины?

- Да.

- Хорошо. Подумаю.

Клаус, забавно подрагивая вибриссами, принюхивался в своей клетке. Проснулся он явно голодным. Направился к кормушке, замер на некоторое время, после схватил зерно и принялся его грызть.

Я медлил. Дело было даже не в том, что ждал результата эксперимента, просто у Григория две недели назад умерла мать, и я понимал, что ему нелегко. Он словно прочёл мои мысли:

- Игорёк, мне здесь легче, чем дома, правда. Езжай.

3.

И вот я снова здесь. Осознание того, что эксперимент увенчался успехом, облегчило моё состояние и дало мне коснуться надежды. Клаус вернулся в прошлое, если основываться на видеоотчётах.

План созрел сразу, впрочем, если не лукавить, он давно уже превалировал в моих мыслях. Если бы не этот проект, я не знал бы, как мне жить дальше.

Я понимал, что иду на должностное преступление.

И прекрасно отдавал себе отчёт, что ставлю под сомнение существование данного проекта.

Но…

4.

В комнате пахло миндалём и кофе. Я стоял у окна, прислонившись плечом к стене, и украдкой наблюдал за женщиной, которую любил.

Полина, поджав под себя ноги, сидела в кресле и задумчиво смотрела на пламя в камине.

В одной руке она держала ликёрную рюмку с амаретто, в другой – небольшой, тиснёный золотом, томик стихов Мачадо.

- Сыграй мне, что-нибудь, – попросил я, осторожно пригубив горячий эспрессо.

- Например? – отозвалась она.

- Например, двадцатый ноктюрн Шопена.

Полина едва заметно улыбнулась, словно ждала этой просьбы, поставила рюмку на небольшой столик рядом с креслом и грациозно встала. Я не утрирую. Изящество было её натурой. Помню, как смотрел единственное сохранившееся видео, где она совсем ещё девчонкой отдыхала с родителями в Анапе. Тогда и понял, что грация у людей бывает природного характера.

- У меня сейчас длинные ногти. Будут немного стучать.

- Ничего страшного.

Зашуршало шёлковое платье, чувственно касаясь паркета – Полина прошла к бехштейновскому роялю и присела на небольшой стул.

Запястья прогнулись, словно кошки, точащие коготки, подушечки тонких пальцев забегали по клавишам, и мне подарили музыку. Я подошёл к окну и с высоты птичьего полёта смотрел на освещённую разноцветными огнями Москву, которая ночью похожа на женщину-вамп.

- Теперь Людовико Эйнауди, – сказал я, когда мелодия вновь уступила место потрескиванью углей в камине.

- Ты ненасытный, – усмехнулась Полина. – Что именно?

- «Дивенирэ», пожалуйста.

- Хорошо. Но при одном условии.

Я повернулся к Полине, на моём лице замерло вопросительное выражение.

- Почитаешь мне вслух. Хочу встретить рассвет под звук твоего голоса. Час чтения.

- Час? Не многовато ли? Вообще-то люди по ночам иногда спят.

- Не торгуйся. Я сегодня капризна и могу рассердиться.

- Играй.

- Значит, решено.

Зазвучала минорная композиция, наполнив комнату лёгкой грустью. Немного послушав, я подошёл к Полине, встал позади неё, приобнял, и уткнулся носом в мягкие волосы.

- Ты меня отвлекаешь, – прошептала она.

Ответом ей послужило лёгкое касание губами шеи.

- Зажги свечи, – попросила она, продолжая играть.

Я выпрямился, прошёл к столу, на котором царствовал серебряный канделябр с тремя белыми свечами и выполнил просьбу. Затем выключил торшер.

- Расслабься и перестань думать о работе, – сказала она, доиграв. – Никакого прошлого не существует. Есть только вечность. И память.

Полина встала со стула, вернулась к креслу, взяла со столика рюмку и протянула её мне.

- Поухаживай за мной, – сказала она.

- Конечно. Со льдом?

- Да.

Полина взяла наполненную ликёром рюмку и, подняв брови, кивком указала мне на кресло.

После того, как я сел, она разместилась у моих ног, глядя на пламя в камине.

