Река течет через город. Американский рейс

1

Из полицейского участка позвонили утром, сразу же, как только я пришел к себе на фабрику: мне посоветовали держаться от фабрики подальше, если не хочу оказаться у них; повестку вот-вот привезут. Я поблагодарил. Раймо был в ткацком цехе, следил за работой. Я сходил туда и сказал, что лавочка теперь полностью в его распоряжении. Ни с кем из рабочих прощаться не стал. Все, что мне требовалось забрать отсюда с собой, было уже упаковано, а сама фабрика еще с прошлого года переведена на имя Раймо, моего племянника.

Вещей было немного, я взял их и вышел. Весь двор утопал в слякоти и грязи, был конец апреля, и солнце растопило снег и лед на дворе и у стен фабрики. Пока я шел через двор к машине, почувствовал, как греет солнце, но не мог остановиться, понаслаждаться этим теплом.

Судебные чиновники с повесткой наверняка направятся из полицейского участка к фабрике по главной дороге, поэтому я свернул и поехал домой той дорогой, что шла за рекой. Когда открылись поля, перед железнодорожной насыпью, я остановил машину, взял с заднего сиденья атташе-кейс и спрятал его в багажник под ковры, вытканные на моей фабрике. Затем повел машину к дому. Кайсу хозяйничала на кухне, и я, вбежав со двора, распахнул двери. Сказал, что теперь мне пора сматываться, а ей придется приехать в Сейнайоки, как только сможет. Кайсу ни о чем не стала расспрашивать, все и без того было обсуждено нами раньше не один раз. Я взял из ящика комода банковские документы и чековые книжки и вышел.

Выруливая со двора на дорогу, я увидел, что по другому берегу к мосту едет с фабрики полицейская машина. Не знаю, заметили чиновники меня или нет. Дожидаться их я не стал.

Тайсто в его мебельной мастерской не оказалось, рабочие сказали, что он еще на верхнем этаже — спит. Тайсто лежал наверху в дальней комнате полностью одетый. Когда я потряс его, он проснулся и, услыхав от меня, что уже едут, чтобы вручить ему повестку, принялся собирать вещи. Вещей ему с собой требовалось немного — холостяк. Спустившись на первый этаж, он выплатил рабочим последнее жалованье, сказал, что их столярничанье в этой мастерской кончилось. На мой вопрос о складе Тайсто ответил, что успел на прошлой неделе продать все юрваласцу[41] — готовую мебель, заготовки и доски, теперь юрваласцы могут увезти свое имущество когда хотят, если, конечно, полиция им это позволит. Столяры много не разговаривали, взяли деньги, которые Тайсто отсчитал заранее, и ушли. Тайсто запер дверь мастерской на замок, закинул ключ в сугроб в глубину одичавшего сада. Мы пошли к моей машине и, миновав деревню, в которой была приходская церковь, поехали по новому Лапуаскому шоссе на Сейнайоки.

2

В Сейнайоки я поставил машину на стоянку у вокзала и отправился обходить банки. Снял со счетов все. Деньги лежали в разных банках по всей стране, так что банковским служащим потребовалось часа два, чтобы дозвониться. Тайсто обошел свои банки и тоже снял деньги со счетов. Знакомых в Сейнайоки я не встретил, да у меня их тут почти и не было; какие-то бывшие невесты, с которыми я теперь не имел никаких дел. В гостиницу «Аапо» Тайсто пришел раньше меня. И успел снять для нас номер. Я полагал, что у нас нет времени ночевать здесь. Тайсто сказал, что сидеть в гостиничном ресторане, имея при себе более полумиллиона финских марок, он не осмелится. У меня в кейсе тоже была сумма немаленькая. Мы пошли в номер ждать Кайсу.

Я раздумывал, можно ли оставить Тайсто в номере с обоими кейсами, полными денег, а самому пойти вниз ждать Кайсу, в ресторане, но не решился на это. Позвонил домой, Кайсу уже уехала или не брала трубку. Позвонил брату, там трубку взяла мать. Я сказал, что мне теперь придется уехать, попросил, чтобы брательник помог Раймо, если у того возникнут трудности с полицией после моего отъезда. Мать сперва запричитала, но затем принялась рассуждать, как теперь было бы лучше вести дела. Я пообещал позвонить с дороги, велел им ждать у телефона. Мать беспокоилась о Кайсу, ведь ей через несколько месяцев рожать. Я сказал, что мы едем не тюремным вагоном и не в Сибирь, а современным, вполне комфортабельным транспортом и совсем в другую сторону. Мать велела мне прислать Кайсу домой, когда придет время. Она сказала словами из Евангелия о рождестве, это почему-то запомнилось. Она считала, что финские родильные дома надежнее зарубежных и гораздо лучше их; кроме всего прочего, Кайсу на родине была бы среди своих, в надежных руках. Кайсу всегда нравилась моей матери. А я сказал, что ребенку лучше было бы родиться в Америке, — так он стал бы американским гражданином, и от этого гражданства ему впоследствии могла бы быть польза, например, никогда не требовалось бы заботиться о визе и разрешении на проживание в США, получение которых для Кайсу, меня и Тайсто Матсомпи представляло сейчас проблему. Мать спросила, далеко ли мы забрались, я сказал, что мы в Лулео. Она удивилась, как это мы успели уже уехать за границу. Я сказал, что с аэродрома в Сейнайоки мы улетели на частном самолете.

Тайсто лежал на кровати, слушал мой телефонный разговор, покуривал и посмеивался. Ему отъезд не казался досадным. Он занимался мастерскими уже второй десяток лет, сумел спалить свою первую мастерскую со складом и бухгалтерией и получить полную страховку, хотя пожарные рассказывали позже по деревне, что, когда они прибыли на пожар, даже сугробы горели в нескольких метрах -от стен мастерской. Вскоре после этого пожара Тайсто быстро наладил новую мастерскую, взял на работу старых мастеров и продавцов, колесивших по стране, по за пять лет опять привел свою бухгалтерию в такой беспорядок, а за последние два года умудрился получить такие большие оценочные налоги[42], что ему не захотелось убеждать суд под присягой в правильности своего бухгалтерского учета, а в случайность нового пожара чиновники страховой компании уже не поверили бы, хотя и нынешняя мастерская была в старом деревянном доме, где когда угодно мог заняться пожар от электропроводки или могла вспыхнуть древесная пыль от тех окурков, которые столяры, сам Тайсто и посетители небрежно затаптывали на полу.

Сказав матери, что еще созвонимся, я повесил трубку.

Я спросил Тайсто, не огорчен ли он тем, что, может быть, придется навсегда покинуть родину: ее материнское лицо нам теперь долго не улыбнется. Тайсто верил, что справится где угодно, даже между молотом и наковальней. Он вспомнил, бабушка рассказывала, как весело было в Америке в двадцатые годы, когда она служила в Торонто прислугой у миллионера, уже сам отъезд в Америку был веселым. В порту Ханко отъезжающие танцевали на причале перед отплытием, и бабушка помнила, что также танцевали в Хилле, куда судно пришло из Ханко, и еще в Ливерпуле, где ожидали отплытия парохода американской трансатлантической компании. Желание танцевать пропало лишь в Атлантике, когда океан начал показывать свою силу и пассажиры третьего класса заблевали полтрюма, но Тайсто сказал, что нас в нашем путешествии морская болезнь не замучает и не отобьет охоту танцевать. Он вскочил с кровати и принялся отбивать чечетку, затем открыл кейс, взял оттуда пачку сотенных и сунул в нагрудный карман куртки. Он сказал, что мы можем пойти вниз, в ресторан, и принять для бодрости несколько рюмочек, прежде чем мы окончательно оставим город Сейнайоки его жителям. Я ответил, что мне сегодня предстоит вести машину и иметь неприятности с дорожной полицией не хочется. Тайсто знал, что на Американском континенте любой может вести машину, даже будучи в легком подпитии, поскольку там все законы помягче и обеспечивают каждому гражданскую свободу. Он пообещал снять туфли, как только судно отойдет от финского берега, и стряхнуть с них все пылинки Старого Света до единой, подобно тому как поступили святые апостолы в одной из библейских легенд.

Я прилег на кровать и велел Тайсто прекратить скакать и стучать ногами об пол, пока служащие гостиницы не явились проверять, что за люди расшумелись в номере. Тайсто сказал, что он казацкого рода, мол, в тысяча восьмисотых годах в доме его предков были на постое казаки, посланные русским царем усмирять Южную Похьянмаа, и в роду существовало такое предание, будто какому-то из парней с Дона удалось плеснуть в кровь предков Тайсто кофейную чашку крови степных народов. Эта кровь в жилах Тайсто заставляла его двигаться быстрее, чем двигаются обычные финны — хямялайсцы и другие. Эта кровь придавала его действиям прямолинейность, которой нет у мужчин других финских племен.

О своей казацкой крови Тайсто говорил и раньше, так что ничего нового в этом для меня не было; несколько лет назад, после тяжелой автомобильной аварии, он попал в Сейнайоки в Окружную больницу, где ему вкатили литра два консервированной крови, которая, как он считал, разжижила его, казацкую. За последнее столетие от чашки, плеснутой в кровь его рода, у него осталось едва ли несколько капель. Через столько-то поколений. Я напомнил о заправке, произведенной в Окружной больнице, он объяснил, что казацкая кровь уже в последнем столетии изменила черты характера его прадеда и деда, которые затем достались ему по наследству. На эти особенности уже не могла повлиять бог весть чья кровяная плазма, которую влили тогда, когда он три дня лежал без сознания в реанимации. Он сказал, что хотел лишь между прочим вспомнить о радости своей бабушки, отправлявшейся в Канаду, о танцах в Хилле, поскольку и мы теперь оставляем Старый Свет. Я сказал, что слышал тоже кое-какие рассказы, например, о мужчине, которому при отъезде было не до танцев, ибо отъезд был для него вынужденным. Тайсто заметил, что зануду, способного испортить радость путешествия, можно встретить в любой компании.

