Растения философов. Интеллектуальный гербарий

Мало кто из интеллектуальных титанов Запада так открыто заявлял о своей любви к растениям, как Жан-Жак Руссо. Погружаясь в тщательное изучение ботаники, которое преодолело ограниченные рамки эмпирической науки и стало для него образцом l’art divin, философ надеялся вернуться к нашим природным корням, скрытым из виду извращениями цивилизации. Александра Кук точно определила ботанические размышления и деятельность Руссо, назвав их «целительной наукой», излечением современной души, очищением от разрушительных страстей и возвращением к простоте, спокойствию и истине природы[1].

В свете этой возвышенной ботаники сама философия изменяется до неузнаваемости: philo-sophia, любовь к мудрости, возрождается к жизни с помощью phyto-philia, любви к растениям[2]. Слабый рост человеческой души получает живой стимул от цветения растений, который побуждает мысль, так же склонную к метаморфозам, как одуванчики, описанные Руссо в одном из ботанических писем к своей кузине, госпоже Делессер, в 1793 году[3].

Уже для Сократа забота о душе имела преобладающее философское значение. Целью философии было спасение души от развращенности и упадка через знакомство с ее бессмертным источником в царстве идей. Бо́льшая часть последовавшей за этим западной интеллектуальной истории приняла, не подвергая сомнению, этот сократовский рецепт спасения: мысль должна вернуться к своим неизменным логическим, метафизическим и онтологическим основам, чтобы существовать, продолжительно отдыхая от превратностей повседневной реальности. Утопическое, несуществующее место, предназначенное для спасения, свободное от воздействия времени, предельно удалено от растений, жизнь которых зависит от постоянных изменений и окружающей среды. Возможно, поэтому большинство философов не фитофилы, напротив, они рассматривают произрастание и его неизбежного двойника, увядание, как проклятие истинного философствования.

Несмотря на широко распространенную концептуальную аллергию на растительную жизнь – фитофобию, – философская традиция на Западе не могла совсем обойти проблему растений. Философы отводили им подчиненное место в своих системах, используя прорастание, рост, цветение, плодоношение, размножение и гниение как иллюстрации к абстрактным концепциям, упоминая их мимоходом как фон для своих диалогов, писем и других произведений; употребляя в изысканных аллегориях и рекомендуя соответствующее медицинское, диетическое и эстетическое применение отдельных растений.

Бо́льшая часть этих соприкосновений с флорой была быстротечна и маргинальна, словно растения не заслуживают таких же сосредоточенных размышлений и теоретического внимания, какие полагаются другим существам. Но наше изложение философских идей – в лучшем случае фрагментарное в отношении растений – предназначено не для того, чтобы повторять неудачи прошлого. Книга Растения философов меняет метафизическую традицию, проливая свет на сложные моменты и скрытую суть теоретического дискурса с точки зрения того, что было отнесено к его растительным обочинам. Короче говоря, эта книга поднимает занавес над ролью растений в становлении (и развитии) мысли.

Двигаясь по лежащему перед нами пути, мы посетим поля и сады, леса и рощи, виноградники и огороды. Как опытные философские путешественники, так и новички обретут на этом пути что-то новое для себя: либо неожиданный угол зрения на интеллектуальную историю, в которую они давно погружены, либо знакомство с некоторыми важными фигурами и концепциями.

Путешествие сквозь переплетенные корни и густой подлесок философии может принимать различные формы. Читатель, возможно, выберет линейное движение, следуя хронологии западной философии от Платона до Люс Иригарей, или же захочет самостоятельно побродить по параллельным разделам глав. Такому читателю открыты четыре дополнительные тропинки и дорожки. Тех, кого интересуют истории, где эпизоды жизни (а в некоторых случаях – смерти) философов переплетаются с жизнью растений, могут обратиться к первым параграфам глав. Если вам нравится по крупицам собирать теории растительного существования и изучать, как они согласуются с основными идеями философа, о котором идет речь в главе, советую обратить внимание на второй параграф (иногда и на третий). Третий раздел выявляет скрытый смысл взаимодействия человека с растениями. Заключительные параграфы содержат критические перспективы переоценки как места растений, так и наследия мыслителей, о которых идет речь.

Какой бы маршрут ни выбрал читатель, он столкнется в Растениях философов с интерактивной сетью, где идеи и их авторы связаны с определенными видами растений. Вы вспомните о Платоне, сидя в тени платана, и об Авиценне, готовя суп из сельдерея, когда же вы будете есть виноград или пить вино, вам придет на ум Гегель, а созерцая водяные лилии, в благословенные минуты, вы подумаете об Иригарей. Философские диалоги, трактаты, лекции и размышления станут расти и расцветать в бо́льшей близости к растительной жизни. Словно волшебным образом, философы и их мысли появятся под видом растений, которые их представляют: от великолепных высоких деревьев до скромной, но повсеместно проникающей травы, от прекрасных цветов до сладких плодов.

Оживленные через контакт с растениями метафизические системы, как древние, так и современные, получат вторую возможность отдать должное жизни, которую они обесценили, инструментализировали и сделали банальной. В действительности три последние главы в нашем интеллектуальном гербарии покажут отношение к вегетативному росту, значительно отличающееся от предыдущих, отношение, которое ведет к модификации (если не восстанию против) метафизической традиции. В последней главе в образе водяной лилии Иригарей мысль и растительность снова сольются друг с другом, открываясь восточным философиям и подвергаясь влиянию феминистского мышления.

Растения философов (the philosopher’s plant), однако, это не философский камень (the philosopher’s stone) – та таинственная алхимическая сущность, которая, как предполагали, обращает металлы в золото. Истории, которые вы собираетесь прочесть, не ставят перед растениями задачу простого посредничества между так называемым миром природы и золотыми стандартами концептуальности. Каждое из двенадцати растений, представленных ниже, способствует нашему пониманию идей, связанных с соответствующим автором, не меньше, чем препятствует их ясному пониманию, к примеру, растворяя эту способность человеческого мозга в чистом эстетическом удовольствии, как об этом говорил Иммануил Кант. Деревья, цветы, лозы и злаки, собранные в этой книге, вырастают на краю традиций, которые они иллюстрируют, поскольку история того, что́ в идеале не растет, а именно метафизики, излагается здесь с перспективы того, что́ растет, включая сами растения, которые тайно прорастают в этой истории.

Отсюда второе обоснование того, что Растения философов – не философский камень: не монументальный вклад и не претензия на то, чтобы войти в историю мысли, подобно широко известному фолианту Бертрана Рассела, именно потому, что эта книга отказывается вгонять мысль, прошлую и настоящую, в жесткие, неживые, окаменевшие формы[4]. Вместо того чтобы бросить панорамный взгляд на эту историю, я отобрал, систематизировал и представил некоторых самых видных ее представителей. И вместо того, чтобы подчеркивать их глубокие концептуальные связи, показал некоторое фамильное сходство, проходящее по их генеалогическому древу. Иными словами, я составил «интеллектуальный гербарий».

Немецкий философ и критик Вальтер Беньямин мечтал написать книгу, состоящую почти целиком из цитат, фрагментов произведений, повлиявших на его взгляды, перемежая их собственными размышлениями. Его гигантский труд Пассажи, хотя и неоконченный, представляет собой частичную реализацию этой мечты. В самом деле, цитаты в какой-то мере схожи с растениями, собранными в гербарии. Чтобы лучше понять это сравнение, рассмотрим этимологию слова «антология»: книга, содержащая отобранные тексты, стихи или эпиграммы разных авторов, исходно означала «собрание цветов» (от греческого anthos – «цветок» + logos, происходящего от слова legein, «собирать»). Книга цитат, антология, интеллектуальный гербарий отличаются от канонического стремления выявить суть дисциплины. Ведь цветы – наименее существенная часть растения (и, по эволюционной шкале, последняя по возникновению), использующего вегетативные способы размножения, – так же и их текстуальные аналоги в антологии.

Как фрагменты текста, так и фрагменты растения, отобранные с больши́м вниманием, вырванные из «природного» контекста своего роста, размещены в книге рядом со своими временными соседями. Для Дж. Хиллиса Миллера результат любого перевода таков: «Перевод лишает корней, разрушает естественные свойства, превращает в hortus siccus, то есть в засушенный цветок, готовый к тому, чтобы попасть в бездонные архивы»[5]. Разрушение естественных свойств и упомянутое здесь превращение присущи не только переводу. Возвращаясь к Беньямину, книга цитат (нет ни одной книги, свободной от цитат) это настоящий гербарий – hortus siccus, засушенный сад, который заставляет мысль расти. Она позволяет читателю установить неожиданные связи между различными фрагментами, открыть переходы от одного к другому, подобно тому как ботаник работает над изучением гербария и сравнительной морфологией растений, уделяя особое внимание форме листьев. Просто прислушайтесь к разговору, который начинает разворачиваться между эпиграфами к этой книге! Непроизвольно те, кто привык засушивать листья и маленькие растения целиком между страницами толстых книг, оказываются вовлечены в акт повторения, который удваивает сохранность лакомых кусочков.

Не такой неколебимый, как памятники философам и их работам, hortus siccus всё еще остается отдаленным криком из живого сада. Метафизика крадет существование его непосредственной жизни, обещая взамен воскресение в идеальном мире с его химерами – Идеями, Сущностью, Духом… На закате метафизической традиции Гегель выражает то, что видит как вершину этой тенденции, в своих меланхолических размышлениях о сухих цветах, хранимых в память об умершей подруге: «Цветы засохли, жизнь покинула их, но что на земле живо, если дух человека не вдохнет в него жизнь? что бессловесно, если человек не наделит его речью?»[6] То есть цветы после того, как были засушены, могут по-настоящему жить, жить поистине, воскрешенные «духом человека», который, подобно богу, вдохнет в них новую, высшую витальность. Мысль оказывается в таком же затруднительном положении, обретая свое истинное место в истории, в которую она вступает, когда ее жизненный импульс почти угас. Преломляясь через призму этой мысли, в пиковые моменты весь мир начинает напоминать живой гербарий. С другой стороны, постметафизическая философия, выходящая за пределы заключительного раздела нашего интеллектуального гербария, возвращает растениям и самой мысли жизнь и бытие, принадлежащие им по праву. Вполне возможно, что они смогут продолжать жить после метафизики только в союзе, который создадут друг с другом. Имя, которое я предварительно дал такому союзу, – «растительное мышление».

Полное название Прогулок Руссо, где часто упоминаются его ботанические наблюдения, определяет автора этих размышлений и грез как «одинокого мечтателя». Чувствуя себя отвергнутым обществом, Руссо искал убежища в мире растений, гуляя по окрестностям. Однако одиночество мыслителя вряд ли нас удивит. Сегодня стало привычным изображать философа (в частности, модерного), предающегося размышлениям в мирном одиночестве. Известный пример Рене Декарта, сидящего в халате у камина, служит моделью следующим поколениям. В свою очередь, читатели Растений философов не будут одиноки в своих прогулках. На этой полной мечтаний прогулке вас будет сопровождать множество личностей из прошлого и настоящего, сформировавших западную мысль. Вы станете свидетелем разносторонней беседы между философией и искусством. Но прежде всего вы окажетесь лицом к лицу с растениями.

Руссо всё же ошибался: он тоже был не так уж одинок в своих прогулках, полных «сладких мечтаний», окруженный «зеленью, цветами, птицами»[7]. Верно ли, что мы – еще или уже – погружены в одиночество среди зверей и птиц? Разве «жизнь на природе», как мы обычно говорим, не создает с неизбежностью широкое трансгуманистическое сообщество: жизнь вместе с природой? Если так, где наше место и место нашей мысли в таком сообществе и где мы находимся по отношению к растениям? Интеллектуальный гербарий, который перед вами, одновременно представляет собой картографическую запись этих мест и ряд указаний для тщательного переосмысления этой карты.