Она любила подолгу смотреть на огонь. Камин был её инициативой.

Чтение вслух, как и музыка, являлось одним из наших ночных удовольствий. Днём на это редко хватало времени.

Иногда она засыпала, обняв мои ноги. Я осторожно переносил её в кровать и наслаждался сонными объятиями.

5.

Мы познакомились в две тысячи двенадцатом году.

Поразительное сочетание приветливости, некоторого смущения и естественной обольстительности – она сразу произвела на меня огромное впечатление.

Она не напоминала известных актрис, хотя при должном усердии, я наверняка мог бы провести аналогии.

Но зачем? Красивый человек для каждого свой.

Само понятие красивой женщины настолько индивидуально, что его можно назвать интимным.

Вот женщина. Симпатичная, и только. Прошёл мимо, а в памяти не зафиксировал.

А стоит встретить такую же, но с более близко посаженными глазами и вот ты уже млеешь, словно сытый щенок на весенней траве, подставляющий пузо солнечным лучам.

Вот ещё женщина. Обычная, ничего особенного. До тех пор, пока она не улыбнулась тебе. А после улыбки теряешь ночной покой.

Первое, что бросилось в глаза – стройность и чувство стиля в одежде.

Второе – манящая улыбка.

Третье – словно замедленные взмахи длинных ресниц вокруг морской синевы.

А услышав голос, я растаял, как забытое эскимо.

Важность первого впечатления сложно отрицать.

Густые, тёмно-русые волосы.

Немного пухлые щёчки, ровный носик.

Амарантовые губы.

Грудь, заманчиво проглядывающая сквозь белоснежную рубашку.

Тонкие руки, с изящными запястьями и длинными, женственными пальцами.

Талия, как у балерины.

И стройные, потрясающе красивые, ноги.

Никогда ранее не встречал столь эффектных женщин, хотя немало повидал их на своём веку.

Как я узнал позже, она практически не пользовалась косметикой и оттого ещё более удивительной была эта дикая природная красота.

От неё пахло земляникой, уж не знаю, парфюмерия ли это такая, но склонен полагать, что то был естественный запах.

Дарвиновский музей. Она стояла около экспозиции со львами.

Я пришёл туда не за влюблённостью.

Не за тем, чтобы думать о той, которая рассматривала львов.

И, несмотря на это, она как-то сразу запала мне в душу.

Интересно, подумал я в тот момент, как её зовут? Оля? Света? Может быть, Юля?

Глупо, да?

Мне тогда было тридцать пять. Устаканившаяся холостяцкая жизнь, без тени доверия к людям вообще, к женщинам, в частности. Последних, как правило, больше интересовали мои деньги и статус, чем я сам, моя помощь и поддержка. Может я и сам был в этом повинен, может и так. Но меня это мало волновало.

Долго решался, стоит ли подходить и знакомиться. Чувствовал, что опасно это для меня, нарушает давно черчёный баланс, может поломать на корню всю мою напускную философию потребителя. Знаете, я избегал тех женщин, которые рождали во мне что-то большее, чем похоть. Обжёгся несколько раз в своё время, выводы сделал. Зачем, как говорится, наступать на одни и те же грабли? А тут вот не удержался. Не смог я мимо пройти. Ну что ж, так тоже бывает.

Маленькая, трогательная и потрясающе красивая, она стояла и смотрела на львов.

Возможно, я просто уже тогда почувствовал, что она необыкновенная женщина. Для меня точно.

Слегка коснулся её, чтобы она обратила на меня внимание. Наградой мне был взгляд испуганной лани.

Улыбкой и тембром голоса дал понять, что не опасен для неё. Она немного смутилась.

Не деланно, не наигранно, а совершенно искренне.

Пригласил в кафе на первом этаже музея.

Мы проговорили несколько часов.

Оказалось, что нам есть о чём говорить.

Стало очевидно также и то, что в моём взгляде она читала мои тайные мысли и желания и то, что ей это было приятно.

С ней было легко, если вы понимаете, о чём я.

В то время я довольно много пропадал в лаборатории, впрочем, последние годы для меня это считалось нормой.