Я встал с постели, взял кейс и сказал, что пойду на нижний этаж, в ресторан. Тайсто решил пойти со мной. Я заставил его поклясться, что он ни рюмки не выпьет, пока мы не покинем пределы Финляндии, нам сейчас не до того, чтобы пьянствовать. Тайсто тоже захватил свой кейс, и мы спустились в ресторан. Кайсу уже ждала нас в глубине зала. Я пошел расплатиться за номер, сказал кассирше, что мы вынуждены внезапно уехать, дела, мол, требуют. С нас не взяли денег кроме как за телефонный разговор. От Кайсу мы узнали, что полицейские приезжали к нам домой, но она отказалась принять повестку. Сказала полицейским, что я поехал продавать половики в Рованиеми и вернусь через неделю. Полицейским пришлось этим удовольствоваться. Сразу же, как только они уехали, Кайсу вызвала по телефону такси и поехала в Сейнайоки. Это заставило меня призадуматься. Таксист спросил Кайсу, неужто у нее осложнения с беременностью, поскольку Кайсу, выезжая из дому, дала ему адрес больницы, но услыхал в ответ, что она не хотела бы обсуждать такие вещи с совершенно посторонним мужчиной. В больнице Кайсу попросила вызвать ей другую машину и на ней доехала до вокзала.

Мы отправились на вокзал и взяли в камере хранения два плотно набитых чемодана. Я нес их к машине чертыхаясь, спросил, уж не попыталась ли Кайсу запихнуть в эти чемоданы все свое земное достояние; она сказала, что не решилась оставить детские вещи, которые и ее мать, и моя, и другие родственницы вышивали всю зиму; кто знает, какие детские вещи удастся купить в Америке, может, только синтетические, которые, чего доброго, еще вызовут у ребеночка аллергию. А все детское приданое, взятое ею с собой, — чистый хлопок и шерсть. Тайсто сказал, что в Америке простираются, глазом не охватишь, хлопковые поля, так что хлопка хватило бы и для нашего ребеночка, а шерстяную одежду никто во Флориде носить не в состоянии, и хотя наперед неизвестно, сколь чувствительным к холоду будет наш малыш, но во Флориде он наверняка согрелся бы и без шерстяной лыжной шапочки.

Что Кайсу ждет ребенка, было хорошо видно, и она ходила уже вперевалочку, как все беременные в таком положении. Я знал, что ей нелегко было уехать, впрочем, ей и не обязательно было ехать со мной, в ее-то счетах никаких неясностей не было. Но я все же был рад, что она уезжает со мной. Один из чемоданов я дал понести Тайсто, другой нес сам в левой руке, а правой взял Кайсу под ручку. Так мы и шли до нашей машины, оставленной на стоянке возле здания вокзала, мимо такси, и припаркованных автомобилей, и суетившихся людей. Никого из них я не рассматривал внимательно.

Чемоданы положили в машину. Тайсто сел сзади, и мы покатили по Каскиненскому шоссе к морю.

3

Я гнал. Мимо перелесков — сто пятьдесят, а через деревни — как осмеливался: нам требовалось успеть к вечеру в Турку, продать там машину и купить билеты на судно, идущее в Швецию. Не доезжая до Пори нас остановила полиция: на этом участке дороги скорость была ограничена до ста километров, я же гнал сто сорок. Я подумал: вот и закончилось наше путешествие. Полицейские с удовольствием отобрали бы у меня водительские права и посадили бы нас в автобус здесь, на остановке, откуда они охотились с помощью специального устройства за превышающими скорость. Они спросили, куда это мы так спешим, я сказал, что скорость повысилась как-то незаметно, поскольку, ведя машину, я пел и, воодушевленный пением, непроизвольно нажимал ногой на педаль газа. Полицейские спросили, что я пел. Сказал, что «Ваасаский марш». Они заставили меня подуть в дозиметр, но алкоголя не обнаружилось. Справившись о моих доходах, полицейские выписали квитанцию на штраф. Когда они вызвали центр и, передав сведения о личности, указанные в моих водительских правах, стали ждать, найдутся ли в ЭВМ данные о совершенных мною преступлениях, я испугался, а вдруг уже успели зарегистрировать иск в уездном суде, но, видимо, отметки об этом еще не оказалось. Я вылез из машины. Один из полицейских снова подошел к нам, проверил шины, измерил их изношенность и затем велел мне открыть багажник. Я открыл, полицейский осмотрел вещи, поворачивая их. Кейсы — мой и Тайсто — стояли оба в багажнике по сторонам, но полицейский не потребовал, чтобы я открыл их. Денег там было больше миллиона финских марок. Полицейский захлопнул багажник и велел мне ехать. И приказал воздерживаться от пения за рулем, раз из-за этого я забываю, какие ограничения скорости введены на финских дорогах.

Я сел в машину и тронулся в путь. Видел, что Кайсу с испугу лишилась дара речи, да и Тайсто долго не мог вымолвить ни слова. Не останавливая машины, я вынул квитанцию из синтетической папочки, разорвал ее и выкинул за окошко. Считал, что минет срок давности, прежде чем смогу уплатить штраф. Проехали Рауму, и только тогда нас стал разбирать смех, когда я рассказал, как полицейский поворачивал кейсы, в которых денег было больше, чем ему когда-либо могло присниться; у него буквально в руках была возможность для таких действий, за которые, пожалуй, дали бы медаль «Лучший полицейский года» и почетную грамоту, но он был так сосредоточен на расследовании превышения скорости, что позволил удаче проехать мимо.

Тайсто принялся вспоминать, как однажды, несколько лет назад, мы встретились с ним в Рауме, в гостинице «Кумулус», в сауне, в компании коммивояжеров, тогда мы оба кружили по уезду Сатакунта, продавая свои товары, и у обоих уже в понедельник к вечеру были заключены кое-какие сделки. Но я не дал ему долго вспоминать о той встрече. Мы тогда, в понедельник вечером, на радостях так надрались в гостиничном ресторане, что вся неделя и прошла в Рауме: ни один из нас не смог сесть за руль раньше пятницы. Об этой неделе я потом так и не успел рассказать Кайсу ничего, кроме того, что торговля шла плохо, жители Сатакунты — скупердяи и эгоисты, которые скорее купят половик в супермаркете или в магазине «Товары почтой»[43], чем у честного торговца-северянина, стучавшегося в одну дверь за другой.

Я спросил, получил ли Тайсто когда-нибудь деньги у тех продавцов, которые, как я знал, были должны ему десятки тысяч. Тайсто сказал, что наследство с них останется невзысканным. Продавцы Тайсто видели, как он вел дела с чиновниками, и принялись обворовывать его, продавать, не внося сделки в счета, брать товары со склада без разрешения и оформления, нарушая правила учета, а Тайсто не мог обратиться в полицию с просьбой о расследовании. У Тайсто были большие недоразумения с продавцами и торговцами, некоторые из них были грубиянами, пьянствовали, дрались в поездах и обжуливали людей, чтобы просто позабавиться, поэтому были такие губернии, куда им по многу лет даже соваться стало опасно.

Случилось несколько раз, что и мои коммивояжеры тоже принимали заказы на ковры и половики у отдельных лиц или у фирм и брали деньги вперед, а затем получали под эти заказы товары с фабрики, но продавали их еще раз кому-то другому, кладя деньги в свой карман, и выяснять отношения с этими клиентами приходилось потом мне. Но таким играм пришел конец, когда мы с Раймо отделали как следует двоих, заставив их усвоить и хорошие манеры торговли и требования, предъявляемые к ним, как к людям фирмы половиков. Коммивояжеры Тайсто однажды продали где-то в Саво, в только что выстроенный особнячок, полную обстановку — стулья, и столы, и кровати, и комоды, привезли эту мебель в дом, потом подождали, пока все семейство ушло куда-то в гости, вытащили всю мебель из дома, отвезли ее в одну из соседних волостей и продали там снова. Эта проделка сошла им с рук, мебель ведь была совершенно новой, без царапин, и продавцы утверждали, что привезли ее в другую волость прямо из мастерской Тайсто; однако полицейские все же сильно напугали Тайсто, явившись расспрашивать об этом деле.

Кайсу попросила, чтобы я больше не гнал так, ведь следующий полицейский патруль, который пас остановит, может уже получить сведения об иске. Я утверждал, что в этой стране не станут из-за повестки в суд сразу объявлять розыск. На это Кайсу ничего не сказала.

Тайсто вспомнил о двух продавцах, которые несколько недель тому назад поехали в губернию Кески-Суоми продавать мебель, но уже в Кююярве поссорились с какими-то людьми, сидевшими в баре станции обслуживания; один из продавцов так отделал кююярвесца, что у того вытек глаз на щеку, и продавцам «Матсомпи мебель К°» пришлось молниеносно покинуть Кююярви. Они подались в Саариярви и стали там, на станции обслуживания, заправлять грузовик дизельным топливом, но увидели человека, с которым года два назад дрались в Куопио и потерпели жуткое поражение, они тут же напали на него, теперь вдвоем, и свалили на землю, один из продавцов бил мужчину по голове тяжелым голландским сабо так, что от каждого удара у того закатывались глаза, только белки сверкали, а второй продавец сорвал со стены баллон со сжатым воздухом для накачки шин и ударил им куопиосца, после чего тот потерял сознание. Продавцы Тайсто тут же рванули в Ювяскюля, поскольку имели основания полагать, что ленсманы по меньшей мере двух волостей захотят срочно повидаться с ними. В Ювяскюля они принялись надираться в гостиничном номере, но ночью у них кончилась водка, и один из них отправился на поиски какой-нибудь выпивки[44]. Он забрался в склад одного из супермаркетов через люк в крыше, ему пришлось прыгнуть на цементный пол с высоты четырнадцати метров, но — пьяницам всегда везет! — он даже не повредился и утром был найден спящим в складе среди пустых бутылок из-под пива. Газета «Кескисуомалайнен»[45] подала новость под крупным заголовком: «Человек — летучая мышь напал на пивной склад».

Кайсу вдруг залилась слезами. Она, мол, не для того спешила, даже не успела попрощаться с матерью и отцом, чтобы теперь сидеть в машине и слушать жуткие истории о драках и пьяных глупостях. Она представляла себе наш брак иным, когда в церкви позволила надеть себе кольцо на безымянный палец.

Я велел Тайсто кончить рассказывать о приключениях продавцов, его продавцы и без того знамениты. Пообещал, что Кайсу сможет из Турку позвонить домой и рассказать, куда мы едем и почему. Но я запретил ей вдаваться с родителями в подробности и говорить об иске, хотя тесть и теща спрашивали у меня всю зиму, как я намерен разобраться с налогами, причитающимися с моих официальных доходов, указанных в общедоступном ежегодном налоговом календаре-справочнике, который ротари продают, чтобы финансировать свою благотворительную деятельность и иметь капитал для праздников с выпивкой. Я тогда объяснял, что опротестовал начисленные налоги и надеюсь на перемены к лучшему. Тесть и теща этим удовлетворились.

