Разбежались линии руки

Про дурака

Из какой, никто не помнит, сказки

Он пришёл с сумой через плечо.

И его насквозь святые глазки

Из лица торчали, как из маски,

А лицом – ну, круглый дурачок.

Гнать такого – вроде бы неловко:

Мы к блаженным с милостью всегда.

Бедная, безумная головка,

Тыковка, пустышка, бестолковка.

Не вложил господь ума туда.

Ох, садист ты, боже, ох, иуда,

Раз умы делил не по уму.

Раздели ты, праведный оттуда –

Не иметь ума в достатке худо –

Отними у нас и дай ему.

Чтоб не мог он вслух сказать, что хочет,

Чтобы, как и мы, имел врагов.

Чтобы сердце ныло среди ночи,

Чтоб друзей боялся, между прочим,

Больше, чем врагов и дураков.

Господи, сними несправедливость,

Дай ему, счастливому, ума.

Уравняй с людьми его на милость,

Чтобы жизнь над ним повеселилась,

А уж как – она найдёт сама.

Только зря мы глотки прокричали –

Небеса безмолвствуют, увы…

А дурак с сумою за плечами

Прёт, не натыкаясь на печали,

И лекарств не пьёт от головы…

Срок

Свой положенный срок я толково отжил:

Погулял от души, от души погрешил.

А к концу запечалилась совесть моя,

Потому как ещё не покаялся я.

Не за то, что здоров, не за то, что живой,

Не за то, что всё так же дружу с головой.

За утопших в стакане друзей дорогих

И за брошенных женщин, чужих и своих.

Грешен в том, что я жизнь проскочил, как умел.

Не боялся друзей и врагов не имел.

Я виновен безмерно и грешен вдвойне

В том, что жизнью своей я доволен вполне.

В том, что зла не держу на жену и страну,

Что у денег в плену я свой срок не тяну.

Что ни праздников я не люблю, ни наград,

И гостей не люблю, и подаркам не рад.

Ох, как сильно душа моя мается!

Жизнь кончается, всё ломается…

Надо в церковь бегом лбом удариться

И покаяться, чтоб исправиться.

В храме жарко от свечек, светло от икон,

Вон и колокол бьёт непонятно по ком.

Вот поклоны кладу, вот целую я крест

И томлюсь в ожидании гласа с небес.

И раздался мне глас, хоть крестись и божись:

«Самый тяжкий твой грех – твоя длинная жизнь.

Ты прими благодарно прощенье моё.

Отпускаю твой грех, забираю её».

Ох, как здорово всё получается:

Всё ломается, жизнь кончается.

Но самый тяжкий мой грех отпускается.

Что ж печалиться? Что ж печалиться?

Воля

Как может, живёт человек без особых примет,

Без громкого имени, славы и прочих отметин

Врагов не завёл, потому что врагам не приметен,

Друзей потому же давно и пожизненно нет.

Живёт он нигде, потому не идёт никуда.

Не надо ему – всё убого вокруг и нескладно.

Он счастлив и рад, что покуда не помер, и ладно,

Хоть жизнь без следа, так то ж ерунда, и всё ж не беда.

Вон яблоки греются в солнечном сонном саду

И пахнет смолой от недавней на дереве раны.

Такой здесь покой, что с ума от покоя сойду,

Хоть разум терять непростительно глупо и рано.

Живу, как могу, не имею особых примет

И громкого имени, славы и прочих отметин.

Узнать бы мне самую тайную тайну на свете,

Зачем я живу столько дней, столько зим, столько лет?

===

А с дикого озера дикие гуси взлетают.

Взлетают и тают в тяжёлом молочном тумане.

Их след на воде будто снегом туман заметает.

И ветер их крыльев отравой свободы дурманит,

Колдует, пугает и вдоль зачарованно манит.

И рвётся душа моя грешная, но не взлетает.

Ах, вольная воля, как горько тебя не хватает.