Но каждую свободную минуту я дарил ей. И это было взаимно.

Когда скучать стало невыносимо, и тоска начала влиять на качество работы – я предложил ей переехать ко мне на Вавилова.

Тридцатипятилетний холостяк-биофизик и незамужняя двадцатишестилетняя филолог-переводчик – мы гармонично дополняли друг друга, в том числе и в работе, возможно потому, что я относился к биофизике, как к искусству, а она к литературе, как к науке.

Я любил её целовать.

Для меня это было ново – ранее, с другими женщинами, предпочитал избегать поцелуев.

Вкус губ менялся в зависимости от её настроения. Например, когда сердилась – черешня, реально.

Она была сексуальной. Это не рядовой эпитет из какого-нибудь разговора в духе телевизионной передачи на тему секса, где целый ряд чудаков рассказывает не свои истории, будучи вроде вполне вменяемыми людьми.

Нет, она на самом деле таила сексуальность. Её сложно было не хотеть. Причём, совершенно неважно, чем она занималась и в каком находилась настроении.

Как-то раз она сказала мне, что этимология слова сексуальность, по сути – ярко выраженная половая принадлежность.

В её случае, женственность. Но женственная женщина – это, как говорят сейчас – ни о чём. Тавтология.

Она была интеллектуалкой. Запоем читала Флавия, Кафку, Достоевского. Могла часами рассуждать о поэтах эпохи Возрождения, о значении праздника «Божоле Нуво» для Франции, дискутировать на тему современных композиторов, в сравнении с её любимым Яном Тирсеном, и тому подобное. Было ли мне скучно? Честно, нет. Не скажу, что постоянно увлекался тем, о чём она рассказывала, но порой ловил себя на мысли, что уже с полчаса слушаю, внимая каждому слову. Например, когда рассказывала мне про Марселя Бика, потомка тосканских баронов, служившего в авиации во время Второй Мировой Войны. Про то, как в тысяча девятьсот сорок пятом году он на пару с приятелем купил в парижском пригороде Клиши небольшой сарай с устаревшим оборудованием по производству шариковых ручек. Дело не приносило доход, и тогда Бик решил производить ручки по цене стержня. Четыре года занимался только разработкой, основываясь на не слишком удачном прототипе – конструкции венгров братьев Биро. В то время шариковые ручки стоили в среднем десять долларов и были железными, а Бик предложил качественные пластиковые ручки по цене двадцать девять центов за штуку. А после грандиозного успеха, компания «BIC» под его руководством выпустила в продажу одноразовые газовые зажигалки и бритвенные станки, которые и поныне пользуются огромной популярностью.

Полина знала массу таких историй. И рассказывала их очень эмоционально, ярко и увлечённо.

Она была общительной. Круг её знакомых представлял из себя довольно разношерстную, по социальному положению, компанию. При этом она держалась со всеми естественно и уверенно.

Ей часто звонили, писали в Интернете, иногда приезжали в гости.

До того, как узнал её поближе, я и не предполагал, что могу так сильно, так искренне, безо всяких скидок, уважать женщину. Она изменила моё мировоззрение и я благодарен ей за это.

6.

Однажды, это было осенью, в октябре, я приехал домой чуть раньше и нашёл Полину в подавленном состоянии.

Едва взглянув на меня, она пронеслась на кухню, словно метеор и закрыла за собой дверь.

Это настолько не вязалось с её обычным поведением, что скажу честно, я не просто взволновался. Испугался.

Войдя на кухню, обнаружил её стоящей у окна. Поняв, что я вошёл, отмахнулась, дескать – оставь меня.

Я осторожно взял её за руку. Полина не пыталась сопротивляться, но весь вид её говорил о том, что она предпочла бы сейчас спрятаться в каком-нибудь чулане, забившись в уголок.

- Послушай…

Полина посмотрела мне в глаза, и я вновь поразился тому, насколько она соответствовала моему представлению о красивой женщине.

- Да? – прошептала она.

- Расскажи мне.

Она опустила голову и осторожно, ненавязчиво, словно боялась обидеть, попыталась высвободить руку из моей ладони.