Я и сам верил в свой протест, по меньшей мере надеялся на изменения в этом деле, но после получения отрицательного ответа и допроса, произведенного полицейскими, всерьез испугался, что настанет день, когда начнут проверять бухгалтерию, передадут дело в уездный суд и принудят выплатить все; тогда я постарался обеспечить свой тыл, перевел имущество на другое имя, выписался из подушных списков волости и обзавелся паспортом.

До Турку было уже недалеко, когда Тайсто обнаружил в кармане куртки еще чек на восемьдесят тысяч марок, который он забыл обменять в Сейнайоки на деньги. Он стал упрашивать меня гнать так, чтобы быть в Турку до закрытия банков. И я гнал как мог.

4

В Турку нам пришлось пойти в первый же попавшийся банк на окраине города, поскольку было уже так поздно, что банки начали закрываться. В том банке не нашлось восьмидесяти тысяч наличными, которые требовались Тайсто, тогда из глубины конторы вызвали заведующего, он позвонил в центральную городскую контору и сказал нам, что оттуда сейчас же привезут деньги. Он также позвонил в тот банк, чек которого предъявил Тайсто, и удостоверился, что чек имеет покрытие. Мы с Кайсу вышли из банка и сели в машину. С Тайсто я условился, что в крайнем случае уедем в порт без него и увезем его кейс с деньгами в Швецию, если большая сумма требующейся наличности вызовет у сотрудников банка подозрения и они позвонят в полицию.

Примерно в половине пятого Тайсто все-таки пришел, получив деньги. Его выпустили из задней двери, так как банк уже закрылся, и мы заметили его, лишь когда он щелкнул по багажной решетке на крыше машины.

Поехали дальше. За вокзалом я знал автомагазин, куда намеревался теперь сбыть свою телегу. Отвезя Тайсто и Кайсу на пристань, поручил им купить билеты. Кайсу не хотела брать кейс, полный денег, и я взял его с собой. Был прекрасный вечер. Помню точно, что, когда ехал с пристани обратно в город, даже Турку показался мне красивым городом. Так было, пожалуй, потому что я знал: покидаю родину надолго, поэтому все вокруг выглядело красивым — слякотные и грязные обочины, песок и мусор улиц, голые запыленные деревья и грязная вода реки.

Въезжая во двор автомагазина, увидел его хозяина, как раз входившего в деревянный сарай, где размещалась контора. Я познакомился с ним в одной из торговых поездок, мы несколько раз оказывались в одних и тех же гостиницах и гостиничных барах. Я гуднул, посигналил фарами и помахал рукой в открытое окошко. Он повернулся, узнал меня и, пока я вылезал из машины, пошел ко мне, чтобы пожать руку.

Я сказал, что приехал продать ему свою машину, если он сможет расплатиться наличными. У меня, мол, наклевывается большая сделка, для которой срочно нужна наличность. Он обошел вокруг моего автомобиля, проверил амортизацию, постучал ногами по шинам. Я заверил, что машина принадлежит мне, что она была бы в наичистейшем порядке, если бы мне не пришлось ехать на ней из Сейнайоки по грязным шоссе, а времени помыть и надраить ее для показа ему у меня не было. Торговец сказал, что ему не привыкать оценивать машины и после езды в слякоть, он, дескать, не барышня из банковской конторы, покупающая себе первую «япошку».

Я не очень вникал в его стрекочущий туркуский говор, следовало торопиться, спросил, сколько он заплатит. Он посулил шестьдесят тысяч, я ругнулся, ибо был уверен, что выручу за нее все восемьдесят. Он стал вспоминать, как уютно мы сидели в сауне гостиницы в Тампере и беседовали. Я сказал, что воспоминаний на сей раз достаточно, и запросил семьдесят пять. Он засмеялся так же стрекочуще, как и говорил. Я спросил, что его рассмешило. Он утверждал, что жизнь веселая, особенно если ликвидов достаточно на все, что хочется делать, если, например, никогда не возникает необходимости продавать собственность — движимость и недвижимость, а можно просто всегда доставать деньги из бумажника сколько требуется. Я согласился. Он показал мне на стоящие во дворе длинным рядом подержанные машины и спросил, как я думаю, сколько денег вложил он в эти машины. На взгляд тут было от ста до ста пятидесяти автомобилей общей стоимостью от двух до трех миллионов. Торговец рассказал, что как раз сейчас торговля подержанными машинами не идет, таким товаром на лето люди начинают обычно обзаводиться гораздо позже, а пока его двор полон денег, вложенных в имущество, не приносящее прибыли. Я спросил, согласен ли он дать мне за машину семьдесят тысяч. Он видел, что я спешу, поэтому сказал, что и шестьдесят-то многовато. Я заметил, что мы торгуемся довольно странно — обе стороны снижают цену. Он ответил, что в Турку есть и другие торговцы подержанными машинами и ничто не мешает мне попытать счастья у них, если я сомневаюсь в правильности его оценки.

Пришлось сказать, что еду в Америку и надо срочно отделаться от машины. Он сразу же спросил, была ли машина в числе описанного имущества. Я сказал, что никакой описи не было, и я имею право промотать хоть все имущество. Рассказал ему, как в последние годы шла торговля половиками и коврами и как налоговое ведомство упорно не обращало внимания на расходы, указываемые мною должным образом в декларациях, и исчисляло мою прибыль от продажи ковров и половиков, исходя из неверных данных, соответственно и налоги мне начислялись в последние три года на основании лишь предположений и столь тяжелой рукой, что для уплаты их не хватило бы денег всех ковроткацких фабрик Южной Похьянмаа, даже если все их кассы вытряхнуть в бездонный мешок налогового ведомства. Рассказал также, что никакие протесты и объяснения не изменили решения чиновников. Торговец машинами сказал, что всегда изумлялся, до чего доверчивыми бывают еще налоговые комиссии в некоторых волостях, в городах же ни о каком снисхождении и заикаться не стоит. Я сказал, что паром на Стокгольм скоро уходит; если он не назначит какую-то разумную цену, то пусть машина постоит у него во дворе до завтра, а я позвоню племяннику, и он приедет забрать ее. На это я услыхал, что мы все же сторгуемся, если я не буду требовать неумеренную цену, ибо закон о торговле обязывает проявлять умеренность. Я спросил, каким было бы его последнее предложение. Он предложил шестьдесят пять тысяч, мы ударили по рукам и составили документ о сделке.

Я попросил торговца позвонить и вызвать мне такси, но он взялся отвезти меня на пристань в моей же машине, чтобы заодно испытать ее; одновременно он хотел убедиться, что я действительно покинул страну и не явлюсь завтра с отказом от сделки. Я сказал, что всегда был человеком слова, а он мне на это, что такие вот мужчины чаще других и сматываются за границу.

Торговец закрыл двери гаража, сходил, проверил дверки нескольких машин. Мы сели в бывшую мою машину. Пока ехали к пристани, торговец всю дорогу хаял мою машину, якобы слышал, что она издает какие-то лишние звуки, сомневался, сможет ли продать ее без основательного ремонта. Я сказал, что машина немецкая, работа качественная, а его замечания — чистое дерьмо. Он успокоил меня тем, что оплачивать все счета за ремонт машины придется теперь ему. Я устал от разговоров, сунул шестьдесят тысяч в кейс, а пять положил в бумажник. Торговец спросил, уж не собираюсь ли я пронести деньги через таможню в кейсе. Я не видел никаких препятствий этому. Он рассказал об инструкции Государственного банка Финляндии, согласно которой можно увозить без специального разрешения лишь пять тысяч марок, и если таможня вдруг проверит, то может увидеть, что денег у меня в кейсе несколько больше, чем разрешено инструкцией о вывозе валюты. Я спросил, уж не собирается ли он докладывать таможне или полиции. Что касается его, заверил торговец, то если я увез бы все имеющиеся в хождении купюры, он бы не огорчился.

На пристани я поблагодарил его за доставку и за покупку, и он укатил в город. Тайсто и Кайсу стояли возле морского вокзала, ожидая меня. С кейсом в руке я направился к ним и, подойдя, спросил, когда отходит судно и удалось ли им купить билеты.

5

Билеты они достали, но на судно, отходящее из Наантали, и теперь, услыхав, что машина продана, ужасались, как же мы доберемся туда из Турку. А я сказал, что для человека, у которого в мошне полно денег, добраться до Наантали не проблема. Это их успокоило. Я вошел в морвокзал и попросил там служащего заказать мне такси. На улице, взглянув на билеты, увидел, что судно отходит лишь в десять часов вечера. Кайсу жаловалась, что после утреннего кофе у нее и маковой росинки во рту не было. Я-то за весь день даже и подумать о еде не успел, только теперь заметил, какой я голодный, и спросил у таксиста, когда уже сидели в машине: знает ли он в Наантали место, где можно было бы поесть и посидеть до отхода судна. Он отвез нас к какому-то ресторану рядом с церковью. Тайсто расплатился за такси. В ресторане были корабельные снасти, канаты и картинки с кораблями на стенах, пахло смолой и лодкой. Я не отдал свой кейс швейцару, хотя он и пытался взять его у меня в гардеробе, и Тайсто тоже не отдал. Метрдотель отвел нас за стол возле двери в кухню. Когда он ушел, оставив нас изучать меню, Тайсто попытался сказать что-то о деньгах, но я запретил ему в таком месте говорить об этом. Я не решался выпить даже пива и не дал сделать это Тайсто. Заказали еду, поужинали, уходить не торопились, ожидая посадки на судно. Нам особенно не о чем было разговаривать. После девяти мы поднялись, попросили швейцара вызвать нам такси и поехали на пристань.

Мы сильно тревожились, как пройдет посадка, но команда не обратила на нас особого внимания. Тайсто и Кайсу купили нам билеты в каюты первого класса, у Тайсто была каюта на одного. Нам показали, как пройти на нужную нам палубу и дальше в наши каюты по правому борту. Войдя в каюту, Кайсу сразу легла на нижнюю койку, а я опустил верхнюю в ночное положение. Сел к окну и стал глядеть в иллюминатор: в черной воде покачивались льдины и отражались огни фонарей на причале. Я сказал, что прямо напротив окна находится летняя резиденция президента — по другую сторону пролива, но Кайсу это не заинтересовало. Опа заплакала и успокоилась лишь тогда, когда к нам в каюту пришел Тайсто, открыл свой кейс и стал пересчитывать деньги. Кайсу сказала, что забыла позвонить из Турку домашним. Я пообещал, что она еще позвонит, и не раз, из Стокгольма, прежде чем сядет в самолет, летящий в Америку. Нам с Тайсто представлялось, что в Штатах не меняют финские марки на доллары и следует уже в Стокгольме обменять на подходящую валюту все те деньги, которые были у нас с собой, но в шведских банках можно обменять за раз только сумму, соответствующую восьми тысячам шведских крон, так что придется побегать по банкам, пока обменяем все наши финские марки. Потом, в конце концов, оказалось, что наше представление было совершенно неверным, в американских банках финская валюта котируется не хуже всякой другой, но отсутствие этой информации доставило нам с Тайсто в Стокгольме массу хлопот.

Перестав считать деньги, Тайсто стал рассказывать, как он в шестидесятых годах уехал в Швецию на заработки, у них была компания — трое парней, и отъезд получился несколько более бурным, чем сейчас, хотя тогда денег в кармане было в обрез, марок хватило только на то, чтобы надраться в баре на судне и затем купить в Швеции билеты до Фалуна; в Стора Коппберге на бумажной фабрике они потом пять лет изготовляли шведам бумагу так, что шведы наверняка не могли сказать ничего плохого о финских парнях того времени; жили в бараках и экономили деньги. С деньгами Тайсто вернулся в Финляндию в начале семидесятых и основал первую свою мебельную мастерскую, другие парни подались на норвежские нефтяные платформы, где в карман работящего мужчины текло денег больше, чем в шведской деревоперерабатывающей промышленности, и жизнь была более свободной, а работа сдельной. Тайсто помнил все-таки, что деньги текли и из карманов парней в кабаках Ставангера и в более далеких местах, и, встречая старых друзей во время их летних приездов в отпуск, он не жалел о возвращении в Финляндию, так было до сих пор, но не теперь, когда отношения с финскими чиновниками вынуждали его опять покинуть родину и уехать дальше, чем в шестидесятых годах, да еще с волчьим паспортом.

Страх все еще не оставлял нас, и мы не решались выходить из каюты. Кайсу улеглась спать. Тайсто пытался было рассмешить ее разными историями, но не смог. Он рассказывал о каком-то погребальных дел мастере, который силен был пить и на пьяную голову не помнил, что делал: однажды родственники усопшего хотели в кладбищенской капелле открыть гроб и в последний раз взглянуть на покойника перед тем, как опустить его в могилу, и когда этот гроб открыли, увидели, что он пуст. Похоронщик принялся вспоминать, где он мог с пьяных глаз забыть труп, пошел искать его и нашел у себя в гараже. Однажды Тайсто сам был свидетелем того, как этот похоронщик, приехав к соседям, чтобы увезти покойника, завернул труп на пустых клубничных грядках во дворе в синтетическую пленку и отнес рулон в машину; позже, в тот же день, Тайсто видел, как похоронщик вез труп через деревню, где была церковь, на ручной тележке; обычно он, надеясь, что полицейские не остановят машину с покойником, ездил пьяным, но в тот раз был под таким градусом, что не смог даже завести машину; труп на тележке был голым, пленка куда-то подевалась.

Кайсу отвернулась лицом к стене, рассказы Тайсто ее не интересовали, хотя его самого они сильно смешили. Он рассказал, как тот же самый перевозчик трупов однажды в февральский морозный день должен был поехать из морга больницы с людьми, провожавшими покойника в церковь, но мороз был такой сильный, что машина никак не заводилась, похоронщик был вынужден попросить провожатых подтолкнуть машину с покойником; так и толкали через всю деревню до самой церкви.

Кайсу ничего не говорила. Я спросил, сам ли Тайсто организовал пожар в своей первой мастерской и правда ли, что пожарные не смогли загасить даже снежные сугробы. Тайсто утверждал, что о тех, кто занимается делом, всегда ходят россказни по свету, но он-то никогда не решился бы на такое преступление, как обман страховой компании, хотя иногда случайно и забывал внести кое-что в бухгалтерские документы; просто-напросто продавать мебель, стучась в двери и предлагая ее людям, было делом иного рода, чем торговля одеждой в деревне с приходской церковью и магазином в каменном доме, куда покупатели входят, выбирают тряпки, какие пожелают, выкладывают деньги на прилавок и эти деньги отмечаются в кассовых документах — столько же, сколько пробито на чеке. В торговле же мебелью деньги ходили разными путями: продавали в кредит, брали товар со склада для продажи под расписки, часть изделий шла на замену бракованных, чиновники по защите потребителя требовали, чтобы покупатели получали то, что им полагалось, и деньги, которые давным-давно ушли на оплату новых торговых сделок, чиновники налогового ведомства спрашивали спустя много лет. Бухгалтерский учет ведения таких торговых дел просто-напросто затруднен, и ошибки в нем допускают даже очень аккуратные люди. Я снова спросил о пожаре в первой мастерской. Тайсто сказал, что и более удивительные вещи случаются на свете, чем пожар мебельной мастерской, вызванный плохой электропроводкой, он, Тайсто, знал старьевщика, в заведение которого ударила молния, и занявшийся от этого пожар спалил и бухгалтерию лавки. Такие происшествия Тайсто считал указанием перста судьбы и знаком существования высших сил. Я вспомнил, что сам слышал о пожаре, вспыхнувшем в каком-то армейском интендантстве, где сгорело даже три спортивных ядра вместе с другими, гораздо легче воспламеняющимися вещами.

Кайсу попросила, чтобы мы не мешали ей спать. Я сказал, что и с судна можно позвонить, если ей хочется поговорить с домашними, но Тайсто высказал опасение, что телефонная связь с судна осуществляется через радиоволны, а их может ловить и слушать кто угодно, у кого приемник настроен на подходящую частоту; рассказывать по такому телефону о цели и смысле нашего путешествия, пожалуй, не стоило бы. Кайсу спросила, какой тогда смысл звонить, если нельзя сказать, куда едешь и зачем? Тайсто ушел, оставив у нас свой кейс. Сказал, что, прежде чем лечь спать, он познакомится с ночной жизнью на судне, проверил, достаточно ли у него с собой в кармане куртки бумажных денег, пожелал нам доброй ночи.

Судно вышло в море. Я смотрел на льдины, плывущие в струях, образованных винтом, и в темноту за окном. Сидел молча. Кайсу лежала на койке, отвернувшись лицом к стене. Я знал, что она не спит, и ждал, чтобы она сказала что-нибудь. Но опа не проявила даже намерения произнести хоть слово, тогда я разделся и забрался на верхнюю койку — спать. Слышно было равномерное гудение корабельных машин и постукивание льдин о борта судна. Я сказал Кайсу, что все еще будет хорошо, если доберемся до Америки, где налоговые чиновники не станут охотиться на нас из-за нескольких сотенных, да и полиция там из-за столь незначительных дел не гоняется с исковыми повестками по нескольким волостям. Кайсу не ответила, но я слышал, что она не спит. Тогда я замолчал и лежал, прислушиваясь к звукам на судне и скрежету льда о его борт. Думал о том, все ли я помнил, что надо было сделать при отъезде, и о том, что позабыл, и о том, как торговец машинами спросил у меня, когда ехали в порт, о бухгалтерии моего предприятия и о квитанциях, которым, как он считал, разумно было бы храниться в таком месте, где полиции их не найти, как бы ни искали. Об этом я думал, засыпая.

6

Ночью я проснулся и стал прислушиваться к разным звукам, похоже было, что льдины больше не ударяют в борта. Сел на койке, затем спустился на пол каюты. Свет я не включил, за окном видны были расходящиеся от судна волны с белыми пенистыми гребешками. Взглянул на часы, они показывали три часа ночи. Теперь Кайсу спала, слышно было ее ровное дыхание. Я сел к окну и уставился на воду. Немного посидев так, поднялся обратно на койку и попытался заснуть. Мне показалось, будто я совсем не спал, но когда в следующий раз взглянул на часы, было уже шесть. Светлело, я опять спустился на пол и оделся. Кайсу проснулась, когда я зашумел в уборной, но не поднялась. Я сказал, что выйду ненадолго.

В коридоре пахло водочным перегаром и блевотиной. Я прошел в зал ресторана, там уже начался завтрак — «шведский стол». У двери была касса, я уплатил за завтрак и пошел есть. Положил на тарелку хлеб, и масло, и колбасу, налил в чашку кофе, поискал свободный стол и, когда сел, увидел Тайсто, платившего в кассу за завтрак. Я подошел к нему, показал, где сижу, и он, наполнив тарелку, пришел за мой столик и сообщил, что долго бодрствовал и не выспался. Оно и было видно. Он спросил про свой кейс с деньгами. Я ответил, что он за спиной Кайсу. Поевши, мы вышли из ресторана. Поднялись на прогулочную палубу, Тайсто вышел туда из двери первым, ступил сразу же в зеленевшую за порогом блевотину, выругался, вытер подметку туфли о палубу и стенку палубной надстройки; возле перил увидели испражнения. Кто-то ночью не добежал до туалета. На верхней палубе мы не задержались, было холодно. Спускаясь по лестнице, увидели Кайсу, которая направлялась в ресторан, мы спросили, неужели она оставила кейс с деньгами в каюте без присмотра. О наших деньгах Кайсу и не подумала. Я сказал, что на шведских судах воруют вещи в каждом рейсе. Пошли в каюту, Тайсто и я. Кайсу пообещала прийти туда, как только выпьет кофе. Кейсы были в каюте, мы открыли их и убедились, что все в целости и сохранности.

Выпив утренний кофе, Кайсу вернулась в каюту и спросила, как мы собираемся решать проблему в Стокгольмском порту. Она видела карту в коридоре: судно приходило в Капелльскяри, а оттуда предстояло еще добираться до Стокгольма. Я сказал, что привык ездить на такси, Тайсто помнил, что такси можно было заказать прямо с судна, и машина уже ждала на пристани. Он пошел сделать заказ, велел мне сидеть все время на его кейсе. Когда Тайсто ушел, уборщица, открыв своим ключом каюту, вперлась посмотреть, собрались ли мы уже уходить. Я приказал ей убираться. Она сказала, что судно через полчаса уже будет у причала. Я велел ей тогда-то и явиться снова. Она покинула каюту, не сказав больше ни слова. Мы с Кайсу удивлялись нравам на этом пароходстве.

Тайсто вернулся, сказал, что такси ждет нас в порту, и взял свои вещи. Мы ждали, пока судно причалит к шведскому берегу. Тайсто сидел на краю койки и постукивал туфлей о туфель; говорил, что стряхивает со своих ног пыль Финляндии, как и обещал вчера; я тоже снял туфли с ног и тоже постукал одним о другой, только Кайсу не согласилась стряхивать пыль Финляндии со своих туфель.

