Разбойники Сахары. Пантеры Алжира. Грабители Эр-Рифа

Глава I Марокканские фанатики

Рамадан, мусульманский пост, длящийся тридцать дней, а не сорок, как у христиан, заканчивался. Жители Тафилалета ожидали пушечного выстрела, который должен был возвестить о начале ночного пира. Народ загодя высыпал на улицы и площади города, затерянного у южных рубежей марокканской империи, на берегу бескрайнего песчаного моря Сахары, чтобы поглазеть на святых и фанатиков. Ни один религиозный праздник не обходится здесь без отвратительных кровавых сцен. Будь то Мухаррам, приходящийся на начало года, Рамадан, большой или малый Байрам, разнообразные секты пускаются во все тяжкие, чтобы заработать райское блаженство.

Изменились Турция и Египет. Угас дикий религиозный пыл Триполитании[1] и Алжира. Лишь в Марокко и Саудовской Аравии, колыбели ислама, он сохраняется таким, каким был пятьсот или тысячу лет назад. Охваченные восторгом, граничащим с безумием, фанатики бегают по улицам со стилетами, кинжалами и ятаганами, нанося себе жуткие раны, брызгая кровью в лица своих приверженцев и взывая к Магомету. Нередко в неистовстве своем бросаются они со стен бастиона и разбиваются о камни оборонительного рва.

В Тафилалете, как и в прочих городах Марокко, хватало своих фанатиков и святых, ждавших конца Рамадана, дабы выказать религиозную страсть и заслужить право на магометанский рай. О начале представления объявляют крики и оглушительный рокот барабанов: фанатики покинули мечеть и готовы отправиться в кровавый марафон по улицам города.

Немногочисленные европейцы, живущие тут и ведущие торговлю с караванами, разбегаются кто куда, евреи запираются в домах и дрожат от ужаса над сундуками, полными золота. Все они в опасности. Однако если европеец – просто «неверный», то еврей – пес, которого любой фанатик имеет право безнаказанно оскорбить, а то и убить. Первых трогать побаиваются, вторых – ни капли. Ведь у евреев нет консулов, готовых встать на защиту.

Вот в конце улицы на белом коне появляется муккадим – вождь хамдуков, секты, каждый праздник собирающей богатую и кровавую жатву. В широком белом уазроце[2] и огромной чалме, он размахивает над головой зеленым с серебряным полумесяцем знаменем пророка.

Вождя сопровождают два десятка вопящих и кружащихся, точно турецкие дервиши, заклинателей змей, так называемые айсауа: почти голые, всей одежды – чалма и набедренная повязка. Одни бьют в бубны, другие пронзительно свистят на флейтах, третьи вращают в воздухе смертельно ядовитых змей, во все горло выкрикивая имя своего святого покровителя.

Айсауа не боятся змеиных укусов. Они невосприимчивы к яду, поскольку их защищает святой. Они дразнят змей, злят их, кусают за хвосты и, в конце концов, заживо пожирают рептилий, словно это – простые угри. Пожирают, но… не умирают. Почему? Необъяснимая загадка. От укуса этих змей гибнет и курица, и собака, и баран, и не принадлежащий к секте айсауа человек.

Вот появляются фанатики вместе со святыми. Их около пяти десятков, и все охвачены бурным религиозным экстазом. Это члены ордена хамдуков, самого рьяного из всех, какие только есть в Марокко. Лица перекошены, глаза мечут молнии, изо рта идет пена, тела – в крови. Воют, будто дикие звери, скачут, словно ступают по горячим углям, извиваются, как одержимые.

Их подзуживают крики верующих, визгливые мелодии флейт и оглушительный грохот барабанов. Некоторые режут себе грудь короткими клинками, чьи рукояти увенчаны медными шарами, цепочками и отполированными пластинками. Другие, даже не морщась, прокалывают себе щеки и языки стилетами. Третьи глотают скорпионов и усеянные иглами побеги опунции.

Из всех глоток непрерывно вырывается: «Аллах… алла… алла…» Это уже не крик, это рев, какой издают львы или леопарды.

Фанатики срываются на бег, обгоняют своего вождя. За ними бросаются адепты и айсауа. Начинается безумная, безудержная гонка, которая, без сомнения, закончится трагедией, ведь несчастные, охваченные галлюцинациями, достигли предела исступления. Горе неверному, что окажется у них на пути! А если не подвернется ни европейца, ни еврея, сгодятся собаки, овцы и ослы.

Люди набрасываются на невезучих животных, зубами и когтями вырывают куски плоти и глотают ее, еще трепещущую и истекающую кровью. Вот испуганный пес, убегая, метнулся им под ноги. Его тут же ловят и съедают живьем. Бедного ослика, привязанного на углу улицы, загрызают до смерти. Та же судьба постигает двух баранов.

Зверски вопя и продолжая взывать к Аллаху, фанатики приближаются к городским стенам. Базарная площадь остается позади. И тут на глаза им попадается человек. Раздается жуткий рев:

– Смерть кафиру![3]

Бедняга во всем черном, а цвет этот ненавистен марокканцам, предпочитающим белый или яркие краски. Безумцы сразу соображают, что перед ними – неверный, хуже того – еврей, которого можно убить безнаказанно. Человек, поняв, что замечен и не успеет укрыться в доме, бросается в арку дверного проема…

Юноше лет двадцать пять. Строен и красив, что редкость среди марокканских евреев, по большей части безобразных. Впрочем, их женщины по-прежнему сохраняют чистоту древнего семитского типа.

Видя несущихся к нему фанатиков, юноша выхватил из-за пояса пистолет, инкрустированный серебром и перламутром, в другую руку взял кинжал и решительно крикнул:

– Кто до меня дотронется, тут же умрет!

Фанатики в недоумении остановились. Чтобы им угрожал еврей? Неслыханно!

Марокканскому еврею не подобает защищаться. Ему надлежит покорно, как барану, умереть от руки первого же мусульманина, встреченного на религиозном празднике. К тому же у евреев не хватает духу обороняться. Да и что толку? Попытайся еврей поднять руку на мусульманина, будет тотчас же приговорен имперским правосудием к сожжению на костре.

Фанатики колебались недолго. Крики «Смерть кафиру!» возобновились. Сзади, готовая присоединиться к хамдукам, напирала толпа, подгоняя их воплями:

– Смерть неверному! Смерть еврею! Аллах и Магомет вас наградят!

Израильтянин, уже наверняка зная, что дело его гиблое, все же не потерял присутствия духа. Ствол пистолета был упрямо направлен на нападавших. Видимо, юноша собрался выпустить обе пули в безумцев, а потом взяться за кинжал. На побледневшем лице яростно сверкали черные глаза, красотой не уступающие очам самых прекрасных евреек.

– Назад! – отчаянно выкрикнул он.

Под ободряющее улюлюканье толпы фанатики начали, дико визжа, размахивать кинжалами и короткими ятаганами. Безумцы уже готовы были кинуться на юношу и разорвать его в клочья, когда дорогу им преградили двое незнакомцев:

– Стойте!

Оба они были в белых костюмах, какие европейцы носят в Марокко и прочих жарких странах. Первый мужчина выглядел лет на тридцать: высокий, стройный, черноусый брюнет с живыми глазами.

Второй – лет на пять-шесть старше, настоящий геркулес гренадерского роста и с толстенными ручищами: такой в одиночку способен противостоять целому отряду. Кожа смуглая, как у мулата, волосы цвета воронова крыла и огромные усищи, придававшие их обладателю несколько бандитский вид. Черты лица – грубоватые, нос – прямой, губы красные, точно вишни. На голове вместо пробкового шлема – странный черный берет, обвязанный алым платком. Веяло от этого великана такой мощью, что худосочные марокканцы смотрелись на его фоне довольно жалко.

Фанатики вновь притормозили. Речь уже шла не о еврейской собаке, перед ними стояли европейцы. Может, англичане, а может, французы или итальянцы. Короче говоря, те, кто мог обратиться за помощью к наместнику султана. Происшествие могло закончиться появлением у стен Танжера линкоров, что вряд ли понравится правителю.

– Прочь! – зловеще зашипел кто-то из фанатиков. – Еврей – наш!

Брюнет молча выхватил из кармана револьвер, направил его на марокканца и спросил у товарища:

– Ты готов, Рокко?

– Сделать из этих кретинов отбивные? Всегда готов! – ответил великан. – Я, маркиз, голыми руками с ними справлюсь.

Исступление толпы достигло предела. Так наводнение грозит прорвать плотину.

– Смерть неверным! – раздались вопли.

– Смерть! Смерть! – завопили в ответ фанатики и, намереваясь разделаться с евреем и европейцами, бросились вперед, размахивая ятаганами и кинжалами, с которых капала их собственная кровь.

– Назад, негодяи! – крикнул брюнет, заслоняя собой юношу. – Вы не прикоснетесь к этому человеку.

– Смерть европейским собакам! – заорали фанатики.

– Ах так? По-хорошему, значит, не хотите? – разгневался маркиз. – Тогда получайте!

Выстрел из револьвера поразил первого марокканца, и он замертво рухнул на землю. В тот же миг на толпу с кулаками кинулся «геркулес» и двумя ударами свалил еще парочку буянов.

– Браво, Рокко! – похвалил брюнет. – От тебя пользы побольше, чем от моего револьвера.

Наткнувшись на неожиданное сопротивление, фанатики застыли и со страхом уставились на гиганта, похоже отлично умевшего драться и собиравшегося вновь пустить в ход свои кулачищи.

Юноша-еврей пододвинулся поближе к европейцам и на безупречном итальянском произнес:

– Господа, благодарю за помощь, но, если вам дорога жизнь, бегите.

– Я бы с радостью, – ответил брюнет, – было бы куда. У нас нет дома. Не правда ли, Рокко?

– Нету, хозяин. Не нашли пока.

– Тогда позвольте пригласить вас к себе, – сказал юноша.

– И далеко ваш дом?

– Здесь, в гетто.

– Тогда ведите.

Выстрел из револьвера поразил первого марокканца, и он замертво рухнул на землю.

– Да поскорее, – прибавил Рокко. – Люди продолжают вооружаться, и скоро нам мало не покажется.

Действительно, кое-кто, наведавшись в соседние дома, выходил оттуда с карабинами, саблями, ятаганами, а то и просто с мясницкими ножами.

– Дело принимает серьезный оборот, – согласился маркиз. – Отходим!

Они бросились бежать по рыночной площади. Впереди – еврей, быстрый, точно олень. Вслед беглецам загрохотали выстрелы. По счастью, меткость стрелков оставляла желать лучшего.

Опомнившись, фанатики и их поклонники кинулись вдогонку, вопя:

– Смерть кафирам! Месть! Месть!

Все трое бежали без устали, показав, что у них стальные икры. Однако положение становилось все более угрожающим, и маркиз начал сомневаться, что удастся уйти невредимыми.

Толпа росла. Из узких проулков выбегали мавры, арабы, негры… И были они отнюдь не безоружными. Новость, что иностранцы злодейски убили трех дервишей, молниеносно распространилась по городу, и весь Тафилалет собрался воздать по заслугам ненавистным кафирам.

– Не думал я, что вызову такую бурю, – прокричал на бегу маркиз. – Если вдруг не появится гвардия наместника, моя миссия на этом завершится.

Беглецы миновали площадь и хотели свернуть на одну из улиц, но проход оказался перекрыт отрядом мавров, вооруженных саблями и карабинами. Они сразу бросились наперерез беглецам, намереваясь зажать их меж двух огней. И им это вполне удалось.

– Рокко! – Маркиз остановился. – Мы проиграли.

– Путь перекрыт, – мрачно сказал еврей. – Вы погибнете, и все из-за меня.

– Ну пока-то мы живы, – возразил великан. – У меня пять пуль, у маркиза – шесть. Давайте где-нибудь забаррикадируемся.

– Где? – спросил маркиз.

– Да хоть вон в той кофейне.

– Начнется осада.

– Попробуем продержаться до прибытия стражи. Наместник три раза подумает, прежде чем бросит нас на произвол судьбы. Мы – европейцы, представители двух стран, которые могут создать кучу неприятностей марокканскому императору. Но не будем терять времени! Они готовятся стрелять.

Прогремели выстрелы. Пуля пробила берет Рокко.

В конце площади стояло небольшое квадратное строеньице с террасой. В чисто побеленных стенах – ни одного окна. Перед входом – плетеные корзины, служившие сиденьями посетителям кофейни.

Все трое кинулись туда, столкнувшись в дверях с хозяином-арабом. Старик некстати выглянул наружу, привлеченный криками и выстрелами.

– С дороги! – рявкнул маркиз. – Это – тебе!

Швырнув арабу пригоршню золотых монет, он оттолкнул его и вбежал внутрь. Рокко и еврей – за ним. Снаружи подбегала толпа:

– Смерть! Смерть кафирам!

Глава II Трое против тысячи

Кофейня, занятая беглецами без разрешения хозяина, состояла из двух тесных комнат, забитых мешками с кофе, стульями, корзинами, глиняными и медными кувшинчиками и чашками, в основном – оббитыми и потрескавшимися.

Кроме того, имелись массивный прилавок, койка и железная жаровня, на которой закипал котел с кофе. Маркиз осмотрелся:

– Рокко, сможешь забаррикадировать дверь?

– Пожалуй, стойки хватит. Она тяжелая, из доброй ореховой древесины, в которой крепко застрянут пули.

Сказав это, великан легко оторвал прибитую к полу стойку и подтащил к выходу. Проход оказался прикрыт до половины. Еврейский юноша взялся за кровать, маркиз торопливо подтаскивал мешки с кофе.

– Дело сделано, – заключил Рокко.

– Вовремя, – отозвался маркиз. – Вот они, эти проклятые фанатики. Ни дать ни взять стая бешеных шакалов.

Снаружи доносились жуткие вопли. Фанатики и их последователи, натолкнувшись на баррикаду, вконец взбеленились.

– Пристрелим их! – завизжал кто-то.

– Угомонись, дружище, – невозмутимо посоветовал маркиз. – Мы не фазаны, чтобы спокойно подставляться под выстрелы. У нас тоже есть пули, и уж мы найдем им применение.

– А заодно этому кипятку, – добавил Рокко. – Можно подняться на террасу и вылить его им на голову.

– Сейчас так и сделаю, – вызвался юноша.

– Послушайте, не показывайтесь им на глаза. Сдается мне, вас они ненавидят больше, чем нас.

– Это потому, что я еврей.

– И много у вас врагов в Тафилалете?

– Ни одного, господин. Я прибыл сюда всего два дня назад и…

Выстрел не дал ему закончить фразу. Один марокканец сумел незаметно подобраться к двери, прокравшись вдоль стены, и выстрелил в щель между мешками. Свистнула пуля, едва не задев маркиза и еврейского юношу.

Рокко схватил со стойки револьвер и пальнул вслед убегающему марокканцу. Тот завопил, однако не упал и тут же затерялся в толпе. Горожане сгрудились на площади шагах в пятидесяти от кофейни и не переставая выкрикивали страшные угрозы.

– Промазал? – поинтересовался маркиз.

– Не совсем. Я его ранил, – ответил Рокко. – У нас на Сардинии стрелять умеют.

– У нас на Корсике тоже, – засмеялся маркиз.

– Да, не поспоришь. Ловко вы отправили прямиком к Магомету того фанатика, всадив ему тридцать граммов свинца в тыкву.

– И вы еще можете шутить? – воскликнул юноша, пораженный невероятным хладнокровием своих спасителей.

– Что тут такого? Мы с Рокко развлекаемся вовсю, – ответил маркиз.

– Не думайте, что марокканцы оставят нас в покое.

– Не оставят, говорите? Ну это мы еще поглядим.

– Они перережут нас как цыплят.

– Вы их боитесь?

– Нет, господин маркиз, не боюсь. Клянусь в этом. Однако мне жаль вас и… свою сестру, – вздохнул юноша.

– А, так у вас есть сестра? Где же она?

– В доме одного моего единоверца.

– То есть в безопасности?

– Надеюсь.

– В таком случае выше нос, дружище. Вы еще с ней увидитесь. Гвардейцы наместника не позволят толпе растерзать двух европейцев.

– Европейцев, вероятно, да. Что до меня… Я-то – еврей. Меня наместник с чистой совестью бросит толпе.

– Скажите-ка, вы марокканский подданный?

– Да, я из Танжера.

– В Тафилалете вас кто-нибудь знает?

– Нет, господин маркиз.

– Тогда мы объявим, что вы находитесь под покровительством Франции и Италии. Посмотрим, осмелятся ли они вас тронуть. Ага! Кажется, началось. Рокко, надо кое-что сделать.

– Хозяин, – сказал Рокко, – снаружи прячутся четверо или пятеро бандитов. Сейчас примутся палить.

– По-моему, кофейник давно вскипел. Почему бы не угостить этих месье чашечкой мокко?

– Одной чашечкой? Мы же не жадные, господин маркиз.

– А вдруг они обожгутся?

– Тем хуже для них.

Маркиз и юноша встали у стены, чтобы не попасть под выстрел в упор, а сардинец взял тряпку, снял с жаровни огромный, чуть ли не десятилитровый, котелок с кофе и по лесенке поднялся на террасу. Прячась за парапетом, он поднял котелок и опрокинул его содержимое вниз, крикнув:

– Берегите голову, ребята! Горячо!

Из-за двери раздались кошмарные, душераздирающие вопли. Несколько человек бросились через площадь, держась за голову и визжа, точно дикие звери.

– Славный полив! – воскликнул великан.

Толпа отреагировала бешеной пальбой из ружей. Сардинец, однако, предвидя такую реакцию, уже присел за парапетом, по которому застучали пули, разбрасывая во все стороны каменное крошево.

– А стреляют неплохо, подлецы, хотя вряд ли у них имеется добрый английский порох, – проворчал себе в усы Рокко. – Спущусь-ка, поставлю опять котелок на огонь.

И сбежал по ступеням. Вслед грянул новый залп, пули градом забарабанили по стенам.

– Кажется, теперь они больше злы на тебя, мой дорогой Рокко, чем на этого месье, – заметил маркиз. – Кстати, вооружены они неважно. Карабины у них, может, и есть, но, по-моему, от них больше шума, чем вреда.

– Что слышно? – поинтересовался Рокко у еврея, наблюдавшего за площадью.

– Удрали, только пятки засверкали.

– Еще бы! Столько кофе разом выпить!

– Тем не менее остальные готовятся стрелять, – добавил юноша.

– Ничего, нам есть что им предложить, господин…

– Бен Нартико, – представился молодой еврей.

– Судя по имени, вы наполовину то ли араб, то ли испанец?

– Можно и так сказать, месье…

– Маркиз де Сартен.

– Вы корсиканец?

– Да, господин Нартико. Мы с моим верным Рокко оба островитяне. Он с Сардинии. Смотрите, они приближаются! Проклятье! Погодите, сейчас я вас…

С этими словами маркиз выстрелил из револьвера. Молодой еврей поддержал его огнем из пистолета.

– Отлично стреляет израильтянин, – пробасил Рокко, увидев, как один из нападавших крутанулся вокруг своей оси и рухнул на землю.

Толпа ответила столь мощным залпом, что трое осажденных вынуждены были присесть. Марокканцы, похоже, решили взяться за дело всерьез. Пули засвистели, глухо застучали по стенам и деревянной стойке, выбивая куски штукатурки и щепки.

Нападающие, сбившись в кучу, подбирались к кофейне, подбадривая себя криками. Решили, наверное, во что бы то ни стало добраться до трех кафиров, посмевших бросить вызов целому городу.

– Господин де Сартен, – произнес юноша, – настал наш последний час.

– У меня еще три патрона, – хладнокровно ответил маркиз.

– Я пока вообще ни одного из своих не потратил, – прибавил Рокко.

– Итого – минус восемь негодяев.

– А мои кулаки, хозяин? О них вы позабыли?

– Но их же там тысяча! – вскричал еврей. – У вас найдутся кинжалы?

– Найдутся. И мы ими воспользуемся, будьте покойны.

– Следовательно, у нас вполне хватит… Что это еще за шум? Не стук ли копыт?

В самом деле, сквозь многоголосый гомон донеслось ржание лошадей и по мостовой загрохотали подковы. Послышались повелительные крики:

– С дороги! С дороги!

– Похоже, помощь подоспела, – сообщил Рокко, выглянув наружу. – Толпа расступается перед всадниками.

– Выходит, здешний душка-наместник решил наконец вмешаться? – предположил маркиз. – Еще чуть-чуть, и уже ничто не спасло бы наши шкуры, а заодно – и шкуры его подданных. Представляю, что сейчас здесь начнется.

– Ничего, что нельзя будет решить золотом, – сказал Бен Нартико. – Если позволите, я вручу им его от вашего имени.

– От таких щедрых предложений грех отказываться. Сейчас у меня в кармане ни луидора, но потом я верну вам долг.

– Господин маркиз! – воскликнул Бен Нартико. – Это я у вас в неоплатном долгу!

– А он совершенно не похож на других евреев, – пробормотал себе под нос Рокко. – Неплохой, должно быть, парнишка.

Между тем всадники, разогнав собравшихся древками копий, остановились перед кофейней. Их было около трех десятков, все высокие, статные и черные, как вакса. Лучшие, самые надежные марокканские войска комплектуются из негров, которых в цепях приводят из африканских джунглей. Они не колеблясь пускают в ход оружие против местных жителей: мавров, арабов и евреев.

На стражниках были просторные голубые или красные кафтаны, белые накидки и остроконечные фески. На ногах – желтые кожаные бабуши с очень длинными двузубыми шпорами.

Лошади под тяжелыми седлами были коренасты, яркоглазы, с немного сплющенными лбами. Красивые, поджарые, быстрые как ветер и выносливые животные.

Во главе отряда гарцевал очень смуглый, чернобородый вельможа весьма важного вида. Наряд его составляли белая чалма, короткие штаны, желтые сапоги и невероятной красоты голубой уазроц из невесомого шелка, расшитого золотом.

Маркиз мигом узнал всадника:

– Наместник! Какой любезный месье, прибыл самолично!

– Любезный или перепуганный? – усмехнулся Рокко. – Держу пари, он, словно наяву, увидел французские и итальянские броненосцы, бороздящие песчаные волны Сахары.

– Точно! – захохотал маркиз. – Приплывшие разнести в пыль его город.

Сардинец мигом раскидал баррикаду. Наместник приблизился. Увидев маркиза, выходившего с револьвером, он нахмурился и заставил коня попятиться.

– Не бойтесь, ваше превосходительство, – успокоительно произнес корсиканец.

– Что вы тут натворили, если против вас ополчился весь город? – вопросил с сильным акцентом наместник. – Неужто забыли, что вы не просто чужестранцы, но христиане?

– Вините во всем ваших подданных, ваше превосходительство. – Маркиз сделал вид, будто возмущен до глубины души. – Иностранцам запрещено ходить по улицам Тафилалета? Во Франции или в Италии может спокойно прогуливаться любой иностранец. Даже марокканец, если вам угодно.

– Вы убили троих горожан.

– Не мог же я позволить им прикончить моего слугу!

– Мне доложили, что речь не о слуге, а о грязном еврее.

– Тот, кого вы столь презрительно поименовали грязным евреем, и есть мой слуга, ваше превосходительство.

– Вы держите в слугах еврея? – изумленно вскричал наместник. – Почему же нам об этом не доложили? Я бы заставил своих людей его уважать. Султан не желает ссориться с европейскими державами.

– Доложить? Не знал, что это необходимо.

– Поэтому и угодили в переплет, последствия которого трудно предвидеть. Жители города в гневе и требуют справедливости. Хотите добрый совет? Отдайте им этого еврея на растерзание.

– Не в моих правилах позволять убивать своих слуг, даже не попытавшись их защитить. Делать нечего, придется сразиться с вашими горожанами.

– Одному против тысяч?! Вас мигом убьют!

– За меня отомстит Франция, а за моего товарища – Италия.

Услышав такие речи, наместник помрачнел еще больше:

– Только этого не хватало! Мне не нужны дипломатические осложнения, которые могут закончиться войной. Война нам сейчас не по средствам… Не желаете выдать еврея, так хотя бы уезжайте отсюда поскорее. Я не смогу долго вас прикрывать.

– Хорошо. Дайте мне время собрать караван, и я уеду.

– Будьте осторожны. Великая пустыня опасна, кто-нибудь может вас там выследить.

– Ничего, отобьюсь.

– Следуйте за мной. Я отправлю вас из города нынче же вечером.

– Мы направляемся во дворец?

– Это сейчас единственное место, где вам не угрожает гибель. Встаньте все в середину моего отряда.

– Точно арестанты?..

– Доставьте толпе эту маленькую радость. Поверьте, в итоге не прогадаете.

– Да будет так, – кивнул маркиз. – Рокко, Бен, пошли. Но будьте начеку. Верить тут никому нельзя.

– А моя сестра?

– Дьявол! Совсем из головы вон. Ничего, найдем способ дать ей знать, что с вами все в порядке. Пока же удовлетворитесь тем, что живы.

Глава III Наместник тафилалета

Пока наместник беседовал с маркизом, толпа понемногу стягивалась к площади, побуждаемая безумцами, призывающими на головы кафиров гнев Аллаха и Магомета. Здесь собрались представители всех племен и сект, какие только есть в Марокко.

Мавры в пышных нарядах и огромных чалмах из разноцветного муслина, в красных, голубых или полосатых кафтанах, в белых шерстяных уазроцах, украшенных кисточками, или в полосатых шелковых плащах, легких, почти прозрачных.

Другие местные аристократы, арабы, щеголяли в бурнусах и шерстяных башлыках. Вооружены они были длинными старинными мушкетами, инкрустированными серебром и перламутром.

Были среди собравшихся и жители пустыни: худые как щепки, импульсивные, с желтоватой пергаментной кожей и в плащах сомнительной белизны. Были негры из Центральной Африки: высокие, мускулистые, черные, будто гуталин, с курчавыми волосами и огромными, словно фарфоровыми глазами.

Были тут заклинатели змей, святые, дервиши, нищие, работорговцы, бедуины. У каждого имелось какое-нибудь оружие, и все горели желанием растерзать кафиров, посмевших нарушить ход религиозной церемонии, из-за чего фанатики так и не попали в магометанский рай.

Больше всего, конечно, они злились на несчастного еврейского юношу, из-за которого начался этот тарарам. О погибших уже благополучно забыли. Человеческая жизнь в Африке стоит дешево. Собравшихся огорчало одно: товарищей на их глазах убили неверные.

Увидев, что осажденные покидают кофейню, толпа заревела:

– Справедливости! Справедливости!.. Казнить их! Отрубить им головы!..

Наместник выдвинул вперед два десятка солдат, приказав им держать копья наготове. Толпа поспешила расступиться перед вооруженными всадниками.

– Господин, – обратился наместник к маркизу, шагавшему рядом, – прошу вас, если вам дорога жизнь, не совершайте необдуманных действий.

– Не волнуйтесь, мы будем паиньками, – ответил де Сартен. – Напротив, разрешаю вам объявить, что на рассвете наши головы будут вывешены на крюках бастионов. Завтра этих подлецов ждет сильное разочарование, зато сегодня они удовлетворятся обещанием и возблагодарят султана и вас за справедливый суд.

– Э-э-э, синьор маркиз, не слишком ли много вы им обещаете? – хохотнул Рокко, в то время как наместник кисло скривился.

– Ничего! Завтра мы будем далеко в пустыне. Ищи нас там свищи.

Визги и вопли толпы слились в невнятный гул. Мавры, арабы и негры размахивали саблями и ятаганами, потрясали карабинами, однако, едва стражники наместника взяли копья наперевес, забияки поспешили сдать назад и пропустили процессию.

Горожане хорошо знали, что наместник – не тот человек, которого можно взять на испуг. Могло выйти, что завтра уже их головы окажутся вывешенными на крючьях. Суд в Марокко скор на руку, особенно если дело касается тех, кто восстает против властей.

Всадники, ни на секунду не поднимая копий и жестоко распихивая кричащую, но нерешительную толпу, пересекли площадь. Вскоре отряд достиг широкой эспланады, ведшей к великолепному, утопающему в садах зданию с террасами, галереями и беломраморными портиками.

Миновав разводной мост, вступили в просторный квадратный двор с мозаичным полом и стрельчатыми аркадами с изящными зубчатыми сводами. По периметру выстроились мраморные колонны с каннелюрами. Фонтан, с дельфином в центре, испускающий струю воды, поддерживал благодатную прохладу. И везде были разложены знаменитые цветастые рабатские ковры.

Маркиз приблизился к спешившемуся наместнику и незаметно передал ему тяжелый кожаный кошель, полученный от еврея:

– Разделите это между вашими солдатами, ваше превосходительство.

– Да-да, не беспокойтесь, – ответил марокканец, спрятав кошелек прежде, чем его увидели стражники.

– Благодарю за помощь, ваше превосходительство.

– Я всего лишь исполнял долг, хотя, признаюсь, ваша эскапада может доставить мне серьезные неприятности.

Передав коня слуге, наместник провел маркиза с его товарищами в зал, то и дело бросая неприязненные взгляды на еврея. Еврей в его дворце? Это уж слишком. Не оскверняет ли он своим присутствием резиденцию наместников Тафилалета?

Как и во всех домах богатых арабов и мавров, мозаичные полы во дворце наместника были устланы роскошными коврами. Было тут множество зеркал, ваз с цветами, шелковых диванчиков и столиков с серебряными и медными подсвечниками, в которых горели красные, желтые и зеленые свечи.

В углу дымилась красивая чеканная курильница, где тлел порошок алоэ, распространяя тонкий аромат. Наместник распорядился подать напитки, мороженое и маджум – мягкую фиолетовую пасту из меда, масла, специй и листочков кифа[4]. В небольших дозах маджум вызывает легкое опьянение, но, если им злоупотребить, одурманивает и вызывает болезнь. Сам наместник к еде не прикоснулся, ведь пост еще не закончился.

– Вы останетесь во дворце до тех пор, пока не будет собран ваш караван, – сказал он маркизу. – Я уже приказал снарядить для вас людей и верблюдов.

– Только не жадничайте, ваше превосходительство. Мне требуются сильные животные и надежные люди.

– Сколько хотите верблюдов?

– С полдюжины. И два коня.

– Двух человек вам хватит?

– Да, если они крепки телом и духом.

– Не сомневайтесь. Именно такими они и будут. Более того, я пошлю с вашим караваном человека, который сможет защитить вас от пустынных племен намного лучше оружия.

– Что же это за человек такой?

– Тот, на чьих руках благословение крови.

– Боюсь, ваше превосходительство, я вас не вполне понимаю. – Маркиз удивленно посмотрел на наместника.

– Он способен излечить любую болезнь, никто не посмеет тронуть человека, обладающего подобным даром.

– От кого же он получил сей дар?

– От самого Аллаха.

– Теперь понятно, – ответил маркиз, с трудом сдерживая улыбку.

– А вот я – ничего не понял, – пробормотал Рокко.

– Я прикажу подать вам ужин сюда или, если захотите, во дворик. – Наместник поднялся. – Пожелаете отдохнуть – в вашем распоряжении все мои диваны.

– Благодарю, ваше превосходительство.

Маркиз проводил наместника до двери, потом вернулся к Рокко:

– Ты ведь уложил перед уходом наш багаж?

– Да, хозяин. Осталось лишь погрузить на верблюдов.

– Господа, куда вы направляетесь? – спросил Бен.

– В пустыню. Хотите с нами? Сдается мне, климат Тафилалета для вас вреден.

– Я тоже собрал небольшой караван, чтобы ехать в пустыню.

– Вы? И что же вас гонит в раскаленные пески?

– У меня дело в Тимбукту.

– В Тимбукту?! Разве вы не знаете, что этот город опасен и для европейцев, и для евреев?

– Прекрасно знаю, маркиз. Однако мне нужно добраться до Царицы Песков[5].

– Но зачем?

– Об этом я поведаю позже. Было бы неосмотрительно беседовать на такие темы здесь, где у стен могут быть уши. Как только доберемся до адуара[6] моего друга Гасана, сможем поговорить спокойно.

– Кто этот Гасан?

– Мой единоверец. Его табор стоит на самой границе пустыни.

– Далеко отсюда?

– Часов десять ходу.

– Вам уже случалось пересекать Сахару?

– Да, маркиз.

– В таком случае вы можете быть мне полезны, – сказал де Сартен.

– Готов на все, чтобы отблагодарить вас за спасение моей жизни.

– Не стоит.

– Нет, стоит, маркиз.

Корсиканец помолчал, пристально глядя на юношу. Казалось, ему очень хочется о чем-то с ним посоветоваться. Наконец он пожал плечами и произнес:

– Да, поговорим обо всем позже.

– В чем дело? – поинтересовался Рокко.

– Бен прав. Здесь неподходящее место для доверительных бесед. А! Вот и наш ужин. Как раз вовремя. Согласен, Рокко?

– Еще бы! От всех этих воплей и выстрелов у меня разыгрался волчий аппетит.

В зал как раз вошли четверо негров, в красных, расшитых золотом шароварах и куртках с серебряными арабесками, и внесли богато накрытый стол.

Столовые приборы и блюда были из серебра, бокалы – из розового хрусталя, также инкрустированного серебром.

– Наместник обращается с нами будто с принцами крови, – заметил маркиз, повеселевший от аппетитных запахов, которые распространяли внушительные фарфоровые миски. – Внакладе он, конечно, не останется и заставит нас дорого заплатить за караван. Впрочем, нам ли жаловаться?

В последний день Рамадана повара его превосходительства, похоже, совершили настоящие чудеса. Ужин был превосходным, а по марокканским меркам так и вообще настоящим пиром.

Даже бравый Рокко, с сомнением относившийся к африканской кухне, с интересом принюхивался к кускусу. Это национальное марокканское блюдо готовят из крупы, бобов, рубленого мяса, лука, кабачков и приправляют сладкой подливой с ямайским перцем.

Были поданы огромные куски разнообразно приготовленной баранины. А еще – курятина, рыба, пахучие жирные соусы, пироги с финиками, сладости, мороженое и фрукты, доставленные из оазисов пустыни.

Вина не было, поскольку оно запретно для последователей Магомета. Зато апельсиновые и смородиновые шербеты имелись в изобилии. Шербет, конечно, далеко не то же самое, что бутылка выдержанного бордо или доброго кампидано, горячо любимого Рокко, но пришлось удовлетвориться шербетами.

Не успели маркиз с товарищами отужинать и раскурить поданные слугой трубки, как им доложили, что караван готов и ждет их у развалин древней мечети за городом.

– Наместнику не терпится отослать нас в пустыню, – хмыкнул маркиз. – Уж не боится ли он бунта?

– Боится не боится, но, если он будет продолжать нас защищать, неприятностей ему не миновать, – ответил Бен Нартико.

– И чтобы избавиться от докуки, он отправляет нас на съедение туарегам. Впрочем, мы в долгу перед наместником. Кто знает, чем бы без его помощи закончилась эта история? Месье Нартико, где мы можем отыскать вашу сестру?

– Я уже поручил дворцовому слуге переправить ее в адуар моего друга. К этому часу они должны были покинуть Тафилалет.

– А вы, смотрю, времени зря не теряли.

– Как и я, господин маркиз, – сказал Рокко. – Отправил негров за нашими вещами. Думаю, их уже навьючили на верблюдов.

– Значит, мы с легким сердцем можем покинуть дворец.

Во дворе товарищей ждали двенадцать всадников, которые должны были эскортировать их за городские стены и в случае чего защитить от горожан. Наместник вышел попрощаться с маркизом.

– Доброго вам пути, господин, – сказал он корсиканцу. – Надеюсь, вы поведаете французскому консулу, что встретили у меня хороший прием?

– Не сомневайтесь, ваше превосходительство, – ответил де Сартен. – Прежде чем пуститься в дорогу, отправлю курьера с письмом в Танжер. И как только доберусь до своего багажа, пришлю вам подарок.

– Можете передать его мне с эскортом, – торопливо вставил наместник.

– Так будет хоть какой-то шанс, что он получит свой подарок, – пробурчал Рокко. – Жадные и жестокие фанатики, вот кто такие эти марокканцы.

Трое товарищей вскочили в седла и в сопровождении стражи покинули дворец. Эскорт держал копья наперевес. Оставалось стойкое подозрение, что родичи убитых так просто от мести не откажутся.

К счастью, наместник выбрал удобный момент, чтобы избавиться от опасных гостей. Прогремел пушечный выстрел, возвещая, что до окончания поста осталось четверть часа, и все тафилалетцы уже сидели перед обильно накрытыми столами, готовясь отпраздновать завершение Рамадана.

– На улицах никого, – сказал Рокко, сжимая револьвер. – Одни бродячие собаки. Неужто горожане слепо поверили обещаниям наместника?

– Это вряд ли, – ответил маркиз.

– Я тоже так думаю, – согласился юноша.

– Господин, вон там ждет тебя твой караван.

Они скакали по опустевшим улицам. Из каждого двора доносились громкие возгласы, пение и музыка, террасы освещались множеством разноцветных ламп. Никто не выглядывал в окна и двери, заслышав частый стук копыт, не выходил на балконы и веранды. Люди веселились и воздавали должное кушаньям и напиткам, потому что конец Рамадана для магометан все равно что Пасха – для христиан: отличный повод собраться всей семьей за праздничным столом.

Минут через двадцать показались городские стены и полуобвалившиеся зубчатые бастионы. Солдаты назвали дозорным пароль, и отряд без происшествий покинул Тафилалет.

В безоблачном небе висела только что взошедшая луна, и равнина впереди была освещена, как днем. Нигде ни верхового, ни пешего. Места казались пустынными, однако это еще не была настоящая пустыня: тут и там вырисовывались четкие контуры алоэ и огромных опунций, акаций или великолепных пальм с листьями, напоминающими веера.

В стороне, в низине, можно было разглядеть несколько поставленных в круг палаток – адуар. В полном безветрии далеко разносились сладкие звуки теорб[7] и монотонный перезвон бубнов.

Арабы пустыни тоже справляли Рамадан.

Еще с полчаса отряд скакал по почти бесплодным песчаным пустошам, где лишь изредка попадались участки, поросшие жесткой травой. Наконец командир поравнялся с маркизом и показал на небольшую мечеть, тонкий минарет которой белел на фоне неба:

– Господин, вон там ждет тебя твой караван.

– Прекрасно. – Маркиз перевел дух. – Полагаю, теперь мы в безопасности. Рокко, если полковник все еще жив и находится в пустыне, мы его найдем, верно?

– Конечно, хозяин.