Легонько притянул её к себе, ткнулся носом в ароматные волосы, чуть не сойдя с ума от внезапно нахлынувшего шквала нежности, и, слегка касаясь губами уха, прошептал:

- Милая, не переживай, пожалуйста... Расскажи, что случилось…

Она немного отстранилась, и я увидел глаза, полные слёз. Кончик носа покраснел, щёки пылали. Полина легонько закусила нижнюю губу и в тот же миг слёзы, словно получив разрешение, двумя неровными дорожками скользнули по щекам.

- Расскажи… Криминал?

Она еле заметно покачала головой. Амарантовый ротик слегка приоткрылся и я с трудом сдерживался, чтобы не коснуться его губами, покрыть нежными поцелуями.

- Несчастный случай? Трагедия?

Лазурные глаза вновь увлажнились, она закрыла их на секунду, отпустив слёзы, и вновь открыла.

Полина стояла передо мной такая беззащитная в этой искренней боли, что я чётко понял:

задавать ей новые вопросы на эту тему – просто бесчеловечно.

Я обнял её так, словно она была облаком, со всей нежностью, на которую был способен.

Полина не разрыдалась, давая волю чувствам, нет. Наоборот – замерла, точно пойманная в ладонь мышка, и лишь слегка задрожала.

Затем отстранилась, и не глядя на меня, ушла из кухни, оставив наедине со своими догадками.

Через минуту тихонько хлопнула входная дверь.

Вечером я узнал, что врачи подписали ей смертный приговор. На всё про всё дали два месяца. Максимум. Предложили лечь в клинику. Она отказалась.

Когда она попросила простить её, я, дурак, ничего не понял.

Ночью меня вызвали в лабораторию.

И я уехал.

Утром, доставая её из петли, я орал так, что соседи вызвали милицию.

Самое кошмарное во всём этом было то, что молодая лаборантка перепутала анализы.

Но они даже не удосужились перепроверить результаты.

Узнал об этом я только после похорон Полины.

Она оставила мне записку, в которой написала о том, что счастлива была лишь со мной и никогда ранее. Написала, что не может так умирать – медленно и наблюдая мои страдания. Попросила прощения за причинённую боль.

Я взял отпуск. Не получалось сосредоточиться, всё валилось из рук, а на моей работе это недопустимо. Мог серьёзно подвести людей. И тогда я узнал о параллельном проекте,

который стал моей надеждой на чудо.

После перевода попросил дать мне возможность работать круглосуточно. Лишь изредка возвращался домой отоспаться и принять ванну. Приезжать в квартиру, где совсем недавно она играла Шопена, где читал ей вслух и где мы так вдохновенно любили друг друга, было мучительно больно. Я всерьёз задумался о переезде.

Но главным была работа. Лишь она спасала меня.

А через четыре месяца меня разбудил ночной звонок Григория.

7.

- Гриш, – сказал я, стараясь придать голосу непринуждённость, – езжай домой, выспись. Я хорошо поспал, подежурю. До прибытия сотрудников осталось всего ничего. В общем, давай, отчаливай. Приезжай к обеду. Всё будет в порядке.

Григорий как-то странно посмотрел на меня, кивнул, встал с кресла и вышел.

На расчёт дозы у меня ушло около пяти минут. Всё чего я хотел – вовремя вытащить её из петли. Вводя сыворотку, я исступлённо молился.

Два часа я наблюдал за Клаусом.

А после…

Знаете, таких ощущений я никогда не испытывал. Всё вокруг словно замерло. Посмотрел на настенные часы. Секундная стрелка не двигалась. Медленно перевёл взгляд на Клауса, крутящегося в колесе. Он был похож на фотографию.

Воздух стал таким плотным, словно я погрузился в болото.

А потом я потерял сознание.

Очнулся у себя дома. Ночью.

Когда открыл глаза – обомлел.

Перед камином, в кресле сидел я и вслух читал рассказы Аверченко. А к моим ногам прильнула Полина – такая родная и живая.

Я посмотрел на себя нынешнего. Тот же, что и был в лаборатории – в белом халате, накинутом на костюм.

Но они словно не замечали меня.

- Доброй ночи, – осторожно сказал я.

Никакой реакции.