Судно подошло к причалу. Мы покинули каюту и стояли в коридоре, в толпе пассажиров, ожидая, когда начнут выпускать с судна. Таможня не стала проверять нас. Внизу, рядом с павильоном, на парковочной площадке стояла одна машина — такси, и мы пошли к ней. Люди с судна потащились с вещами на автобусную остановку. Я спросил, есть ли у Тайсто шведские деньги, хотя бы крона. Он сказал, что есть, обменял на судне. Я позволил ему платить за такси в Стокгольме.

От Капелльскяри до Стокгольма было неблизко, и такси было дорогим удовольствием, Тайсто опасался, что его крон хватит только на полдороги, сидя впереди, он толковал об этом с таксистом по-шведски, и они договорились, что Тайсто сможет уплатить часть финскими деньгами. Я смотрел на деревенские пейзажи, на местность, по которой машина везла нас в город. Такси мчалось очень быстро, обгоняя другие машины и долго мигая светом при обгоне. Дома в деревнях были чистые и дворы хорошо ухоженные; снега тут не было, кроме как на опушках и у стен строений.

В Стокгольме шел дождь и было очень холодно. Стокгольмский железнодорожный вокзал был единственным известным нам в городе местом, где можно находиться с вещами. Подъехали к вокзалу. Внесли вещи в кафе, устроенное в зале ожидания, и стали пить шведский, непривычный на вкус, словно пригоревший кофе. Кайсу позвонила домой, проговорила все монеты — кроны, какие нашлись у Тайсто, вернулась от телефона мрачная: ее мать посоветовала ей выпрыгнуть из лодки теперь, пока еще можно достать ногами до земли. Я видел, что Кайсу обдумывает и такую возможность. Тайсто пил слабое пиво, оно его только утомило, и он задремал, опершись о стол.

Просидели на вокзале часа два, не зная с чего начать. Я сходил в банк обменять деньги, затем в гостиничное бюро и получил для нас номера в дешевой гостинице, показавшейся нам, когда мы явились туда, просто домом для приезжих; большая квартира в центре города, которую какая-то старая тетка превратила в гостиницу, поставив в комнаты раковины; она указала нам ванную в конце коридора, обещала в семь утра сварить кофе и держать его горячим до десяти. Мы заполнили анкеты, тетка запретила нам приносить в комнаты алкогольные напитки и тем более распивать их там, она знала финнов; командированные, много пьющие, останавливались в ее комнатах часто.

Кайсу не понимала по-шведски, но я обходился, вспомнив, чему научился в школе на уроках шведского и в те времена, когда работал на заводе Шоумана в Пиетарсаари. Тайсто сказал, что не хотел бы числиться в списках работников фирмы, которая пользуется гостиницей такого уровня для размещения своих людей в Стокгольме; даже после морских нефтебурильных платформ этот отель должен был казаться сущим адом. Тетка поняла из речи Тайсто слово «нефть» и рассказала, что с нефтебурильных платформ некоторые из этих финнов как раз и приезжали, они сильно пили, и это оставило малоприятные воспоминания; каждая компания финнов в свободное время гуляла так бурно, что даже отклеивались от стен обои, а куски линолеума можно было найти вокруг еще и неделю спустя. Я пообещал, что мы будем чистоплотными и спокойными жильцами.

Тетка поинтересовалась, откуда мы и по каким делам приехали в Стокгольм. Я сказал, что мы ищем работу. Она тут же спросила, а сможем ли мы заплатить за номера, у нее, дескать, бывало и так: приезжавшие из Финляндии в поисках работы не понимали, что в Швеции полагается платить за номера, к тому же времена теперь плохие и мы, возможно, не найдем тут работы, Швеция высылала неквалифицированных рабочих обратно в те страны, откуда они понаехали сюда в шестидесятых и семидесятых годах, привлеченные высоким жизненным уровнем шведов и свободой шведского общества. Тетка спросила также, какие у нас профессии. Тайсто сказал, что мы промышленные рабочие. Тетка считала, что нам было бы лучше сразу же уехать севернее, в Лулео на металлургический завод, или в Сундсвалл — на алюминиевый. Я повел Кайсу и Тайсто в номера, тетка брела за нами, наделяя хорошими советами. Она кончила кудахтать лишь после того, как я захлопнул дверь у нее перед носом.

Кайсу попросила, чтобы мы не оставались в этой гостинице надолго. Я пообещал сразу же найти получше, эту мне порекомендовали в гостиничном бюро как чистую и дешевую гостиницу для семейных. Тайсто положил свои вещи у двери, сказав, что сразу же уйдет в свой номер, как только тетка уберется. И по мнению Тайсто, эта гостиница была не того уровня, к которому он, хорошо зарабатывающий мебельный фабрикант, привык: утренний кофе в постель, сауна и плавательный бассейн утром в распоряжении жильцов, ночной клуб и бар для вечерних развлечений. Я был уверен, что такие гостиницы в Стокгольме еще найдутся.

Тайсто приоткрыл дверь и, выглянув в коридор, сообщил, что старуха уже убралась. Он взял свои вещи, сказал, что хочет утром поспать, и попросил нас разбудить его, когда пойдем в город обедать.

После ухода Тайсто Кайсу рассказала, что услышала от матери по телефону: полицейские искали Тайсто и меня в деревне весь день, узнали, что Тайсто расплатился с рабочими и навесил на дверь мастерской замок. На ковроткацкую фабрику они завернули тоже и пообещали вернуться с такими полномочиями, что им обязаны будут представить бухгалтерские документы за пять последних лет, и еще они обещали захватить с собой людей, которые кое-что понимают в счетоводстве. Я сказал Кайсу, что унес всю бухгалтерию и квитанции в такое место, где никому их не найти, я все же не настолько глуп, чтобы оставить подобные документы — вещественные доказательства — на полках в конторе фабрики. Кайсу спросила, где же эти папки. Я сказал, что и ей лучше не знать об этом; если она решит выпрыгнуть из лодки и вернуться домой, полиция сразу же в нее вцепится. Кайсу заверила, что не собирается возвращаться домой: уж очень плохо о моем характере и поступках отозвалась ее мать, деревенская женщина, не потерявшая веры в то, что, обрабатывая землю и расширяя свои владения, можно построить убежище от всех бед и жить там, не ведая страха. Когда-то я чертовски напугал тестя и тещу, рассказывая о векселях, которые ждут в шкафу, в конторе фабрики, срока уплаты по ним. Тесть и теща даже произносить слово «вексель» боялись, не говоря уже о «займе в банке» и «банковском кредите», получение которых неминуемо ведет к банкротству. Они и думать не решались, что их дочь замужем за человеком, дело которого связано с господами из банка. Я всегда преувеличивал количество векселей и размер банковских займов, когда говорил о них с родителями Кайсу, наслаждаясь их сетованиями.

Я сказал Кайсу, что ее родители — разумные старые люди, и они смогли устроить дела в этом мире по своему разумению, действуя всегда без риска, наверняка, на основе надежных расчетов, вот им и не требуется сидеть в жалком стокгольмском доме для приезжих, убежав от полиции. Кайсу опасалась, что шведская полиция уже получила из Финляндии запрос о выдаче и нас разыскивают. Я задумался. Не верилось, что с просьбой о выдаче могли обратиться до вручения повестки, ведь ни меня, ни Тайсто никогда еще не судили; я сказал, что из Швеции выдают только подозреваемых в убийстве и торговле наркотиками, но фабриканта ковров из Похьянмаа и владельца мебельной мастерской здешняя полиция едва ли станет ловить с собаками и огнестрельным оружием.

Какое-то время мы беседовали. Затем Кайсу пообещала больше не горевать, ибо это может плохо отразиться на ребенке. Она пошла к кровати прилечь, улыбнулась, когда я сел рядом и стал гладить ее ноги, прикрытые широким подолом платья для беременных. Живот казался большим и начинался от самых ног. Она велела мне успокоиться и не распаляться понапрасну. Я сдвинул колготки, затем трусики, нежно ее погладил. Кайсу велела мне запереть дверь, а то еще ненароком явится Тайсто или хозяйка гостиницы. Я поднялся и попытался это сделать, но в двери был старинный внутренний замок, а ключа в скважине не было, и я не помнил, чтобы хозяйка давала мне ключ. Взяв под окном стул, я придвинул его к двери так, чтобы спинка держала рычажную ручку двери, но стул оказался слишком низким.

Я сказал, что в комнату никто не войдет, Тайсто спит, а старуха все указания нам дала. Пошел на кровать и лег рядом с Кайсу. Только мы стали нежничать, как в дверь постучали. Я вскочил и пошел к двери, застегивая на ходу «молнию». Кайсу села и стала оправлять одежду. Старуха — хозяйка гостиницы открыла дверь и стала объяснять мне насчет стирки: в номере нельзя стирать белье и нельзя сушить одежду на батареях или развешивать ее для сушки в комнате, поскольку от этого в комнатах разводится сырость, которая повредит новые обои. Я пообещал, что мы никогда не будем стирать белье в этом номере. Выслушав мои заверения, старуха ушла. Я был зол, Кайсу смеялась. Она пересела с кровати в кресло, сказав, что затеял все я, а она, женщина беременная, хотела лишь выполнить супружеский долг, о чем торжественно обещала в церкви перед лицом Господа. Я поклялся, что и ночи не просплю в этой гостинице.

7

Под вечер мы переселились в другой отель, сильно удивив этим старуху — хозяйку дома для приезжих. Я не удержался и сказал, что в Финляндии мы привыкли к лучшим условиям, Финляндия — страна высокого уровня жизни, и в дороге мы несколько соскучились по роскоши. Старуха взяла с нас плату за полные сутки, и мы уплатили без возражений. Я сказал также, что деньги нас не заботят и что мы с удовольствием окружаем себя всеми благами, которые только возможно купить. Тайсто спросил меня, открыть ли ему кейс и показать ли бабуле, как выглядит полмиллиона в финских купюрах, но я не позволил. Мы пошли вниз по лестнице посмеиваясь, на улице уже ждало такси, которое старуха нам все-таки вызвала.

Тайсто хотел поселиться в гостинице «Рейсен», поскольку этой гостиницей пользовались сборные команды Финляндии, приезжая на соревнования со Швецией еще в старые, добрые времена, а Пекка Тийликайнен[46] как-то упомянул в интервью, что жил в «Рейсен», но я, посмотрев на карту Стокгольма, подумал, что эта гостиница расположена неудобно для нас — на окраине Старого города, и возвращаться в нее всякий раз из наших рейдов по банкам будет далеко и сложно. А еще я не верил, что в Старом городе гостиницы дешевые. Мы позвонили в гостиницу «Англез», находящуюся неподалеку от «Финского дома», заказали в ней номера и теперь, сев в такси, направились туда.

В «Англезе» прожили две недели: так долго длился обмен наших денег на американские доллары и дорожные чеки, ведь в каждом банке мы имели право обменять не больше восьми тысяч крон, поэтому пришлось кружить по всем банкам Стокгольма и его окрестностей и даже по сельской местности. Обмен денег был занятием на целый день: мы уходили из гостиницы утром, сразу же после девяти, передвигались разными маршрутами, для Кайсу пришлось написать на бумаге все необходимое, как действовать в банке. В конце дня, после закрытия банков, мы возвращались в гостиницу считать деньги и прикидывать, в скольких банках нам надо еще побывать. Ничем больше в эти дни мы не занимались. Даже со знакомыми не встречались. Несколько раз звонили в Финляндию, и нам сказали, что полицейские ждут нашего возвращения, чтобы вручить повестки. Вечерами мы ходили в кино, поскольку в темном кинозале сидеть безопасно, пока деньги в камере хранения гостиницы. И я частенько спал, пока шел фильм.

Две недели спустя обмен денег был завершен, билеты во Флориду куплены, а Стокгольмская контора американской авиакомпании в это время отправила наши паспорта в Финляндию для получения виз. Кайсу визу дали легко, Тайсто и мне — с трудом. Мы с ним еще в прошлом году пытались перепрописаться в Швецию, но в Швеции нам визы не выдали, поскольку оказалось, что нанимавшая на случайные работы всяких бродяг фирма, у которой мы числились на жалованье, не позаботилась в начале года, хотя и должна была, о нашей прописке в Швеции. Паспорта — мой и Тайсто — все же благополучно вернулись из Хельсинки с визами, правда, в последний день, когда мы должны были улетать из Стокгольма, их привезли нам прямо в аэропорт Арланда, где мы с утра нервничали в ожидании.

Получив паспорта и увидев, что в них визы США, мы с Кайсу разделили наши деньги и дорожные чеки. В скобяном магазине была куплена малярная клейкая лента; мы с Тайсто пошли в мужскую уборную, Кайсу — в женскую, там разделись, приклеили пачки купюр и дорожные чеки лентой к ногам, предплечьям, на живот и на грудь. Войдя в мужской туалет, мы с Тайсто заперлись в одной кабинке и помогли друг другу прикрепить деньги на спину. В кабинке мы старались не разговаривать, но когда вышли из нее, неповоротливые от налепленных денег, какой-то швед, мывший руки, внимательно посмотрел на нас. Мы на это не отреагировали, как и на то, что он попытался заговорить с нами.

Кайсу уже ждала в холле. Даже в бюстгальтер она напихала дорожных чеков и облепила живот пачками купюр и чековыми книжками, казалось, вот-вот родит, Тайсто сомневался, пустят ли шведы Кайсу в самолет, небось испугаются, не начнет ли рожать в полете, но при досмотре багажа перед посадкой никаких сложностей у Кайсу не возникло. Зато Тайсто остановили. Когда он шел через устройство, реагирующее на наличие металла, оно противно завизжало, и полицейские произвели спецосмотр. Ручной металлоискатель тоже засигналил, когда им провели над левой рукой Тайсто. Я шел следом за ним и стал опасаться, как бы он не бросился бежать, видно было, что он перепугался. На левом рукаве Тайсто был карманчик с застежкой-«молнией», я велел ему показать молнию полицейским. Тайсто показал, и полицейские этим удовлетворились, не попросили снять куртку. На меня контрольное устройство никак не среагировало.

Пройдя досмотр, Тайсто поспешил в мужской туалет и, вернувшись оттуда, сказал, что забыл снять с одной чековой книжки металлические скрепки, на них-то и засигналил металлоискатель. Тайсто хотел запить испуг стаканчиком виски в баре зала ожидания, но я не позволил ему, сказал, что он сможет начать заправляться сразу же, как только самолет оторвется от земли в Старом Свете.

Вылет рейса в Нью-Йорк сильно задержался, и, до посадки, пришлось долго торчать в зале ожидания. Нам нечем было заняться, даже ходить по залу мы не решались, поскольку из-за денег под одеждой выглядели, как нам казалось, нелепо и к тому же клейкая лента для маляров стягивала кожу. Все же нам пришлось сходить вниз, к самолету, опознать чемоданы и подняться снова в зал ожидания, прежде чем началась посадка в самолет. Вылетели мы только под вечер.

Тайсто взял себе виски сразу же, едва машина оторвалась от взлетной полосы и стюардессы стали предлагать напитки. Пока летели, он выпил довольно много, опьянел, стоял, покачиваясь, в проходе возле наших кресел и спрашивал, как по-нашему, разве не приятно жужжит эта американская машина, у которой голос свободы в каждом моторе. Точно так же, по его мнению, волны Атлантики укачивали и убаюкивали наших дедов и бабок, плывших в Новый Свет на поиски счастья. Тайсто считал, что теперь пришло время показать, какие мужчины выросли из похьяимааских мальцов. Сначала нас с Кайсу смешило то, что говорил Тайсто, но, пьянея все больше, он начал рассказывать старые истории, вспоминать пережитые им дома в детстве несправедливости, всю свою жизнь, тяжелый труд, долгие ночные смены в Швеции на бумагоделательной фабрике в шестидесятых годах и все, что пришлось вытерпеть, накапливая капитал, и глупость, и несправедливость чиновников налогового ведомства. Все это мы уже слыхали несколько раз за две недели в Стокгольме. Самолет приземлился в Нью-Йорке после полудня по американскому времени, в Старом Свете был уже вечер.

Мы покинули самолет вместе с другими пассажирами и зашагали туда же, куда шли все. Пришли в длинный, низкий коридор, где было много людей. Две негритянки велели нам стать в очередь. Мы стояли и ждали, держа паспорта и анкеты приезжающих, которые были заполнены под руководством стюардессы еще в самолете. С других рейсов тоже подходили люди, и вскоре по обе стороны коридора извивалась очередь. Под потолком была вывеска, на которой было написано, что здесь могут пройти граждане США. Они и проходили свободно — никаких затруднений у них не возникало. Мы не видели, куда шла наша очередь. Она двигалась медленно, было жарко, в коридоре не хватало воздуха собравшимся сотням людей. Мы стояли уже второй час. Тайсто купил в самолете бутылочку виски, и жидкость булькала, когда он отпивал из горлышка, приговаривая, что так стоять в очереди веселее, и восхваляя Америку — свободную страну, где не осуждают за легкую поддачу. Негритянок смешило, что Тайсто поддает, и некоторых стоящих в очереди тоже. Тайсто говорил громко, что он прибыл маленько посмотреть, каких достижений добился этот материк и как он развился с тех пор, как его бабушка приезжала сюда копить деньги.

Шел уже второй час нашего пребывания в аэропорту, когда наконец мы прошли коридор и попали в помещение с высоким потолком, где были кабины чиновников иммиграционной службы. Теперь стало видно, что впереди нас еще сотни людей, очередь извивалась между красными канатами. Было очень жарко, и я чувствовал, как пот течет по спине и ногам. Я боялся, что лента начнет отклеиваться от кожи, пошел в мужской туалет проверить, и пришлось чуть ли не драться, чтобы вернуться на свое место. Тайсто был в веселом настроении, даже напевал. Кайсу жаловалась, что чувствует себя плохо, мы стояли уже третий час. Когда Тапани, ожидавший нас теперь во Флориде, прилетел в Америку, он прошел вместе с гражданами США, не предъявляя паспорта и визы, но тот человек, который рассказывал мне об этом уже во Флориде, подозревал, что за это удовольствие пришлось заплатить. У кого-то из стоявших в очереди началась рвота, и когда мы были уже посреди зала, сжатые людьми, запах чувствовался так сильно, что Кайсу тоже стало тошнить, и она пошла в женский туалет. Тайсто предложил мне виски, но я отказался. Кайсу вернулась и сказала, что представительница «Финнэйр»[47] собирает финнов, чтобы отвести их куда-то в другое место, где у иммиграционных властей тоже есть пункт проверки. Я отправился разузнать об этом, нашел представительницу «Финнэйр», позвал Тайсто и Кайсу, и служащая, покружив нас какое-то время по коридорам, привела в другое большое помещение, где в очереди было всего лишь несколько человек. Все они были финны, спрашивали у нас, каким рейсом мы прибыли, и агитировали всегда пользоваться услугами отечественной авиакомпании, поскольку финнов пропускали в страну проворнее, чем других пассажиров с самолетов арабских или пакистанских авиакомпаний. Они спрашивали, по каким делам мы прибыли в Америку. Мы сказали, что у нас отпуск и направляемся во Флориду. Соотечественники считали, что во Флориде мы неплохо согреемся в той одежде, которая была на нас.

К иммиграционным чиновникам Кайсу и я подошли вместе. Показали въездные анкеты и паспорта, в которых они проверили визы. У нас спросили о цели и сроке путешествия. Я сказал, что мы направляемся во Флориду, в отпуск, и пробудем там недели две. У нас спросили наш адрес и номер телефона в Соединенных Штатах, я назвал адрес Тапани и номер его телефона, показал наши билеты на обратный путь. Купить в Стокгольме билеты «туда и обратно» нам посоветовали из Флориды. Мы прошли контроль и ждали Тайсто возле выдачи багажа. Тайсто задержали надолго, он рассказал потом, что у него спрашивали о многом, но на таком языке, что он не на все смог ответить, ведь запас английских слов у него невелик. Но все-таки он прошел и радовался этому. Мы получили свои вещи, которые были уже сняты с движущейся ленты транспортера на пол, и служащие, проверив паши билеты, взяли чемоданы. Мы думали, что их погрузят прямо в самолет, отлетающий во Флориду, но просто плохо поняли, о чем шла речь. Нам говорили много и размахивали руками.

Мы пришли в какой-то зал ожидания, и я долго выяснял там, как нам лететь дальше во Флориду. Пытался понять объявления о полетах на стендах и телемониторах, но не нашел помер рейса, который был помечен на наших билетах. Ни одного рейса во Флориду на этих стендах я не нашел и убедился, что мы пришли совсем не в тот зал. Тайсто был сильно пьян, разгуливал по залу, останавливал людей, хватал обеими руками за грудки и твердил: «Финляндия, Финляндия!» и «Флорида, Флорида!», но не понимал, что ему отвечали.

Наконец я нашел служащего, который не спешил и говорил по-английски настолько ясно, что я, объяснив в чем проблема, смог понять ответ. Нам следовало идти совсем в другое здание, в другой зал. Мы зашагали по улице мимо международного зала и мимо залов разных авиакомпаний, пока не пришли в зал № 22, откуда производилась посадка на наш рейс. Там мы показали билеты, нас быстро повели в самолет. В самолете Тайсто объяснял, что в этом мире, безусловно, всего можно добиться упрямством; недостаток финнов, оказавшихся за границей, в том, что они испытывают комплекс неполноценности, поскольку не понимают, о чем говорят иностранцы. Однако, по мнению Тайсто, мы, финны, все-таки были с иностранцами в равном положении, ведь и они не понимают, о чем говорят финны. Подобным же образом он рассуждал, что и здесь хлеб тоже превращается в дерьмо, как и на родине, однако суть дела в том, что Америка — свободная страна, и равноправие людей здесь важнейший, объединяющий нацию принцип.

За весь перелет из Нью-Йорка в Уэст-Палм-Бич стюардессы не принесли Тайсто ничего, кроме банки пива. Но у него была с собой плоская бутылка с остатками виски, его-то он и пил. Кайсу чувствовала себя плохо, она заснула, как только села в кресло, и есть ей ничего не хотелось. Тайсто ел жареные земляные орешки и восхищался, до чего же хорошо идет с ними виски. Я сильно устал и начал подумывать, что этому долгому путешествию, в котором мы были уже третью неделю, пора бы и закончиться.

8

Мы шли от самолета в здание аэровокзала. Было тепло, но не жарко. В зале ожидания кондиционеры шумели, градусы Тайсто пошли на убыль, мы стояли посреди зала и ждали Тапани, который обещал приехать встречать нас. Я звонил ему из Стокгольма несколько раз, но он пока не появился. Кайсу беспокоилась за наши чемоданы: автокара, на котором их доставляли, нигде не было видно. Тайсто прижимал кейс к груди, ибо считал, что человек с деньгами легко одолеет затруднения в этой стране, если наши тряпки и пропали по дороге, — купили новые. Он говорил, что Кайсу напрасно оплакивает вышитые дома бабами шерстяные шапочки; здесь она сможет купить ребеночку такую красивую одежду, что его трудно будет отличить от рождественской елки. Я спросил у Тайсто, так ли уж он уверен, что все его деньги в сохранности, он открыл кейс, чтобы показать мне пачки долларов и чеки, и, обнаружив, что внутри пусто, испугался, но затем вспомнил, где спрятаны деньги, встал передо мною, толкнул меня одной рукой, чуть сам не упал, но удержал равновесие, опершись о цветник, который тянулся вдоль стены. Меня рассмешило то, что в кейсе Тайсто была только купленная в Стокгольме и зачитанная до дыр финская воскресная газета, за которую на этом материке и цента не дали бы. Тайсто сказал, что ему не впервой начинать с нуля, он был готов поплевать на ладони и приняться за работу, добывать собственными руками на пропитание и быстро сколотить основной капитал. Я велел ему пока воздержаться. Кайсу показала мне пиктограмму, обозначающую место выдачи багажа. Спустившись вниз по лестнице в указанном направлении, мы вышли из здания к автостоянке. Слева был длинный навес, куда вели транспортные дорожки из ангара. Возле этих дорожек стояли люди. На улице жара и влажность были такими, что сразу захотелось спастись от них, но убежать от жары теперь уже было некуда. Я пообещал, что убью Тапани собственными руками, если он немедленно не объявится. У меня был его адрес, но не имелось ни малейшего представления, как далеко его дом от аэродрома в Уэст-Палм-Бич.

Багаж ждали разноликие и разноцветные люди. Мы слушали, как они разговаривают. Тайсто пообещал сразу же поступить на курсы английского языка; не поняв, о чем говорят вокруг, он вспомнил, как в начальной школе пытался научиться читать, но из букв и слогов никак не хотели образовываться разумные слова. Учитель показал ему, как прочесть по слогам слово «луна», долго водил пальцем от буквы к букве, но хотя Тайсто так же долго эти буквы повторял, никакого слова составить из них не смог, и учитель принялся намекать, что буквы вместе означают предмет, который светится на небе, Тайсто в замешательстве решил, что это солнце. Потом, уже на третьем десятке, ему все еще случалось слышать об этой истории на танцульках и в деревне, где школьные товарищи помнили его как Солнце-Матсомпи. Такие же затруднения Тайсто испытывал и теперь, когда слышал иноземную речь.

Я тоже не очень-то понимал, о чем разговаривали вокруг, и мне не хотелось на своем английском называть адрес Тапани, рядом с которым находилось наше будущее жилье. Я взглянул на автостоянку и увидел, что Тапани, лавируя между машинами, приближается к нам, я поднял руку и пошел ему навстречу. Он сильно загорел, отрастил усы; в белых брюках и белой рубашке с короткими рукавами он выглядел как мужчина с рекламного плаката бюро путешествий. Он засмеялся, сразу поняв, как мы потеем в толстой зимней одежде, сказал, что нашу преступную шайку уже ожидают, у него дома собрались и другие, которым не терпелось услышать о родной волости, родном уезде и вообще о Финляндии.

Тапани схватил за плечи Тайсто, сказал, что так и думал: Матсомпи на трезвую голову не выдержать напряжения, вызванного разницей во времени, затем он увидел округлость Кайсу, и это дало ему новую тему для болтовни. Он сказал, что я — неудачник, которому не везет во всем, даже в противозачаточных средствах.

Рассмешить Кайсу ему не удалось — ей было жарко в тяжелой одежде, подбитой купюрами и дорожными чеками. Я спросил у Тапани, там ли, где надо, мы ждем багаж, и он подтвердил, что багаж всегда доставляют сюда, но отказался идти справляться о наших чемоданах, поскольку до сих пор еще не овладел английским, хотя за те два года, что он провел тут, спасшись бегством от банкротства и судебных процессов, пытался учить язык на курсах и даже с помощью частных уроков. Тайсто не мог поверить, что английский язык так трудно выучить, вспомнил, что в начальной школе за два года он сносно овладел шведским, без всяких дополнительных курсов, которые в этой стране, как он слышал, оплачивает государство. Тапани велел Тайсто поступить на эти курсы, сам он начинал такую учебу трижды, но каждый раз бросал после четвертого урока, ибо за столь короткое время учителям никогда не удавалось даже составить список всех учеников. Многие из учеников были гаитянами и кубинцами, не умевшими вообще ни читать, ни писать, а их имена и фамилии были такими длинными и трудными, что даже учителя не могли их усвоить. К тому же, по словам Тапани, учителя работали без лишнего энтузиазма.

Багаж пришлось ждать долго. Когда мы пожаловались на погоду, Тапани пообещал, что жара и влажность еще усилятся в летние месяцы, в июле температура тут могла подняться до плюс пятидесяти градусов по Цельсию, что соответствует ста с лишним градусам по Фаренгейту, а влажность воздуха доходит до ста процентов, вот тогда-то и будет смысл жаловаться или даже смотаться из Флориды в северные штаты, где лето напоминает финское, но дождей поменьше. В летние месяцы во Флориде не увидишь никого, кроме сумасшедших финнов-туристов, алчущих тепла пенсионеров, индейцев, которые не имеют права уехать из резервации, и воров, которые приезжают в это время специально, чтобы очистить от ценных вещей покинутые богачами дома, а заодно крадут из гостиниц и мотелей все, что не приковано железными цепями.

Тапани расспрашивал про наш отъезд. Я рассказал то, о чем не хотел говорить по телефону. Он спросил о бухгалтерских книгах и квитанциях, которым теперь не следовало попадать в руки полиции. Кайсу больше интересовала квартира, приобретенная для нас Тапани и обставленная им на те деньги, которые я переправил с парнями. Тапани стал сильно расхваливать квартиру и то, как дешево ему удалось купить стильную мебель оптом для всех квартир. Приехав сюда, Тапани привез с собой из Финляндии столько денег, что выстроил в Лейк-Уэрте целый жилой район, называемый Оушен Грин[48], сорок квартир в рядовых домах[49], успешно продавал их финнам и другим иностранцам и сидел на деньгах, ничего не делая. Деньги лежали в банке. Тапани утверждал, что американский доллар надежен, его не съедает инфляция, а многолетние миллионные вклады тут приносят такие проценты, на которые можно хорошо жить, увеличивая капитал и обдумывая, в какое бы предприятие вложить деньги, чтобы они приносили настоящий доход.

Тапани рассказал, что близко сошелся со здешними бизнесменами, которые с удовольствием помогли бы и нам с Тайсто вложить во что-нибудь деньги. Он надеялся, что у нас с собой столько денег, что нам не потребуется сразу наниматься землекопами на «черном рынке труда», а разрешения на работу нам не получить еще в течение нескольких лет; он и сам-то проживал в США по туристской визе, и через каждые шесть месяцев ему приходилось покидать страну на несколько дней, прежде чем снова удавалось добыть визу на шесть месяцев. Он с помощью хорошего юриста затеял оформление эмигрантского паспорта, но это дело долгое и небесплатное, и нам следовало быть готовыми к этому. Кайсу сразу же сказала, что мы не задержимся в Америке ни на день после истечения срока давности совершенного в Финляндии преступления по неуплате налогов, который составляет пять лет, а из них почти два года уже прошли. Тогда я вернусь в Финляндию, а что касается ее самой, то она вернуться домой может, когда пожелает. Тапани обнял ее, покружил в вальсе и заявил, что наверняка Кайсу не захочется возвращаться в Финляндию, когда она распробует вкус хлеба из американской пшеницы. Негры, стоявшие возле транспортеров е чемоданами, смотрели на их кружение и что-то восхищенно кричали Тапани. Тапани отпустил Кайсу и спросил, что кричат мужчины. Я сказал, что не понял. Тапани подумал минутку, не проучить ли черных — чтобы не кричали белому, но вспомнил показанные накануне по кабельному телевидению соревнования боксеров-профессионалов — чернокожие все пятнадцать раундов колотили друг друга с такой яростью, что подобные удары могли выдержать лишь головы, состоящие из сплошной кости, — если вдруг и эти окажутся столь же крепкоголовыми, Тапани только повредит руки. И вообще он считал, что здесь лучше воздерживаться от драк, но я помнил, как дома он иногда размахивал кулаками, когда слов не хватало, как в Вааса, в мужском туалете ночного клуба «Васкиа», избил парней-финнов, прибывших из Швеции, из Мальмё, в летний отпуск, которые, похоже, слишком много знали, как в фирме Тапани нанимают на работу и как платят налоги. Я сказал, что теперь он не в Вааса, не в «Васкиа». И Тапани это рассмешило.