– О каком полковнике вы толкуете, господин де Сартен? – поинтересовался Бен, услышавший их разговор.

– О полковнике Флаттерсе, – тихо произнес маркиз. – Мы отправляемся на его поиски.

И, не говоря больше ни слова, пришпорил коня, направляя его к мечети.

Глава IV Караван

Маркиз Гюстав де Сартен был прирожденным авантюристом. Впрочем, таковы все корсиканцы.

Неугомонный и пылкий юноша быстро понял, что родной остров слишком мал, тогда как окружающий мир – огромен и полон возможностей. Гюстав был крепок телом, до безрассудства смел и, что немаловажно, богат. Еще мальчиком он совершил кругосветное путешествие, гонимый ненасытным желанием пережить увлекательные приключения, непременно рискованные.

К пятнадцати годам Гюстав два раза пересек Атлантический океан, надеясь отыскать героев, о которых читал в книгах Фенимора Купера и Гюстава Эмара. К восемнадцати побывал в Индии и Китае. К двадцати четырем стал лейтенантом взвода спаги[8] и воевал на границе Алжира против берберов-кабилов.

Он как раз собирался подать в отставку и отправиться в Австралию, ибо уже и Алжир прискучил неугомонному корсиканцу, когда непредвиденное событие заставило его переменить намерения.

Случившееся точно громом поразило ученый мир, а также французских военных. На экспедицию полковника Флаттерса, отправленную в 1881 году в пустыню с целью разведки будущей трассы Великой Транссахарской железной дороги, напали разбойники.

Партия, состоявшая из самого полковника, капитана Массона, инженеров, проводников и охраны, была предана алжирскими наемниками и частью захвачена в плен, частью убита туарегами. Ужасную новость принесли проводники, которых нашли умирающими от голода и жажды на границе пустыни, куда они сумели добраться за несколько недель жуткого бегства от дикарей, висевших у них на хвосте.

Сначала все посчитали, что Флаттерс погиб в сражении. Однако поползли слухи, сначала робкие, затем все более настойчивые, что туареги пощадили полковника и увели его в Тимбукту, город, прозванный Царицей Песков.

Была ли в тех слухах хоть крупица истины? Неизвестно. Однако надежда на то, что полковник выжил, затеплилась во множестве сердец, в том числе в сердце маркиза де Сартена.

Ему выпал шанс отправиться в Сахару, побывать в загадочной Царице Песков и выяснить судьбу главы экспедиции. Упускать такое приключение было нельзя. Маркиза ждали слава и опасности, которым он мог бросить вызов.

Алжирская граница пустыни была закрыта для европейцев. Ее зорко охраняли туареги, готовые растерзать первый же спасательный караван, попытавшийся углубиться в раскаленные пески. Однако со стороны Марокко граница была открыта.

Маркиз де Сартен не желал терять ни минуты. Надо спасать полковника!

Он тут же взялся за дело. Выхлопотав внеочередной отпуск на пятнадцать месяцев и получив рекомендательные письма от столичного наместника, он отправился в путь. Не понаслышке знакомый с нравами арабов и мавров, этих гонителей христиан, маркиз благоразумно не распространялся о цели своей экспедиции. Ему не хотелось, чтобы марокканцы, добрые приятели туарегов, вставляли палки в колеса, поэтому он обставил предстоящий поход как простую прогулку по оазисам великой пустыни, и ничего более.

И вот, в один прекрасный день, де Сартен высадился в Танжере с Рокко, своим верным слугой и другом, следовавшим за маркизом по всему свету. Испросив покровительства французского посла, он немедля отправился в Тафилалет, самый южный город Марокко.

Благодаря рекомендательным письмам наместник хорошо принял маркиза и пообещал помощь в снаряжении каравана, надеясь, разумеется, изрядно пополнить собственный карман.

Остальное вам известно.

В караване, собранном наместником Тафилалета, было семь верблюдов, два коня, осел и три человека.

Одним из сопровождающих был тот самый, благословенный Создателем мавр: человек выше среднего роста, смуглый, с черными жгучими глазами. Двое других – бедуины: невысокие, худые и гораздо смуглее мавра. Люди, прямо скажем, сомнительной верности. Им ничего не стоит прирезать гостя, разделившего с ними хлеб-соль. Однако в пустыне от одного бедуина пользы больше, чем от всех марокканцев, алжирцев и триполитанцев, вместе взятых.

Мавр-чудотворец, перекинувшись несколькими словами с командиром эскорта, подошел к маркизу и сказал:

– Ас-саляму алейкум. Мое имя Эль-Хагар.

– Ты тот человек, которого наместник дал мне в провожатые?

– Да.

– Пустыню знаешь?

– Я пересекал ее более десяти раз.

– Если будешь служить мне верой и правдой, я тебя щедро вознагражу. Попытаешься предать – пеняй на себя.

– Отвечаю своей головой, господин. Я поклялся на Коране перед самим наместником.

– Хорошо ли ты знаком с этими бедуинами?

– Они часто путешествуют со мной, и мне еще ни разу не пришлось пожалеть об этом.

– Но будут ли они верны и мне?

– Это бедуины, господин.

– Хочешь сказать, доверять им не стоит?

Эль-Хагар промолчал.

– Мы за ними присмотрим, – сказал Бен Нартико, внимательно слушавший разговор.

– Мой багаж уже погрузили? – спросил маркиз. – За доставкой должен был проследить слуга наместника.

– Все погрузили, господин маркиз, – ответил Рокко, успевший осмотреть верблюдов. – Ничего не пропало.

– Что ж, тогда пора отпускать эскорт.

Де Сартен приказал открыть сундук, достал оттуда кожаный футляр и позвякивающий мешочек, передал их командиру эскорта, сказав:

– Футляр передай наместнику. В кошеле – оплата за караван. Там куда больше оговоренного.

Эскорт удалился быстрым галопом. Маркиз повернулся к юноше:

– Ну? Едем в адуар вашего друга? Полагаю, ваша сестрица уже там.

– Да, господин маркиз. В адуаре мы сможем отдохнуть, прежде чем углубиться в пустыню, а заодно получим разные полезные сведения.

Бедуины гортанными возгласами заставили верблюдов подняться, и караван по безмолвной равнине двинулся на юг.

Двугорбые верблюды, которых наместник приобрел для маркиза, известны под названием «гамалей». Они не такие умные, как одногорбые скаковые мехари, зато выносливее и лучше переносят жару и жажду.

Впрочем, как бы кто ни расхваливал их качества, животные эти непослушны и на редкость упрямы. Если они отдыхают или перегружены, вы не заставите их подняться ни лаской, ни палками. Пользу верблюдов нельзя переоценить, в этом сомнений нет, однако же верно и то, что погонщикам требуется бесконечное терпение.

За гамалеями нужен глаз да глаз. Пока их не свяжут в караван, они упорно пытаются разбрестись. Если на пути попадется дерево, начнут тереться о него, чтобы избавиться от груза, который едва-едва терпят. Прибавьте ко всему этому бесчисленных насекомых, живущих в густой шерсти, да вонь, и вы поймете, что многое в так называемых кораблях пустыни сильно приукрашено. Особенно это касается их терпения и покорности.

Однако нас по-прежнему будет восхищать выносливость верблюдов и способность по нескольку недель обходиться без капли воды, несмотря на царящую в Сахаре жару. И все только благодаря четырнадцати ячеям в рубце их желудка, которые позволяют им запасать жидкость.

В еде они тоже весьма умеренны. Немного фиников, горсть ячменя, пучок горькой травы, которой брезгуют даже козы, – и верблюд сыт. Более того, свежей и сочной травой он может подавиться.

– Что скажете об этих животных? – спросил де Сартен у юноши.

– Что их отобрали с тщанием и знанием дела, господин маркиз. Наместник вас не обманул.

– А каково ваше мнение о людях?

– Маврам верить можно. Они не такие фанатики, как арабы, и достаточно честны. Что до бедуинов… Хм… За ними лучше действительно смотреть в оба. Эти не погнушаются убить христианина на пороге своего шатра после того, как лицемерно разделили с ним еду. Жестокость у бедуинов в крови. Они не щадят ни друзей, ни благодетелей. Убивают из жажды убийства и всегда во славу Аллаха. Короче говоря, злобные свирепые предатели, вот кто такие бедуины Сахары.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался Рокко.

– По-моему, я сказал достаточно, чтобы вы оба были настороже.

– Мои руки всегда настороже. Чуть что – придушу мерзавцев, – буркнул великан. – Надо же, каких каналий подсунул нам в спутники наместник!

– Тем не менее никто, кроме них, не сможет провести нас через пустыню, – возразил Бен Нартико.

Пока они так беседовали, караван неторопливо двигался к югу. Сколько ни кричали бедуины, ленивые верблюды и не подумали ускорить шаг. Напротив, они то и дело пытались остановиться. Похоже, им не нравилась затея идти куда-то глухой ночью.

Чем дальше, тем бесплоднее делалась земля. Алоэ и опунции попадались все реже. Лишь иногда путешественники замечали пышные кроны пальм, чахлые акации, а то и крошечное поле проса или ячменя, огороженное тростниковым плетнем или колючим кустарником. Нигде ни хижины, ни шатра, разве что кое-где белели куббы. Кубба – это часовня, устроенная у могилы святого. Однако местные святые по большей части – безумцы. Марокканцам человек, утративший рассудок и совершающий странные поступки, непременно представляется святым, осененным рукой Аллаха.

Уже занимался рассвет, когда путешественники заметили на окруженной пальмами поляне два ряда темных шатров.

– Адуар моего друга Гасана, – сообщил Бен Нартико маркизу. – Поскачем вперед, господа, а караван нас догонит.

Громко залаяла собака, нарушив окружающую тишину.

– Ага, нас заметили! – воскликнул юноша. – Значит, Гасан нас встретит.

Трое товарищей пришпорили коней и быстро достигли шатров. У входа в лагерь их поджидал благообразный старец с длинной белой бородой, впрочем, невзирая на годы, еще крепкий и сильный. На нем был грубошерстный плащ. Старик шагнул навстречу и произнес:

– Шалом алейхем.

– Мой старый добрый Гасан! – воскликнул Бен Нартико, целуя ему руку. – Позволь представить тебе моих друзей.

– Мой старый добрый Гасан! – воскликнул Бен Нартико, целуя ему руку.

– Добро пожаловать в мой адуар, – ответил патриарх. – Мои шатры, мои негры, мои верблюды и мои бараны в вашем распоряжении.

– Но где же моя сестра? – с тревогой спросил юноша.

– Приехала три часа назад и сейчас отдыхает в шатре, который я ей выделил.

– Спасибо, друг.

Глава V Зверская расправа с экспедицией Флаттерса

Чаще всего марокканские и алжирские адуары встречаются на границе пустыни. Поселки эти представляют собой скопища шатров, материалом для которых служит натянутая на веревки и шесты грубая ткань, сотканная из волокон карликовых пальм, сплетенных вместе с козьей и верблюжьей шерстью.

Длина шатров достигает десяти метров, высота – не более двух. Внутри они разделены на «комнаты» камышовыми или тростниковыми перегородками. Женщины живут отдельно.

Обстановка крайне непритязательна: два-три ковра, несколько сундуков, каменные жернова для зерна да глиняные горшки. Чтобы не закоптить шатер, очаг устраивают снаружи. Рядом с адуаром разбивают небольшой огородик. За ним тщательно ухаживают, притом что полив в тех засушливых землях требует массы сил.

Живут в таких адуарах обычно пастухи. Нередко рядом с поселком можно увидеть стада в сотни голов верблюдов, баранов и коз. Пастухи в основном – арабы, потомки славных воинов, подчинивших себе всю Северную Африку, вторгшихся в Испанию и угрожавших Франции, которая лишь чудом спаслась от их нашествия благодаря Карлу Мартеллу[9].

Вернувшись в Африку, арабы праздно зажили в адуарах, держась подальше от городов, чтобы уклониться от султанских податей. В любой миг пастухи могут превратиться в жестоких воинов, о чем прекрасно осведомлены имперские войска. Именно солдатам приходится вести с ними кровавые схватки при попытках собрать земельный налог.

Гасан, друг Бена Нартико, не был арабом, однако, подобно прочим евреям, живущим на юге Марокко, усвоил арабские обычаи и нравы. Он был пастух и торговец, хорошо известный караванщикам Сахары. Иными словами, человек, который мог оказаться весьма полезен маркизу де Сартену в его рискованном предприятии.

Разбуженные лаем собак, рабы-суданцы Гасана засуетились вокруг прибывших. Отдав слугам кое-какие распоряжения, старик повел маркиза и Бена в свой просторный шатер. Пол в нем был застлан рабатскими коврами, по которым были разбросаны расшитые золотом подушки. Гостям предложили свежее козье молоко.

– Как здесь спокойно… – Маркиз вытянулся на ковре, подложив под голову подушку.

– Увы, не всегда, господин, – вздохнул старик. – Под боком – пустыня. Спокойствие в любой миг могут нарушить воинственные кличи, несущие смерть.

– Вы о туарегах?

– И о них, и о шиллуках[10]. Поверьте, последние ничем не лучше первых. Все они наши враги.

– Вы хорошо знакомы с нравами туарегов?

– Мне доводилось иметь с ними дело. Ограбив богатый караван, они нередко являются сюда, чтобы сменять добычу на порох, оружие и одежду.

– Ага! – вскричал маркиз, многозначительно поглядев на входящего Рокко.

– Господин, что вы хотели сказать своим возгласом? – полюбопытствовал старый еврей.

– Вы что-нибудь слышали о полковнике Флаттерсе?

– Главе французской экспедиции?

– Да.

– Том самом, что был убит туарегами?

– Именно.

– О нем и о судьбе его экспедиции мне известно куда больше, чем знают в Европе. Хотите, покажу кое-какие купленные у туарегов предметы, происхождение которых крайне подозрительно? По-моему, они имеют прямое отношение к той экспедиции.

– Но это невозможно! – вскочил маркиз.

– Почему же, мой господин?

– На караван полковника напали далеко от этих мест, в Алжирской пустыне.

– И что с того? Расстояния ничего не значат для туарегов. И потом, разве мы сами не отправляем товары в Тимбукту или еще дальше?

Ответить маркиз не успел. Полог приоткрылся, и в шатер вошла девушка лет семнадцати в изысканном еврейском наряде. Она была прекрасна. Высока, стройна, но не худа, с идеально очерченным лицом, выразительными черными глазами и волосами цвета воронова крыла, оттеняющими алебастровую белизну кожи. Роскошное платье подчеркивало чарующие формы.

Красная юбка с разрезом и широкими парчовыми фалдами доходила до лодыжек. Поверх голубого корсажа со шнуровкой, также отделанного золотом, был накинут короткий зеленый жилет, расшитый серебром. Свободные короткие рукава белой сорочки, отороченные старинным кружевом, приоткрывали точеные ручки. Крошечные ножки были обуты в сафьяновые бабуши. Заплетенные в косы волосы подвязаны сфифой – лентой, украшенной жемчугом и изумрудами.

Увидев девушку, маркиз не удержался от восхищенного возгласа.

Он слышал о красоте североафриканских евреек, чудесным образом сохранившейся с незапамятных времен и столь резко контрастирующей с отталкивающей уродливостью их мужчин.

Можно сказать, что эти женщины вобрали в себя лучшие черты двух континентов: роскошь Востока соединилась в них с европейской утонченностью. Нежность черт особенно бросается в глаза, поскольку они отличаются от привычных европейских лиц: менее безукоризненны, чем греческий тип, зато изысканнее римского.

– Моя сестра Эстер, – представил девушку Бен Нартико.

Эстер.

Маркиз, похоже, был совершенно очарован. Девушка тоже не сводила с него сияющих глаз.

– Я не встречал никого красивее ни в Алжире, ни в Марокко, – проговорил корсиканец, пылко пожимая руку Эстер.

– А вот и завтрак, – сказал Гасан. – Отведайте даров пустыни.

Четверо слуг разостлали цветастую циновку, сплетенную из волокон карликовой пальмы, и расставили фарфоровые миски.

– Господин маркиз, – обратился к де Сартену старик, пока все рассаживались на подушках, – наша еда вряд ли похожа на ту, к которой вы привыкли, однако вам придется смириться. В Сахаре не найти того, что едят во Франции.

– Я ко всему привычен, – ответил корсиканец. – В Кабилии мне случалось есть весьма странные блюда, и ел я их с огромным удовольствием.

Вошел негр с целым ягненком, аппетитно зажаренным на вертеле, и положил его на плетеное блюдо. Гасан ловко разрезал ягненка со словами:

– Хвала Господу!

Каждый взял себе по куску, а остаток Гасан велел отдать караванщикам маркиза, которые уже добрались до адуара.

За первый блюдом последовало второе. Слуга принес котелок с какой-то желтоватой массой весьма подозрительного вида. Она состояла из крупного, как охотничья дробь, кускуса, приправленного пастой из толченых фиников и кураги.

Обитатели пустыни очень ценят это кушанье, однако маркиз и Рокко ели его не без содрогания. К счастью для них, Гасан почти сразу приказал подать хамис – тушеную баранину с курятиной, маслом, луком, финиками, курагой и ячменные лепешки.

Когда завтрак был закончен, принесли козий бурдюк, в котором оказалось разбавленное водой верблюжье молоко, неприятно отдающее мускусом. Патриарх первым отпил глоток и передал бурдюк дальше, проговорив:

– Ваше здоровье!

– Храни тебя Господь, – ответил Бен Нартико.

– Мой вам совет, маркиз, – продолжил старик, – если хотите уберечься от опасностей пустыни и не повторить судьбу полковника, вам следует притвориться арабом.

– То есть?

– Одеться как араб, молиться как араб и есть как араб. Европейцу в пустыне не выжить.

– Признаться, такая идея мне в голову не приходила. Вы дали нам очень ценный совет, и я немедленно им воспользуюсь. Однако… у меня нет арабской одежды.

– Об одежде не беспокойтесь, в моих сундуках ее предостаточно. Сейчас попьем кофе, и я дам вам все, что требуется.

Кофе, который варят в пустыне, по вкусу превосходит даже лучший каирский и константинопольский. Делают его довольно примитивным способом, растирая зерна камнями, однако при варке в воду добавляют щепотку амбры. Особенный интерес вызывают кофейные наборы пустынных арабов. Обычно это старый железный поднос и чашки, возраст которых нередко исчисляется несколькими столетиями. Чашки всех форм, размеров и видов: глиняные, фарфоровые, оловянные, зачастую довольно грязные и с оббитыми краями.

У Гасана кофе подали в фарфоровых чашечках. Кто знает, какими путями они попали в эту глухомань…

Когда гости допили, старик поднялся, открыл один из древних сундуков, расписанных арабесками, и достал фуражку.

– Французская фуражка! – воскликнул маркиз де Сартен.

– Прочтите, что написано на подкладке. Вам знакомо это имя?

– Массон! – Маркиз побледнел. – Он сопровождал полковника Флаттерса.

– Он был капитаном, верно?

– Да.

– И членом экспедиции, жестоко уничтоженной туарегами?

– Да, да! – повторил де Сартен, охваченный сильнейшим волнением. – Умоляю, расскажите, как к вам попала эта вещь? Как фуражка из песков Центральной Сахары могла оказаться в вашем сундуке?

– Я вам уже объяснял, что расстояния не пугают туарегов. Разбойники, ограбившие караван, скажем, в Ахаггаре, через две-три недели обнаруживаются на границах Марокко. Они подвижны, будто песок, несомый самумом. И все благодаря невероятной быстроте хода их верблюдов. Сейчас я расскажу, как попала ко мне эта фуражка.

И старик начал свой рассказ:

– Пятнадцать дней тому назад ко мне явился алжирец по имени Шебби в компании четырех туарегов. Они предложили купить кое-какие предметы, якобы найденные в пустыне: французское оружие, одежда, бутылки, тюки со всякими вещами. Я приобрел все это по дешевке, в уверенности, что они ограбили обычный караван. Фуражке особого значения не придал. Лишь перепродав оружие и одежду каравану, отправляющемуся в Могадор, обратил внимание на имя, выведенное на подкладке. Мне оно показалось знакомым, ведь несколько месяцев назад весть о судьбе экспедиции Флаттерса достигла и Марокко.

– Человек, сопровождавший туарегов, действительно был алжирцем?

– Вне всяких сомнений.

– Вероятно, один из местных солдат, трусливый предатель…

– Полагаю, вы правы.

– Тогда я должен найти этого человека!

– Признайтесь, господин маркиз. – Гасан пристально взглянул на корсиканца. – Вы отправляетесь в пустыню, чтобы выяснить судьбу полковника?

Маркиз молчал.

– Можете говорить открыто, – сказал Бен Нартико. – Гасан умеет хранить тайны.

– Ну хорошо, – решился маркиз. – Да, так и есть. Есть подозрение, что туареги не убили полковника, а продали его в рабство султану Тимбукту.

– До меня тоже доходили подобные слухи, – кивнул Гасан. – Доказательств смерти Флаттерса нет, следовательно вы можете надеяться на лучшее. Говорите, вам нужен тот алжирец? Что ж, я могу указать вам путь.

– Вы знаете, где он? – вскричал маркиз.

– Да. В Берамете, откуда собирается вместе с караваном отправиться в Кабару, что на Нигере. Два дня назад я слыхал это от погонщика верблюдов.

– Большой караван? – поинтересовался Бен Нартико.

– Три сотни верблюдов.

– Они еще в Берамете? – вскричал маркиз.

– Должны были тронуться в путь вчера вечером. Если поторопитесь, догоните их через неделю-другую.

– Я найду этого человека! Рокко, Бен, выступаем немедленно!

– Погодите, погодите, господин маркиз, – остановил его Гасан. – Вы с вашим товарищем говорите по-арабски?

– Еще бы!

– Молитвы магометанские знаете?

– Получше иного муллы!

– Тогда переодевайтесь в арабское платье. И помните: европейцу в Сахаре смерть, особенно теперь. Туареги убьют вас, если заподозрят в шпионаже в пользу Франции.

– Значит, мы сделаемся арабами, – решительно сказал маркиз. – Друзья, давайте готовиться.

– Я уже готова, господин маркиз, – произнесла Эстер.

Голос девушки был тих и мелодичен.

– И вы не побоитесь опасностей пустыни? – спросил удивленный корсиканец.

– Не побоюсь, – улыбнулась Эстер.

– А она не только красива, но и отважна, – пробормотал себе в усы Рокко.

Глава VI Путь в пустыню

Час спустя караван маркиза и Бена Нартико покинул адуар и углубился в пустыню, чьи пески, несомые самумами, появлялись даже на обжитых землях. Караван состоял из одиннадцати верблюдов, груженных припасами, товарами и бурдюками с водой, двух ослов и четырех прекрасных арабских лошадей – горячих, крепких и быстрых.

Во главе каравана ехали маркиз, Рокко и Бен, одетые по-арабски: в белые уазроцы и разноцветные кафтаны с кисточками. Вместе с ними ехал мавр-чудотворец. Все четверо были вооружены винтовками, заряжающимися с казенной части, и револьверами, которые лежали в седельных кобурах.

Следом бедуин вел крупного верблюда, на горбах которого покачивался балдахин из легкой ткани. На этом верблюде ехала Эстер. Девушка удобно устроилась в уютном гнездышке на мягкой шелковой подушке, подаренной ей Гасаном. Балдахин защищал от палящих лучей солнца, хотя Эстер и приподняла переднюю занавесь, чтобы иногда обменяться словом-другим со своими товарищами и любоваться окрестностями. За ее верблюдом длинной вереницей шествовали остальные под присмотром второго бедуина на ослике.

Между тем пейзаж становился все засушливее и пустыннее. Лишь изредка можно было увидеть вдали жалкий адуар, вокруг которого щипали чахлую траву, растущую в низинах, овцы и верблюды. Это была еще не пустыня: на южных возвышенностях зеленели пышные пальмы. Однако за холмами, увлажненными водами Игидена, начинались бескрайние пески.

Бедуины криками и ударами палок нещадно подгоняли верблюдов. Пока караван довольно быстро продвигался вперед, Бен и маркиз завели любопытную беседу.

– Мой дорогой друг, – сказал де Сартен юноше, – вы так и не открыли мне цель своего путешествия. Для того чтобы отправиться в Тимбукту вместе с сестрой, у вас должна быть исключительно веская причина.

– Я еду туда, чтобы принять большое наследство, – ответил Бен Нартико.

– Наследство? В Тимбукту? – Изумлению маркиза не было предела.

– Да, маркиз. Там умер мой отец, сколотивший приличное состояние.

– Но, насколько мне известно, иноземцам, в том числе евреям, в этот город ходу нет.

– Все так, господин маркиз, все так. Мой отец проник туда, притворившись правоверным магометанином. И судя по всему, притворился удачно. Ведь он сумел прожить в городе этих фанатиков семь долгих лет. Два месяца назад его верный слуга пересек пустыню с печальной вестью о смерти моего родителя, а также рассказал о ждущем меня наследстве в несколько сот тысяч золотых монет. Деньги отец спрятал в колодце своего дома, чтобы уберечь их от жадного султана и его прислужников.

– И где сейчас этот слуга?

– Отправился вперед и будет ждать нас в оазисе Эглиф.

– А ведь ему, может быть, что-то известно о судьбе экспедиции Флаттерса…

– Не исключено. Надеюсь, так оно и есть. Впрочем, мне думается, мы скорее получим нужные сведения из других источников.

– От кого же?

– От моих единоверцев в пустыне.

– Неужели в Сахаре есть иудеи?

– И во множестве. Туареги называют их даггатунами. Они рассеяны по оазисам великой пустыни. Это потомки тех, кто, не захотев принимать магометанство, бежал в свое время от завоевавших Марокко арабов.

– Чем же они занимаются?

– В основном торговлей.

– И туареги их не трогают?

– Нет, хотя и обращаются как с низшими существами. Браки между туарегами и евреями строго запрещены. Чтобы обезопасить себя, мои несчастные сородичи находят защитников среди туарегских вождей и платят им ежегодную дань.

– Похоже, они не отличаются смелостью, эти ваши даггатуны.

– Они не рождены для войн. Увы, временами туареги не только заставляют их браться за оружие, но ставят даггатунов в авангард своих войск, первыми посылая на убой.

– Вот канальи! – воскликнул Рокко.

– Хитрые, злобные предатели и воры, – кивнул Бен Нартико. – К сожалению, нам выпадет немало случаев познакомиться с ними поближе. Не сомневайтесь, в покое они нас не оставят.

Время близилось к полудню, и караван сделал первую остановку в тени пальм, где могли укрыться и люди, и верблюды. Рощица состояла из трех десятков карликовых пальм. Их тонкие, гладкие снизу стволы ближе к верхушке покрыты остатками черешков опавших листьев. Пучок листьев остается лишь на самой верхушке, увешанной гроздьями цветов и сладких плодов, похожих на финики, только не таких вкусных и крупных.

Карликовые пальмы, растущие даже в засушливых землях, очень полезные растения. Помимо съедобных плодов, в пищу годятся молодые листья, а содержащийся в стволе крахмал может с успехом заменить муку малайзийского саго.

Маркиз помог Эстер спуститься на землю и приказал разостлать в тени пальм ковры. Стоянка должна была продлиться до пяти пополудни.

Над выжженной равниной висела душная тишина. Кончики пальмовых листьев пожухли и скрутились под палящими лучами солнца, кусты почти высохли. Не жужжали мухи, не звенели цикады. Одни только скорпионы, которыми кишит пустыня, разбегались во все стороны от каравана и прятались под камнями.

Все поужинали холодной ягнятиной и сушеными фигами, и караван за два часа до заката тронулся в путь, направляясь к лесистым холмам, где, по словам мавра, имелся родник. Несмотря на зной, сочившийся, казалось, изо всех трещин прокаленной почвы, последний участок равнины преодолели без труда. Около одиннадцати вечера маркиз с товарищами подъехали к роще, где росли пальмы, дубы, акации и высокие смоковницы, ломившиеся под тяжестью спелых плодов.

– Последняя остановка, – сказал Эль-Хагар. – Завтра войдем в пустыню.

– И поедем по ней, не теряя времени, – живо отозвался маркиз. – Мы торопимся в Берамет, чтобы присоединиться к большому каравану, который тоже идет в пустыню. В компании всегда безопаснее.

– Мы сможем добраться туда не ранее послезавтра, – заметил мавр. – Переход по пескам труден даже для верблюдов.

– Подгоним их. В конце концов, они не так уж сильно нагружены.

– Хорошо, попытаемся, господин.

– Где родник, о котором ты мне рассказывал? Надо запастись водой.

– Лучше пойти туда утром, господин.

– Почему не сейчас?

– Ночью на водопой приходят хищники. В здешних местах водятся львы, гиены и леопарды.

– Ха! Меня они нисколько не пугают. Я уже познакомился с алжирскими львами. Да и не верю, что их здесь много.

Тут же, словно в насмешку, послышался отдаленный раскатистый рык, еще долго отдававшийся эхом под густыми кронами деревьев.

– Вот дьявол! – воскликнул маркиз. – Царь зверей уже объявился! Твои слова получили немедленное подтверждение, мой дорогой Эль-Хагар.

– А я что говорил? – засмеялся мавр.

– Но не побеспокоит ли нас опасный сосед?

– Мы разложим по периметру стоянки костры и стреножим верблюдов.

Донельзя уставшая Эстер отправилась спать в палатку, поставленную для нее братом посредине лагеря.

Лев воинственным рыком давал время от времени о себе знать, но к каравану не приближался. Не собирался ли он попытать счастья попозже? Заслышав рычание, верблюды и лошади всякий раз жались друг к другу, а ослики настороженно прядали ушами и били копытами.

– Месье лев делается назойлив, – пробормотал маркиз. – Надеюсь, он соизволит подойти на расстояние выстрела.

В этот миг раздался новый рык, куда ближе, настолько громкий, что вздрогнул даже неустрашимый де Сартен.

– Хозяин, – сказал Рокко, – по-моему, этот зверь требует ужина.

– Вот и мне сдается. Дело принимает нешуточный оборот.

Эль-Хагар, следивший с бедуинами за кострами, подошел к маркизу, сжимая в руке длинный мушкет, изогнутый приклад которого был украшен пластинками серебра и перламутра.

– Господин, – сказал мавр, – лагерю угрожает лев. Наверное, это матерый зверь, который уже пробовал человеческое мясо.

– То есть он опасен?

– Очень, господин маркиз, – кивнул встревоженный мавр. – Стоит льву пристраститься к человечине, он ни перед чем не остановится, чтобы раздобыть еще.

– Пошли, Рокко. – Де Сартен поднялся, взяв винтовку «мартини». – Если этот месье потерял терпение, я утихомирю его добрым свинцом. Свинец пойдет ему только на пользу, я совершенно уверен.

– Что вы собираетесь делать, господин? – спросил испуганный мавр.

– Пойду навстречу зверю, – безмятежно ответил маркиз.

– Нет, не отходите от костров, иначе лев на вас обязательно нападет.

– Ну а мы нападем на него. Верно, Рокко?

– Нападем и убьем.

– Я с вами, – заявил Бен Нартико. – Никто не назовет меня плохим стрелком.

– А меня хотите здесь оставить, да? – прозвенел позади звонкий голосок.

Из палатки появилась Эстер и с гордым видом встала перед товарищами, опираясь на маленький американский карабин.

– Вы готовы идти с нами, госпожа? – Маркиз глядел на нее с неподдельным восхищением.

– Почему нет? – как ни в чем не бывало ответила храбрая девушка. – Я не хуже брата умею обращаться с оружием. Скажи им, Бен.

– Если не лучше, – улыбнулся юноша.

– Лев – опасное животное, госпожа, – предупредил корсиканец.

– Охота на львов мне не в новинку. Помнишь, Бен, того льва, что напал на нас в ущельях Атласа?

– Ты застрелила его, а я – промахнулся.

– Какая невероятная смелость! – вскричал маркиз. – Европейские женщины на такое не способны.

– Маркиз, лев теряет терпение, – заметил юноша. – Слышите, как ревет?

– Хорошо, господа. Пойдемте угостим зверя ужином из свинца.

– Приправленного порохом, – добавил Рокко.

Глава VII Охота на царя зверей

Приказав бедуинам и мавру хорошенько присматривать за животными, маркиз с товарищами покинули лагерь, углубившись в заросли низкорослых дубов, удобных для засады. Лев должен был находиться в трех-четырех сотнях шагов. Он больше не рычал. Наверное, скрытно подкрадывался к добыче.

Пройдя шагов пятьдесят, маркиз остановился у края зарослей, за которыми открывалась пустошь.

– Лев наверняка где-то там. Это самая короткая дорога к нашему лагерю.

– Нельзя, чтобы он нас учуял, – сказал Бен. – Убежит и потом постарается напасть на караван с другой стороны.

– Не учует, – успокоил Рокко, – мы же с подветренной стороны.

– Все вместе стрелять не будем, друзья, – добавил маркиз. – Такого зверя одним выстрелом не уложишь. Госпожа Эстер, Бен, первые выстрелы за вами.

– Благодарю, маркиз, – ответила девушка. – Постараюсь не промахнуться.

– Тихо! – шикнул на сестру Бен. – Слышишь, ветка хрустнула? Лев приближается.

– Значит, пора занять свои места. – Эстер опустилась на колено за стволом дуба.

– Меня изумляет ваше хладнокровие, – любезно сказал маркиз. – Надо же! Женщина не боится царя зверей!

Эстер посмотрела на него сверкающими черными глазами и улыбнулась.

– Смотрите, – прошептал Рокко.

Темная, неясная фигура обрисовалась во мраке зарослей и осторожно, то и дело останавливаясь, двинулась к пустоши.

– Лев? – шепотом спросила Эстер.

– Непонятно, – ответил маркиз, присевший возле девушки, чтобы в случае чего ее защитить. – В этакой темени ничего не разберешь. Подождем, пока приблизится.

– Я пока прицелюсь.

– И я, сестрица, – произнес Бен.

Зверь находился в ста шагах от них и приближаться не спешил. Может быть, почуял опасность и осторожничал, оказавшись на открытом месте.

– По-моему, это не лев, – сказал Бен, понаблюдав за животным. – Слишком уж он медлит.

– Да, осмотрительная зверюга, – согласился маркиз.

– Опять остановился, – проворчал Рокко.

Животное укрылось за кустом, почти лишенным листвы.

– Ах, подлец! – воскликнул маркиз. – Никак не хочет подходить.

– Сейчас он – отличная мишень, – сказала Эстер. – Я его вижу и могу попасть.

– Я тоже, – отозвался Рокко.

Девушка пристроила ствол карабина на толстую ветку акации, чтобы удобнее было целиться. Эстер сохраняла такое спокойствие, словно находилась в тире, а не перед самым свирепым хищником Африки. Ее изящные ручки не дрожали, что было просто удивительно для женщины.

– Красивая и смелая, – пробормотал восхищенный маркиз. – Если…

Сухой треск карабина не дал ему закончить фразу. Животное, прятавшееся за кустом, подпрыгнуло, перевернулось в воздухе и упало, не издав ни звука.

– Отличный выстрел! – объявил маркиз. – Мои поздравления, госпожа Эстер.

– Как видите, это было несложно, – ответила девушка.

– Но кого же мы убили? – спросил Бен. – Льва?

– Сейчас узнаем, – сказал маркиз.

Они уже собирались покинуть заросли, когда со стороны лагеря послышались жуткие крики и три выстрела.

– На наших людей напали! – крикнул де Сартен, резко останавливаясь.

По лесу, точно раскат грома, пронесся зловещий рык. Один раз услышав такой, его уже не забудешь.

– Тысяча кабилов ему в глотку! – вскричал Бен.

Они бросились через заросли, пробежали пятьдесят шагов и увидели тень, выпрыгнувшую из кустов и мгновенно исчезнувшую меж деревьев. Маркиз и Рокко вскинули карабины.

– Слишком поздно, – сказал де Сартен.

– Лев был просто огромным, он чуть-чуть меня не задел, – сказал Бен Нартико.

– Глядите в оба! Он может вновь напасть.

Все направили винтовки туда, где исчез зверь. Там вроде бы что-то промелькнуло.

– Убежал? – предположил маркиз после минуты томительного ожидания. – Я ничего не слышу.

– Возвращаемся, – решил Бен. – Здесь слишком опасно.

Ощетинившись стволами карабинов, маленький отряд вернулся в лагерь. Мавр с бедуинами, перепуганные донельзя, размахивали горящими ветками.

– Господин, лев воспользовался вашим отсутствием и напал на осла, – доложил взволнованный Эль-Хагар. – Сломал ему хребет одним ударом.

– И унес?

– Не успел, господин. Мы начали стрелять.

– Промахнулись?

– Нападение было столь внезапным, что никто не успел толком прицелиться.

– Куда он побежал? – спросил Бен.

– Вон к тем деревьям.

– Следовательно, через нас перепрыгнул другой, – сообразил маркиз. – Получается, лев был не один.

– Конечно, – кивнул Рокко. – Тот, что перепрыгнул через Бена, был вторым.

– Дьявол! – выругался маркиз. – Дело плохо.

– Кто же тогда издох за кустом? – спросила Эстер. – Тоже лев?

– Хотелось бы мне это знать, – ответил корсиканец.

– Что будем делать? – задал мучивший всех вопрос Рокко.

– Преподадим хороший урок убийце нашего осла, – не раздумывая ответил маркиз.

– Но их двое, – напомнил Бен.

– О! У меня идея! – объявил Рокко.

– Выкладывай.

– Вам известно, что львы всегда возвращаются к добыче?

– Да. Чтобы доесть то, что осталось после гиен и шакалов.

– Ну так вот. Вытащим труп осла за пределы лагеря и будем ждать возвращения его убийцы. Он обязательно явится, я вас уверяю.

– За работу! – скомандовал маркиз.

Позвав бедуинов и мавра, он распорядился оттащить мертвого осла от лагеря, поближе к кустам. Пока те исполняли приказ, де Сартен, Бен и Рокко принесли к одному из костров охапки толстых веток, соорудив что-то вроде крепкого заслона высотой в метр.

– Здесь и спрячемся, – сказал маркиз. – Никого не заметив, львы решат, что люди уснули, и вернутся за добычей. Госпожа Эстер, вам бы лучше пока отдохнуть. Когда хищники объявятся, мы вас обязательно разбудим.

Маркиз приказал бедуинам и мавру лечь рядом с верблюдами, а сам с Беном и Рокко спрятался за изгородью. Окрестности вновь погрузились в тишину. На первый взгляд казалось, что львы, обескураженные неудачей, удалились. Однако ни маркиз, ни его друзья в это не верили.

…Североафриканские львы намного крупнее и сильнее львов Центральной Африки.

– Старый трюк, – бормотал де Сартен. – Голову дам на отсечение, они за нами наблюдают.

Кто бы что ни говорил, североафриканские львы намного крупнее и сильнее львов Центральной Африки. Они никогда не отказываются от добычи, даже если подозревают, что им могут устроить засаду. Эти звери не боятся ни арабов, ни европейцев, особенно после того, как отведают человечины, чем весьма напоминают индийских тигров. Те тоже, раз попробовав человеческого мяса, становятся особенно кровожадными и на все готовы, лишь бы добыть его вновь.

Обычно лев, питающийся животными, старается убежать от охотника. Но не дай бог, если ему удастся задрать человека! Тогда пиши пропало. Ночами он будет нападать на адуары и похищать спящих арабов и бедуинов. Не остановят его ни костры, ни колючие изгороди, ни даже высокие заборы, которые хищник с легкостью перепрыгивает.

Безумную храбрость этих животных наглядно демонстрирует следующий случай.

Дело было в угандском Цаво, где строили ветку железной дороги. Однажды утром там недосчитались двух китайцев-рабочих. Оказалось, их утащил лев, не побоявшийся пробраться в лагерь, окруженный изгородями и траншеями. Его не смутили ни огни, ни множество людей. Через несколько дней тот же зверь, которому пришлась по вкусу человечина, вернулся и сожрал индуса. От несчастного осталась только голова.

Что делать? Управляющий стройкой господин Паттерсон, обеспокоенный растущим количеством жертв, велит организовать засаду. Однако лев без труда ее обнаруживает, проникает в лагерь с противоположной стороны и задирает очередного рабочего.

Удваиваются заслоны, охрана и костры. Все без толку. Еще через два дня безжалостный людоед врывается в палатку, служащую госпиталем, смертельно ранит двух больных, убивает одного санитара и уносит второго, чтобы спокойно поужинать им на лоне природы.

Паттерсон устраивает новую засаду, уже у госпиталя. А утром обнаруживает пропажу водоноса, от которого остаются лишь огрызок черепа и рука.

Льва, успевшего обзавестись товарищем, сумели убить лишь несколько недель спустя. К тому времени хищники умертвили пять десятков рабочих: негров, индусов и китайцев-кули.

Маркиз де Сартен ни минуты не сомневался: львы вернутся. Или за брошенной добычей, или за новой жертвой. Действительно, не прошло и часа, как Рокко заметил тень, мелькнувшую в окружавших лагерь кустах.

– Они идут, маркиз, – шепнул он.

– Я так и думал, – ответил корсиканец. – Надеюсь, оба вернулись?

– Я видел одного.

– Где же второй? Не зевайте. Нельзя допустить, чтобы зверь напал исподтишка. Первым буду стрелять я. Вы же будьте наготове.

– Вон там, маркиз… – прошептал Бен Нартико. – Глядите.

– Каков зверюга! – восхитился корсиканец. – В жизни не видел такого громадного льва. Даже в Кабилии.

Лев вышел из кустов и остановился напротив костра, хлеща себя по бокам длинным хвостом. В самом деле, зверь был великолепным представителем львиного рода: от кончика носа до кисточки на хвосте не меньше трех метров, с темной густой гривой, придававшей ему истинно царственный вид.

Сверкающие глаза не отрывались от заслона из сучьев. Лев словно бы понимал, что именно там засели его враги. Тем не менее он держался уверенно, с гордо поднятой головой. Весь напружинился, готовый в любой миг прыгнуть на противника и вступить с ним в решительную схватку.

Маркиз неслышно просунул между ветками ствол своего «мартини» и тщательно прицелился. Он уже собирался спустить курок, когда сзади раздался громоподобный рев, за которым последовали крики туземцев и лошадиное ржание.

– Лев! Лев! – вопили караванщики.

Маркиз мгновенно развернулся, сжимая карабин в руке.

Посредине лагеря стоял второй лев, легко перемахнувший через горящие костры. Зверь застыл, видимо приведенный в замешательство воплями бедуинов и мавра, а то и собственным нахальством.

– Хозяин, лучше займитесь тем, первым! – крикнул Рокко, стреляя.

Одновременно с ним выстрелил и Бен Нартико. Зверь взревел еще громче прежнего и упал, но тут же вновь поднялся, прыгнул, сбив палатку Эстер, и исчез в темноте.

Тут в баррикаду что-то сильно ударило, повалив ее на маркиза, и в лагере появился второй лев. Увидев верблюда, он набросился на него, ужасающе рыча. Бен и Рокко кинулись к упавшей палатке, под которой барахталась Эстер.

Маркиз не утратил ни грана своего хладнокровия. Быстро придя в себя, он вскочил с винтовкой в руке и вскричал:

– Три тысячи чертей!

Лев находился в каких-нибудь десяти шагах. Зверь пытался прижать верблюда к земле, а тот старался сбросить с себя страшного наездника.

– Осторожно! – крикнул Бен, перезаряжая винтовку, пока Рокко помогал Эстер выбраться из-под палатки.

Маркиз бесстрашно шел на зверя. Хищник разинул пасть, свирепо рыча. Де Сартен прицелился ему в грудь, намереваясь пробить пулей сердце. Бен Нартико и Рокко подняли винтовки, Эстер – свой карабин. Бедуины и мавр попрятались за кострами.

Лев прекратил терзать горбы верблюда, спрыгнул на землю, весь подобрался, пригнув голову и оскалив зубы.

Маркиз был уже рядом.

– Он сейчас прыгнет! – закричал Рокко. – Стреляйте, хозяин! Стреляйте!

Грянул выстрел. Лев тяжело рухнул, но сразу же вскочил и угрожающе взревел. Хищник собирался напасть на маркиза, перезаряжавшего оружие, когда Эстер, Бен и Рокко нажали на спусковые крючки.

Лев упал и больше уже не поднялся. Несколько раз дернулся, разрывая бок мертвого верблюда когтями, потом застыл.

– Черт возьми! Ну и крепкая же у него натура, – невозмутимо произнес маркиз. – А ведь моя пуля угодила ему прямо в сердце.

Глава VIII Первые пески

Остаток ночи прошел спокойно, несмотря на отдаленное рычание второго льва. Впрочем, зверь рычал скорее от боли, нежели от ярости, хотя пули вряд ли привели его в благодушное настроение, наверняка причиняя немало мучений.

К шести утра караван, сократившийся на одного верблюда и одного осла, готов был покинуть стоянку и направиться к пустыне. Маркиз приказал освежевать убитого льва и преподнес великолепную шкуру смелой еврейке. Та поблагодарила за подарок.

– Нам бы нужно забрать и вторую, – напомнил Бен, когда караван уже тронулся в путь.

– А ведь точно! – воскликнул маркиз. – Есть же еще зверь, убитый госпожой Эстер.

– Сейчас мы и его освежуем, – сказал Рокко.

Эстер устроилась на верблюде, и бедуины повели караван к последним холмам. Трое приятелей сели на лошадей и поскакали на место ночной охоты. Найти кусты, за которыми прятался зверь, убитый отважной девушкой, оказалось несложно. Однако труп, по-прежнему лежавший там, принадлежал отнюдь не льву.

Это была полосатая гиена, которые во множестве обитают в Марокко и припустынных районах. Грубая желтоватая шерсть этих зверей образует вдоль хребта щетинистую темную гриву. Голова крупная, морда вытянутая, тело удлиненное. Несмотря на острые зубы и крепкие когти, гиены трусливы и не осмеливаются нападать на людей, питаясь в основном падалью.

– Хороший выстрел, – похвалил маркиз, осмотрев труп. – Точно в голову.

– Снимать шкуру смысла нет, – заключил Рокко. – Ценности в ней никакой, одна вонь.

– Тогда в путь, господа, – сказал Бен. – Неразумно надолго покидать караван.

Они пришпорили лошадей и догнали верблюдов на середине холма.

Те, непривычные к ходьбе по камням, шли с большим трудом. Кроме того, им не нравилось идти в зарослях. Верблюды – дети пустыни, привычные к пескам и колючим кустарникам. В лесах они чувствуют себя неуютно, испытывая своего рода недомогание.

Караван, теряя силы, стремился к песчаному морю.

В десять утра сделали остановку около крошечного адуара, состоявшего из двух драных палаток, обнесенных изгородью, за которой блеяли три дюжины черных овец. Похоже, этот адуар был последним. Южнее овцам уже нечего было есть.

Хозяин адуара, тощий, как и все обитатели пустыни, старик-араб с длинной бородой, белеющей на фоне черного шерстяного уазроца, гостеприимно встретил путешественников, нараспев повторяя: «Ас-саляму алейкум, ас-саляму алейкум…»

Приказав мальчишке принести гхирбу – бурдюк со свежим молоком, он сказал Эль-Хагару:

– Пей первым, человек, чьи руки благословил сам Всевышний. Мне требуется твоя помощь.

– Ты меня узнал? – спросил мавр.

– Да.

– Чем же я могу тебе помочь?

– Мой сын болен.

– Я вылечу его, – невозмутимо ответствовал мавр.

– Ишь ты! – хмыкнул Рокко. – Караванщик превратился во врача.

– Он чудотворец, – возразил Бен Нартико.

– И вы в это верите? – спросил маркиз.

– Сами увидите.

Старик сходил в палатку и вернулся, неся на руках мальчика лет пяти. Безволосая голова ребенка была вся покрыта отвратительными язвами.

– Мой сын очень болен, – повторил старик. – Исцели его, и Аллах тебя вознаградит.

– За исцеление ты отдашь мне одного барана, – сказал Эль-Хагар, которого нельзя было назвать бессребреником.

Посадив малыша перед собой, он с самым серьезным видом достал из мешочка на поясе кремень и кресало и принялся выбивать искры так, чтобы они падали на изъязвленную голову. Одновременно он читал Аль-Фатиху, первую суру Корана, время от времени восклицая:

– Бисмиллях!

Затем Эль-Хагар поднял мальчика на ноги и сообщил:

– Все, ты скоро выздоровеешь. А теперь отдавайте барана.

– Да он просто наглый мошенник, – возмутился де Сартен.

– Нет, господин маркиз, – ответил Бен. – Он искренне верует.

– Что это за благословение крови на руках? – поинтересовался Рокко. – Откуда оно берется?

– Дар, имеющийся лишь у тех, кто собственноручно срубил много голов.

– У нашего Эль-Хагара, должно быть, руки по локоть в крови. – Рокко едва сдерживал хохот.

– Скажите, Бен, вы действительно верите в так называемое благословение?

– Я лично наблюдал, как люди с подобным даром излечивали детей, страдающих от язв на голове. Благодаря искрам или еще чему – не знаю. Однако дети выздоравливали, это факт.

– То есть он способен лечить одну-единственную болезнь? – уточнил маркиз.

– Да.

– Вот жалость! – воскликнул Рокко. – Иначе цены б ему в пустыне не было.

– Вижу, вы оба сомневаетесь в силе благословения. Тем не менее я своими глазами видел арабов, излечивающих простым наложением рук. Знаете, что самое странное? Им удается вылечить даже неплодоносящие деревья.

– Ну это уже слишком! – фыркнул маркиз.

– Однажды мне пришлось заплатить за подобное чудо из своего кармана, – ответил Бен.

– То есть?

– В моем саду росли абрикосы и оливы, не дающие больше плодов. Люди посоветовали обратиться к одному из таких чудотворцев. Поскольку я сомневался в действенности его метода, мне предложили провести испытание. Шесть абрикосовых деревьев были накормлены, а одно оставлено поститься.

– Накормлены? И чем же их накормили?

– Дымом от трех сожженных бараньих голов. И что бы вы думали? Шесть деревьев принесли великолепные фрукты, а седьмое даже не цвело.

– Невероятно!

– Тем не менее, господа, в пору цветения местные садоводы обрабатывают так свои деревья и не могут пожаловаться на результаты.

– Да, а что сталось с оливами? – полюбопытствовал Рокко. – На моем острове много деревьев, не приносящих плодов.

– Между оливами закопали тонкую золотую трубочку, оба отверстия которой замазали глиной пополам с яичной скорлупой. Вы сами, дорогой Рокко, можете провести подобный эксперимент. Здесь же этот метод широко известен, и им пользуются многие.

– При случае я расскажу о нем своим соотечественникам, – с сомнением протянул сардинец.

Когда все отдохнули, маркиз, желавший войти в пустыню тем же вечером, отдал приказ отправляться. Зелени становилось все меньше, все чаще попадались низины, засыпанные песком, принесенным ветрами из Сахары. Верблюды ускорили шаг. Им не терпелось почувствовать под мозолистыми ступнями песок бесплодных барханов.

Местность плавно понижалась, на растениях появились отметины, оставленные палящим зноем Сахары. Теперь это были чахлые кустики с поникшими листьями и тонкими, слабыми веточками.

И вдруг, за поворотом ущелья, маркиз со спутниками увидели волнистое море песка, раскинувшееся до огненно-алого горизонта.

– Сахара! – выдохнул Бен.

– И надвигающийся самум, – прибавил Рокко. – Видите тучу над песком?

– Ты ошибаешься, – возразил маркиз. – Когда дует самум, барханы приходят в движение.

– Тогда что это за туча? Неужели в Сахаре идут дожди? Мне говорили, что здесь никогда не выпадает ни капли.

– Опять ошибаешься, мой бравый Рокко.

– Ошибаюсь? Да я сам в книжке читал!

– Значит, эта книжка лжет. Потому что дождь идет даже в Сахаре. Правда, Бен?

– Правда, маркиз. С июля по октябрь дожди случаются и здесь. Не везде, конечно, только местами. В других же районах дождя можно прождать и десять, и пятнадцать лет.

– А все ж таки я вижу облако, – упорствовал сардинец. – Да что я! Его увидел бы даже слепой.

– Не думаю, что это настоящее облако, – сказал Бен, внимательно присмотревшись.

– Пожалеем несчастного старика, живущего в том адуаре, – произнес, подойдя, Эль-Хагар.

– Почему? – спросил маркиз.

– Через два-три часа там не останется ни травинки для его овец и лес оголится. Впрочем, взамен он сможет устроить себе роскошный пир из саранчи.

– Из саранчи? – воскликнул Бен.

– Да. Это облако не что иное, как огромная стая саранчи. Яйца, отложенные в песок, вскрылись. На Марокко надвигается голодная саранча, пожирая все на своем пути.

– Разве вы, марокканцы, не умеете с ней бороться? – спросил Рокко.

– Каким образом?

– Например, разжигая костры и направляя огонь навстречу стае.

– Бесполезно, – покачал головой маркиз. – Ты и представления не имеешь о количестве насекомых, которое обрушивается на поля и деревни. Сейчас сам увидишь, как в мгновение ока от этих кустов останутся одни стволы. Не будет здесь ни травинки, ни листочка. Никакой ураган не нанес бы большего урона, чем эти насекомые.

– Саранча добирается и до Сардинии, однако мы ее останавливаем, хозяин.

– Далеко не всегда, мой друг. Европе тоже случалось подвергаться нашествиям саранчи, уничтожавшей посевы в целых странах. Такие нашествия вошли в историю. Например, в тысяча шестьсот девяностом году стаи саранчи вторглись в Литву и Польшу. Насекомых было столько, что ветви деревьев под их тяжестью склонялись до самой земли, а слой саранчи на полях достигал метра.

– Вот радость-то была тамошним земледельцам!

– Погибло все, вплоть до корней. Саранча забивалась в дома, и люди вынуждены были бежать.

– Какой ужас! – воскликнул Бен.

– В тысяча шестьсот тринадцатом году саранча объявилась во Франции, уничтожив урожай в нескольких провинциях. Чтобы избавиться от этих маленьких захватчиков, пришлось потратить гору денег. Марсель чуть не обанкротился, нанимая людей, которые сбрасывали саранчу в море. В середине восемнадцатого века такая же беда постигла Трансильванию. Насекомых было так много, что для их уничтожения отправили полторы тысячи солдат.

– А вот и передовые отряды крылатого легиона, – произнес Бен. – Углубимся в пустыню прежде, чем они свалятся нам на голову. Саранча не садится там, где нет зелени.

Верблюды миновали последние ущелья и, помедлив немного, бодро зашагали по песку. Саранча летала в полусотне метров над землей. Насекомые затмевали небо, их полет сопровождался слитным треском крыльев, немного похожим на гул водопада.

– Сколько же их! – воскликнул Рокко, с удивлением рассматривая бесконечную пелену, несущуюся над караваном. – Неужели ничего нельзя сделать? Быть такого не может.

– Думаешь, перебив их, избежишь беды? – сказал де Сартен. – Да, поля, наверное, будут спасены, но сколько людей погибнет! Если огромные массы этих насекомых начнут разлагаться под палящим солнцем, вспыхнет эпидемия чумы или холеры.

– Маркиз прав, – кивнул Бен.

– Много веков назад ураган принес из пустыни и сбросил в Средиземное море тьму саранчи. Это случилось как раз в Северной Африке. Волны вынесли дохлых насекомых на берег, и воздух сделался настолько ядовитым, что разразилась чума. Летописи говорят, погибло восемьсот тысяч человек, включая тридцать тысяч солдат из гарнизона Нумидии[11].

– Тогда пусть лучше жрут посевы, – буркнул Рокко.

– А нам следует поторапливаться. Иначе бераметский караван уйдет далеко вперед, и мы его не догоним. Господа, поприветствуем ее величество Сахару!

И вот люди и верблюды углубились в раскаленные пески пустыни, в то время как армия саранчи над их головами продвигалась на север. Насекомых становилось все больше. Они подняли настоящий ветер и неслись вперед под неумолчный трескучий гул.

Глава IX Сахара

Как всем известно, Сахара – не только самая большая песчаная пустыня на земном шаре, но и самая жаркая. Таких высоких температур, как на ее бескрайних равнинах, нет нигде в мире.

Сахара расположена между 16° и 30° северной широты и между 27° восточной долготы и 19–22° западной, то есть длина ее – около четырех с половиной тысяч километров, ширина примерно тысяча, а площадь – четыре с лишним миллиона квадратных километров. Впрочем, с последним можно и поспорить.

Дело в том, что не вся Сахара бесплодное, раскаленное море песка, где никогда не идут дожди, как привыкли верить люди. Не сухой океан, который невозможно пересечь. Наряду с равнинами и низменностями, там есть и плато, и скалы, и даже грандиозные горные хребты, где вода – что многим читателям покажется неправдоподобным – по ночам превращается в лед. Ведь горы эти чрезвычайно высоки, особенно горы Ахаггар, достигающие двух с половиной тысяч метров.

Хотите удивиться еще больше? В Сахаре текут реки! Да, они пересыхают, однако несколько недель в году в них весело журчит вода. Такие непостоянные реки называются уэдами. Их устья теряются в песках, почти не орошаемых дождями.

Надо сказать, что в Сахаре действительно есть места, где дождя не видят по пятнадцать, а то и по двадцать лет, и дневная температура превышает пятьдесят градусов. В оазисах, напротив, температура зимой может опускаться до семи градусов, так же как и на Имощаге[12], на Тассильском плато или на плато Эджеле, Муйдир, в горах Адрара, Мохтар, в провинции Варан и в оазисах плоскогорья Аир, самая высокая точка которого – гора Тиндже[13], возвышающаяся на 1330 метров над уровнем моря.

Таким образом, знаменитые песчаные барханы покрывают отнюдь не всю Сахару, как принято думать, а лишь низины, тянущиеся к югу и юго-востоку от Марокко и Триполитании, доходя почти до левого берега Нила.

Это и есть настоящая пустыня: раскаленная, безводная, бесплодная, где выживает лишь верблюжья колючка, именуемаяайгуль, да отдельные виды молочаев. Там дует горячий самум. Он высушивает до капли все соки растений, испаряет воду из бурдюков и поднимает огромные тучи песка, способные похоронить под собой целые караваны.

Однако и в этих местах, если постараться, можно найти воду практически везде. В последние годы европейцы пробурили в северных оазисах немало артезианских скважин, воды которых хватает даже для полива окружающих садов.

Гораздо опаснее песка и ветров обитатели пустыни. Все они, от тиббу[14] до туарегов, живут исключительно грабежом караванов, пересекающих Сахару. Это смелые и свирепые люди, дикие фанатики, похваляющиеся убийствами христиан.

Караван маркиза де Сартена бесстрашно вступил в пустыню.

Впереди на осле ехал мавр, исполняя функции проводника. Для ориентации ему не требовался компас: жителям Сахары достаточно солнца и Полярной звезды. За мавром вышагивал верблюд с паланкином, около которого ехали маркиз, Рокко и Бен. Следом за первым двигались остальные верблюды, связанные цепочкой.

Перед глазами путешественников до самого объятого огненным закатом горизонта простиралась пустынная равнина. Впрочем, равнина отнюдь не была ровной, она представляла собой череду высоких и низких песчаных гряд. Там и сям торчала hedysarum alhagi – верблюжья колючка – худосочные растения, в полфута высотой, с разветвленными корнями, маленькими темными листочками и длинными колючками. До этих растений чрезвычайно лакомы верблюды. Вдали, на фоне неба, темнели силуэты финиковых пальм с длинными перистыми листьями, пожелтевшими от горячего дыхания самума.

– До чего тоскливая картина! – воскликнул маркиз. – И какая тишина стоит над этими песками.

– Тем не менее караванщики любят пустыню, – ответил Бен. – Оказавшись в Марокко, они ждут не дождутся дня, когда сюда вернутся.

– Но здешнюю жизнь вряд ли можно назвать веселой.

– Наверное, маркиз. Жизнь в пустыне трудна, полна тяжких лишений и опасностей. Ежегодно здесь гибнет немало отважных путешественников, чьи кости остаются лежать под палящим солнцем. Однако другие не теряют силы духа и продолжают странствия.

– Наверное, самумы пожинают богатый урожай жертв? – поинтересовался Рокко.

– Сами поймете по скелетам, что нам встретятся. Дорога в Нигер усеяна костями людей и животных. Нередко в песках навеки исчезают целые караваны.

– Разрази меня гром! – воскликнул Рокко. – Звучит не слишком обнадеживающе.

– Это если еще не учитывать тех, кто умирает от жажды, – произнес маркиз.

– В Марокко до сих пор помнят тысяча восемьсот пятый год, когда пересохли все колодцы.

– И много тогда караванов погибло? – спросил Рокко.

– Две тысячи человек и тысяча восемьсот верблюдов и ослов.

– Неужто все они погибли от жажды?

– Их трупы нашли рядом с сухими колодцами.

– Вот так гекатомбы… – протянул маркиз.

– Надеюсь, нам подобная судьба не грозит, – сказал Рокко.

Пока они беседовали, караван медленно продвигался с бархана на бархан. Жара сделалась невыносимой, свет, отражаясь от граней песчинок, резал глаза. Верблюды и кони поднимали пыль, от которой у людей начинался сильный кашель.

Временами казалось, что земля так пышет жаром, словно они ехали не по песку, а по озеру лавы, извергнутой невидимыми вулканами. От тишины, не нарушаемой ни щебетом птиц, ни гулом насекомых, корсиканцу и сардинцу, непривычным к таким местам, сделалось не по себе. Душу разбирала такая тоска…

Маркиз начал было мурлыкать под нос какую-то корсиканскую песенку, но вскоре умолк: пыль сушила губы. Да и голос, теряясь в пустоте, не веселил, а только усиливал грусть. Из-за отсутствия эха казалось, он мгновенно глохнет, словно жара поглощала звуки так же, как влагу.

В полдень, после четырех часов пути, караван остановился в крошечном оазисе с несколькими кустами саксаула[15] и десятком финиковых пальм, чуть ли не сгибавшихся под тяжестью гроздьев спелых плодов.

Пустыню по праву можно назвать родиной фиников. В оазисах они растут сами по себе, стойко сопротивляясь натиску песка, долгим засухам и палящему зною. Без верблюда обитателю пустыни пришлось бы плохо. Без финиковой пальмы – совсем худо. Поэтому понятно почтение, которым пользуется здесь это растение. Из него туареги и тиббу получают практически все, что требуется для жизни.

Нежные молодые листья легко усваиваются и идут в салаты. Старые надрезают и извлекают освежающий млечный сок, так называемое финиковое молоко. Он очень вкусен, однако быстро прокисает, и пить его надо сразу же. Сухие листья размягчают, отбивают и плетут циновки, корзины, головные уборы и крепчайшие веревки. Свежие цветы финика – прекрасная, здоровая пища, а из очищенных от цветов гроздей получаются удобные мётлы.

Из плодов, содержащих, как известно, большое количество сахара и крахмала, туареги делают свой основной продукт питания: сытную муку, хранящуюся долгие годы. Помимо муки, из фиников готовят вкусный сироп, «финиковый мед», который используется для заправки кушаний из риса и проса. Из заквашенных фруктов выходит отличное вино, а из вина – уксус и дистиллированный спирт.

Ценится и твердая, почти не подверженная гниению древесина этих удивительных пальм. Уголь из нее лишь немногим уступает каменному.

Можно ли требовать большего от растения, которое не нуждается в уходе и выживает там, где все прочие гибнут?

Стоянка должна была продлиться до вечера. Пока маркиз, Эстер и мавр ставили палатки, а Рокко готовил еду, Бен с бедуинами отправились рвать финики. Вскоре их корзины были полны отборных продолговатых плодов: мясистых, с блестящей кожицей желто-красного или желто-коричневого цвета.

– Замечательный урожай, – похвалил Бен. – Можно сделать мед.

– И кто же этим займется? – спросил де Сартен.

– Я, господин маркиз, – отозвалась Эстер, отправляя очередной плод в свой маленький ротик с алыми, как кораллы, губками.

– Готов помочь, хотя подмастерье из меня, наверное, выйдет весьма неумелый, – сказал маркиз.

– Хотите помочь? Ловлю вас на слове, – засмеялась Эстер и тут же покраснела. – Ничего сложного в этой работе нет.

– А я нацежу бурдюк финикового молока, – сказал Бен. – Пальма, правда, потом погибнет. Ну да ничего. Их здесь много. Одной больше, одной меньше.

– Почему погибнет? – поинтересовался маркиз.

– Засохнет. Вот почему туареги выбирают для сбора молока лишние или неплодоносящие растения.

Прихватив бурдюк, юноша влез на верхушку пальмы, срезал венчающие ее листья и сделал сначала глубокий круговой надрез, потом другой, вертикальный. Через несколько минут потек молочно-белый сок.

Пока Бен наполнял бурдюк, маркиз, Эстер и Рокко занялись изготовлением меда. Это действительно оказалось несложно, требовались лишь сила и глиняный дуршлаг. Надо было протереть через него плоды так, чтобы отделить мякоть от шкурок и косточек. В итоге у них получилось четыре больших кувшина отменного финикового меда, которым можно было разнообразить рацион.

Выпив молока и с аппетитом позавтракав, путешественники устроились в палатках или просто улеглись в тени пальм и задремали. Верблюды, будто саламандры, предпочли спать под палящим солнцем, совершенно им, по-видимому, не мешавшим.

Глава X Леопарды Сахары

На закате, когда солнце почти утонуло в огненном океане, караван тронулся в путь.

Дневное светило быстро опускалось к горизонту, окрашивая в оранжевый цвет безбрежную песчаную равнину. На востоке всходила красноватая, будто раскаленный медный диск, луна. Верблюды, хорошо отдохнув, шли быстрее обычного, несмотря на жару, которая долго держится над барханами даже после захода солнца.

Над пустыней висел зной, дышать было тяжело. Зато исчезли отблески солнечных лучей, причинявшие сильную боль глазам, особенно непривычным к пустыне, так что маркиз и Рокко испытали немалое облегчение. Их веки еще саднило после утреннего перехода.

Смеркалось. Тени быстро удлинялись. Казалось, они наползают с востока, накрывая Сахару вуалью, становившейся все темнее и темнее. Запад еще пламенел, словно там извергали багровую лаву вулканы.

Закаты в Сахаре не имеют себе равных. Благодаря немыслимой тишине, царящей на ее просторах, они полны поэтического очарования и меланхолии.

В лесах, горах, глубоких ущельях и на равнинах всегда есть какие-то звуки: монотонный стрекот сверчков, гудение ночных насекомых, шелест листьев на ветру, журчание реки или рокот далекого водопада.

В пустыне нет ничего. Там правит смерть.

Лишь изредка ночную тишину нарушает плач шакала, рыщущего по барханам в поисках падали. Однако плач этот только навевает еще большую тоску.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом. По безоблачному небосводу неторопливо взбиралась луна. В ее неверном свете тени верблюдов сделались преувеличенно длинными.

– Уж не занесло ли нас ненароком в царство мертвых? – пробормотал маркиз. – Так и мерещится, что за нами по пятам следуют легионы призраков. И все же какая романтика! Я и представить себе не мог, что ночи в пустыне столь прекрасны. Душу охватывает грусть, что правда, то правда, но это невероятное спокойствие, эта безмятежность!.. Что скажешь, Рокко?

– Что взопрел так, точно меня посадили в печь, – буркнул сардинец, не разделявший восторгов своего хозяина. – На редкость жарко, маркиз, даже вы не сможете этого отрицать. Так и пышет. Уж не таятся ли тут под землей вулканы?

– В Сахаре, мой бравый Рокко, нет ни одного вулкана.

– Скажите, хозяин, она всегда такой была, эта Сахара?

– С незапамятных времен.

– А нельзя ли ее как-нибудь изменить?

– Французы в Алжире уже начали возделывать здешние земли, создавать новые оазисы, где благоденствуют финиковые пальмы и молочаи.

– Неужели? – воскликнул Бен. – Хотите сказать, им удалось превратить бесплодные пески в сады?

– Да. Через несколько лет легенда о том, что Сахара – это засушливое и необитаемое место, будет развеяна. До сих пор считалось, что под песками нет пресных источников. Однако выяснилось, что вода есть почти везде. Сами подумайте, как могли бы расти в оазисах пальмы, если бы их корни не достигали водоносного слоя?

– Истинная правда, маркиз. Давно замечено, что в тех оазисах, где пересыхали колодцы, все растения умирали.

– Знаете, наш генерал Дево, убежденный, что в воде тут недостатка нет, решил провести эксперимент. Результат превзошел всякие ожидания. Предположив, что под Сахарой находится огромное озеро, зажатое между двумя водонепроницаемыми слоями, Дево поручил инженеру Юсу пробурить артезианскую скважину в Джелиде. Бурение закончили в июне тысяча восемьсот пятьдесят шестого года. Генерал оказался прав. Скважина дает четыре тысячи литров воды в минуту, что позволило создать один из самых больших оазисов. За первой скважиной последовали новые. А сколько их еще будет пробурено! Песок рано или поздно победят. Уже сейчас на юге Алжира, там, где прежде была голая пустыня, можно увидеть великолепные финиковые плантации, каждый год приносящие богатейшие урожаи.

– Замечательно! – воскликнул Бен.

– И это только начало. Через сотню-другую лет, благодаря энергии и изобретательности европейцев, бо́льшая часть Сахары превратится в сад.

– А еще я слыхал о грандиозном замысле, реализация которого позволит преобразовать часть пустыни в море.

– Да, Бен, и не удивлюсь, если в один прекрасный день этот план воплотят в жизнь. Фердинанд де Лессепс, построивший изумительный Суэцкий канал, проанализировал сей прожект и пришел к заключению, что он вполне осуществим. Предполагается с помощью канала длиной сто шестьдесят километров, прокопанного из Габеса, затопить пустынные низины площадью восемь тысяч квадратных километров. Всего-то и нужно что десять лет работы. Ну и деньги, конечно. А идея-то грандиозная!

– Но под водой окажутся многие оазисы.

– Тут вы, конечно, правы, Бен. Зато какая польза для коммерции! Средиземноморские державы смогут легко торговать с богатыми внутренними регионами Судана.

– Полагаете, план когда-нибудь воплотят в жизнь?

– Кто знает? Французское правительство заявило, что пока не намерено поддерживать проект. Однако то, что отвергнуто сегодня, завтра может быть принято.

– И тогда – прощайте, караваны! – сказал Рокко. – Прощай, романтика пустыни.

Бен собирался что-то ответить, когда над барханами неожиданно разнесся резкий крик. Жуткий предсмертный вопль человека.

– Кто-то зовет на помощь! – воскликнул де Сартен, осаживая коня и берясь за винтовку.

Все приподнялись на стременах, пытаясь разглядеть, что происходит, но барханы были чересчур высоки. Послышался новый крик, на сей раз более отчетливый.

– Помогите! Помогите! – кричал кто-то по-арабски.

– Там кого-то убивают!

Маркиз собирался дать шпоры коню, однако Бен его остановил:

– Постойте, господин маркиз. Не забывайте, мы в землях туарегов.

– Ничего, у нас отличное оружие.

С этими словами маркиз поскакал на крик. Бен и Рокко последовали за ним. Мавр с бедуинами окружили верблюда Эстер, взяв ружья на изготовку.

Миновав несколько дюн, маркиз оказался перед низиной, поросшей чахлой верблюжьей колючкой. Человек в темном бурнусе сражался не на жизнь, а на смерть с каким-то крупным зверем. Заметив всадников, животное отскочило, припав на короткие сильные лапы, и оскалило пасть, полную острых зубов. Зверь был поменьше льва, с вытянутой головой, мощной шеей и сильным телом, покрытым рыжеватой шерстью в черных пятнах.

– Леопард! – вскричал маркиз, мгновенно узнав врага.

Де Сартен спешился, опасаясь промахнуться, стреляя с коня, уже занервничавшего, и крикнул товарищам:

– Позаботьтесь о человеке! Леопардом займусь я.

Хищник, поняв, что ему не победить в схватке, начал отступать к темным скалам, торчащим из песка. Маркиз прицелился, но зверь уже исчез в расщелине.

– Ага, испугался! – воскликнул корсиканец. – Ничего, я еще с тобой поквитаюсь.

Убедившись, что зверю некуда деться из укрытия, он подошел к Бену и Рокко, помогавшим подняться на ноги несчастной жертве пустынного хищника.

Это был худой мужчина лет пятидесяти пяти, очень смуглый, с длинной седой бородой и черными глазами, горевшими яростным огнем. На голове – пропыленная белая чалма, бурнус весь в заплатах. Оружия у незнакомца не было, если не считать суковатой палки. Тем не менее он, по-видимому, сумел как-то защититься от зверя, поскольку отделался лишь царапиной на левой щеке.

– Да вознаградит вас Аллах, – сказал он Рокко, промывавшему ему рану.

– Кто вы и что делаете один в пустыне? – спросил маркиз.

– Я бедный марабут[16], отставший от каравана. Вот уже пять дней бреду по пустыне.

– Идти можете?

– Я умираю от голода, добрый господин, и еле держусь на ногах.

– Тогда садитесь на моего коня, – предложил Бен. – Но прежде скажите, откуда вы прибыли?

– Из сердца Сахары, где находятся оазисы Арган и Бир-эль-Дехеб.

Бен и де Сартен обменялись быстрыми взглядами, говорившими: «Этот человек может обладать ценными сведениями».

– Рокко, – сказал маркиз, – отведи этого несчастного к Эль-Хагару и скажи, чтобы разбивали лагерь. Мы же попытаемся достать леопарда.

– Да не связывайтесь вы со зверем, хозяин.

– Нет, мой дорогой Рокко, мне нужна его великолепная шкура.

Здоровяк-сардинец подхватил на руки тощего паломника, взвалил на своего коня и скрылся за барханом.

– На что вы намекали своим взглядом, Бен? – спросил маркиз, когда они остались вдвоем.

– Если этот марабут в самом деле прибыл из Центральной Сахары, он может знать о судьбе экспедиции Флаттерса куда больше, чем мы себе представляем.

– Я и сам подумал о том же, но…

– Что вас смущает?

– Можно ли ему доверять? Марабуты – известные фанатики.

– Он не успеет нас предать, потому что наверняка торопится в Марокко. Я заметил, что сума у него набита битком. Похоже, туареги не поскупились на милостыню. Мы подарим ему верблюда и отправим в Тафилалет.

– Хорошо. Тогда – на охоту. Вы же не против?

– Полагаю, много времени это не займет.

– Главное, чтобы хищник не решил отсидеться в логове.

– Мы выкурим его, маркиз. Здесь нет недостатка в сушняке, который можно зажечь.

Стреножив лошадей, они двинулись к скалам, не снимая пальцев со спусковых крючков. И сразу же увидели в глубине расщелины два зеленоватых огонька и услышали рычание.

– Ждет, – прошептал де Сартен.

– Осторожней, маркиз. Если это самка с детенышами, она будет защищаться до последнего.

– Глаза потухли. Интересно, какова глубина этой щели?

– Сейчас попробую выстрелить. Вы же, маркиз, будьте готовы подарить зверю coup de grâce[17].

– Я готов, – ответил корсиканец, на лице которого не дрогнул ни один мускул.

– И я, – произнес голос у них за спиной.

– Господи, Рокко, это ты!

– Неужто вы думали, будто я брошу вас на произвол судьбы? Марабута я сдал с рук на руки синьорине Эстер, ему я больше не нужен.

– Внимание! – сказал Бен.

Он подобрался на пять шагов к расщелине и выстрелил. Из темноты послышался рык, но зверь и не подумал выходить.

– Наверное, расщелина шире, чем кажется, – предположил маркиз.

– Или там имеется изгиб, и моя пуля угодила в стену, – ответил Бен.

– Давайте окурим логово дымом, – сказал Рокко. – Начнет задыхаться – выскочит как миленький.

Маркиз остался сторожить расщелину. Бен и Рокко насобирали верблюжьей колючки и сложили ее перед отверстием. Леопард, словно угадав их намерения, вновь зарычал. Тон его голоса изменился, сделавшись более низким и угрожающим. Стало ясно: зверь вот-вот нападет.

– Наши приготовления ему не по вкусу, – заключил маркиз.

Рокко чиркнул спичкой, с безрассудной храбростью подошел к расщелине и поджег собранные ветки. Он уже собирался отойти, когда наружу выскочил зверь и, перемахнув через огонь, метнулся к нему. Нападение оказалось столь неожиданным, что гигант отшатнулся и упал, не удержавшись на ногах.

– Беги! – закричал маркиз.

Увы, совет запоздал. Леопард с яростью набросился на Рокко, намереваясь разорвать его в клочья мощными когтями. По счастью, сардинец обладал поистине геркулесовой силой. Поняв, что отступать некуда, он обхватил леопарда мощными ручищами и сдавил так, что зверь взвыл.

Никакой гризли не смог бы сотворить подобного с пумой. А Рокко все сжимал и сжимал свои железные объятия. Позвоночник и ребра хищника подверглись суровому испытанию.

Маркиз и Бен кинулись было на помощь, но не решились стрелять из опасения случайно задеть друга: человек и зверь сцепились клубком.

– В сторону, Рокко! – кричал маркиз. – Отпусти его!

Однако сардинец не сдавался. Не желая попасть под стальные когти хищника, он удвоил усилия. Его могучие мускулы напряглись, и кости зверя затрещали.

– Ничего, хозяин! – просипел Рокко. – Справлюсь…

Леопард, чувствуя, что задыхается, отчаянно бился, рычал и пытался вцепиться клыками в горло врага. Из пасти у него пошла кровавая пена, хвост судорожно задергался. Зловеще мерцающие глаза вылезли из орбит.

Вдруг хищник издал хриплый рык и обмяк. Руки сардинца стиснули его еще крепче. Наконец Рокко отшвырнул бестию и крикнул:

– Так тебе! Хозяин, подарите же ему удар милосердия.

Поняв, что отступать некуда, сардинец обхватил леопарда мощными ручищами и сдавил так, что зверь взвыл.

Две пули пробили череп леопарда, успокоив его навсегда.

– Тысяча чертей! – воскликнул маркиз, еще не пришедший в себя. – Рокко, ты нечеловечески силен!

– Всего-то две крепкие руки, – засмеялся тот.

– Которыми возгордилась бы даже горилла.

– Повстречаем гориллу – вызову ее на дуэль.

– Ну и человечище! Один двадцати стоит! – восхитился Бен. – Если туареги решатся на нас напасть, не хотел бы я оказаться на их месте.

Глава XI Признания Марабута

Вернувшись в лагерь, устроенный у подножия дюны, они обнаружили марабута, за обе щеки уплетавшего пшенную кашу, приправленную финиковым медом, – настоящий деликатес для коренных обитателей пустыни. Бедняга, оголодавший за пять дней, ел с такой жадностью, что возникало опасение, как бы он не отправился в магометанский рай раньше времени из-за заворота кишок.

Видно было, что горемыка настрадался в пустыне. Марабуты вообще отличаются худобой из-за своих долгих постов и паломничеств, но от этого остались буквально кожа да кости.

Марабуты – самые рьяные приверженцы ислама и пользуются репутацией святых, принадлежа к секте, считающей своим долгом проповедовать учение арабского пророка. Их встречаешь на окраинах великой пустыни: в Южном Марокко, Алжире и Триполитании.

Они обитают в крошечных глинобитных храмах, увенчанных двумя-тремя куполами. Марабутов можно назвать монахами: некоторые из них благонравны и подвергают себя суровой аскезе, другие – жестоки, заносчивы и склонны к мошенничеству.

Кое-кто из них женат, но по большей части марабуты влачат одинокую жизнь. Грамотные посвящают себя изучению Корана и постам, неграмотные отдаются диким пляскам, кружась вокруг своей оси до изнеможения или обморока.

Встречаются среди них и замечательные плуты, якобы творящие чудеса, вещающие устами умерших, предсказывающие победы и поражения армиям и продающие амулеты против вражеских клинков и даже пушечных ядер. Иные похваляются врачевательским даром, однако все их лекарства – обрывки бумаги с накорябанными строчками из Корана, которые они потом бросают в чашку бульона.

Как бы то ни было, люди это суровые, а иногда даже опасные. Одно их слово – и между местными племенами может вспыхнуть война, доставив массу хлопот марокканскому султану. По счастью, хитроумные эмиры нашли способ держать их в узде, заодно изрядно пополняя казну.

Шиллуки, тамазигхты или горцы Эр-Рифа, то есть все более или менее независимые марокканские племена, испытывают непреодолимое отвращение к выплате императорских налогов и податей, в то время как император считает себя вправе их собирать.

Прежде эмиры прибегали к помощи армии, теперь же обращаются к марабутам, совмещающим функции религиозных, гражданских и военных вождей. Святые охотно идут на выгодную сделку и отправляются… просить милостыню.

Бродя по пустыням и горам, они встречаются со старейшинами непокорных племен, проникновенно беседуют с ними, проповедуют направо и налево, причем делают все это с таким жаром и красноречием, что им удается выклянчить столько дани, сколько не по силам отобрать войскам.

Набив карманы, марабуты возвращаются в Марокко. Бо́льшую часть добычи оставляют, разумеется, себе, остаток сдают султану. А тот и рад. Ведь иначе казна не получила бы даже таких крох. Взамен он не скупится на восхваления и почести этим талантливым сборщикам дани.

Оказалось, что марабут, подобранный нашими друзьями в пустыне, посещал оазисы туарегов, обещая им, что пожертвования пойдут на уничтожение неверных в Европе. Сложно сказать, что им двигало. То ли религиозное рвение, то ли желание потуже набить суму.

К несчастью, караванщики, к которым он прибился, однажды утром отправились в путь, не разбудив его. Бедолага проснулся в песках без припасов, без верблюда и едва не закончил свои дни в желудке голодного леопарда.

Досыта наевшись и отдохнув, марабут как ни в чем не бывало встал. Словно и не он пять дней бродил по Сахаре. Пора было его допросить и поспешить в Берамет, пока нужный им караван не ушел слишком далеко на юг.

Маркиз предложил туземцу трубку, набитую отличным табаком, и в лоб сказал:

– Я знаю, что вы были свидетелем расправы с французской экспедицией полковника Флаттерса.

Опешивший марабут вытащил трубку изо рта и уставился на маркиза. Немного придя в себя, он с некоторым беспокойством спросил:

– Вам-то что за дело?

Потом приподнялся и, внимательно разглядев де Сартена, воскликнул:

– А! Так вы не марокканец, вы – европеец в арабском платье. Или я не марабут!

– Вы не ошибаетесь, – спокойно подтвердил маркиз.

– Наверное, француз?

– Почти. Алжирец.

– Что вы делаете в Сахаре?

– Направляюсь в Сенегал по торговым делам.

– А мне почему-то кажется, что вы направляетесь к туарегам.

– Зачем? Чтобы повторить судьбу Флаттерса? Ведь все члены экспедиции были убиты.

– Все? Ха-ха!

– Так вам что-то известно? Неужели кто-нибудь из несчастных выжил?

Марабут молчал. Теперь он смотрел на маркиза и его спутников с тревогой, не ускользнувшей от зоркого взгляда корсиканца.

– Послушайте, – предложил де Сартен, – расскажите мне честно все, что знаете об этой трагедии, и я подарю вам верблюда и хорошую винтовку. С ними вы легко доберетесь до Марокко.

– Разве вы не возьмете меня с собой?

– К чему? Нам надо на юг, вам – на север.

– Давно ли вы покинули Алжир?

– Два месяца тому.

– Следовательно, не слыхали, что один из проводников был арестован и отравлен?

– Нет. Я уехал из Алжира, когда пришли первые вести о случившемся с экспедицией. Смелее же! Рассказывайте! Я уже и сам догадался, что вам многое известно об этой драме.

Поколебавшись, марабут произнес дрожащим голосом:

– Надеюсь, меня не посчитают сообщником туарегов…

– На этот счет не беспокойтесь. Все знают, что марабуты – святые люди, а не разбойники.

– И если я все расскажу, вы меня отпустите? – продолжал допытываться марабут.

– Слово чести.

– У этого святоши явно рыльце в пушку, – пробормотал Рокко. – Сам же, наверное, и натравил туарегов на «неверных».

Какое-то время марабут сидел в задумчивости, точно старался получше все припомнить, затем приступил к рассказу:

– Когда напали на французов, я находился совсем рядом, в оазисе Рхат. Можно сказать, в главной крепости туарегов-азгаров. Будьте уверены, я надежный свидетель. Как вам, наверное, известно, полковник Флаттерс, капитан Массон и инженеры имели при себе охрану из алжирских егерей первого полка, среди которых были и два будущих предателя: Белькасым Бен Ахмед, известный под кличкой Башир, и Аль-Абьяд Бен Али.

– Да, мне это известно, – кивнул маркиз.

– Однако эти двое на самом деле были не алжирцами, а туарегами. Когда экспедиция достигла сердца пустыни, Башир сговорился со своим товарищем совершить предательство. Им хотелось завладеть оружием, припасами, а также деньгами и подарками, которые, как они подозревали, имеются в багаже. Предложив полковнику проводить экспедицию к месторождению золота, предатели завели их к Бир-эль-Гараму и дезертировали, отправившись прямиком к туарегам. На следующий день тысяча двести разбойников пустыни обрушились на экспедицию, подавив ее своим числом. Сам Флаттерс, капитан Массон и несколько унтер-офицеров живыми попали в руки врагов. Еще кое-кому, под руководством сержанта, удалось вырваться из окружения. Но большинство были зарублены саблями. Кстати, перед тем туареги уже пытались уничтожить французов, продав им отравленные финики, от которых в животе начинались жуткие колики. Часть солдат после жестоких мучений погибла еще тогда, на горячем песке Сахары. Выжившие в бою бежали на север, преследуемые туарегами, не дававшими им ни минуты передышки. Несчастные, умиравшие от голода и жажды, едва не перебили друг друга, дойдя до безумия, и почти все погибли, грызя песок в последних судорогах агонии.

– А что с полковником Флаттерсом и капитаном Массоном? – спросил маркиз.

– Выжил или нет полковник, я не знаю. Слышал, будто туареги переправили его в Тимбукту. То ли для того, чтобы казнить, то ли – продать в рабство султану.

– Значит, вы не исключаете возможности, что полковник еще жив? До меня тоже доходили слухи насчет Тимбукту.

– Увы, наверняка не могу сказать.

– Поклянитесь в этом.

– Клянусь Кораном.

– А капитан Массон?

– Я своими глазами видел его голову, насаженную на пику. И его, и сержанта.

– Мерзавцы! – вскричал Рокко.

– Вы говорили, один из предателей арестован? – напомнил маркиз.

– Да. Башир. Он имел наглость заявиться в Бискру, надеясь убедить наместника отправить спасательную экспедицию, чтобы и ее заманить в засаду туарегов. Кто-то из выживших его узнал. Башира арестовали, напоили допьяна и подвергли допросу.

– И он во всем сознался?

– Да. Прибавив, что полковника Флаттерса тоже убили. Якобы за отказ написать письмо с просьбой выслать спасательную партию.

– Полагаете, Башир сказал правду?

– Сомневаюсь, господин.

– Башир еще жив?

– Насколько мне известно, восьмого августа он был отравлен в тюрьме Бискры трактирщиком, поставляющим еду заключенным. Трактирщика, судя по всему, подкупили туареги. Они испугались, что Башир под угрозой смерти или соблазнившись щедрой наградой согласится стать проводником для отряда, отправленного отомстить за полковника.

– А приятель Башира? Этот Аль-Абьяд Бен Али? Вы знаете, где его найти? – поинтересовался Бен.

– Говорят, он нанялся погонщиком верблюдов в караван, что сейчас идет в Тимбукту.

– Похоже, тот самый, о котором нам рассказал старый Гасан, – заметил Бен по-французски.

– Да, – согласился маркиз в глубокой задумчивости. – Наверное, он и скрывается под именем Шебби. Ничего, мы их догоним.

Де Сартен приказал развьючить одного верблюда и передать его марабуту, которому Рокко уже вручил винтовку и патроны.

– Это вам, – сказал маркиз. – Доброго пути.

– Благодарю за щедрость и за то, что спасли мне жизнь. Да пребудет с вами милость Аллаха, – ответил марабут, садясь в седло. – Будьте осторожны. Туареги зорко следят, чтобы нога европейца не ступала в пустыню. Опасаются мести французов.

С этими словами он поднял верблюда и тронулся с места.

– Хозяин, что вы думаете об этом святоше? – спросил Рокко, глядя вслед марабуту, уже почти скрывшемуся за дюной.

– Что он явно был свидетелем расправы с экспедицией.

– И наверняка подзуживал туарегов напасть на неверных, – прибавил Бен. – Эти марабуты – опасные хитрецы.

Полчаса спустя караван возобновил путь к песчаным равнинам юга.

Глава XII Вендетта в пустыне

Переходы по безводному морю, как поэтически именуют арабы необъятные, безжизненные равнины Сахары, становились все утомительнее и тоскливее. Один песчаный бархан сменял другой, и казалось, нет конца этим недвижным волнам. Взгляду не на чем было остановиться, и сердце охватывала беспредельная печаль.

Лишь изредка у подножия скал, островками торчавших из песка, можно было найти хилые, высохшие под палящим солнцем кустики, на которые набрасывались верблюды, жадно вырывая их друг у друга.

Это была настоящая пустыня. Ни деревца, радующего взор, ни колодца, чтобы смочить пересохшие губы, ни единой живой души. Все звери и птицы, обитающие в Сахаре, будь то хищники, газели или страусы, стараются держаться поближе к оазисам.

Над этим морем песка и пламени висел зной, превращающий кожу в пожелтевший пергамент и алчно поглощающий влагу из тел и тощих бурдюков. А еще был свет. Временами складывалось впечатление, что глаза больше не выдержат яростных бликов, тысячами игл впивающихся под ставшие прозрачными веки.

Горизонт полыхал. Наверху – ослепительное солнце, внизу – раскаленный, блестящий до рези в глазах песок.

Караван упорно продвигался к Берамету. Надо было пополнить стремительно сокращавшиеся запасы воды и нагнать Аль-Абьяда. Тем не менее вскоре пришлось отказаться от дневных переходов, хотя маркиз и Рокко, непривычные к такому климату, страдали даже лежа в палатках, превращавшихся под лучами солнца в настоящие печи.

В дорогу пускались незадолго до заката и шли до самого рассвета. Жара не спадала и ночью. Пески продолжали дышать зноем даже перед утренней зарей, воздух был тих и недвижим.

На девятый день путешественники с облегчением увидели высокий тонкий минарет Берамета, с которого муэдзин, обернувшись лицом к Мекке, как раз затянул утреннюю молитву:

– Ашхаду анна мухаммадар-расуулюл-лаах… Я свидетельствую, что Мухаммед – посланник Аллаха…

Караван остановился. Все, в том числе и Эстер, тоже притворявшаяся магометанкой, разостлали коврики и опустились на колени. Помолившись, они омыли лица песком, как предписывает делать Коран в отсутствие воды, и вступили в небольшой оазис, надеясь обнаружить там желанный караван.

Берамет – крошечный перевалочный пункт в нескольких милях от уэда Игидена, чье русло остается сухим по многу лет. Свои скудные воды Игиден несет в соленое озеро, протянувшееся почти до южных границ Марокко.

Берамет состоял из небольшой мечети, двух-трех адуаров, где жили несколько семей, и был окружен тощими финиковыми пальмами, акациями и алоэ. Его жители принадлежат к амаргам[18] – самому красивому и воинственному марокканскому племени. Амарги – заклятые враги арабов, на которых нападают при каждом удобном случае.

На девятый день путешественники с облегчением увидели высокий тонкий минарет Берамета…

Амарги не только хороши собой, но и сильны. Они отменные охотники и неутомимые бегуны. На их лицах отпечаталась странная смесь дикости и мягкости. Амарги гостеприимнее шиллуков, борющихся с другими народами Марокко за пальму первенства в высокомерии, склонности к воровству и насилию. В молодости амарги пробавляются охотой и земледелием, к старости становятся пастухами и могут весь день проваляться с непокрытой головой под палящим солнцем рядом со своей отарой.

Едва войдя в оазис, маркиз с товарищами с огорчением обнаружили, что каравана нет и в помине.

– Неужели мы опоздали? – с досадой спросил де Сартен.

– Караван ушел пять дней назад, – доложил Эль-Хагар, успевший переговорить со старостой.

– В каком направлении?

– К колодцам марабутов.

– Сколько дней займет дорога туда?

– Не меньше трех недель.

– Госпожа Эстер, – обратился маркиз к юной еврейке, – не желаете передохнуть день-другой?

– Нет, – отвечала храбрая сестра Бена. – Я привыкла ездить на верблюдах и совершенно не устала.

– Значит, мы покинем оазис нынче же вечером, если вы не возражаете.

– Не возражаю. Мне не хочется заставлять вас терять драгоценное время.

– Благодарю.

Путешественники поставили палатки за пределами адуаров, чтобы чувствовать себя свободнее. Бен, Эль-Хагар и бедуины отправились к колодцам напоить верблюдов и наполнить бурдюки.

Все колодцы Сахары похожи друг на друга как две капли воды: их роют люди, принадлежащие к особой гильдии гхатассинов, причем роют самыми примитивными методами, поскольку век сахарских колодцев недолог: копают яму, потом понемногу расширяют ее, укрепляя стены стволами пальм, чтобы не обвалились. Конструкция, прямо скажем, ненадежная, и со временем песок засыпает поры, откуда сочится влага.

Однако колодцы Берамета были в превосходном состоянии и давали достаточно воды. Причем великолепной, что весьма редко в пустыне, где вода обычно солоновата.

Верблюдов вдоволь напоили, потом, вставив им в ноздри что-то вроде воронок, принялись насильно вливать в них воду. Операция неприятная для этих двугорбых бедолаг, но совершенно необходимая для пополнения их внутренних запасов.

Сразу после заката караван, увеличившийся на двух беговых мехари, купленных маркизом, и основательно запасясь водой и провизией, покинул Берамет и направился на юг. Пустыня, казалось, стала еще суше. Не попадалось больше ни скал, ни чахлой растительности, ни мелких зверьков. Только песчаные барханы, за которыми вырастали все новые и новые.

– По-моему, местность постепенно понижается, – заметил де Сартен, ехавший стремя в стремя с Беном.

– Наверное, мы едем по дну древнего океана, – ответил еврей.

– Вы тоже считаете, что в незапамятные времена Сахара была покрыта водой?

– Так многие говорят, маркиз.

– А вот ученые в этом сомневаются, мой дорогой Бен. Сахара находится на высоте примерно четырехсот метров над уровнем моря. Вода никак не могла стоять на такой высоте, даже если бы пустыня сообщалась с океаном.

– Но здесь же есть и низменности.

– Есть, не спорю. Однако их немного.

– Какое же объяснение предлагают ученые люди?

– Они утверждают, что Сахара, подобно пустыням Туркестана и Гоби, стала таковой вовсе не из-за понижения уровня воды. Напротив, она возникла вследствие подъема геологических пластов в доисторические времена. Песок же образовался в результате эрозии скал под действием воды и ветра.

– Может, они и правы, маркиз. В Сахаре много скальных пород, притом довольно мягких. О, кстати!

– В чем дело?

– Видите во-он ту скалу впереди?

– Вижу.

– Это Красавица Афза.

– И что?

– Историю о ней знают в Сахаре все, от мала до велика.

– Мне она незнакома.

– Это повесть о страшной мести.

– Расскажете?

– Извольте, расскажу на стоянке, маркиз.

Пустыня по-прежнему сохраняла тоскливую однообразность. И жара никуда не делась. Воздух был неподвижен, а если изредка и налетал порыв ветра, он обжигал так, что перехватывало дыхание. Переход продлился до рассвета. Де Сартен стремился во что бы то ни стало догнать караван.

Едва занялась заря, путешественники поставили палатки и спрятались в них, чтобы поесть и отдохнуть. Пока Рокко готовил сытный завтрак, состоявший из бобового супа и оладий, Эстер сварила восхитительный мокко и подала его вместе с отличным коньяком, фляжку которого маркиз никогда не забывал прихватить в дорогу.

– Что же, друг мой Бен, вот и стоянка. Жду обещанной истории, – напомнил де Сартен.

– Давайте ее расскажу вам я, маркиз, – предложила Эстер.

– В таком случае я удвою внимание. Афза была женщиной, я правильно догадался?

– Первой красавицей Сахары.

– За всем этим явно скрывается некая драма.

– Драма о мести, которая позволит вам лучше понять обычаи людей пустыни.

И Эстер начала свой рассказ:

– Давным-давно у подножия этой скалы стоял адуар, утопавший в финиковых садах, ибо колодцы здешние полнились водой, а земля была тучной. Вы уже знаете, что стоит воде уйти – Сахара берет свое, превращая даже самые прекрасные оазисы в мертвую пустыню, где не сыщешь и травинки. В адуаре жил бедуин по имени Аль-Озджан, отважный охотник, знаменитый на всю Сахару. Аль-Озджан слыл счастливчиком, ведь, помимо бесчисленных стад верблюдов, он обладал самой красивой женщиной пустыни – Афзой из племени туарегов, за которую заплатил почти столько же золота на рынке Анаджема, сколько весила она сама. Увы, счастье Аль-Озджана продлилось недолго. У Аллаха имелись свои намерения на его счет. Как-то раз, погнавшись за антилопой, Аль-Озджан оказался на песчаной низменности, усеянной сломанными копьями, окровавленными саблями и бездыханными телами. Судя по всему, там столкнулись два враждующих племени туарегов. Боясь повстречать победителей, Аль-Озджан уже повернул назад и тут услышал стон. Оказалось, один из молодых воинов еще не умер. Аль-Озджан был добрым человеком. Он положил раненого на своего верблюда и отвез домой, где велел заботиться о нем, как о собственном брате. Прошло долгих четыре месяца, прежде чем юноша, которого звали Фарис, совершенно выздоровел. «Что ж, – сказал ему Аль-Озджан, – больше ты не нуждаешься в моей заботе. Если хочешь вернуться к своим, я отвезу тебя, хотя и буду скучать. Если же останешься в моем адуаре – будешь мне названым братом. Моя мать станет тебе матерью, а моя жена – сестрой». – «О благодетель! – воскликнул юный воин. – Где я найду родичей, подобных вам? Без тебя я был бы давно мертв, моя плоть стала бы пищей стервятникам, а кости лежали бы непогребенными на раскаленном песке. Если ты желаешь, я с радостью останусь в твоем адуаре и буду тебе слугой по гроб жизни». Следует, однако, сказать, что Фарис надумал остаться по другой, куда менее благородной причине. Он полюбил прекрасную Афзу, пока та его выхаживала. Миновало еще два месяца. Однажды Аль-Озджан, ни о чем не подозревавший, попросил Фариса проводить свою мать, жену и двоих детей в оазис, где собирался разбить новый адуар. Но, как говорится, что плохо положено – страхом не огорожено. Фарис поддался соблазну. Он навьючил на верблюда свернутую палатку, поверх посадил старуху с детьми и отправил вперед, пообещав, что вскоре они с Афзой их догонят. Старуха долго ждала, но не дождалась ни Афзы, ни Фариса. Юноша вскочил на горячего жеребца и увез Афзу в свое племя. Вечером, когда Аль-Озджан приехал в новый оазис, он нашел там одну мать, горько плакавшую под пальмой. «Где Афза?» – закричал он страшным голосом. «Не знаю я ни где твоя жена, ни где Фарис, – отвечала старуха. – С самого утра их дожидаюсь». И тут злые подозрения закрались в сердце преданного мужа. Он помог матери поставить палатку, взял саблю, сел на быстроногого мехари и в отчаянии ускакал в пустыню. Добравшись до адуара, где жило племя Фариса, Аль-Озджан попросился на постой к одной старушке. Та удивленно взглянула на него и спросила: «Почему бы тебе не поехать прямо к шейху? Сегодня в адуаре великий праздник, никто не откажет в ночлеге даже врагу, не то что благочестивому путнику». – «Что же за праздник у вас?» – поинтересовался Аль-Озджан. «Фарис Эль-Меидо, которого считали погибшим в бою и давно оплакали, вернулся, да не один, а с прекраснейшей женщиной. Сегодня играют их свадьбу». Аль-Озджан сдержал гнев и дождался ночи. Едва все жители адуара уснули, он бесшумно прокрался в палатку Фариса и, прежде чем юноша успел открыть глаза, одним ударом отрубил ему голову. Проснулась Афза. Аль-Озджан схватил ее за руку и прошептал: «Иди за мной». – «Неблагоразумный! – воскликнула Афза. – Беги! Беги отсюда, пока родичи Фариса тебя не убили». – «Молчи, женщина, – зло бросил ей Аль-Озджан. – Вставай и молись Всевышнему, проси Его избавить тебя от шайтана, что подбил бросить мужа и детей». Афза, приметив жуткий блеск в черных очах обманутого супруга, попыталась позвать на помощь, но Аль-Озджан связал неверную жену и закинул на спину верблюда. Однако ее крики разбудили людей. Отец Фариса и два его брата бросились в погоню.

Отец Фариса и два его брата бросились в погоню.

Аль-Озджан, увидев их, спрыгнул с мехари и выхватил саблю. Он защищался, как лев. Между тем Афза освободилась от веревок и присоединилась к его врагам. Она начала кидать в Аль-Озджана камни. Один камень разбил ему голову в кровь. Но Аль-Озджан убил обоих братьев и повалил на землю их отца. «Я не убиваю стариков, – сказал он. – Садись на коня и возвращайся, откуда приехал». Затем он изловил Афзу и отвез в свой адуар, ни разу не заговорив с ней по дороге. Добравшись до скалы, под которой мы сейчас сидим, Аль-Озджан велел слуге позвать отца и братьев Афзы, после чего рассказал им, что произошло. «Отец, суди свою дочь», – закончил он. Старик поднялся и, не вымолвив ни слова, обнажил саблю. Удар – и голова прекрасной Афзы покатилась по песку. Так свершилась месть. Аль-Озджан с горя развалил колодцы, чтобы здесь погибло все живое, засыпал их песком, сел на своего верблюда и уехал в пустыню. Больше его никто никогда не видел. Скала же осталась напоминанием о мести злосчастного охотника неверной Афзе.

Глава XIII Ветры Сахары

Десять дней караван упрямо продвигался на юг, пока однажды утром, после тяжелейшего ночного перехода, в палатке, где де Сартен с товарищами как раз попивали кофе, не появился расстроенный Эль-Хагар.

– Господин, – произнес он с тревогой, не ускользнувшей от маркиза, – впереди страшная опасность.

– Туареги? – предположил корсиканец.

– Нет. Надвигается самум. Скоро разразится ужасная буря. Надо искать укрытие, иначе нас погребут под собой пески.

Маркиз, Эстер и Бен выскочили из палатки, однако, к своему удивлению, не обнаружили ничего, что возвещало бы о грозном ветре, который вытягивает всю влагу на своем пути: соки из растений, воду из бурдюков… Но главное – поднимает тучи песка, способные бесследно поглотить целые караваны.

Но везде было тихо, у горизонта – ни облачка. Песчаные барханы оставались неподвижны. Разве что в воздухе висела невинная, на первый взгляд, белесая дымка.

– Я не чувствую даже намека на ветер, а ты заявляешь, будто приближается самум! – воскликнул маркиз. – Уж не приснилось ли тебе чего, любезный Эль-Хагар?

– Нет, – ответил мавр, не сводя глаз с юга. – Я его вижу.

– Но где?

– Разве ты не различаешь черной точки, вон там, вдали?

– По-моему, это просто гора.

– Увы, хозяин. Это туча, предвещающая самум.

– И что ты посоветуешь нам делать?

– Выезжать немедленно. В трех-четырех милях отсюда есть скалы, за которыми можно будет спрятаться.

Палатки немедленно разобрали и навьючили на верблюдов. На сей раз стронуть караван с места удалось, не прибегая к палкам. Животные определенно нервничали. Осел и верблюды мотали головами и ревели, лошади ржали и пытались укусить друг друга.

Тем временем молочно-белое марево затянуло весь небосвод. С юга то и дело налетали порывы горячего ветра. Черная точка заметно увеличилась в размерах, поднимаясь все выше. Теперь стало понятно, что это – мутное облако, которое самум с невероятной быстротой гонит перед собой.

Мавр и бедуины принялись громко петь, чтобы подбодрить запаниковавших животных. У лошадей, которые, точно бешеные, продолжали скалить зубы, на шеях вздулись вены.

– Похоже, этот самум действительно нечто невероятное, – пробормотал маркиз, также охваченный странным смятением. – Мое сердце трепещет, словно предчувствуя неведомую беду.

– Приближается ужас караванов, – произнес Бен.

– Если мы доберемся до убежища, обещанного мавром, все для нас закончится песчаным дождем. Но хватит ли нам потом воды, чтобы доехать до оазиса марабутов?

– Неужто ветер высушит всю нашу воду? – изумился Рокко.

– Знал бы ты, сколько караванов осталось без капли воды после самума! И сколько их потом погибло от жажды! – воскликнул маркиз.

– Нам следует принять решение, и принять быстро, – сказал Бен.

– Какое же? – спросил де Сартен.

– Выслать вперед двух мехари с бурдюками. Боюсь, самум обрушится на нас прежде, чем мы достигнем скал.

– Я хотел предложить то же самое, – сказал Эль-Хагар, шедший рядом. – Верблюды устали, того и гляди упадут.

– Маркиз, вы умеете управляться с мехари? – спросил Бен.

– Да. Мне доводилось ездить на них в Кабилии.

– Позаботьтесь о моей сестре, а я помогу Рокко.

– Защитника надежнее вы бы и пожелать не могли. Итак, пересаживаемся на мехари. Они крепче и быстрее лошадей.

– Поторопитесь, – посоветовал Эль-Хагар. – Пески пришли в движение. Я пригляжу за караваном.

Громадная туча уже затянула небо. В ее чреве что-то грохотало, будто телеги, груженные булыжником, на безумной скорости неслись по железному мосту. Огненный ветер, завывая, летел над пустыней, вздымая оранжевые песчаные завесы, мечущиеся в дюнах. Казалось, они сотканы не из песка, а из языков пламени.

Маркиз вскочил на мехари, что вел мавр, и подхватил на руки Эстер. Бен и Рокко взобрались на второго.

– О нас не беспокойтесь, – сказал Эль-Хагар. – Уляжется буря, и мы встретимся.

Мехари рванули вперед, скача наперегонки с ветром.

Если верблюды – корабли пустыни, то мехари среди них – клиперы. Они красивее, благороднее, уравновешеннее прочих верблюдов и искренне привязаны к своим хозяевам. Ход у них более ровный и во сто крат быстрее, чем у других.

Мехари предпочитает бежать размашистой рысью, приподнимая хвост и голову. Его горб при этом сильно раскачивается, что доставляет значительные неудобства неопытному всаднику. Зато какая скорость! Мехари способны без отдыха проскакать шестьдесят миль, а то и больше, если их подстегнуть.

Маркиз крепко сидел в седле, имевшем высокие луки впереди и сзади для того, чтобы всадник не свалился. Он прижимал к груди прекрасную еврейку, пытаясь защитить ее от хлещущего песка. Бен и Рокко скакали следом, вцепившись в луки и ремни и пригибаясь, чтобы хоть как-то прикрыть лица.

Караван же скрылся за непроницаемым полотнищем, стремительно надвигавшимся на север. Ветер ревел над барханами, перемещая их по пустыне, вдруг ставшей бушующим океаном. На людей и верблюдов обрушивались настоящие волны, но не воды, а песка.

Небо пылало. Туча выглядела жидкой, пышущей нестерпимым жаром смолой. Беглецы чувствовали, что пекутся заживо, будто угодили в раскаленную добела печь.

Мехари, однако, не останавливались. Они бежали во весь опор, вытянувшись в струну: шея напряжена, голова опущена, чтобы меньше вдыхать горячий воздух, сушащий легкие. Под шквалом песка и гравия верблюды перебирались с бархана на бархан, даже не замедляя бега.

– Не бойтесь, госпожа! – прокричал де Сартен. – Мехари чуют, куда надо бежать!

– Ветер сейчас сбросит нас с седла, – ответила Эстер, плотнее прижимаясь к маркизу.

– Не бойтесь, я с вами.

– А как же караван? И Эль-Хагар?

– Их не видно.

– А мой брат?

Маркиз повернул голову и вроде бы заметил тень в просвете летящего песка, становившегося все гуще и гуще:

– Думаю, следует за нами.

Верблюд бежал как бешеный, временами издавая придушенные стоны. Куда он бежал? Этого маркиз знать не мог, ему оставалось только довериться инстинкту животного.

Порывы ветра ужесточились, песчаные вихри сделались яростнее. Вокруг уже ничего нельзя было разглядеть, в том числе мехари Бена и Рокко. Жара нарастала. Маркиз почувствовал, что сейчас задохнется. Раскаленный воздух резал потрескавшиеся губы, обжигал глотку и легкие. Голова кружилась, глаза саднило от попавших под веки песчинок, в ушах звенело.

Однако де Сартен не сдавался. Лишь сильнее стискивал ногами бока задыхающегося верблюда и прижимал к груди Эстер, чьи длинные черные волосы, растрепавшиеся на ветру, били его по лицу, обвивались вокруг шеи.

Вдруг верблюд остановился. Подняв голову, маркиз увидел сквозь пелену песка какую-то темную массу.

– Неужели спасены?.. – пробормотал он.

Мехари рухнул на землю и спрятал морду между колен. Де Сартен слез с верблюда и, по-прежнему прижимая к себе Эстер, укутанную в хайек[19], бросился туда, где что-то темнело. Песок и мелкие камешки градом падали с неба, страшно завывал ветер, горячий, словно исходил из жерла вулкана. Маркиз решительно направился к черноте впереди.

Это оказалась пещера, вероятно когда-то служившая логовом какому-нибудь зверю. Довольно высокая, неправильной формы, она уходила вглубь скалы на несколько метров. Песок под ногами был усыпан пожелтевшими от времени костями.

Осторожно опустив девушку, де Сартен обнаружил, что она не подает признаков жизни.

– Умерла?! – воскликнул он в ужасе. – Нет! Невозможно! Вода, ей нужна вода!

Забыв о песчаной буре, свирепствующей снаружи, и об опасности быть погребенным под толщей песка, маркиз выскочил из пещеры и подбежал к мехари, оставшемуся лежать на том же месте. Верблюда уже почти занесло песком. Де Сартен снял два изрядно похудевших бурдюка и побежал обратно, спотыкаясь и падая. Ветер валил с ног, песок слепил, забивал нос и рот, грозя задушить. Когда де Сартену удалось наконец добраться до расщелины, девушка уже очнулась.

– Маркиз! – вскричала она. – Я испугалась, что вы погибли.

– Я принес воду, попейте, – ответил тот, еле ворочая языком.

– Нет-нет, сначала вы…

– Не спорьте, пейте-пейте, я потом…

Сухие губы Эстер приникли к бурдюку. Она пила большими глотками, не сводя благодарных глаз с маркиза. На ее алебастрово-белом лице – оттенок, столь характерный для марокканских евреек, затмевающих красотой даже креолок, – мало-помалу расцвел румянец.

– Спасибо, – произнесла она так нежно, что на сердце у маркиза стало горячо.

Он улыбнулся девушке, принял у нее бурдюк и, в свою очередь, прильнул к горлышку, еще влажному от ее губ. Ему почудилось, что вода, смочившая губы прекрасной Эстер, от этого стала еще слаще, еще свежее и придает ему новые силы.

Бережно, чтобы не пролить ни капли драгоценной влаги, маркиз положил оба бурдюка у стены и оглянулся на вход, словно избегая смотреть в черные, ярко блестевшие глаза Эстер. Та не отрывала от него взгляда.

– Где же ваш брат?.. И Рокко… – прошептал он.

– Вы их не видели? – с тревогой спросила Эстер.

– Нет, не видел, – ответил маркиз, сам изумляясь тому, что совершенно позабыл о товарищах.

– Может быть, они тоже нашли какую-нибудь пещеру?

– Хотите, я пойду их поищу?

– Это слишком опасно, маркиз. Разве вы не слышите, как воет ветер? Как бьет о камни песок?

– Вы правы, Эстер, но я не могу сидеть сложа руки, в то время как мои друзья погибают.

Сказав это, он направился к выходу, однако тут же понял, что ничего не получится.

В Сахаре свирепствовала песчаная буря. Зрелище было жутким. Барханы исчезали на глазах, будто снежные сугробы под ветром, делавшимся все горячее и беспощаднее. Песчаная муть окончательно скрыла весь небосвод.

Огненный полог метался туда-сюда, то взмывая вверх, то падая вниз и вновь круговертью вздымаясь в высоту. Временами сквозь мглу пробивался ярко-алый солнечный диск, и тогда казалось, что пустыня объята пожаром, а в небе извергаются сотни вулканов. Со всех сторон неслись рокот и завывание усиливающегося ветра.

У входа в пещеру начал скапливаться песчаный вал, грозя похоронить беглецов. То и дело с вершины скалы с грохотом падали камни и, подпрыгивая, катились по земле, погоняемые ветром.

– Маркиз, – Эстер прижалась к корсиканцу, – я боюсь!

– Здесь нам нечего бояться, – отвечал де Сартен, обнимая девушку. – Не мы должны бояться, а люди, оставшиеся с караваном.

– И мой брат?

– Эстер, я уверен, он тоже добрался до какого-нибудь убежища. Может быть, они куда ближе, чем мы думаем. Отдохните, мадемуазель, вы же устали. Подождем, пока самум не утихомирится.

– Вы правы, я едва держусь на ногах. Дышать тяжело.

– Прилягте в том уголке, а я останусь на страже. Если что-нибудь случится, разбужу вас.

Девушка, чувствуя себя совершенно разбитой и оглушенной, свернулась калачиком в дальнем конце пещеры, маркиз же растянулся прямо у входа. Он вслушивался в рев бури, надеясь различить голоса друзей.

Де Сартен ощущал, что впадает в дурманное оцепенение, вероятно вызванное сильной жарой и недостатком воздуха. Веки отяжелели. Он оглянулся на Эстер, сжавшуюся на песке, подсунув локоть под голову: глаза закрыты, дыхание частое и лихорадочное. Ей тоже определенно не хватало кислорода.

– Немного сна пойдет ей на пользу, – пробормотал маркиз.

Сам он, борясь с навалившейся дурнотой, остался на страже. Потом веки его сами собой закрылись. Вой ветра словно бы стих и доносился откуда-то издалека. Де Сартена охватила блаженная истома, манящая отдаться ей без остатка.

Некоторое время он сопротивлялся дремоте, затем провалился в темноту. А песок, гонимый ветром, продолжал заносить выход из расщелины, угрожая заживо похоронить двоих беглецов.

Глава XIV Песчаная могила

Проспав, должно быть, часа два-три, маркиз открыл глаза. Вокруг стоял полумрак, сильно его удививший. Неужели наступила ночь? Быть того не может. Де Сартен резко сел, огляделся, и ужас охватил его сердце: выход из пещеры оказался совершенно завален песком. Свет сочился из полуфутовой щели в потолке, пролезть сквозь которую не смог бы даже тощий подросток.