- Эй! – крикнул я, – Вы меня слышите?!

Нет. Они не слышали и не видели меня. Хотя я стоял прямо напротив них.

Я прошёлся по комнате туда-сюда. Затем подошёл к окну. Ночная Москва лета две тысячи пятнадцатого года.

Это какой-то бред… Я же перенёсся в прошлое! Осталось всего два дня до её смерти! Я же вернулся, чтобы спасти её!

Ирония. Я стал призраком. Меня никто не видел и не слышал. Я подумал про Клауса. В конце ноября две тысячи пятнадцатого года мы тоже не видели и не слышали его, хотя он вернулся в прошлое, судя по данным видеонаблю…

«Нужно срочно найти видеокамеру!» – подумал я, выбегая из квартиры. И остановился. Потому что прошёл сквозь дверь.

Я не влиял ни на что.

Не мог касаться предметов, не мог вызвать лифт, потому что не мог нажать кнопку. Я ничего не мог. Только перемещаться и наблюдать.

Два следующих дня я не отходил от Полины. Я прежний уехал в лабораторию, я нынешний сопровождал Полину в больницу.

Я прежний уехал по ночному вызову.

Я нынешний, никем не замеченный, орал от боли и плакал в голос, когда наблюдал то, как Полина покидает этот мир.

Я прыгал вокруг дергающегося в агонии тела, пытаясь сделать хоть что-то, но всё было бесполезно. Менее чем через минуту она замерла.

Все мои надежды рухнули. Если бы в тот момент мог покончить с собой, я бы сделал это.

Но не мог. Я просто смотрел кино. О своём и её прошлом.

Не испытывал голода, не хотел спать, никаких потребностей. Был эмоциями и только.

Несколько месяцев бродил по Москве, посещая, словно музеи, квартиры в многоэтажках и хрущёвках, наблюдая за жизнью столицы.

В двух гипермаркетах, торгующих видеотехникой, я намеренно бродил туда-сюда перед видеокамерами, пугая прохожих и консультантов.

В одном из магазинов даже вызывали милицию и экстрасенсов.

И те и другие пороли чушь, пытаясь авторитетно выглядеть.

Меня это не забавляло. Я просто озлобился.

Ночью, шестого декабря, в пятом часу утра я стоял напротив Григория, сидящего в кресле, наблюдал за собой, настаивающем на утреннем дежурстве, и ждал.

В какой-то момент воздух снова уподобился болотной жиже и я потерял сознание.

8.

Григорий вошёл в лабораторию, посмотрел на Клауса, затем на меня и сказал:

- Скучно быть привидением, да, Игорёк?

И я всё понял. Понял, что должностное преступление совершил не один. Наверное, он хотел побыть с матерью.

- Мы изобрели велосипед, Гриша, – произнёс я, и устало опустился в кресло.

- Да. Выдумали память. Есть только миг, как поётся в песне.

Я кивнул.

- Чаю хочешь? – спросил я.

- Да, пожалуй, – ответил Григорий.

Милая, ты оказалась права.

Прошлого нет. Есть только вечность. И память.


Послесловие. О чтении художественной литературы


С некоторых пор я перестал читать романы. Для себя - вообще. И не могу сказать, что как бывший запойный читатель чувствую в этом необходимость. Переживаю на тему того, что перестал читать романы полностью, да что там - уходить дальше первой главы - исключительно, как писун.


Когда мне нужен контент я не ищу его в худлите. В этом всё дело.


Я много где ищу его и много где нахожу, но не в худлите, нет.


Из недавнего начатого и брошенного.


"Охота на овец" Харуки Мураками. Сколько я осилил? Страниц 25?


"Скандал" Сюсаку Эндо? Примерно столько же? Меньше?


Ну и так далее.


Проблема в том, что мне неинтересно. Эти люди не говорят ничего такого, что я мог бы ценить. Ничего, кроме опустошения чтение распиаренных крутых книг у меня не вызывает, а всякое чтиво - я перестал читать очень давно и то, что пишут многие из вас я вряд ли осилю дальше 2 абзацев. Осилю, если есть необходимость, но без неё - не, не осилю.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги