Речные рассказы

ВСТРЕЧА НА ПАЛУБЕ

В первый же месяц моего приезда в большой город Западного Урала я много наслышался о капитане Пирожкове и очень хотел познакомиться с ним.

В порту, в затонах и в пароходстве старшее поколение речников с глубоким почтением вспоминало и говорило о Пирожкове. Установилась даже традиция: когда пароход проходил мимо домика капитана на набережной, он отдавал салют. Ни один речник не забывал это сделать, как не забывают снять шапку, когда поют гимн.

В августе 1943 года мне представился случай выехать в Орел-городок, и я с радостью воспользовался им.

Красивое здание речного вокзала с колоннами и балконом давно осталось позади. Наш белый нарядный пароход медленно шел вверх по реке. Духота летнего вечера выгнала пассажиров на палубу. Никому не хотелось запираться в каютах.

Я сидел на палубе под тентом рядом со стариком в черных очках и форменном кителе. Его сухие руки были сложены одна На другую и опирались на палку. Длинное бритое лицо, изборожденное глубокими морщинами и шрамами, было спокойно и неподвижно. Смех, говор проходящих мимо нас пассажиров Не привлекали внимания старика. Нетрудно было догадаться, что он слепой.

Подле старика сидел мальчонка лет девяти, видимо, поводырь; он шнырял по палубе глазами и ерзал на скамье.

— Дедушка, я похожу по палубе, — не выдержал он, наконец, и, получив разрешение, стремглав бросился к корме, где группа мальчишек затевала какую-то игру.

Мы остались одни на скамье.

Вечер был светлый. Навстречу шлепал маленький буксировщик, таща воз барж. На нем виднелась надпись: «Капитан Пирожков».

Я вспомнил, что именем Пирожкова назван пароход, на котором он совершил свой подвиг.

Караван медленно шел на сближение. Мой сосед, разумеется, ничего не видел и спокойно сидел всё в той же позе. Приблизившись, буксировщик дал свисток.

Услышав его, старик вздрогнул. Улыбка скользнула по его губам и оживила лицо. Черные очки повернулись в сторону, где только что замер звук свистка. Сначала я спокойно смотрел на преображенное лицо слепого. И вдруг меня осенила догадка.

— Не вы ли капитан Пирожков? — спросил я.

Старик повернул ко мне лицо.

— А вы меня знаете?

Теперь я другими глазами смотрел на своего собеседника, Мне вспомнились рассказы о нем речников и все противоречивые мелочи в этих рассказах, мешавшие воссоздать цельный образ Пирожкова.

Несколько вопросов о прошлом, на которые Пирожков скупо, но определенно ответил, помогли нам завязать беседу. В каком-то новом, ясном свете я увидел события давно прошедших дней.

Гражданская война. 1918 год. Маленький буксировщик «Товарищ» тащит баржу. На ней две тысячи красногвардейцев, готовых к бою. Они поют. Над берегами несется мощный призыв:

На мостике «Товарища» стоит высокий, крепкий человек. Он зорко всматривается в фарватер, в прибрежные кусты. Это капитан Пирожков. Ему чудится засада, он подозрительно оглядывает каждый куст. Пока всё спокойно, но всё же капитан приказывает прекратить пение. На реке сразу становится тихо. Слышно, как шлепают плицы колес. За кормой уходит вал за валом. На барже приготовлены пулеметы. На корме буксира комендоры вращают орудие.

Караван идет полным ходом. Вот крутой, высокий и унылый берег. Кажется, и здесь благополучно проскочили. Но не успел капитан это подумать, как из-за кустов вырвались огненные вспышки, застрекотали пулеметы, зашумели берега. Возле «Товарища» начали падать снаряды. С баржи повели ответный огонь по берегу. Буксир содрогнулся, и тотчас же раздался выстрел. Это ударило судовое орудие. Пирожков не оглядывается. Он крепко держит штурвал. Но вот он слышит, что снаряд пролетел мимо рубки и чувствует, как он шлепнулся у самой кормы. Пирожков знает, что не на барже решается успех этого летучего боя, а здесь, к рубке. Он маневрирует судном, уходит от развилки. Засаду проскочили. Две тысячи бойцов были вовремя доставлены к месту назначения.

Едва выполнено одно боевое задание, как командование уже поручает Пирожкову другое. На борту «Товарища» сто тридцать красногвардейцев. Их надо доставить в Смыловку, где готовится бой.

Осень. Ночь. Пароход идет с погашенными огнями. Известно, что берега, скрытые во тьме, кишат белогвардейскими бандами. Их надо проскочить. Капитан уже целый месяц не сходит с мостика. Здесь он ест, здесь на жесткой скамье забывается в коротком и тревожном сне. Здесь же стоит ведро с холодной водой. Когда усталость одолевает Пирожкова и голова его клонится к штурвалу, а глаза сами слипаются, он кружкой зачерпывает воду из ведра и окатывает ею голову. И снова бодрствует.

Пирожков хорошо знает родную реку. По еле заметным ориентирам, по черному зубчатому силуэту высокой горы Пирожков узнает Соколки.

Странным кажется капитану неожиданно замерцавший вдали огонек. Он то гаснет, то вспыхивает. С левого борта показывается еще огонек, потом другой, третий. Кромешную тьму внезапно прорезывает молния. Но эта молния падает не с неба, а вылетает откуда-то с реки, и тотчас тишина глухой ночи взрывается грохотом выстрелов.

Пирожков насчитывает семь пароходов, ведущих огонь по «Товарищу». Масса огня направлена против маленького буксировщика, на котором сто тридцать красногвардейцев приготовились держать бой, победить или положить свои головы за молодую советскую республику.

Вражеский снаряд ударяет в борт. Взрыве крики, стоны. Пирожков крепче сжимает штурвал.

— Самый полный, — кричит он в переговорную трубку машинного отделения.

— Есть самый полный, — эхом отзывается механик.

Пирожков еще надеется проскочить. Но снаряды ложатся всё ближе. Фонтаны брызг. Они заливают палубу, обрушиваются в рубку. Огни вражеских судов теснее смыкаются вокруг «Товарища». Капитан ранен. Кажется, что предплечье разрывается на части. Пирожков прикусывает губу, но не выпускает штурвала.

— В корме пробоина! — докладывает вахтенный матрос.

— Откачивать воду, положить пластырь, — приказывает Пирожков.

— Вы ранены, Яков Михайлович!?

— Ступай!

Опять судно содрогнулось. Кто-то за стеной говорит:

— Кормовой бак снесен снарядом.

Пирожков не отвечает. Он чувствует, как судно теряет ход. Но машина еще работает, значит есть надежда. Теперь капитан решает изменить свой план. Он хочет пересечь реку и добраться до левого берега, на котором километров на десять ниже расположена Смыловка.

— Я вас высажу на берег, — говорит он командиру отряда.

Снаряды свистят, плюхаются в воду. Огненное кольцо сужается. На корме стоны раненых. Еще один взрыв. Пирожков зашатался. Что-то ударило его по голове: это обрушился потолок рубки. Но капитан все еще у штурвала. Он разворачивает судно и ведет его к левому берегу. Уже близка темная полоска. Командир отряда рядом. Он говорит:

— Трое убитых, восемь раненых. Но боеприпасы целы.

Пирожков не отвечает. Где-то рядом блеснул огонь. Это последний свет, который видит Пирожков. Лицо его обжигает пламя.

Истерзанное судно еще раз конвульсивно вздрагивает… Что-то обрывается… Машина умолкла… Но капитан помнит всё и хотя уже не видит темной полосы, знает, что течение притянет судно к берегу. Только бы править! Из глаз по щекам течет что-то горячее…

Пароход носом упирается в берег. Пирожков слышит, как люди выпрыгивают, вполголоса ругаются, кричат: «Спускай пулемет!», «Осторожно, балда!», «Давай ящик!».

— Идемте, капитан, — говорит командир.

— Нет, — отвечает Пирожков. — Найдите падь, за ней лесок, идите лесом. Смыловка недалеко.

— Прощайте, капитан!

Торопливо стучат шаги командира по мостику, потом по трапу. Пламенем жжет глаза капитану. Он силится открыть их и не может. Он чувствует гарь тлеющей одежды и ощупью гасит ее. Оба плеча мучительно болят. Что это на щеках — слезы или кровь?.. Выстрелы продолжаются. Капитан на мгновение преодолевает боль и прислушивается к той стороне, где должен быть берег. Там тихо. Вероятно, красногвардейцы уже ушли. Судно продолжает крениться. Капитан ощупью ползет по палубе. Вдруг острая боль пронизывает поясницу и Пирожков падает без чувств.

Утром он очнулся, вероятно, от боли. Он пытается открыть глаза и не может. Он понимает, что никогда уже не сможет их открыть. Он ослеп. Все тело и голова нестерпимо ноют от ран. Пирожков жадно втягивает свежий воздух, думает, что уже, наверное, утро и снова теряет сознание…

Его нашли крестьяне, выходили и отправили в Чистополь лечиться. Врачи извлекли из его тела и головы восемьдесят три осколка. Никто не верил, что в живом человеке может вместиться такое их количество. Когда раны немного зажили, капитану принесли черные очки.

Однажды в госпитале поднялась суета. Капитан почувствовал прохладу свежей наволочки, он слышал, как санитарке спешно мыли окна.

К постели подошел главный врач и сказал:

— К вам пришел Михаил Васильевич Фрунзе.

Фрунзе несколько часов провел с капитаном. Он расспрашивал о здоровье, о бое, выдержанном у Соколок, о судах, об обстановке на реке.

Через некоторое время Фрунзе отправку Пирожкова в его родной Орел-городок…

Когда видения прошлого померкли в моем воображении, до сознания дошли слова старика:

— Вот ездил в управление. Обмундирование получил.

Мне хотелось спросить, что он сейчас делает, но я во-время спохватился.

— Отдыхаете? — непринужденно спросил я.

— Отдыхать пока совестно! Внучек провожает на приставь, я там маты плету. На сорок судов уже сплел. Ничего, говорят, подходящие.

Подул легкий ветерок и, как это часто бывает на реке, сразу стало свежее. На террасе погасли большие фонари. Вернулся внук капитана и позвал старика «домой». Капитан встал, попрощался. Мальчик взял его за руку, другой рукой капитан опирался о палку. Они медленно шли по палубе. Старик был высокий, слегка сутулый. Я долго смотрел ему вслед, представлял себе, как он сидит на скамеечке, в углу дебаркадера, устремив вдаль черные круги очков, и спокойно плетет маты для судов.

Я думал о величии души этого человека, который стал символом мужества и преданности Советской Родине для грядущих поколений речников Западного Урала.

Образ старого капитана Пирожкова, его подвиг 1918 года вдохновлял речников в 1943 году.

В годы Великой Отечественной войны, когда волжская цитадель с беспримерной стойкостью защищалась от гитлеровских полчищ, уральские речники подвозили к Сталинграду снаряжение, увозили оттуда раненых. Пробиваясь сквозь минные поля, подвергаясь ожесточенным бомбардировкам с воздуха, суда бесстрашно и неуклонно шли выполнять боевые задания.

— Капитану Пирожкову было не легче, — говорили на судах.

В ОГНЕВОЙ КАМЕРЕ

В эту осень уральцы бесконечным потоком посылали вооружение, продовольствие, снаряжение для Сталинграда. По реке густо двигались караваны барж вниз, на Волгу.

Тянули их мощные новенькие буксировщики и старые, малосильные, уже отслужившие свой век, пароходы.

Всё двигалось вниз, к Сталинграду.

Была лишь середина сентября, а штормовой ветер уже гулял по реке, надувая волны. Холодные дожди чередовались с густыми туманами.

Старенький буксировщик «Капитан Пирожков» уже четвертые сутки тянул воз барж. Шли даже в тумане, прокладывая дорогу наметкой и отчаянно свистя.

Этот маленький буксировщик в 280 сил имел свою славную историю: в гражданскую войну он назывался «Товарищем» и на нем плавал капитаном герой гражданской войны Яков Пирожков.

«Товарища» обстреливали белогвардейцы. Капитана ранило. Он ослеп и, уже лишившись зрения, довел судно до берега и высадил десант красногвардейцев.

Потом пароход, пробитый снарядами, потонул, его подняли, восстановили и переименовали в честь Якова Пирожкова.

И вот теперь, через 25 лет, по заданию командования «Капитан Пирожков» вел три баржи с чрезвычайно важным грузом к волжской цитадели, отражавшей натиск немецко-фашистских войск.

Когда караван проходил мимо небольшой пристани, к буксировщику пристал катер и передал приказ подчалить еще одну баржонку, наполненную мукой.

Капитан Федин развернул караван, на ходу подчалив баржу.

На несколько минут он замедлил ход. И в эти минуты произошло несчастье, которое срывало весь рейс.

Молодой паренек, кочегар Голчин, заглянул в очко огневой камеры и увидел, что пламя потемнело и рвалось назад. Голчин открыл дверцу топки, и бурое пламя вместе с дымом и паром вырвалось наружу; чуть не опалив кочегара.

На манометре стрелка упала с 12 на 11 и задрожала.

Из топки закапала вода. Кочегар испугался, прихлопнул дверцу и побежал к вахтенному механику, Сергею Прохорову. Встретил он его на полдороге.

— Что случилось? — крикнул Прохоров.

— Не знаю, из топки пар и вода.

Механику достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что случилось несчастье.

— Потекли трубки, — проговорил он.

На манометре стрелка всё сильнее дрожала и клонилась книзу.

Прохоров понял, что случилось нечто непоправимое, что рейс в Сталинград сорвется, потому что для устранения течи понадобится не меньше суток: надо спустить пар, остудить топку, раскатать трубы, потом снова поднять пар. А сколько их потекло? Может, и двух суток нехватит?

— Выгребай жар! — крикнул он кочегару и послал масленщика за старшим механиком, Дмитрием Владимировичем Соколовым.

Осмотрев топку, Соколов подтвердил приказание вахтенного, поднялся на мостик и доложил капитану Федину о случившемся.

Федин слыл решительным и смелым капитаном. Он, действительно, не знал преград. Шел в любую погоду, ощупывая наметкой дно реки, как слепой ощупывает палкой тротуар. Все подчалки делал на ходу, брал тяжелые возы, ходил по тиховодам, задевая кусты.

И не случайно Федину поручили этот важный рейс на старом пароходе. Но Федин был вспыльчив, горяч, раздражителен и не стеснялся в выражениях.

Когда механик доложил о случившемся, он вспылил и наговорил кучу грубостей.

А механик терпеливо выслушал и сказал:

— Отдавайте якоря.

Соколов уже решил немедленно устранить течь, но горячность капитана и вспышка его раздражения мешали ему высказаться. Сухощавый, небольшого роста, с худым и строгим лицом, обычно сохранявший хладнокровие, Соколов впервые нетерпеливо прервал капитана:

— Да не кричите, Алексей Константинович! Вы сами отлично понимаете, что котел старый, изношенный. А теперь осень, забортная вода холодная, затормозили. Ну и что удивительного, что потекли трубы.

— Какое дело командованию до того, старая ли у нас галоша или новый лайнер, — крикнул Федин, — груз надо доставить в срок. Приказ есть приказ, его надо выполнять! Понимаете ли вы это? Сталинград, Сталинград в огне!

— Ничего не пропишешь, — невозмутимо возразил механик, — трубки всё же придется раскатывать. Прикажите опустить якоря.

— И целые сутки простоять, — с отчаянием произнес капитан. — Спустить пары, потом ждать когда остынет, потом поднять пары. Давайте лучше пошлем телеграмму, что провалили приказ. Распишемся в беспомощности.

— Я не собираюсь ни в чем расписываться, — ответил Соколов. — Отдайте якоря пока не поздно, я выгребаю огонь.

И Соколов спустился вниз. Вся нижняя команда была уже там. Второй помощник Титенко хотел потравить пар через водогон, но Соколов не разрешил.

По грохоту железной цепи наверху Соколов понял, что Федин опустил якорь. Через несколько минут сам капитан прибежал в кочегарку. Стрелка манометра дрожа всё падала вниз. Было уже меньше одиннадцати атмосфер.

Все три кочегара выгребали жар и выбрасывали его за борт. В кочегарке запахло едким серным дымом и от вырывающегося из топки пара стоял теплый туман. Из топки потекла горячая вода и разливалась по полу.

— Сколько же надо ждать охлаждения? Часов двенадцать? — спросил Федин.

— Нисколько, — ответил Соколов.

— Будете раскатывать? — обратился он к Титенко, полному и грузному мужчине с круглым лицом.

— Конечно, пойду, — ответил Титенко.

— А вы? — обратился Соколов к Прохорову.

— Разумеется.

— Тогда принесите ватные костюмы, валенки, все раскатные машинки и веревки.

— Вы не будете ждать пока остынет?! — удивился Федин.

— Нет, — бросил Соколов, не оглядываясь.

— Там же все сто градусов! — крикнул Федин.

Через десять минут все уже были одеты в теплые ватные костюмы, перчатки и брезентовые рукавицы. Вокруг каждого была обвязана веревка, конец которой валялся на полу.

— Принести два ведра холодной воды и кружки, — приказал Соколов кочегару и взглянул на манометр. Было девять атмосфер.

Соколов надвинул теплую шапку на глаза, шерстяным шарфом прикрыл рот и, взяв раскатную машинку, влез в топку. Его обдал страшный жар. Соколов на коленях полз по доскам, положенным на пол жаровой трубы. Сквозь ватные штаны он чувствовал тепло и влагу, но дышать еще мог и полз дальше. Колени стало обжигать; Соколов всё полз. Кончилась жаровая труба и вверх поднималась огневая камера. Он встал, но выпрямиться Не мог. Пар обжигал лицо. Соколов прикрыл его шарфом.

Сквозь пар он увидел, что двадцать или двадцать пять трубок пропускают воду. Скорчившись, он подошел к трубной решетке и вставил машинку в дымогарную трубу. Между ней и очком решетки был просвет, через который хлестала кипящая вода и от нее поднимался пар, заполнявший камеру. Пар пробивался сквозь шарф, и когда Соколов вдыхал, то ему казалось, что все его внутренности обжигает горячая вода, обливая легкие, грудь, сердце. Но он крутил машинку, развальцовывая трубу. В ушах у него звенело, в голове шумело и казалось, что виски стиснуты железным обручем. Но Соколов продолжал раскатывать. Он вставил машинку в другую трубу, затем в третью, четвертую. Он развальцовывал, напрягая слабеющие силы. В глазах потемнело и поплыли круги. Кипящая вода, вырывающаяся из решетки, ударяла в ватник, обдавала, руки в брезентовых рукавицах. Соколов чувствовал, как руки взмокли, но всё продолжал раскатывать.

Соколов заметил, что вода уже не стекала из провальцованных трубок, Он еле вращал машинку. Железный обруч туже стягивал голову, Казалось, она разрывается. Перед глазами появились три машинки, пять, шесть рук. Соколов втянул в рот мокрый шарф, сжал его зубами, высасывая воду, и решил, что он должен успеть развальцовать пять трубок, пока не упадет. Колени подкашивались, он чувствовал, что сползает. Руки его отяжелели и двигались с трудом.

Соколов напрягал уже последние силы. Он вытащил машинку из шестой провальцованной трубы и сполз на дно камеры. Он еще не потерял сознания и на животе пытался ползти к выходу. Лежать было легче, чем стоять. Железный обруч немного отпустил. Соколов вывалился из топки и, когда его хотели поднять, он движением головы отклонил услуги. Шатаясь, медленно поднялся и сорвал с головы шапку и шарф. В жаркой кочегарке казалось прохладно, как в подвале. У Соколова посветлело в глазах. Он взглянул на одетых помощников и сказал:

— Следующий, иди.

В топку вполз полный и грузный Титенко. А Соколов, шатаясь, подошел к ведру, зачерпнул в кружку воды и плеснул себе в лицо и на голову, потом сказал:

— Ну, вот и оправился.

Жар сразу ударил в лицо Титенко и ошеломил его. На мгновение он остановился, точно раздумывая, не вернуться ли назад, затем, упрямо мотнув головой, пополз. Он добрался до огневой камеры и, скорчившись, встал. У него перехватило дыхание. Он закрыл рот шарфом и вставил машинку в первую попавшую подтекающую трубу.

«Не так страшно, — подумал он, быстро и сильно разворачивая конец трубы, — в Сталинграде тяжелее». — Он заметил, что течь уменьшилась и в то же время почувствовал, как в груди сделалось жарко и воздуху не стало хватать. Он переложил машинку в другую трубу и стал еще быстрее развальцовывать. Но вот железный обруч сжал голову и сразу так сильно, что потемнело в глазах, и всё тело обмякло.

Снаружи через топку и в очко за Титенко следили четыре пары глаз.

Соколов, уже окончательно пришедший о себя, засматривал в очко, поглядывал на манометр. Стрелка на циферблате танцовала возле цифры восемь. Соколов боялся за Титенко, потому что он был грузный и полный. Он внимательно следил за ним и первый заметил, как Титенко грохнулся.

— Тяни, тяни, — крикнул он и тоже ухватился за канат, свисающий из топки.

— Ну и тяжелый, — сказал Прохоров, потянув за веревку.

Через две минуты бесчувственного Титенко извлекли из топки. Одежда на нем была мокрая и от нее шел пар. Создавалось такое впечатление, будто Титенко сварился.

Прохоров хотел, было, раздеть Титенко, но Соколов махнул рукой:

— Не мешкай, твоя очередь.

Пока Прохоров забирался в топку, Соколов сорвал с Титенко шапку и расстегнул ватник. Потом вылил ведро воды ему на голову.

Титенко пошевелился и пришел в себя. Посмотрев на склонившихся над ним Соколова и Федина, Титенко вспомнил, что́ с ним произошло, смутился и попытался сесть.

— Фу, чорт, забыл машинку в камере, — сказал он смущенно. Голчин протянул ему кружку воды. Он напился, вытер пот рукой и встал.

— Что, моя очередь? — спросил он Соколова.

— Нет, моя.

Стрелка манометра, попрежнему дрожала и медленно сползала. Она уже вибрировала чуть ниже цифры восемь.

Прохоров вылез из топки сам, без посторонней помощи, но едва вышел, как бессильно опустился на железный пол кочегарки.

Голова его склонилась на грудь. Федин плеснул ему в лицо водой. Прохоров мотнул головой, очнулся и сел.

Титенко, между тем, уже дежурил у топки, наблюдая за Соколовым. А Соколов пробыл в камере целых шесть минут, и из топки можно было видеть его ноги, изредка передвигавшиеся в камере.

Титенко, Прохоров и капитан Федин переглянулись, решив, что с ним что-то случилось. Они потянули канат. Но тотчас Соколов ответил таким сердитым подергиванием каната, точно крикнул: «не мешайте». И снова он вылез из топки без посторонней помощи, но закачался сильнее прежнего и уже не мог устоять на ногах, а сел на железо и жадно пил холодную воду, потом плескал ею себе в лицо.

Титенко плотнее завязал голову и, взяв свою машинку, принесенную Соколовым, двинулся в топку. На одно мгновение ему сделалось страшно, он явственно вспомнил обжигающий воздух, пар, мучительное стискивание головы; но в следующее мгновение он уже полз по жаровой трубе.

И на этот раз он лишился чувств, но успел раскатать пять трубок. Когда его вытащили, он был совсем плох. Не теряя времени, Соколов полез в топку, поручив капитану ухаживать за Титенко.

На Титенко вылили уже два ведра холодной воды, но он всё не приходил в себя и лишь шевелил губами. Из судовой аптечки принесли нашатырный спирт, дали понюхать. Титенко сделал движение, втянул воздух и открыл глаза. Но встать не мог даже с помощью кочегара и уже не испытывал смущения. Видно было, что ему очень плохо. Он пил воду, и икота сотрясала всё его грузное тело, а на лбу выступил холодный пот.

— Разденьте и унесите в каюту, — сказал Федин кочегарам.

— Нет, уже всё, прошло, — слабо запротестовал Титенко, еще паз понюхав нашатырный спирт, всунул голову в ведро с холодной водой; потом, расстегнув рубашку и плеснув холодной водой на левую часть груди, шатаясь, поднялся.

— Скоро закончим, — сказал он, — осталось три или четыре трубы.

— Вам ведь тяжело, — с участием сказал Федин.

— Сталинградским ребятам тяжелее, — ответил Титенко, у которого рябило в глазах и сердце стало работать с перебоями.

Прохоров наблюдал за топкой и поглядывал на Титенко, снова собирающегося лезть в огневую камеру. Сейчас надо было итти ему, и он надеялся закончить раскатку всех труб, чтобы Титенко не пришлось заступать после него.

В это время Соколов раскатывал пятую дымогарную трубу и хотел успеть раскатать еще две, потому что теперь уже не так сильно жгло и дышать было легче. Останутся каких-нибудь две или три трубки. Их сделает Прохоров, и Титенко не придется больше лезть в камеру.

Так он раскатывал три, пять минут. Но вот знакомый железный обруч снова обхватил голову и стал сжимать ее, а перед глазами поплыли темные круги. Снова стало казаться, что все внутренности горят и кто-то сжимает горле, не допуская воздух. Но Соколов терпел и думал: «вот эту, закончу, тогда». Так он твердил про себя, нажимал грудью и вращал машинку.

В топку и в очко засматривали уже оба механика, капитан, все масленщики.

В огневой камере было тихо, и Соколов не подавал никаких признаков жизни. Уже прошло около восьми минут, как Соколов забрался туда. Дергать веревку не решались. Федин сказал:

— Что за глупости, тяните.

Потянули веревку. Из камеры не было ответа. Тогда стали тянуть изо всех сил.

Соколов был без чувств. Его окружили. Когда через три минуты он очнулся и открыл глаза, то доказал:

— Раскатаны все. Заберите в камере мою машинку, да посмотрите, нет ли еще чего. — Выпив кружку воды, он обратился к кочегарам:

— Готовьтесь разводить огонь.

Потом он встал на ноги и, взглянув на манометр, торжествующе улыбнулся:

— Семь атмосфер. Через двадцать минут пар будет на марке…

Когда подняли якоря на буксировщике и баржах и караван, выйдя на стрежень, полным ходом поплыл вниз, капитан Федин записал в вахтенный журнал:

«Раскатка дымогарных труб. Начали в 15.24. Закончили в 17.00». Записав, Федин решил, что к утру он нагонит это полуторачасовое опоздание и выйдет на Волгу, даже опередив рейсовое задание.

Потом он вспомнил свою грубую вспышку тут, на мостике, и ему захотелось сейчас же увидеть Соколова. Он оставил в рубке штурмана, сошел вниз и постучал в каюту механика. Никто не ответил. Капитан спустился по железному трапу б машинное отделение, но застал там только Титенко и масленщика. Лицо, руки, шея Титенко были покрыты подсолнечным маслом и блестели. Так, по рецепту Соколова, устраняли ожоги, к счастью, не особенно сильные.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Федин.

— Обыкновенно, — ответил Титенко.

Но «обыкновенно» у него не было сильного сердцебиения, пальцы рук не холодели и не было этого томительного чувства тошноты. Однако Титенко был уверен, что после вахты, когда он отдохнет, всё как рукой снимет, на Волге при боевой тревоге он займет свое место у зенитного пулемета на мостике и еще задаст жару фрицам! Только держись!

— Механик в кочегарке, — сообщил он Федину.

Капитан постоял в кочегарке, спросил у Соколова, как дела, — больше для формы, потому что сам видел, что дела хороши, — и, протянув руку, сказал:

— Спасибо, Дмитрий Владимирович. Я в долгу у вас.

— А при чем тут я? — спокойно возразил Соколов, у которого лицо и руки тоже блестели от масла. — Будто у нас не общее дело! Мы такие же солдаты, как и сталинградцы.

— Извините уж, погорячился я давеча.

— Э, да что там! Сумеете наверстать простой?

— К утру обязательно.

Выходя из кочегарки, Федин решил наверстать упущенное до полуночи. Холодный ветер ударил ему в лицо и он облегченно вздохнул, потому что ветер был попутным.

На мачте хлопал сине-красный вымпел. Старенький «Капитан Пирожков» на всех парах шел на Волгу.

За кормой его на коротких буксирах тянулись четыре баржи со снаряжением и продовольствием для Сталинграда.

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

Зима пришла сразу. За три дня раскисшая земля подсохла, сморщилась. Кочки, следы ног, телег и машин затвердели. Ночью выпал снег. Голые деревья на берегу покрылись белыми шапками. Редкие льдины на реке сцепились, срослись в ледяные поля. Между ними проглядывала темная вода.

По реке поднимались вверх последние буксирные пароходы «Серп» и «Нахичевань» и деревянная баржа. Мачты, палубы и надстройки судов покрылись снегом, обледенели. Суда шли в кильватер: за «Серпом» — «Нахичевань», а за ней на буксире деревянная баржа.

В трюмах баржи лежали бочки со смазкой для флота, отстаивающегося в затоне большого судоремонтного завода, оторванного от железной дороги. Без смазки флот не мог бы выйти в плавание с открытием навигации и потерял бы несколько суток.

«Нахичевань» была настигнута ледоходом на полпути. Каравану приходилось трудно. Два дня назад из управления пароходства в затон пришел приказ отправить на помощь каравану «Нахичевани» пароход «Серп», у которого был крепкий ледовый пояс — стальные бронированные листы в подводной части корпуса.

«Серп» уже начал разоружаться. К счастью, сняли только радиостанцию. И «Серп» без радиостанции двинулся на помощь «Нахичевани», во-время встретил и, став во главе каравана, повел его за собой вверх.

В штурвальной рубке «Серпа» находились капитан Степан Алексеевич Ключев, высокий, сутулый старик с выцветшими усами, его сын штурвальный Виталий, молоденький паренек, студент-практикант речного техникума, и лоцман Егоров. Окно рубки было приоткрыто, чтобы морозные узоры не заслоняли фарватера.

Много лет Ключев дружно плавал с лоцманом. А тут чуть ли не впервые капитан обиделся на него: Егоров усомнился в возможности добраться до Лебяжьего. Капитан был человек упорный. Уж если он говорил «возможно», то не допускал сомнения в своих словах. Он сам понимал, что до затона каравану не добраться. А до Лебяжьего необходимо. Иначе судам грозит тяжелая, может быть, пагубная зимовка в открытом в безлюдном месте.

А лоцман бестактно брякнул:

— Куда там! Не добраться.

Капитан сердито сопел, а Егоров уже жалел, что так прямо высказался. Он неловко говорил, стараясь загладить резкость.

— Крепко берет. Градусов 20 будет, — и преувеличенно громко крякал.

— Отец, льдина! — крикнул Виталий и показал на огромное ледяное поле, метрах в ста пятидесяти от судна.

— Вижу, небось, не слепой, — ответил Ключев-старший.

Он давно наблюдал за льдиной и решил таранить ее, потому что другого выхода не было. Льдина справа, мель слева. Широкую полынью занесло мелкими льдинками. Менять курс каравана нельзя, потому что баржа станет тогда бортом, и, льдина прорежет ее.

— Выдержит, а? — спросил Ключев.

Егоров уклончиво помялся. Трудно было сказать, как поведет себя корпус судна, устоит ли против удара.

— Выдержит! — ответил за лоцмана сам капитан и крикнул через переговорную трубу в машинное отделение:

— Самый полный!

Пароход всё быстрее шел на сближение с льдиной.

По приказанию капитана матросы вооружились баграми и стали с ними по бортам у носа парохода. Глядя на хмурые, решительные лица и воинственные позы, можно было подумать, что они готовятся взять льдину на абордаж.

— Еще прибавить! — сказал в переговорную трубу капитан.

Льдина была уже совсем близко. Ее широкое белое поле вместило бы весь караван. Чем ближе, тем больше и страшнее казалась она.

Капитан уловил выражение испуга в расширенных глазах сына.

— Давай штурвал, — сказал он. И когда Виталий с готовностью выполнил приказание, добавил: — Возьми багор, ступай на нос.

Ключев-старший чуть повернул колесо штурвала, направляя судно прямо на центр льдины.

— Держись! — крикнул Ключев.

И тотчас же страшный удар потряс весь корпус судна. Капитан грудью ударился о штурвал, но не выпустил его из рук. Лоцмана толкнуло к окну и на голову ему свалились сосульки.

Во всех каютах зазвенели стекла. На носу кто-то вскрикнул, упал, но тотчас же вскочил на ноги.

— У правого колеса плицу обломало, — через минуту доложил матрос.

— Уже третья. А больше ничего? — спросил Ключев.

Других повреждений не было.

Если пароход отделался потерей плицы и легкими ушибами людей, то льдина получила смертельный удар. Она раскололась на две части, черные трещины прорезали всё ее белое поле. Как только матросы оправились от первого толчка, они ринулись в атаку. Багры уткнулись в отколовшиеся мелкие льдины, со всех сторон теснившие пароход.

— Гони ее, давай вперед, нажимай! — кричали матросы, наваливаясь на багры, балансируя на краю носа, всё время рискуя свалиться в воду. Виталий тоже уперся багром в большую льдину и толкал ее изо всех сил. Она увиливала, уходила в сторону, потом совсем скрылась под водой. Виталий торжествующе выдернул багор. Но едва он выпрямился, как льдина снова всплыла, уже в другом месте, ближе к борту. Виталий свирепо набросился на нее, ожесточенно толкая стальным наконечником багра.

Отведя льдину от колеса и поняв, что она уже не причинит вреда судну, Виталий вздохнул облегченно, но тут же увидел нового врага — еще бо́льшую льдину, выскользнувшую из-под багра одного из матросов. Юноша с озлоблением набросился на нее.

Капитану было ясно, что разбитая льдина уже не может причинить серьезного повреждения пароходу и он озабоченно оглянулся на суда, шедшие в кильватере.

«Нахичевань» отражала более слабый, но всё еще опасный натиск размолотых и разбитых «Серпом» льдин. Она вела на коротком буксире огромную деревянную баржу и, собственно, одна защищала ее.

В этом ледоходе баржа, в два раза превосходившая размерами «Нахичевань», оказывалась беспомощной и хрупкой. Даже самая слабая льдина могла без труда разрезать ее.

«Нахичевань» двигалась как-то боком. Ключев сразу понял, что его друг капитан «Нахичевани» — Матвей Семенов — решил принять весь удар на себя, чтобы защитить баржу. Десять пар рук уперлись в багры и отталкивали льдины от борта. На корме орудовали женщины, видимо, жены матросов и механиков.

Они не допускали льдины близко к судну. Ключеву было ясно, что они наверняка отстоят баржу. Минуту он любовался смелостью команды «Нахичевани», бормотал: «Молодцы, молодцы» и не заметил, как кто-то подошел к нему.

— Степан Алексеевич, — окликнули его.

Не оглядываясь, Ключев проговорил:

— Вот как надо работать, смотри!

Оглянувшись, он увидел матроса Пашу Постникова с забинтованными руками.

— А, это ты, — произнес Ключев.

Если бы матрос, совсем еще юный, ровесник Виталия, ближе знал капитана, то он уловил бы нотку смущения в его голосе. Но Паша Постников ничего не заметил.

— Можно на вахту? — спросил он.

— А ты почему не в постели?

— Уже здоров, — серьезно ответил матрос.

— А руки?

— Действуют, — сказал матрос и в доказательство своих слов поднял забинтованные до локтей руки и повернул их в равные стороны.

— Иди.

Матрос в несколько прыжков очутился на носу. Ключев проводил его глазами. Лицо капитана прояснилось, морщины чуть разгладились.

В это утро Паша Постников так усердствовал, так ожесточенно орудовал багром, что потерял равновесие и свалился за борт, в студеную воду. Он чуть было не пошел под лед и его едва спасли. Ему бросили конец и вытащили.

Льдины порезали матросу руки. Ключев заставил его выпить полстакана водки с красным перцем, уверив, что простуду как рукой снимет, и приказал не вставать с постели весь день.

А Пашка не выдержал, вышел на вахту. Нет, капитан не мог пожаловаться. Команда — золото. С такими и реку назад повернешь, если надо.

«Нахичевань» уже отвела атаку льдин и выровнялась.

— Эй, на барже! — в рупор прокричал Ключев, — что у вас?

Он знал, что всё должно быть в порядке. Но так, для формы, спросил. На палубе у самого борта баржи шевелились несколько человеческих фигур. С мостика «Серпа» не видно было, чем они заняты. От группы у борта отделилась одна фигура и побежала к носу. За ней на белом настиле остался темный пунктир следов.

— П о р я д к е! — слабо донесся голос шкипера.

Ключев вошел в рубку. Он отыскал глазами Постникова, возившегося у бунта с тросами. То и дело мелькали его забинтованные руки. Ключеву вдруг вспомнился один страшный случай, которому он был свидетелем, в ранней юности. Это была лет сорок назад. Он еще был матросом, как этот Пашка. Был такой же ледоход. На буксирном пароходе находился сам хозяин, Иван Саввич. Его восемь деревянных барж с нефтью подходили к затону за другими буксирами.

Из-за мыса густо пошел лед, много, целые лавины. Лед застучал по железному корпусу, потом обошел буксир, напал на деревянные баржи и разрезал их все до одной. Река и лед почернели от нефти, а баржи стали тонуть, сначала одна, потом другая, третья…

Никто не шелохнулся. Матросы испуганно смотрели то на тонущие баржи, то на хозяина. Иван Саввич упал на колени и стал креститься.

Его увезли на берег, а потом, в следующую навигацию, говорили, что он сошел с ума.

Почему вдруг пришло такое на ум?

Ключев усмехнулся и, ни с того ни с сего, сказал Егорову:

— Вот, Порфирий, если бы нашу баржу лед порезал, что бы ты делал?

Лоцман недоумевая посмотрел на капитана.

— Известное дело, — пожал он плечами, — пластырь поставил…

— Не то. Спасал бы?

— А как же?

— То-то… — удовлетворился Ключев. — И Пашка, мозгляк, а понимает, что прошли времена Ивана Саввича.

Лоцман подозрительно покосился на Ключева: не заговаривается ли он от усталости?

Первое серьезное столкновение с льдинами прошло благополучно. Широкая, черная полынья, открывшаяся за разбитой льдиной, давала получасовую передышку. Но впереди, сколько хватал глаз, ширина фарватера сплошь белела. Ключев понимал, что плывут тяжелые льдины, что придется ожесточенно сражаться с ними. Но этот старый человек не способен был унывать. Его длинные ноги делали огромные шаги по мостику. Он щурился на пустынную белую и холодную даль. Вокруг глаз собирались мелкие морщинки, и лицо приобретало обманчиво-беззаботный вид.

Положив багор, Виталий с завистью посмотрел на рубку. Она была защищена от леденящего ветра. От штурвала ударял теплый пар, обволакивавший лицо, плечи, руки. Иногда там, в рубке, создавалось впечатление домашнего тепла.

Виталий видел, как под усами у отца мирно вспыхивала цыгарка, так мирно, будто не было ни ледохода, ни мучительного холода. Но он боялся вновь подняться на мостик. Об отце команда говорила, что он мягко стелет, да жестко спать. Отец никогда ни на кого не кричал. Но когда однажды Виталий не так быстро повернул штурвал, отец с убийственной иронией сказал:

— Это штурвал, а не вешалка. Пусти-ка. — Он слегка положил на плечо Виталия свою огромную узловатую руку, и Виталию показалось, что он сейчас покатится кубарем. Виталий побаивался отца. Но теперь искушение было слишком сильно. Юноша набрался смелости и вошел в рубку.

— А, храбрец, — сказал Ключев-старший, — что скажешь?

— Моя вахта.

Ключев переглянулся с лоцманом, и лоцман передал штурвал юноше.

— Хорошо багром работал, — сказал Ключев, и Виталий почувствовал, что отец не шутит.

Судно с трудом шло вперед, раскалывая мелкие льдины, непрерывно угрожающе стучавшие по корпусу. Казалось, они выстукивают, выбирая слабое место, чтобы пробить его.

Надвигалось несколько крупных льдин, и Ключев готовился к новому бою. В кильватер, строго соблюдая линию, шли «Нахичевань» и баржа.

Наступила ночь. Ветер разогнал тучи и оголил небо, сверкавшее холодным блеском звезд. Мороз заметно окреп. Усы Ключева побелели от инея, белый налет покрыл и меховой козырек капитанской ушанки.

В лесу, небрежно окутанном снегом, стояла холодная тишина. Из леса к самому льду пробежал какой-то зверь и остановился на берегу. Капитан с мостика увидел фосфоресцирующие глаза и узнал волка.

— Новый противник, — усмехнулся Ключев, кивнув лоцману, обида на которого успела пройти.

Волк минуты две постоял, глазея на огни каравана, потом побежал, катя впереди себя ясную тень. Он исчез в лесу, и оттуда раздался его призывной вой. Спустя несколько минут лоцман Егоров обратил внимание капитана, занятого льдинами, на новые две фигуры на берегу. Капитан теперь увидел уже четыре глаза.

— Чорт с ними, — презрительно промолвил он и приказал дать полный назад.

Плыли тяжелые льдины. «Серп» отходил назад, чтобы с разгона врезаться в них. Разбивать льдины становилось всё труднее.

На мостик поднялся механик, выждал, пока Ключев совершит маневр, и сказал:

— Топлива осталось восемь тонн.

Ключев сразу оценил всю остроту положения. До ближайшего населенного пункта оставалось километров восемнадцать. При таком ходе топливо быстро израсходуется, и тогда караван наверняка зазимует здесь. Мысль эта казалась Ключеву невыносимой.

— Восемь тонн, говоришь? — повторил он, в упор глядя на механика и не видя его.

— Прекратить освещение, — вдруг решительно произнес он, — отапливать каюты самую малость.

Вахта Виталия давно кончилась. Он блаженствовал в тепле. Чемоданы его были собраны, стояли на полу, на ремнях. Он всё время поглядывал в окно. Только бы огонек на берегу. За две минуты можно стянуть ремни. Как-нибудь он доберется до техникума.

Яркая лампочка весело освещала углы, в радиаторах шипел пар и жарко обогревал отцовскую каюту, в которой жил Виталий. Когда удары льдин по корпусу становились угрожающими, он прислушивался, но не пугался. Он знал, что наверху отец.

Внезапно погас свет, и тотчас же утихло шипение в радиаторе. От окна повалил холодный воздух. Виталий растерянно постоял минуту, глядя на погасшую лампочку, потом ощупью нашел пальто. Он решил, что на судне случилось несчастье…

В эти самые минуты в большом городе Западного Урала начальник пароходства Василий Александрович Буров из своего кабинета разговаривал по телефону с министерством.

Буров сообщал, что связь с караваном прервана, что на пути каравана ниже Лебяжьего затор, что туда уже посланы партии подрывников. Министр беспокоился за судьбу каравана и что-то предлагал. Буров отвечал «есть», «есть» и записывал в блокнот распоряжения министра.

— Слушаю, слушаю… есть… будет сделано.

Повесив трубку, Буров нажал кнопку звонка и приказал появившемуся в дверях дежурному вызвать летчика.

Когда за дежурным тихо закрылась дверь, часы в высоком дубовом футляре медленно пробили. Было три часа ночи.

Буров встал с кресла и в глубоком раздумье, бесшумно стал ходить по ковру, изредка поглядывая на огонь, весело пылавший в кафельной печи.

К четырем утра летчик, молодой парень с впалыми щеками и шрамом над бровью (след ранения), которого в пароходстве все звали просто Володей, сидел в кожаном кресле перед Буровым.

— Прямо скажу, — говорил Буров, — обстановка тяжелая. Только что по селектору передавали, что в пяти километрах ниже Лебяжьего затор, лед останавливается. Караван не пройдет. Надо вылететь, доставить аммонал подрывникам.

— Нельзя, Василий Александрович! — размахивая руками, видимо, для того, чтоб убедительней звучали слова, ответил летчик. — Сплошная облачность. Аэродром не выпустит.

— Володя, надо вылететь. На фронте ты не думал о низкой облачности.

Володя задумался.

— Я-то что, Василий Александрович, я-то полечу. А выпустят ли?

— Об этом не беспокойся.

Буров встал и через стол протянул Володе руку.

— Счастливо! Аммонал уже на аэродроме.

Задолго до рассвета железные ворота управления пароходства широко раскрылись, и со двора выехал лимузин, шурша колесами по снегу и пронизывая темноту двумя сильными лучами.

В пятом часу утра по дороге на аэродром с небольшим промежутком во времени мчались две машины. Одна грузовая, со сложенным под брезентом аммоналом, пронзительно и неумолчно гудела. Черный лимузин мчался бесшумно. В это хмурое утро над городом пролетел только один самолет.

За целую ночь караван продвинулся всего на восемь километров. У «Серпа» обломались еще две плицы. Остальные суда, шедшие под защитой «Серпа», повреждений не получили.

Беспрерывная трехсуточная вахта сильно утомила капитана Ключева. Физическое и душевное напряжение не прошло бесследно даже для этого железного старика. Лицо его посерело и осунулось, под глазами появились темные мешки. Однако он попрежнему не покидал мостика даже для того, чтобы поесть. Виталий приносил ему еду в рубку.

Лоцман Егоров тоже устал и раз десять решал спуститься к себе в каюту и часа два поспать, но каждый раз останавливало чувство неловкости перед капитаном. Он не мог произнести трех простых слов: «Я пойду посплю». Язык не поворачивался.

Судно, между тем, повторяло одни и те же надоевшие движения: «назад», «полный вперед». Стальной нос с треском разбивал льдину и продвигался вперед на несколько метров.

Лоцман Егоров осторожно высказал мысль, что бессмысленно продвигаться дальше, что надо остановиться и зазимовать.

Капитан промолчал. Может быть, он не расслышал или не понял, что сказал Егоров. Лоцман искоса поглядел на покрасневшие веки и сощуренные глаза капитана, устремленные вперед, и не решился повторить свои слова.

Степан Алексеевич всё слышал и всё понимал. Он не ждал от лоцмана, которого уважал, такого проявления слабости. Остановиться здесь — значит лишить суда ремонта и подвергнуть их еще большей опасности во время весеннего паводка.

Такой ценой купить свой отдых? Нет, старый капитан не согласен на это. Ему хотелось возражать, сказать, что пока караван может продвигаться, хотя бы на 200 метров в час, надо продвигаться, что нужно терпение, что, добиваясь цели, надо использовать все возможности до малейшей, до последней. Но ему было трудно говорить, он экономил силы.

Пробившись сквозь широкое ледяное поле, караван вышел на чистую воду. До самого мыса, у поворота реки, километра на три вперед, мирно текли желтоватые воды. Редкие и мелкие льдинки шли узкой цепочкой по стрежню.

Виталии обрадовался, решив, что стихия неожиданно дала передышку усталым людям. По такой воде пароход меньше, чем за час доберется до Лебяжьего.

Совсем по-другому отнесся к «передышке» Ключев-старший. Он воспользовался чистой водой и ускорил ход каравана, но уже приготовлялся к новым, более жестоким схваткам со льдинами. Понял и Егоров, что означает чистая вода перед пароходом.

— Если большой затор, — сказал он, — то…

— Там видно будет, — прервал Ключев, вероятно для того, чтобы остановить лоцмана от нового признания в своей слабости. Ключев понимал и сам, что если впереди большой ледяной затор, то каравану не пробиться, но он не хотел и не мог сложить оружие.

Еще не доходя до мыса, все, кто были на палубе, услышали гул самолета. Через две-три минуты самолет вылетел из-за мыса и пошел над рекой. Он достиг каравана, сделал над ним круг и покачал крыльями в знак приветствия.

— Володя, Володя! — закричал кто-то на палубе, узнав самолет.

Самолет снова скрылся за мысом, а спустя минут двадцать эхо тяжелого взрыва прокатилось по прибрежным лесам. Потом раздался второй, третий взрыв.

Ключев улыбнулся впервые за последние сутки.

— Худое никогда не загадывай вперед, — сказал он.

Лоцман тоже улыбнулся.

Появление самолета внесло оживление в жизнь команды. Приятно было сознавать, что о караване не забыли. Действия самолета вселяли надежду на то, что пароход не зазимует в открытом месте.

Когда пароход достиг мыса, перед командой открылось захватывающее зрелище.

Самолет уходил на северо-восток. На льдинах стояли люди, поджигали фитили и тотчас же разбегались. Это были подрывники, посланные путейцами еще до вылета Володи.

При взрывах река извергала фонтаны сверкающих на солнце ледяных осколков, водяных брызг, тучи песка. Течение уносило мелкий битый лед. Больше трех часов караван стоял на месте, а люди на льдинах и в лодках сражались с затором, разбивая и кроша его. Мимо борта «Серпа» проплывал битый лед.

Проделав дорогу во льдах и сдвинув их, люди ушли на берег.

Караван вошел в разбитые ледяные поля.

К вечеру следующего дня по правому борту на берегу засверкали огни. Ключев узнал вдалеке Лебяжье.

Лед уже совсем останавливался, река застывала. Но Ключев еще добрых три часа пробивался вперед и отвоевал целый километр.

Суда подошли к берегу. Ключев позвонил в машинное отделение и отдал механику последнее распоряжение:

— Остановить машину.

Возле пригородной деревни, под Лебяжьим, началась зимовка каравана.

ДАМБА

Судьба каравана, благополучно зазимовавшего у Лебяжьего, не переставала беспокоить пароходство и министерство. Раза два министр спрашивал начальника пароходства, как он собирается отстаивать караван во время паводка.

Буров снарядил целую экспедицию специалистов, которая вылетела на самолете в Лебяжье, чтобы на месте решить о мерах защиты судов. Когда комиссия прибыла на «Серп», остывший и разоруженный, Ключев находился в бане, почерневшей бревенчатой избенке при усадьбе хозяина-колхозника, у которого он квартировал.

Егоров прибежал за капитаном. Через дверь, из щелей которой пробивался пар, он прокричал капитану о важных гостях.

— Пускай подождут, попарюсь, — ответил Ключев.

Больше от него нельзя было добиться ни слова. Он, видимо, с наслаждением парился. Егоров был в явном затруднении, не зная, как передать комиссии ответ капитана.

Приведя караван к Лебяжьему, Ключев добыл в райсовете жилье для команды, разместил ее, отправил сына в техникум на попутной машине, послал жене телеграмму, чтобы привезла зимние вещи, белье, поставил у судов охрану и только после этого лег спать. Спал он сряду 22 часа. А когда проснулся, не понял, где находится, и не узнал людей, окруживших его — хозяина дома, пожилого колхозника, уступившего ему комнату до весны, и его семейства.

По приказу капитана команда два дня отдыхала. Ее отдых совпал с тем временем, когда колхозники на трудодни получили уже изрядно хлеба, меду, других продуктов и немало денег. Теперь они праздновали сбор урожая и на-славу угощали речников, которые рассказывали о своем ледовом походе, рисуя всякие ужасы и выдумывая небылицы. Доверчивые колхозники ахали и подливали речникам медок, брагу, подкладывали жирные куски свинины: «кушайте, мол, родимые». Из одной избы ходили гурьбой в другую, всюду встречая радушное гостеприимство. Два дня в деревне не умолкала песни и гармоника.

Погуляв, взялись за работу. Райисполком отдал речникам заброшенный дом, окна которого были забиты досками. Механик и его команда клали кирпичную печь, остекляли окна, устраивали примитивную мастерскую. А Степан Алексеевич несколько раз совещался с капитаном парохода «Нахичевань», стоявшего в кильватер к «Серпу», и не торопился с ремонтом. От берега к судам чернели в снегу протоптанные дорожки.

Комиссия прилетела в воскресенье, когда команда отдыхала.

Красный, распаренный Ключев вошел в избу, где уже шумел самовар и на столе была расставлена закуска. Жена Ключева, Анна Васильевна, починяла белье, хозяйка дома гремела в печи чугунами, а хозяин-колхозник ждал капитана, придумывая, чем бы еще попотчевать гостей. Даже не взглянув на стол, Ключев стал натягивать полушубок.

— Куда же это, Степан Алексеевич? — спросил озадаченный хозяин.

— Да вот нелегкая принесла их, — кивнул капитан в сторону реки.

— А вы бы их всех сюда, — предложил хозяин.

Легки на помине. В сенях постучали, потом послышались голоса и через минуту хозяйка ввела в комнату троих мужчин.

— Все тут? — спросил Ключев, здороваясь с каждым по очереди. — Пришли спасать Ключева?!

От гостей не ускользнули насмешливые нотки в голосе капитана.

— Где уж спасать, — сказал старший в комиссии, главный диспетчер Яков Чуднов, такой же усатый, как и Ключев, — на тебя, Алексеич, вся надежда.

— То-то прилетели.

Он понимал лукавство главного диспетчера, но был польщен его словами.

— Что же не раздеваетесь, давайте к столу.

За чаем и закуской деловые речи чередовались с шутками. Капитан, успевший хорошо отдохнуть после ледового рейса, выглядел отлично, мешки под глазами исчезли, появился обычный румянец. Он пил одну чашку за другой, потел и, отстегнув ворот, вытирал пот.

Главный диспетчер напрямик сказал, что зимовка судов здесь чревата большими опасностями.

— Ледоход непременно разобьет их.

Ключев весело засмеялся. Он хорошо знал Якова Чуднова и видел, что он хитрит.

— Не для того я их привел сюда.

— А ты сам подумай, Степан Алексеевич, стоят в открытом плесе! Разобьет, иначе не может быть. Надо принимать меры.

— Что-нибудь придумаем, — беспечно отвечал Ключев, но главный диспетчер понял, что в голове капитана уже созрел план, что он уже придумал как спасти суда и теперь только дразнит комиссию.

У Якова Чуднова тоже был свой план отстоя судов, но он хотел заставить раньше высказаться капитана. Уж больно хитрит и дразнит Степан; ишь, какой знаток!

Чуднов и Ключев были старыми приятелями. Но мало кто догадывался об их отношениях.

— Говори, что придумал, — сказал Чуднов.

Ключев допил чай, поставил чашку и уже серьезно ответил:

— Построю ледяную дамбу.

Чуднов усмехнулся. Это была его мысль.

— А выдержит? — спросил он, потому что сомневался именно в этом.

— Поживем — увидим, — отвечал Ключев, наливая себе пятую чашку чая.

— Тогда уж поздно будет.

Ключев вскинул глаза на приятеля-начальника и с деланной кротостью спросил:

— А вы что предлагаете?

Неожиданно Ключев получил поддержку самого молодого из членов комиссии, Сутырина, только недавно окончившего техникум и посланного на работу в пароходство.

— Должна выдержать.

Молодой человек пустился в длинные теоретические рассуждения, но Ключев прервал его.

— Правильно, товарищ. Вы недавно в пароходстве?

— Ладно. На том и порешили, — сказал Чуднов. После ужина все вместе ходили на замерзшую реку смотреть, как будет выглядеть будущая дамба.

На следующий день комиссия улетела.

Ключев долго смотрел вслед оторвавшемуся от земли самолету, пока он не исчез вдали.

Его вера в дамбу не поколебалась, он лишь острее понял, какую взял на себя ответственность.

Запахнув полушубок, он большими шагами направился к крайнему дому, из трубы которого валил ровный синий дымок. От дома шла дорога прямо на реку к судам.

В тот же день начались приготовления к сооружению дамбы. В еще недавно заброшенном домике, превращенном механиками в теплую уютную маленькую мастерскую, куда уже успели провести электрический свет от колхозной избы-читальни, собрались верхние команды всех судов.

Ключев объяснил, что надо делать, дал возможность желающим высказаться, потом круто оборвал:

— Айда на работу.

Не очень-то хотелось в двадцатипятиградусный мороз покидать теплую мастерскую, где в печке весело потрескивали дрова. Матросы завидовали механикам:

— Счастливчики, они в тепле.

Но делать было нечего, высокая фигура капитана уже виднелась далеко впереди, на реке.

Он с трудом переставлял ноги, утопавшие по колено в снегу, и шестом делал в сугробе глубокую борозду. Дойдя до половины реки, он отмерил двадцать пять шагов, расставляя свои длинные ноги как можно шире, повернул назад и стал делать вторую борозду параллельно первой.

— Такой ширины будет наша дамба, — сказал он, вернувшись на берег.

Два дня матросы собирали хворост, рубили мелкие ветки в лесах. Звон их топоров разносился по всей округе. Потом на колхозных розвальнях хворост и ветки приволокли к берегу.

Ключев, прищурившись, измерил глазами две огромные кучи и покачал головой:

— Мало, еще.

Еще два дня продолжали возить хворост. То и дело из леса выезжали розвальни с возом выше человеческого роста.

На берегу выросла огромная гора хвороста и веток. Потом из колхозной столярной возили к берегу опилки. За санями тянулся след опилок, превратившийся к исходу третьего дня в широкую желтую тропинку.

Закончив все приготовления, начали строить дамбу.

Между двумя бороздами, проведенными капитаном на ширине двадцати пяти метров, положили тонкий пласт хвороста и веток, затем залили его водой.

Стоя за бороздами, матросы смотрели, как мороз схватывал воду и ветки.

Молодые парни восторгались:

— Не хуже бетона. Здорово!

Когда наморозили первый пласт льда, его посыпали опилками, затем снова залили водой. К концу недели над белым покровом реки возвышался барьер высотою в полметра и шириной в двадцать пять метров.

— Фундамент есть, — пошутил Ключев.

Шутка не очень развеселила. Матросы лишь теперь поняли, как трудно будет соорудить эту ледяную дамбу. Оглядев притихших людей, Ключев произнес с убийственной иронией:

— Испугались? — И взвалив на плечи мешок с опилками, пошел на дамбу. Молодой штурвальный, Митя Колосов, бывший фронтовик, задорно возразил:

— А чего бояться?! Мы под Сталинградом не пугались.

С этой минуты Митя Колосов работал с остервенением, лез прямо на дамбу, в рыхлую кашицу, не успевшую еще замерзнуть.

В пронизывающий ветер, когда вьюга мела по реке снег, залепляя глаза, работа не прекращалась. Замораживали тонны воды.

Ребят пробирало до костей. Но как бы они не уставали за день, вечером то в одной, то в другой избе пол ходил ходуном от матросской пляски, и долго за полночь слышалась гармоника. Или вдруг строители вместе с колхозниками осаждали избу-читальню. Здесь три вечера подряд обсуждали роман Фадеева.

За последним домом деревни команда расчистила поле, поставила флажки и флюгер для указания направления ветра. Это поле прозвали аэропортом. Володя прилетал в любую погоду, привозил из города детали для машин, ватные костюмы, резиновые боты для команды.

Однажды Володя привез самого Бурова и еще одного инженера-конструктора. Они осмотрели наполовину сделанную дамбу, Буров мигнул инженеру и они вошли в дом. Пока Ключев отдавал какое-то распоряжение, за дверью, Буров сказал инженеру:

— Оставьте ему чертежи вашей дамбы и пусть он сам решает. По-моему, судя по размаху, его дамба выдержит и охотские льды.

10 января дамба была сооружена. От берега поперек реки протянулась гигантская ледяная стена. В разрезе она имела форму трапеции. В основании ширина стены была двадцать пять метров, в верхней части — девять. Дамба была выше телеграфных столбов и тянулась до центра реки.

Вмерзшие суда очутились под ее защитой, как бы в гавани. На дамбу вышла смотреть вся деревня, приехали люди даже из соседнего колхоза. Речники ходили как именинники и с важным видом и чувством собственного достоинства объясняли, что хворост и опилки не дадут дамбе растаять.

— Она даже в июле стоять будет, — говорили матросы.

— В ней триста возов хвороста; а сколько опилок!

— Тыща тонн воды!

Потекли спокойные недели, дни. В импровизированной мастерской на берегу жарко топили печь, и механики работали в одних рубахах. Целый день гудела электродрель, привезенная сюда Володей. За домом расчистили площадку, и масленщик заваривал разные детали. Сварочный аппарат почти не умолкал. Колхозники пользовались случаем и приносили на сварку всякий инвентарь, потом хвалили масленщиков хитро и наивно.

Ключев, Егоров и вся верхняя команда работали на палубе, строгали плицы, обносные брусья. На вершине дамбы ветер мел снежок. Команде казалось, что дамба защищает даже от ветра.

Никто не работал больше восьми часов. Раз в месяц в мастерской собирались партийные группы всех судов каравана, и Ключев докладывал о ходе работы. В избе-читальне проводили общие собрания.

В пароходстве перестали тревожиться о судьбе каравана. Зимой с ним ничего не могло случиться, а до весны далеко. Два раза механик вылетал в город, чтобы «нажать» на заводы, и возвращался оттуда с валиками и втулками.

К концу февраля на всех судах подняли вымпелы и послали телеграмму, что ремонт успешно окончен.

Ждали весны.

Иногда Ключев ходил вдоль дамбы, посматривал на ее толщу. Даже Егоров не мог догадаться, что делается в душе старого капитана. Он был весел и никому не доставалось от его иронического подтрунивания.

Наступила весна. Первым ее вестником была комиссия, снова забеспокоившаяся о судьбе каравана.

С крыш начала капать вода, в воздухе запахло приятной свежестью, снег стал мягким и вязким. Река почернела, над льдом появились поймы.

В солнечное утро капитан, сощурив глаза, посмотрел на север, втянул ноздрями воздух, пошептался с лоцманом и велел всем перебираться на суда. К вечеру на судах развели пары, а наутро следующего дня крик вахтенного матроса разбудил всю команду:

— Лед идет, идет!

Но это была только подвижка.

Ключев и Егоров вооружились шестами, надели резиновые сапоги и пошли вдоль дамбы, перепрыгивая через лужи и обходя, поймы. Капитан делал огромные шаги, иногда погружаясь по колено в студеную воду. Егоров шел сзади, обходя лужи и подозрительно темные пятна на льду.

Дамба стояла неподвижно, как утес. Морщинки вокруг глаз капитана не расходились, создавая обманчивое впечатление беззаботности. Но лоцман знал, что он озабочен.

— Устоит! — нарочито беспечно говорил лоцман, сбоку засматривая на капитана. Он и вправду верил, что дамба устоит под напором льда.

Когда они вернулись, на судне был гость — представитель пароходства, которого послали сюда для помощи и связи с управлением. Это был старый знакомый, Сутырин. Ключев молча выслушал Сутырина, потом налил полстакана водки, залпом выпил, чмокнул, не закусывая и, утерев усы, весело сказал:

— Простыл.

Сутырин смущенно отвел глаза и, помолчав, заметил:

— В такое время, не советую.

— А простужаться советуешь? — ответил Ключев и усмехнулся. — Ладно, не будем ссориться. Что предлагаешь?

Молодой человек спросил, что думает Ключев.

Ключев просто указал на дамбу, виднеющуюся из окна каюты.

— Вот.

Два раза в сутки вестовой приносил из Лебяжьего метеорологическую сводку, сообщавшую, что на Вишере третья подвижка, а на Чусовой ледоход.

Сутырин показывал сводку капитану и говорил:

— Скоро, скоро. Но наша дамба надежная.

Капитан кивал и откладывал сводку в сторону.

Сутырин, как и вся команда, верил в дамбу. Но морщинки вокруг глаз капитана всё теснее смыкались и его вид, обманувший молодого человека, беспокоил лоцмана.

— Нынче льды тяжелые будут. И сразу пойдет много, — говорил он молодому человеку.

Капитан переселился в рубку и спускался только для того, чтобы поесть.

Ночью раздался глухой гул и треск.

— Началось, — тихо сказал лоцман.

Вся команда была на ногах на палубе, хотя капитан не объявлял аврала.

Вокруг судов заблаговременно окололи лед и они теперь находились как бы в чаше.

Машина была наготове. Пар стоял на марке. Лед напирал на дамбу. Слышался все усиливающийся треск и гул.

— Скорее бы утро, — произнес Егоров, выдавая свое душевное напряжение.

Утром на берег высыпали крестьяне, приехали даже колхозники из ближайшей деревни посмотреть на ледоход и дамбу.

Со страшным треском на дамбу полз ледяной вал. Он соскальзывал и с новой силой взбирался.

На берегу кричали, ахали, предупреждали, это сейчас перевалит.

— Берегись! А а а а… — гудела толпа. Мальчишки неистовствовали, кружились как галки.

Огромный ледяной гребень взобрался на дамбу. На палубе заметались. Ключев приказал, чтобы от колес отталкивали баграми мелкий лед.

Трубы пароходов отчаянно дымили. Ветер гнал дым вперед. Над дамбой стояли черные облака.

Достигнув вершины, ледяной гребень потерял силу, лег на дамбу и неподвижно застыл на ней.

Второй вал пошел через двенадцать часов. Он был страшнее первого. Новый гребень льда взобрался на первый. Раздавался треск и страшный хруст, там, за дамбой, и после каждого удара второй вал толчками подвигался к обрыву. Становилось жутко до холода в груди; казалось, тяжелые льдины, взгромоздившись друг на друга, вот-вот перевалят через дамбу и по ее наклонной стене с высоты трехэтажного дома обрушатся вниз, на суда, раздавят их, сомнут, унесут обломки в страшном, неудержимом потоке. Когда второй гребень льда застыл, придавив первый, Ключев крикнул вахтенному матросу:

— Кузьма, готов обед?

Матрос растерялся от неожиданности. Два дня капитан не спрашивал обеда и вдруг в самую тяжелую минуту…

— Нет… есть… так точно… Сейчас на камбузе.

— Неси в каюту, — приказал Ключев и, обернувшись к Сутырину, сказал, что третий вал будет ночью.

— Кушать не хотите?

Сутырин, еще не оправившись от волнения и испуга, отказался. Когда Ключев вышел из рубки, Егоров кивнул ему вслед, проговорив:

— Всё знает наперед, как бог.

— Речной, — добавил Сутырин и рассмеялся, легко, свободно.

Как и предсказывал Ключев, третий вал пришел ночью. Его приближение узнали по треску и гулу за дамбой.

Когда рассвело, речники увидели третий гребень. На дамбе выросла еще одна стена, зубчатая как скала.

Теперь высота дамбы была равна пятиэтажному дому.

Встретив неодолимое препятствие, ледоход обогнул дамбу и прошел через свободную часть реки.

Через три дня по реке уже плавали мелкие, редкие льдины. А у дамбы, потерявшей теперь правильную форму и выглядевшей огромной горой, возник ледяной затор.

Ключев позвонил в машинное отделение:

— Малый вперед.

Суда обогнули дамбу и вышли на чистую воду, а еще через десять часов смазка была доставлена в затон флоту, который лишь подымал пары.

Спустя два дня отряд подрывников взрывал дамбу. По всей округе грохотали взрывы. Дамба крепко стояла и медленно поддавалась разрушению. К самой середине дамбы подвели пятидесятикилограммовый заряд аммонала и подожгли шнур. Глыбы льда, мелкие осколки, ветки, хворост, вода и пар взметнулись в воздух. Когда все улеглось, подрывники с досадой увидели, что разрушена только небольшая часть дамбы. Они вызвали на подмогу еще один отряд подрывников…

С той поры, когда какое-нибудь судно осенью застревала в плесе, речники говорили:

— Надо строить дамбу Ключева.

ВЕСЕННЯЯ НОЧЬ

В Роданово-городище, что прижалось к берегу большой реки чуть повыше речек Сынва и Большая Талыма, шли последние приготовления к отправке в рейс первого плота.

Первый пароход в эту навигацию, пароход «Серп», пришёл утром в шторм и снегопад и отстаивался у берега. Сплавщики встретили его радостно, как встречали всегда этого утвердителя весны, и, несмотря на шторм и мокрые хлопья снега, работали споро и весело.

Спустились сумерки. Сплавщики собрались на отдых.

— Куда? А плот кто кончит? Дядя? — сказал капитан судна Ключев, становясь поперек дороги. — Не пущу.

Сплавщики, крепкие парни в резиновых сапогах и ватниках, насквозь промокли и устали. Кто-то из них засмеялся. Они не знали, шутит ли старый капитан или говорит серьезно, сердиться им или смеяться.

— Пусти, Степан Алексеевич, — сказал бригадир, — куда торопиться, шторм, тьмища какая. Отстаивайся до утра.

— Не могу опоздать. Первый плот в эту навигацию.

— Не мальчик, что горяч, расколотишь плот. Смотри, вон как дает. Небось, обстановки нигде нет.

Ключев на мгновение задумался. Бригадир говорил правду. Обстановку еще не успели поставить, ночь была на редкость темной, да и шторм еще не совсем утих. Опасно итти.

— Утро вечера мудренее, Алексеич. Просушись-ка лучше, — сплавщики намеревались пойти.

— Нет, ребята, — загораживая тропинку, сказал капитан, — в Сталинград телеграмму послали, что древесину ведет Ключев. Не могу спать, уважьте, делов-то пустяки осталось.

Сплавщики переглянулись, поворчали, но поработали еще часа два.

Наконец на плоту отдали крепежные цинки, зажгли все фонари в домах, что стояли в хвосте и голове каравана. Засветились окна. Рабочие, дети, женщины и старики, все немногочисленные обитатели Роданово-городища высыпали на берег прощаться с пароходом.

На мачте судна засветились ходовые огоньки, в колесах зашипел пар, зашлепали плицы. Огромный караван медленно двинулся в путь. «Серп» тянул плот в двадцать тысяч кубометр ров леса.

— Счастливого плавания, — кричали с берега.

Ключев послал в ответ приветственные свистки, эхом отозвавшиеся в лесах.

Ветер заметно утих, но еще гулял по реке, надувая волны. Медленно исчезали огоньки Роданово-городища. Караван одиноко шел среди реки, разлившейся в эту пору широко, как море.

Огоньки на плоту и свет в окнах домов создавали впечатление плывущего поселка. Команда парохода была настороже. Всем было ясно, как велика ответственность судна, от которого зависела судьба древесины, столь нужной возрождающемуся Сталинграду.

Тьма сгустилась, ночь стушевала берега, деревья, кусты. Ветер унялся, но ему на смену полил дождь, совсем затемнивший путь.

С капитанского мостика Степан Алексеевич Ключев всматривался в черную даль, напрягая память, выбирая путь каравану.

Вот здесь где-то проходит летний фарватер, огибает черный осередок. Вдоль берега должен тянуться хвойный лес. Но как увидеть его, если всё кругом окутано непроницаемой темнотой.

Где-то справа под небом капитан увидел темную, зубчатую полосу и сообразил, что это лес. Тотчас же он свистком вызвал матроса к наметке. По мокрой палубе скользнула тень женщины и еще через минуту с носа судна раздался высокий девичий голос:

— Не маячит, не маячит!

Это матрос Ольга Зеленкова наметкой измеряла глубину реки.

— Право на борт, — тихо сказал Ключев.

Сын капитана Виталий, неизменно стоявший вахту с отцом, быстро перевел штурвал. Виталий сел на пароход, когда судно, подымаясь вверх, проходило мимо большого уральского города. В техникуме еще не кончились занятия, но молодого Ключева отпустили на практику к отцу.

Капитан нашел ориентир — силуэт далекого леса, по которому и держал курс каравана.

Потекли спокойные минуты. Капитан узнавал горные отмели, угадывал берег. Наметка показывала, что воды достаточно и буксировщик шел полным ходом. По палубе двигались темные фигуры матросов, молча и точно выполнявших свое дело. Дождь монотонно стучал по железной крыше рубки, Из-редка на носу били склянки:

— Дзвинь-дзвон, дзвинь-дзвон…

Холодно мерцали огоньки, освещая косую сетку дождя. В теплые летние ночи с плота далеко по берегам разносилась добрая русская песня, а в хвосте каравана весело горел костер, освещая лица и одежду людей, варивших на поздний ужин свежую уху. А теперь на плоту было тихо, пусто. Лишь желтели окна домов.

Отец и сын были одни в рубке. Ключев-старший, попыхивая цыгаркой, между делом, рассказывал сыну о том, какое сложное искусство — водить плоты, как тонко надо знать реку, запоминая на берегу каждый кустик, холмик, столб, как следует годами изучать свалы воды, чтобы днем и ночью уметь ориентироваться.

— И никогда не думай, что уже всё знаешь; всегда присматривайся, замечай, что меняется.

Неожиданное обстоятельство прервало поучения Степана Алексеевича. Он отбросил цыгарку и с беспокойством вышел на мостик. Виталий не мог понять, что произошло. Теперь, как и раньше, караван окутывала непроглядная тьма. Огни с парохода и плота, как и несколько минут назад, вырывали из тьмы кусочки колеблющейся воды и дождя.

— Что случилось, отец?

— Лес, лес пропал.

Только теперь рулевой заметил исчезновение леса. Капитан потерял последний ориентир. Лес отступил куда-то далеко к горной цепи. Перед судном лежало безбрежное озеро, темное, неприглядное, таящее много опасностей. Луга, яры, поймы — всё было затоплено.

Достаточно пароходу пройти десять-пятнадцать метров в неверном направлении — и большой плот, растянувшийся на полкилометра, с осадкой почти в два метра, попал бы на луг и зацепил грунт. Пароход содрогнулся бы и остановился. Никакая сила не могла бы сдвинуть огромную массу леса в двадцать тысяч тонн. Вешние воды быстро уходят. Через месяц луг оголился бы и плот обсох. Сталинградцы не получили бы ожидаемого леса…

Большие опасности подстерегали караван. Степан Алексеевич потянул рычаг, встревожив ночь короткими, отрывистыми свистками, заставившими плотовую команду насторожиться, подошел к трубе парохода, где горел кожуховый огонек, и, взмахнув фонарем сначала с правой стороны, затем с левой, стал всматриваться в головку плота. Четыре огонька в конце плота попрежнему неподвижно мерцали. Капитан уже думал повторить сигнал, как вдруг увидел, что два средних огонька спустились ниже.

Теперь он был уверен, что на плоту его поняли и спустили два средних лота.

Снова свисток насторожил команду судна. По железной палубе гулко застучали шаги матросов. Дождь хлестал с прежней силой. С носа опять донесся звонкий голос Ольги Зеленковой:

— Под табак… табак… табак…

Наметка доставала дно. Капитан вел судно ощупью. Напряженные минуты медленно текли. На носу бесстрастно отбивали склянки:

— Дзвинь-дзвон… дзвинь-дзвон…

Ключев тщетно напрягал память и зрение. За сорок лет плавания по родной реке он знал каждый кустик на берегу. Если бы только дневной свет! Конечно, сейчас он бы мог остановить машину, опустить все якоря и дожидаться утра. Но сколько времени было бы потеряно зря! Ключев не признавал таких потерь.

«Серп» шел полным ходом. Когда Ольга Зеленкова крикнула «под табак», Ключев стал смотреть по правому борту. Он всматривался до боли в глазах, но ничего не различал.

— У тебя глаза помоложе, — обратился он к сыну, — смотри, здесь должны быть кусты. Из воды выглядывать.

Сколько ни всматривался юный Ключев, он ничего не мог различить.

— Вроде чернеет, а что — не вижу.

— Кусты, кусты должны быть.

Капитан переложил руль и стал уходить к предполагаемому левому берегу.

В машинном отделении ярко горели электрические лампы, хорошо освещая даже дальние уголки. Было тепло, чисто. Здесь не пронизывал ветер и не захлестывал холодный дождь. Цилиндры мерно шипели, стоял ровный ритмичный гул. На вахте был сам механик Петр Петрович Зубов, невысокий человек с открытым, спокойным лицом. Он чувствовал напряжение, царившее на мостике, и сам был напряжен и настораживал остальных.

— Не отходи от топки, — говорил он кочегару, молодому пареньку Ланцову. Ланцов не спускал глаз с водомерного стекла, усердно шуровал и ни разу за всю вахту не садился на корточки и не затягивался крепкой цыгаркой, чем добровольно лишал себя большого удовольствия. Сам механик старался держаться ближе к посту управления и переговорной трубе.

— Прибавить сколько можно, — услышал он в трубе голос капитана и, как эхо, повторил приказание. Зубов поставил полную отсечку. Весь корпус судна задрожал. Машина заработала на критических оборотах. Гул усилился, шипение пара в цилиндрах стало угрожающим.

Редко приходилось работать на полной отсечке; да это и не разрешалось. Только в критические минуты плавания, когда всё ставилось на карту, можно было рискнуть на полную отсечку. Зубов с тревогой посмотрел на потолок.

Что на палубе?

А на палубе, действительно, наступили критические минуты. Капитан рассчитал, что караван вот-вот должен подойти к светлой косе, опасной стремительными свалами воды. Легкий толчок и натяжка троса убедили его, что он не ошибался. Начиналось действие сильного течения, сваливающего плот к берегу. С юношеской быстротой он метнулся к гудку, предупредил команду, взмахнул фонарем с левой стороны трубы, затем с правой. На плоту, вероятно, все уже были на ногах. Тотчас же в ответ с конца плота опустился один огонёк, второй, третий, четвертый.

Ключев понял, что опущены все четыре лота. Теперь он мог совершить задуманный маневр — отойти от опасного слива. Затормозив головку плота, он хотел всей мощью судна оттащить хвост плота (переднюю часть). Промедление грозило большими неприятностями. Ключев попросил прибавить сколько можно, развить полную мощность. Всё судно содрогалось от напряженной работы машины, плицы яростно шлепались о воду, поднимая каскад брызг и пену.

Два белых следа уходили в стороны от колес. Пароход натужился и оттянул переднюю часть плота. Через несколько минут капитану удалось увести плот от опасного течения.

На мостик поднялся лоцман Порфирий Егоров. До начала своей вахты ему оставалось два часа, он мог бы еще отдохнуть, но ему не спалось: он знал, что караван идет по трудному пути. Капитан обрадовался приходу лоцмана и свою радость выразил шутливым замечанием:

— Что, не спится? Дождик мешает?

Хоть и был Порфирий Егоров намного моложе капитана, но уже основательно знал реку. Капитан считался с его мнением, прислушивался к его советам и, бывало, сам спрашивал, когда в чем-нибудь сомневался. О «ледобоязни» лоцмана капитан уже забыл.

Дождь перестал барабанить по палубе. Потянул южный ветер. Небо стало светлеть, и темные очертания берегов и предметов обозначились заметней.

Ключев и Егоров вспомнили мельчайшие ориентиры. Им нужно было найти коренное русло реки, скрытое под водой, чтобы спокойно и безопасно пройти Белоусовский перевал, совершить поворот и благополучно обойти Белоусовский остров.

— Будем придерживаться луговой стороны.

Лоцман согласился с капитаном и напомнил, какие где сливы воды.

Когда забрезжил свет, опасные места уже были пройдены, лоты подняты и «Серп» на всех парах шел вперед. Вскоре на берегу замелькали огоньки.

— Иньвенский рейд, — узнал лоцман.

Проплывая мимо, пароход дал приветственные гудки. В них звучала радость еще одной победы над стихией, правда, будничной, но вечно славной, — победы человеческого упорства, разума, знания и преданности делу. Теперь плот шел беспрепятственно. На носу били склянки:

— Дзвинь-дзвон… дзвинь-дзвон…

Кончилась вахта Ключевых.

ГОЛУБОЙ СВЕТ

День был сырой, пронизывающий, холодный. Мелкий дождик моросил часа два сряду, потом перестал, но небо не посветлело. Низкое, осеннее, оно наводило уныние. Весь день в цехе горел свет и, хотя еще не наступил отопительный сезон, батареи были жарко накалены. Вода в затоне поблескивала сталью, и от нее тоже веяло холодом. Голые ветки кустарника на острове говорили о том, что суда скоро придут на зимовку.

Петя Глебов не замечал ни сырости, ни холода, ни осеннего уныния затона. Ему было жарко, щеки горели, он ходил по заводскому двору с расстегнутым воротом, без ватника. Его бригадир, Кузьма Парамонович, раз пять уже говорил ему:

— Смотри, Петя, простудишься. Что форсишь?

Петя беспечно отшучивался:

— Что вы, Кузьма Парамонович, жарища какая.

Сегодня он работал с необыкновенным подъемом. Под руками всё у него горело, спорилось. Шутя он сварил три кожуха. Сварочный аппарат казался невесомым. Голубая дуга вспыхивала, озаряя небо, и через несколько минут весь электрод укладывался в плотный шов на угольнике. Руки Пети делали свое дело, голова быстро соображала, а сердце было переполнено радостью.

Так он проработал до обеда. А после перерыва стал работать с еще большим азартом, точно хотел обогнать время. Изредка поглядывал он на часы, висевшие в конторке мастера за стеклянной перегородкой.

— Что с тобой? — заметил Кузьма Парамонович, глядя на Петю поверх своих старых очков. — Ты будто сам не свой. На-ка выпили вот это по шаблону.

— Ничего, так, — немного смутившись, ответил Петя и улыбнулся, как может улыбаться двадцатилетний юноша с синими глазами и длинными, как у девушки, ресницами, в душе которого таится что-то радостное и большое.

Петя был электросварщиком в бригаде Кузьмы Парамоновича. Бригада состояла всего из четырех человек: Мити Сыромятника, Сергея Шеина, Пети Глебова и самого Кузьмы Парамоновича. Все они были котельщиками и умели слесарить. У каждого была своя специальность. Петя, например, занимался главным образом электросваркой и слыл в своей бригаде незаменимым специалистом, хотя в сварке кое-что смыслил и Митя Сыромятник.

Бригада была дружная, каждый норовил помочь товарищу. На доске почета их фотографии висели рядом, и все они, за исключением Кузьмы Парамоновича, сидели за одним столом в девятом классе вечерней школы.

Кузьма Парамонович — приземистый, кряжистый, пожилой мужчина с аккуратно подстриженными усами — любил всех ребят бригады и по-отечески относился к ним. Ребята уважали и слушались его. В затоне говорили о них: «Все парамонычевские как одна душа», и бригаде всегда поручалось самое спешное и ответственное дело.

В прошлое воскресенье Петя попал в оперный театр к началу третьего действия «Князя Игоря». Он сел на свободное место рядом с светловолосой девушкой. Действие происходило в половецком стане. Взглянув на сцену, Петя наклонился к девушке и спросил, не Кузнецов ли сегодня поет князя Игоря. Девушка окинула его взглядом больших серых глаз, но не удивилась вопросу и шопотом ответила, что Кузнецов — тенор, а князя Игоря поет баритон.

Петя смутился, почувствовал, что краснеет, и больше ни о чем не спрашивал.

Последние ноты певца потонули в буре аплодисментов. Вспыхнул свет. Петя залюбовался сидевшей с ним рядом девушкой, ему нравились ее волосы, уложенные в красивую прическу, ее простой, аккуратный костюм, который очень шел к ней.

Девушка спросила, понравился ли ему Кончак. Петя отвечал утвердительно, хотя в душе считал, что у Кузьмы Парамоновича бас сильнее. Он немного оробел, и язык его точно прилип к гортани. Но девушка обращалась к нему с милой простотой; голос ее, низкий, грудной, совсем очаровал Петю и смущение его быстро рассеялось.

Девушка охотно два раза прошлась с Петей по фойэ.

Прозвонил третий звонок. Они снова сели рядом на свои места.

Петя не помнил, как получилось, что он попросил разрешения проводить ее. Она отказалась, но предложила немного посидеть в театральном сквере.

Петя не представлял себе раньше, что так хорошо сидеть вдвоем на влажной скамье, возле которой тускло поблескивали лужицы, а земля в цветочных клумбах лоснится под светом матового фонаря. Он не знал, что может быть так приятно обрывать внезапно разговор, когда одинокий прохожий, подняв воротник, торопливо проходит мимо и под его ногами шуршат давно опавшие листья, а потом невольно провожать прохожего глазами, пока он не скроется за голыми и темными деревьями, и вновь продолжать тихую беседу…

Девушка встала со скамьи, когда у нее озябли ноги. Она согласилась вновь встретиться в субботу в восемь часов вечера около кино.

В тот вечер Петя узнал только то, что девушку зовут Верой. Больше он ничего о ней не знал.

Всю неделю Петя думал о предстоящей встрече, строил планы, ругал себя за то, что мало читает, решил еще раз с начала до конца посмотреть «Князя Игоря»… Засыпая, он слышал грудной голос своей соседки, видел ее ясное открытое лицо, вспоминал то одно, то другое ее движение, придумывал, что сказать ей.

Сегодня он поедет в город с семичасовым поездом и полчаса подождет. В прошлый раз Вера ушла в сторону почты, значит к кинотеатру она теперь подойдет со стороны здания обкома, и ему лучше всего ждать ее у левой витрины. Он еще издали увидит ее и пойдет ей навстречу.

Петя еще раз заглянул в конторку мастера. Было пять часов. Оставался еще час. Как медленно тянется время!

В половине, шестого раздался гудок парохода, и через несколько минут послышалось шлепанье плиц, потом пароход бросил якорь как раз напротив окна.

— Вот и первый пришел, — сказал Петя.

Кузьма Парамонович покачал головой.

— Рановато, еще плавать можно.

Петя не заметил, как в цех в конторку мастера вошел главный инженер. Потом к верстаку Кузьмы Парамоновича подошла нарядчица и сказала, что его требуют к мастеру. И на это Петя не обратил внимания. Оставалось еще несколько минут. У Пети, как и у всех членов бригады Кузьмы Парамоновича, выработалась привычка прекращать работу только после гудка и ни минутой раньше. Поэтому он не складывал инструмент, а продолжал выпиливать, хотя ему не терпелось скорей переодеться и побежать на станцию, чтобы, чего доброго, не опоздать на пригородный поезд.

И вот, наконец, протяжно завыл заводской гудок. Петя обрадовался. Никогда в жизни ни один звук ему не был так мил, как этот пронзительный гудок. Он быстро собрал в ящик инструмент, сложил работу, стряхнул опилки с верстака, достал с подоконника свои защитные очки, похожие на шоферские, которыми он защищал глаза, когда точил сверла на наждаке. Все это он делал почти автоматически. В это время он мысленно рассчитывал каждую минуту. До поезда оставалось 25 минут. Он успеет добежать домой, умыться, надеть синий костюм и еще за несколько минут прийти на станцию. Мать будет приставать с обедом. Где там обедать! Он купит на станции два бутерброда и съест их в поезде.

— Ребята, ребята! — выходя из конторки, кричал Кузьма Парамонович. Петя машинально раскачивал на пальце очки, поджидая бригадира.

— Уронишь очки, — заметил Кузьма Парамонович, подходя. — Так вот, ребята, конечно, пароход не на зимовку пришел. Нам срочная работа. Надо сделать ледовую насадку на носу судна. И очень спешно, часа за три. Еще до того, как ляжет туман, пароход должен добраться до Иньвенского рейда, а утром оттуда взять последний плот на Сталинград. Чуете? На Сталинград!

Очки сорвались с петиного пальца и упали на пол.

— Экий ты, — сказал Кузьма Парамонович и тут же осекся.

Петя был очень бледен.

— Что с тобой? — спросил бригадир.

Петя ясно видит, как Вера подходит к витрине кино со стороны здания обкома, оглядывает толпу, разыскивая его, потом останавливается в тени у подъезда и ждет пять, десять, пятнадцать минут, а может быть и полчаса. Затем медленно идет домой в сторону почты, оглядывается в последний раз, окидывает взглядом толпу и уходит совсем. Петю охватывает озноб. Ему хочется крикнуть: «Подождите!»

— Что с тобой? — повторил Кузьма Парамонович. Петя нагнулся и поднял очки.

— Ничего, очки разбились.

— Не дури. Может, заболел?

Петя уловил участие в голосе бригадира.

— Заболел? — удивленно повторил он и сообразил, что только сегодня, на один вечер, можно заболеть… Он поднял голову, встретил взгляд бригадира и тотчас опустил глаза.

— Не знаю, может, и заболел.

— Говорил ведь, не ходи по двору без ватника. Экий ты, право. Своевольничаешь. — Кузьма Парамонович почесал затылок и наморщил лоб.

— Да. Сварки-то много будет, — проговорил он в раздумье, — вот ведь как некстати!.. Не задержать бы пароход… Ну, уж делать нечего. Ступай домой, да скажи матери, чтобы тебе водку с аспирином дала. Хорошо помогает.

Петя медленно вышел из цеха, У него уже не было того чувства окрыленности, которое двигало им весь день. На душе было тягостно. Ему не хотелось ни торопиться, ни оглядываться назад… Он не ускорил шаги, когда, взглянув на часы, висевшие на углу здания цеха, увидел, что остается только 19 минут, и если не поторопиться, то можно опоздать на поезд. Он пытался думать только о Вере и представлял себе ее волосы, прическу, глаза, рот. Ему хотелось услышать ее голос.

Но перед глазами стоял Кузьма Парамонович с наморщенным лбом, а в ушах звенел его бас:

— Скажи матери… Хорошо помогает?..

Чем ближе Петя подходил к воротам, тем медленнее становилась его походка, точно он умышленно старался задержаться. У проходной образовалась толпа. Пете не хотелось толкаться, и он отошел в сторону, терпеливо дожидаясь, пока пройдут рабочие. Воображение его рисовало, как Митя возится у аппарата, а Кузьма Парамонович нервничает.

Какой Митька сварщик! Он сваривает, как сапожник. Прихват еще он сделает, а настоящий шов — ни за что! И впрямь они задержат судно. Осенью потеряешь день — не вернешь. Плот могут и не вывезти. Кузьма Парамонович, наверно, сейчас жалеет его, Петю. И завтра придет домой проведать.

Часы над входом показывали, что остается всего четырнадцать минут. Петя глядел на циферблат долго, будто изучал цифры, и думал, что уже не успеет переодеться, но на поезд еще можно попасть, если только сменить ватник на пальто.

Проходная освободилась. Петя машинально прошел в дверь.

Его остановил голос вахтенного: «пропуск».

— Сейчас найду, — ответил Петя, щупая карманы.

— Надо приготовлять, — недовольно проворчал вахтенный, — станьте в сторону.

Петя нащупал пропуск, но медлил предъявить его и стоял в нерешительности.

— Нашли пропуск? — спросил вахтенный.

Что-то толкнуло Петю сказать:

— Нет, забыл в цехе.

— Проходи назад, — сердито сказал вахтенный, — нечего тут стоять.

Отрезав себе путь к выходу, Петя почувствовал облегчение и вернулся во двор. Вечер уже давно наступил. Окна цехов были ярко освещены, на дворе горели фонари, и их свет отражался в реке. У самого берега стоял пароход, сверкая огнями. Чем ближе Петя приближался к цеху, тем шире он шагал и тем легче становилось у него на душе. Он не задержался у часов, висевших на углу здания цеха, а лишь бегло взглянув на них, подумал, что если не заходить домой, а прямо побежать на станцию, то можно еще успеть. Но он шел в обратную сторону…

Петя почти вбежал в цех. Над аппаратом возились Митя Сыромятник и Шеин, а Кузьма Парамонович, наклонившись, что-то говорил им. Когда Петя открыл дверь, бригадир подняв голову, лицо его посветлело, он пробасил:

— Петька, ух, молодец!

Через несколько минут сварочный аппарат уже гудел, а Петя заваривал первый лист.

Пока подготовляли другой, Петя загляделся на реку. Она была похожа на мокрый асфальт панели около «Художественного»… Вера ждет… Быть может, в эту самую минуту уходит… Сколько пробыло с тех пор, как он вернулся? Час? Полтора?.. Вот она уходит, медленно, нехотя, оглядываясь. Как ясно он видит сейчас ее лицо, улыбку, глаза!

«Ничего, Вера, не обижайтесь. Я всё равно разыщу вас, мы обязательно встретимся. А если бы вы знали, почему я остался! Для Сталинграда! И товарищей не подвел…», — думал Петя.

— Эх, Петя, и выручил же ты нас! Завтра сам приду лечить тебя, — сказал Кузьма Парамонович. И в голосе его прозвучала отеческая теплота.

— Да я уже здоров, — весело улыбнулся Петя и закрыл лицо щитком.

Через минуту небо, река, островок и кустарник озарились ярким голубым светом и всё вокруг, казалось, потеплело под его лучами…

ПОД МОСТ

Диспетчер — белокурый, высокий малый с выправкой военного моряка — протянул капитану руку и весело сказал:

— Так желаю успеха, товарищ капитан.

Орлов крепко пожал протянутую руку и улыбнулся в ответ:

— Спасибо на добром слове.

Хотя он и был чуть пониже диспетчера и не служил на Тихом океане, но его прямая спина, широкая грудь и плечи говорили о его недюжинной силе.

Как и всем сильным и энергичным людям, улыбка придавала лицу капитана выражение простоты и добродушия. Оба стояли посреди просторной капитанской каюты, сверкавшей чистотой, свежим линкрустом, никелем металлических частей, медью свисающей с потолка трубы, по которой можно было переговариваться с капитанским мостиком. Из большого, почти во всю стену, окна виднелась широкая в это время года река, ее зеленые берега, редкая цепь хвойных лесов, синеющих вдалеке.

Диспетчер и капитан уже обо всем договорились. Двадцать минут тому назад диспетчер выехал навстречу пароходу «Генерал Ватутин», чтобы передать Орлову рейсовый приказ, спросить у него, что нужно доставить на судно, и пожать руку капитана, которого он уважал.

По требованию Орлова «Генералу Ватутину» был назначен стахановский караван леса, какого еще не спускал ни один судоводитель с тех пор, как река несет свои светлые воды… Пароход шел вверх за плотом, приготовленным на Дальнем рейде.

— Мы по-уральски ответим руслановцам, — сказал диспетчер, подразумевая команду волжского парохода «Руслан», которая составила стахановский план работы в навигацию третьего года послевоенной сталинской пятилетки и вызвала на соревнование всех речников Союза. — Жаль только времени на расчалку под мостом.

— Ничего, там посмотрим, — ответил капитан. Орлов не имел обыкновения хитрить и лукавить, поэтому белокурый диспетчер Байдин не обратил внимания на замечание капитана.

В рейсовом задании ясно указывалось, что на расчалку для проводки большегрузного плота под мост давалось четырнадцать часов. Байдин не мог подозревать, что в голове трезвого, расчетливого капитана Орлова, каким в управлении пароходства его все знали, зародился дерзкий план, идущий в разрез с обычными понятиями. Правда, Орлов слыл одним из лучших и смелых капитанов бассейна. Поэтому-то ему и доверили первый большегрузный воз.

Байдин чувствовал симпатию к Орлову, ему было с ним приятно, и он медлил уходить, хотя всё уже было сказано.

— Ну, не сбиваться вам с курса, — пожелал диспетчер, еще раз протянув руку капитану.

— Есть, четыре румба, — пошутил капитан, намекая на то, что Байдин, бывший штурман военного корабля, как-то на вечере подсмеивался над речниками и всё выкрикивал: «четыре румба».

Оба рассмеялись так простодушно, как могут смеяться лишь сильные, уверенные в себе люди.

Байдин вышел и, чуть прихрамывая, — последствие старого ранения, — большими шагами направился к правому борту, где за кнехты был зачален его катерок «Стрела». Тотчас же затокал мотор, и катер оторвался от судна, оставляя за собой пенистый след, прошмыгнул мимо борта, обошел вокруг судна и помчался в обратный путь.

Когда окутанный пенящимся клубом воды диспетчерский катер скрылся из виду, капитан сел к письменному столу. Стол был дубовый, такой же новый и свежий, как стены, потолок и всё в каюте и на палубе, что свидетельствовало о том, что судно только недавно сошло со стапелей судостроительного завода. Удобно расположившись, Орлов стал перечитывать рейсовое задание. Да, диспетчеры всё точно учли. На расчалку приходится терять не меньше четырнадцати часов. Тут не сэкономить.

Собственно, капитан уже давно решил провести огромный плот под мост без расчалки, и на судовом собрании команды уже обсуждался и был одобрен этот рискованный шаг.

Орлов прикидывал, сколько часов он сэкономит в фонд пятилетки. Четырнадцать часов у каждого моста! Таким образом за рейс до Астрахани можно сэкономить семьдесят часов, почти трое суток.

«Не плохо», — думал Орлов, откинувшись на спинку кресла и вытянув на столе руки. Взгляд его скользил по тихой, сверкающей солнечными бликами широкой и могучей реке, которая, как хорошо знал Орлов, таит в глубине мощное течение и коварные свалы воды.

Ширина плота, который был приготовлен для его парохода, достигала 98 метров, а ширина судового пролета моста была всего 110 метров. Ошибись он на два-три метра в заправке плота, и коварный свал воды потянет плот на устои моста, а тогда вместо плота — каша.

«Не следует ошибаться, — ответил сам себе Орлов, — и тогда ничего этого не будет». Его руки сжались в крепкие кулаки, лицо стало суровым, твердым.

Он постарался отряхнуть невольное, легкое сомнение, навеянное неведомо чем, — то ли рейсовым заданием, то ли свободным, беспечным смехом Байдина. Посмотрев на ручной хронометр, лежавший на столе, Орлов стал высчитывать, когда он подведет караван к мосту.

— В восемнадцать двадцать, — произнес он вслух. — Это хорошо. Будет еще светло.

Он встал и вышел на палубу. Легкий, свежий ветерок едва коснулся его лица. Орлов потянул ноздрями воздух и подставил под ветер щеку.

«К шести усилится», — подумал он о новом препятствии. Но в его душе уже не было ни тени сомнения.

Возле моста он приказал убавить ход и стал бросать в воду буйки, выкрашенные в белый и красный цвет. Течение относило их к правому устою моста. Орлов смотрел на буйки и на хронометр и определял силу и направление свального течения. Но ему показалось, что расчет его не точен, потому что пароход, хотя и медленно, шел в одну сторону, а буйки плыли в другую. Тогда он приказал спустить лодку, взял с собой двух матросов и велел им грести к мосту. Он стал снова бросать буйки, следя, как они отклонялись от судового хода, и что-то записывал в блокнот. Лодка подплыла почти к самому мосту. Часовой вскинул винтовку. Матросы испуганно крикнули:

— Товарищ капитан, солдат стреляет.

Орлов поднял глаза, увидел разгневанное лицо часового, добродушно улыбнулся ему и велел грести обратно к судну.

Взойдя на палубу и подняв лодку на шлюпбалки, Орлов приказал развить полный ход, а сам поглядел на барометр. Повидимому, к восемнадцати часам ветер усилится до четырех баллов и будет дуть в ту же сторону, куда сваливает течение.

Сделав все подсчеты и определив, как надо заправить плот, Орлов позвонил и сказал вахтенному матросу, чтобы вызвали первого штурмана.

В каюту постучали два раза отчетливо, сгибом пальца. Капитан по стуку узнал первого штурмана.

— Войдите.

Первый штурман, высокий и слегка сутулый малый, почтительно произнес, входя:

— Явился по вашему…

— Почитайте, — перебил его капитан и протянул бумагу со своими расчетами, — какие у вас есть замечания?

Пока штурман читал, Орлов пытливо смотрел на молодого человека. Верит он или нет в возможность такой проводки?

Орлов дал ему читать свои заметки не для того, чтобы проверить себя, а для того, чтобы убедить штурмана, что он спокойно идет и ведет команду на верное, правда, трудное, но вполне рассчитанное дело, а не намерен беспечно подвергать караван, какому-либо риску.

В это время пароход сделал поворот, и солнечный луч скользнул по лицу штурмана. Он зажмурился и опустил бумагу.

— Не согласны? Смело выкладывайте, начистоту.

— Все хорошо, Андрей Андреич, — с нескрываемым уважением сказал штурман.

— Тогда соберите команду и расскажите о расчете. Надо, чтобы все были убеждены. Через два тридцать забуксируем плот.

После ухода штурмана капитан вызвал к себе механика судна, уже седого старика с длинными белыми усами и бородкой.

— Садитесь, Николай Петрович, — сказал Орлов, почтительно подставляя стул. Он уважал своего механика, знатока дела и человека, умудренного большим житейским опытом.

— Прошу вас, Николай Петрович, самому стоять у поста управления, когда будем проходить под мост.

Эта просьба звучала приказом, и механик, конечно, понимал это. Он усмехнулся, обнажая наполовину беззубый рот.

— Всё же решились. Н-да…

Орлов серьезно и прямо смотрел в лицо механику.

— Осуждаете?

— Нет, Андрей Андреевич, просто дивлюсь. Пятьдесят лет работаю на реке, а не видел такого.

— И не увидите, потому что будете стоять в машине, — улыбнулся Орлов.

— И то правда, — рассмеялся старик. Потом добавил серьезно, с любовью: — Душа у вас орлиная, Экое выдумал, и страху нет! А меня озноб взял.

— Наговариваете на себя, Николай Петрович.

— Нет, батенька. Когда начинал работу, насмотрелся всякого народу. Хорошие были ребята, смелые судоходцы, а вот такие, как вы, только в наше, советское время…

— Ну, ну!.. Хотите курить? — сказал Орлов, вынимая из ящика стола коробку папирос. Сам он не курил, но для посетителей всегда имел папиросы.

Старик помял папиросу, закурил и с удовольствием затянулся; потом, выпустив дым, сказал:

— Я уже и сам решил у моста быть на месте и освободил вам еще двух ребят. Может, для аврала понадобятся. Отсечку дам большую, выжму из машины все.

— Спасибо, Николай Петрович.

Через два часа, точно по расчету капитана, пароход забуксировал на Дальным рейде плот, в котором было тридцать три тысячи кубометров леса, и вышел в рейс.

Почти вся команда была на палубе. Второй штурман Никитин поднимал вымпел и пока он оттягивал канат, матросы молча стояли вокруг. Потом сине-красный вымпел затрепетал на мачте.

— Наш стахановский рейс начался, — сказал кто-то, и ветер донес слова на мостик, где спокойно, положив руку на перила, стоял капитан.

«Хорошо, что так думают», — решил он.

Плот огромным темнокоричневым полем растянулся позади. Буксирные канаты, связывающие судно с плотом, казались тонкими черными нитями. На берегу несколько сплавщиков стояли неподвижно без шапок. Матросы, кочегары, масленщики — все, кто был на палубе, смотрели во все глаза на этот необычный плот.

Минута была торжественной. Все как бы застыли на месте. Даже шустрый юноша в погонах главстаршины — судовой радист Лёня, непоседа и насмешник, с живыми глазами и веснущатым носом, прижался к баку и с полуоткрытым ртом смотрел на плот.

На конце плота, у казенки, двигались фигуры людей, на далеком расстоянии казавшихся ненастоящими.

Капитан тоже смотрел на плот и находил, что он хорошо идет. Его любовь к расчетам, даже в эту торжественную минуту, не изменила ему. Орлов в уме прикинул, что если бы такую массу леса нужно было перевезти по железной дороге, то понадобилось бы не меньше трех тысяч вагонов и около тридцати паровозов. А тут ведет один пароход. Славный, могучий. Как он режет воду! Какой корпус! Да, он заслужил имя, которое носит!

Через какие-нибудь полчаса к виду необычного плота стали привыкать. Все разошлись по своим местам, и на палубе остались лишь вахтенные.

Прошло еще два часа. На судне было тихо. Солнце спускалось к закату и не так ярко палило. Ветерок давал себя чувствовать: то хлопал вымпелом, то посвистывал в вантах.

На небе куда-то спешили тучки, и вода уже не искрилась золотыми бликами, а подернулась мелкой рябью. Из-под гребных колес вырывались бурные пенистые валы и бежали назад, ударяясь о плот; брызги воды поднимались вверх и падали на бревна…

Орлов видел, что плот хорошо идет и поддается управлению. Ветер не действует на него.

— Так держать, — сказал он рулевому.

— Есть так держать.

Рулевой Костя Проскуряков, совсем еще молодой человек, вторую навигацию плавал с капитаном и так привязался к нему, что постоянно вертелся у него на глазах в надежде, что капитан поручит ему какое-нибудь дело или просто за чем-нибудь обратится к нему. Его так и тянуло к капитану. Теперь он с обожанием поглядывал на широкую спину Орлова, сидевшего у открытого окна штурвальной рубки.

А Орлов и не подозревал, что он служит предметом столь восторженного обожания, и спокойно изучал направление усиливающегося ветра.

Барометр падал. Орлов видел, что дело идет к шторму. До моста оставалось плыть не больше часа. Впереди уже виднелись, будто нарисованные тушью, тонкие, темные линии моста. Издали он казался хрупким, паутинообразным созданием, которое неминуемо должен разнести этот тяжелый, огромный караван. Ведь плот имеет под водой толщину в два метра плотно сбитых бревен, площадью почти в полквадратных километра.

Надо во что бы то ни стало проскочить мост до начала шторма, — решил Орлов.

Сила ветра уже доходила до четырех баллов. Дело осложнялось. К счастью, ветер дул в том же направлении, куда двигался плот. Орлов встал с табурета, спокойно отодвинул его в сторону, взглянул на машинный телеграф, на циферблате которого стрелка застыла в положении «самый полный», секунду подумал, затем позвонил в машинное отделение и приложил ухо к переговорной трубе. Когда до него донесся голос механика, он сказал в трубу:

— Николай Петрович, прошу, добавьте сколько можно.

Старому механику он всегда говорил «прошу» и это не мешало старику воспринимать «просьбу» капитана как самый строгий приказ.

— Есть самый полный, — услышал он в ответ. — Что — уже мост?

Орлов отнял ухо от переговорной трубы и приложил губы:

— Нет еще; осталось километров шесть.

Все движения капитана были спокойны, обдуманы и без малейших признаков нервозности.

Таким видела его команда, и таким был он на самом деле. Лишь строгое лицо его говорило о серьезности момента.

Уже часа два назад караван прошел расчалочный рейд. Там надо было поставить на якоря половину плота, потом спустить вторую половину под мост до нижнего рейда, а после этого вернуться за первой половиной.

Начальник рейда и рабочие ждали караван, и когда он прошел мимо, не останавливаясь, отчаянно замахали ему шапками. Какой-то мужчина побежал по берегу за пароходом. Начальник что-то кричал в рупор, но ветер уносил его слова и их нельзя было разобрать.

Орлов догадался и весело махал рукой, дескать, «всё в порядке».

Вероятно, с рейда по телефону сообщили в управление, но оттуда не было никаких радиограмм. Повидимому, на рейде испорчен телефон. Орлов сейчас подумал об этом с некоторым удовольствием: не будет радиограмм, на которые нужно отвечать и давать объяснения.

Орлов взглянул на мост и увидел, как по нему медленно двигался поезд, казавшийся маленьким, будто игрушечным.

— Пора, — подумал он и приказал матросу звать всех наверх.

Речники собрались на палубе — одни немного взволнованные предстоящим, другие сосредоточенные и спокойные, третьи нетерпеливые; всем, вероятно, казалось, что сейчас они совершат подвиг. Тут же стоял первый штурман, спокойный, как и сам капитан, но от напряжения сутулившийся больше обычного. Орлов внимательным взглядом обвел команду и сказал, просто, будто продолжал начатый разговор:

— А зачем волноваться? Не надо. Вот Иванову кажется, что он на штурм рейхстага идет. Так?

Иванов — молодой матрос, на фланельке которого была нашита ленточка медалей, полученных за взятие нескольких городов, в том числе и Берлина, действительно волновался и нервно теребил рукав соседа.

Орлов продолжал уже вполне серьезно:

— Риска нет, волноваться не надо. Наше речное дело всегда трудное, потому что мы имеем дело со стихией. Но мы ведь советские люди, чего ж нам бояться трудностей? Так я говорю? — обратился Орлов к пожилому второму помощнику, бывшему лоцману.

— Совершенно верно, Андрей Андреич! — ответил второй штурман.

— Ну вот, — продолжал Орлов, — мы хотим пройти без расчалки с большегрузным возом и пройдем, потому что можно пройти. Не ходили раньше? Что ж такого. Мы начнем, и другие пойдут. Нужен ли нам вспомогательный пароход? Тоже нет. Других провожают, а мы сами пройдем; а потом и другие откажутся от вспомогательных пароходов, и нашему государству будет большая выгода, а нам честь и слава, как пионерам этого дела. А от вас, товарищи, требуется только спокойствие, быстрое и точное исполнение моей команды. В успехе не сомневайтесь!

Орлов взглянул вдаль, не повышая голоса, скомандовал:

— По местам! — Повернулся и пошел к трапу, ведущему на мостик.

Топот ног расходившихся по местам людей гулко отдавался на железной палубе…

В это самое время радист Лёня, надев наушники, сидел в радиорубке и проклинал свою радиотехнику и всех управленческих радистов, выдумавших злокозненную сетку, из-за которой он лишился участия в проводке плота. Он прикован к столу и должен ждать, не вздумается ли кому-нибудь в управлении послать радиограмму «Генералу Ватутину». А рядом, на палубе, топчут чьи-то ноги и явно что-то происходит. От нетерпения у радиста Лёни нос покрылся маленькими капельками пота. Воображение его рисовало страшные картины столкновения плота с мостом, и он видел себя в роли героя, бросающегося на выручку. Он не представлял себе, в чем может заключаться спасение, что нужно будет сделать, потому что не признавался никому, даже себе, что впервые плавает на плотоводе.

Среди всех этих размышлений привычное ухо Лёни уловило в эфирном хаосе то, что касалось его.

— Говорит Ландога, говорит Ландога. «Генерал Ватутин», даю счет для настройки… один, два, три… пять… четыре, три… Даю счет для настройки…

Лёня встрепенулся, вытер рукавом пот с лица и закричал в микрофон:

— Я «Генерал Ватутин», слушаю вас…

Через две минуты он записывал:

«Почему не расчалились? Если решили без расчалки, высылаем два вспомогательных парохода. Сообщите, где находитесь. Диспетчер Байдин».

Пока капитан читал радиограмму, Лёня с капитанского мостика жадно оглядывал положение каравана. Его цепкий, быстрый взгляд успел заметить легкие барашки на волнах реки, катившихся к противоположному берегу; мост, теперь уже совсем близкий и казавшийся огромным, каменные устои, на которых сверкали зеленые огоньки; за мостом на берегу заводские трубы, из которых валил дым и, уносимый ветром, стлался над рекой, как черный шатер, затемняя солнце.

А пароход шел почти у самого берега. За ним тянулось огромное коричневое тело плота. Лёне показалось, что плот ни за что не пройдет в пролет, что он шире пролета. На палубе у «вожжевых» стояли матросы наготове, носовая лебедка шипела и травила правую «больную».

— Запиши, — проговорил капитан. — От вспомогательных пароходов отказываемся. Идем без расчалки. Успех обеспечен техническим расчетом и стахановской работой команды. Капитан «Генерала Ватутина» Орлов.

Лёня опустил карандаш и посмотрел в лицо капитана. Его широкий лоб, густые брови, глубоко сидящие глаза, — все крупные черты его лица дышали спокойствием и силой, и Лёне стало ясно, что если капитан захочет, то устои раздвинутся и пропустят плот. И уверенность его была так велика, что он неистово кричал в микрофон, вызывая радиостанцию управления, а потом сделал выговор управленческому радисту — «Вас, мол, не дозовешься» — и стал читать текст радиограммы так, точно это был не текст капитана, а его собственный:

«…стахановской работой команды всего судна. Умрем, но пройдём… Капитан Орлов».

А когда щелкнул аппарат, он спохватился, включил снова, крикнул «постойте», но было уже поздно. Управленческий радист не отвечал. Радиограмму, видимо, унесли.

На палубе в это время наступили самые трудные минуты. Действие ветра и свального течения начало заметно ощущаться: плот сносило к середине реки.

По расчету Орлова плот надо было прижать к левому берегу, чтобы пароходу можно было двигаться вперед и вести головную часть секционного плота; а когда пароход дойдет да моста, свал и ветер сдвинут хвостовую часть.

Орлов снял трубку телефона, связывающего пароход с плотом, и приказал отдать оба якоря и лоты. Тотчас на конце плота засуетились фигуры людей, и через пять минут телефонный звонок оповестил капитана, что лоты и якоря на дне. А еще через десять минут плот стал понемногу выправляться.

— Потравить правую «больную».

— Есть потравить…

Заработала лебедка, и стальной трос натянулся. Плот всё еще не выпрямлялся, а пролет приближался. На одну секунду у капитана мелькнула мысль: не опоздал ли он с заправкой, успеет ли выпрямиться плот.

Но расчет капитана был правильным. Ветер и свальное течение сталкивали на середину хвостовую часть плота. И это было во-время. Орлов потянул рычаг, и пронзительный свисток поплыл над рекой, извещая, что караван идет под мост. Пароход вошел в пролет. На палубу легли тени от ферм, и свет померк. Плот еще не вошел под мост, но вот голова его вползла, всего на расстоянии трех метров от левого устоя. Это было действительно страшное, захватывающее дух зрелище.

Леня, сеанс которого уже закончился, стоял на корме с полуоткрытым ртом и замирающим сердцем.

Сзади тянулся огромный плот, точно натянутое, прямоугольное поле. Шли так близко от устоя, что слышался плеск; воды о камень. Лёне казалось, что середина плота неминуемо наткнется на устой. Он оглянулся, хотел крикнуть.

Капитан стоял на мостике возле рубки и смотрел на хвост. Он что-то сказал рулевому и улыбнулся. И тяжесть спала с сердца Лёни. И только сейчас он увидел, как маленькие белые барашки наскакивали на плот и пенились, разбиваясь. Только теперь он почувствовал, ветер, отжимавший плот от берега. Пароход вышел из-под моста, и на палубе сразу стало светлее. Вышла и передняя часть плота, а позади еще тянулось длинное поле.

Навстречу каравану по реке быстро катился сплошной клубок пены. Капитан прищурил глаза.

— Никак «Стрела»? — удивился он.

Это, действительно, была «Стрела».

Когда Байдину в диспетчерской управления подали радиограмму с «Генерала Ватутина», он сначала обрадовался и проговорил вслух:

— Молодец Орлов! Настоящая морская душа.

Потом его смутили последние слова «…Умрем, но пройдем». Что это значило? Такая патетика вовсе не свойственна Орлову. Видимо, положение было серьезным.

Байдин приказал оператору связаться по радио с «Генералом Ватутиным», а сам пошел к главному диспетчеру Якову Чуднову, человеку очень спокойному и рассудительному, и показал ему радиограмму. Чуднов покрутил рыжеватый ус и сказал:

— Что ж, хорошо. Не придется срывать пароходы на помощь. Кабы все так!

— А не кажутся вам странными последние слова?

Чуднов еде раз прочел, покрутил правый ус, потом левый и сказал:

— Да, Орлов так не писал никогда. Что ж, выезжайте. Наверно, напутано в радиограмме.

И вот теперь Байдин мчался на своей «Стреле», зарывавшейся в воду и обдававшей его каскадом брызг. Он объехал вокруг плота и через соседний пролет спустился к борту «Генерала Ватутина». Когда мотор затих, хвост плота уже выходил из-под моста.

Пока матросы принимали чалку с подпрыгивающего на волнах катера, Орлов приказал плотовой команде поднять лоты и якоря. Затем позвонил в машину и сказал в переговорную трубу:

— Николай Петрович, мост пройден. Спасибо. Можно нормальную отсечку.

И он сошел вниз, уступив место старшему штурману. Встретив Байдина, Орлов выразил ему прежде всего сочувствие:

— Здорово промокли? Куда вы? Далеко?

Байдин покраснел, потому что ему сделалось неловко. Он видел, что на судне полное спокойствие. Мост пройден без расчалки и вспомогательных пароходов, и капитан об этом даже не вспоминает, будто это было простое дело. Зачем он приехал?

Но так как Байдин не умел лукавить и притворяться, то сказал прямо:

— К вам. Меня смутило вот это. — Он протянул скомканную бумажку. Капитан быстро пробежал ее глазами и, подняв голову, произнес в недоумении:

— Не понимаю. Я не писал последних слов. Вызовем радиста.

Байдин снова вспыхнул, но уже от радости. С его кителя падали капли воды и на полу вокруг ног образовалась лужица.

— Переоденьтесь, просушим ваш китель, — предложил Орлов.

Когда подходила «Стрела», Лёня забеспокоился и пошел в рубку, хотя время сеанса уже истекло. Сняв наушники, он стал слушать, делая вид, что сосредоточен. Но он слышал, что делалось на палубе и ждал, что вот-вот откроется дверь и к нему войдут капитан и диспетчер. Дверь, действительно, открылась; в нее заглянул матрос и сказал:

— К капитану.

Лёня положил наушники и с растерянным видом поплелся на палубу. В сущности, ведь вся команда так думала, и он ничего плохого не написал… И эта мысль его подбодрила и даже придала смелости. Он решительно открыл дверь капитанской каюты и бойко отрапортовал:

— Явился по вашему приказанию…

Орлов протянул ему радиограмму.

— Как это произошло?

Лёня с недоумением читал ее, точно впервые видел эти слова, дерзко поднял голову, чтобы солгать… и закрыл рот.

Капитан смотрел ему прямо в лицо и весь лёнин апломб мигом улетучился. Он опустил голову и молчал, Молчал и капитан.

— Вся команда так думала, — произнес немного погодя Лёня.

— Где мой текст?

Байдин, внимательно следивший за этой сценой, добродушно улыбнулся. Он с первой минуты понял, что это сам радист решил «умереть или провести плот».

Орлов молчал. Лёня не смел поднять головы.

— Впредь не ошибайтесь, — сказал, наконец, капитан спокойно, не повышая голоса.

Лёня кивнул и, получив разрешение, вышел, прошмыгнув в радиорубку, затянул шторкой окно и опустился на диван. Он с обожанием думал о капитане и мечтал, что когда-нибудь капитан испытает его в большом деле…

— Ну, я поеду, — сказал Байдин. — Теперь с нормальным возом постесняются требовать вспомогательный пароход…

Орлов кивнул:

— А ведь прав этот парень, — сказал он. — Вся команда была уверена, что можно итти так. Согласись теперь я на наши вспомогательные толкачи, команда сочла бы меня трусом и извозчиком. Можно и нужно отказаться раз и навсегда от вспомогательных.

— Вы пройдете под мост без вспомогательного. Уже прошли. А другие?

— Научим и других, — ответил Орлов. — Вспомогательный пароход для плотокаравана — это скорей психологическая помощь. Кто-то, мол, помогает: не так страшно. Не сочтите это парадоксом, но вспомогательный пароход приносит только вред. Мой плот растянулся на полкилометра, а пароход носом нажимает в одну точку плота, давит, отталкивая. Плот деформируется, разрушается бортовая ошлаговка. Это не на железной дороге, где двойная тяга помогает преодолеть подъем. Здесь достаточно мощности моего парохода… И всё дело в умении справиться со свалами точной заправкой. Вам не приходилось видеть, как из-за неправильной заправки течение сваливает плот вместе с двумя вспомогательными пароходами? Э, да что говорить… В пароходстве на каждом совещании толкуют, что тяги нехватает, а на каждом перекате ставят вспомогательный пароход. Это расточительство; моя команда и я не хотим участвовать в этом расточительстве. Надо умело использовать тормозное и становое железо. Это дешевле вспомогательного парохода и, поверьте, надежнее!

Байдин минуту молча жал руку капитану и с удовольствием думал: «Вот это человек, вот это человек! Какой моряк из него бы вышел!»

Потом Байдин улыбнулся, и на щеках у него появились две морщинки.

— В течение суток у вас экономия четырнадцать часов. Если так дальше будет…

— То пятилетку в три с половиной, — закончил Орлов, улыбнулся, и лицо его стало добрым-добрым.

Когда диспетчер садился на катер, ветер внезапно стал утихать, барашки набегали реже, небо очистилось от туч, и последние лучи заходящего солнца золотили воду у берегов.

— Счастливого плавания! — крикнул Байдин.