Мы сняли с транспортера свои чемоданы, которые прибыли из ангара под навес. Тапани взял один из них и понес к своей машине, которая находилась в самом конце большой автостоянки. Тайсто спросил, не собирается ли Тапани вести нас до самого дома пешком; мы проклинали тяжелые чемоданы и слишком толстую одежду. Погрузили вещи в багажник и сели в новый «кадиллак» Тапани. Покачиваясь, как на волнах, направились в город. Я сказал, что Тапани, удрав в Америку, не прогадал по крайней мере в том, что касается машины, и напомнил о той ржавой «тойоте», на которой он еще в семидесятых годах носился по Финляндии за своими продавцами. И сам Тапани нахваливал Америку — страну, где человек за умеренную плату может приобрести под свой зад железку, на которой можно не только ездить самому, но и возить знакомых. Здесь никто не заставляет довольствоваться скворечниками, покупать которые вынуждают в Финляндии социал-демократы, здесь эти рисовые пиалы никто и за автомобили не считает.

Тайсто стал спорить, мол, популярность японских машин за последние годы очень возросла в Америке, поскольку и тут цена на горючее поднялась, а нехватка в больших городах мест для стоянки понуждает людей обзаводиться такими машинами, которые легко парковать даже в центре; он сказал, что читал о популярности японских автомобилей в «Похьялайнене»[50] как раз перед нашим отъездом. Тапани велел ему сосчитать, сколько среди встречных машин будет японских, а затем вычислить процент, если он еще не забыл, как это делается. Мы стали смотреть на встречные машины, но японских-то мы как раз и не видели. Тогда Тайсто сказал, что печатному слову нельзя верить.

Название улицы, по которой мы ехали, красовалось высоко над перекрестком: «Малелеука-авеню». Тайсто удивился, каким образом тут, за десять тысяч километров от Финляндии, могли назвать улицу по-фински, но Тапани сказал, что это не финское слово, а какое-то старинное индейское имя, объяснения которому он не знал. После этого Тайсто затих, но ненадолго.

Я разглядывал город, низкие особняки и рядовые дома, мимо которых мы проезжали. Земля тут была довольно ровной, а по краям дороги росли экзотические деревья, разные пальмы, которые мы видели в телепередачах, и большие, усеянные цветами кусты.

Тапани сказал, что приготовил сауну и сразу по прибытии мы пойдем туда. Тайсто сострил: зачем сауну топить, если достаточно открыть ее дверь наружу? Тапани опять же объяснил, что нас ждет много народу и мы все могли бы пойти в сауну, где водой можно смыть с тела пыль долгих странствий, а выполоскать из головы воспоминания о трудностях путешествия — пивом, которым он запасся и держит в холодильнике, а может, и виски, которое продавалось здесь в магазине по четыре доллара за бутылку в полгаллона, что подходит таким нетребовательным и бережливым мужчинам, какими были мы все. Без бережливости и нетребовательности мы бы не скопили больших состояний. Я спросил, что за люди ждут нас у Тапани, он сказал, что там будут и знакомые, и незнакомые. Кондиционер в машине гнал холодный воздух, это было приятно. Тайсто на переднем сиденье допил оставшееся виски и хотел было выбросить бутылку в окно, но не выбросил, потому что Тапани успел предупредить, что засорение обочин здесь наказывается маленьким штрафиком в пятьсот долларов. Тайсто пересчитал в уме на финские марки, вышло более трех тысяч. Он поставил бутылку на пол машины и закурил сигарету. Кайсу попросила, чтобы он не курил в машине, ее, мол, тошнит от табачного дыма. Тайсто не знал, куда деть горящую сигарету, и занервничал, но Тапани сказал, что будем на месте минуты через две.

9

Тапани свернул с Малелеука-авеню на боковую улочку, сказал, что территория нашего нового местожительства теперь совсем рядом. Мы ехали по району особняков, Тапани махнул рукой, указывая на рядовые дома Оушен Грин, которые все были выстроены им, и когда мы въехали на территорию массовой застройки, Тапани показывал, где живут финны, а где мексиканцы и другие иностранцы, называл имена и фамилии. Он утверждал, что бояться их не следует. Они, дескать, люди осторожные, которые не хотят, по крайней мере в районе, где живут сами, делать ничего такого, что может стать причиной вызова полиции; а полиция Флориды как раз интересуется тем, как мексиканцы или кубинцы прибыли в Соединенные Штаты Северной Америки и как они тут зарабатывают себе на жизнь.

Мы въехали на автостоянку и оставили машину там. Тапани выставил чемоданы из багажника на землю, взял один из них и пошел впереди нас. Мы шли мимо какого-то дома, мимо теннисного корта. За кортом я увидел бассейн, о котором Тапани распространялся, торгуя мне жилье, людей, лежащих возле бассейна, и детишек, плавающих в нем. Тапани сказал, что баня рядом с бассейном и давайте пойдем туда все вместе, и Кайсу тоже. Кайсу решительно заявила, что не пойдет ни в какую сауну в мужской компании, Тапани велел ей теперь отбросить ложный стыд Старого Света, ибо мы все тут одна большая семья и нам нечего скрывать друг от друга, и части тела тоже. Кайсу спросила у меня, обязательно ли ей идти в сауну, я ответил, что нет.

Наша квартира была за теннисным кортом, от входа до ограды корта тянулась дорожка метров в десять и был газончик величиной с почтовую марку. Я заметил, что во дворике моего дома в гольф не поиграешь. Тапани открыл квартиру и сказал, что я могу заниматься гольфом в любом из городских клубов, если уж меня укусила такая муха и волдырь от укуса так чешется, что мне без этого хобби не жить. Он знал, что гольф — это развлечение таких денежных воротил, как я.

Мы вошли в дом. Тапани сказал, что все имеющееся в комнатах принадлежит нам, даже бутылка виски на столике у софы, осталось только подписать купчую. Мы осмотрели комнаты: наружная дверь открывалась прямо в гостиную, за нею находились еще две комнаты, кухня была отделена от гостиной занавесом.

Чемоданы поставили на пол в гостиной и сели в кресла. Тапани достал из холодильника бутылку содовой, принес из кухни стаканы и налил нам всем виски. Кайсу виски не хотела, она встала и молча обошла комнаты, перетащила чемоданы в спальню, позвала и меня туда и зашептала, что не выдержит долго в этой духовке среди мебели, которая выглядит, как дешевая подделка, и что теперь, когда она увидела эту мебель, она понимает, почему цена была такой низкой. Я сказал, что нам надо осмотреться, и вернулся в гостиную, оставив Кайсу разбирать чемоданы.

В гостиной Тапани поднял стакан с виски, с пафосом произнес: «Добро пожаловать во Флориду, в город Лейк-Уэрт, лучший из всех городов во Флориде и самый приветливый, поскольку в нем живет больше всего финнов, десять тысяч говорящих по-фински на такой маленькой территории, и родной язык слышишь каждый день, так что нет причины скучать по родине!» Я сел. Тапани сказал, что тут ежедневно столько градусов тепла, сколько в Финляндии набирается за целое лето. За это мы выпили. Тапани налил снова. Я пошел в спальню. Кайсу разделась и отлепляла с тела деньги. Она кидала купюры в кучу на кровать, я тоже разделся и отклеил деньги и дорожные чеки. Оделся в летний костюм и вернулся в гостиную. Там парни пили виски. Я тоже взял стакан и выпил.

Пошли посмотреть жилье Тайсто. Это была такая же трехкомнатная квартира метрах в двадцати от нашей; Тайсто отнес кейс и чемодан в спальню, спросил, не опасно ли оставить деньги в комнатах, пока мы будем в сауне. Тапани сказал, что в квартире деньги в такой же безопасности, как во Флоридском банке. В спальне Тайсто разделся и отлепил доллары и дорожные чеки с тела, гримасничая при этом — клейкая лента выдирала волоски на ногах и груди. Я отлепил то, что было у него на спине, Тапани спросил про мои деньги. Я сказал, что с ними все в порядке.

На столе в гостиной тоже стояла бутылка виски, припасенная Тапани, и мы отхлебнули из нее, прямо из горлышка, теплую, резкую на вкус жидкость. У Тайсто уже была такая «грунтовка», что, сделав несколько глотков, он снова опьянел, стал рассказывать Тапани о нашем путешествии сюда и обо всем, что мы пережили в Стокгольме и Нью-Йорке. Он считал, что для мужчин послабее подобное путешествие оказалось бы неодолимым, но мы могли называть себя истинными мужчинами, несмотря на невезение. Теперь, счастливо добравшись во Флориду, мы имели право расслабиться в знакомой компании. Тапани велел ему расслабиться лишь настолько, чтобы не повредиться и не потерять свои деньжонки. Тайсто обиделся на «деньжонки», принялся выкладывать пачки долларов на стол и велел Тапани считать деньги, их должно было быть побольше, чем выручает за день киоск, принадлежащий какому-нибудь инвалиду. Тапани приподнимал пачки, утверждал, что у него самого, когда он приехал сюда, было с собой столько денег, что и тысячедолларовыми купюрами их не удалось бы обклеить вокруг одного человека. Я спросил, как же ему все-таки удалось провезти деньги. Тапани рассказал, что их ввозили несколько лет через банки Западной Германии и Швейцарии, куда они были помещены только на помер клиента, ибо фамилии владельца счета не спрашивали, а часть прошла по безупречным расчетам через Госбанк Финляндии в оплату за сырье, которое он якобы покупал у своих европейских фирм и у фирм друзей. При этих счетах имелись и товарные удостоверения таможни, только сам товар отсутствовал, его никогда и не получали. Из Центральной Европы привозили деньги знакомые, приезжая в Америку, во Флориду; Якобсон, о котором мы читали в Финляндии в журналах-сплетниках, привозил Тапани миллионы; меняя иногда марки ФРГ на английские фунты стерлингов, играя на разнице валютных курсов и меняя валюту других стран на доллары, он заработал для Тапани сумму, примерно равную двум миллионам финских марок. Сначала они спорили о размерах прибыли, потом разделили ее пополам. Тапани уверял, что Якобсон не согласился бы разделить пополам убытки, если бы он их понес, спекулируя чужими деньгами. Рисковал-то Тапани, и ему полагалась бы большая часть выигрыша, однако вся эта деятельность велась на грани законности и беззакония, пожалуй, даже закон нарушался, так что Тапани охотнее согласился на худой, но быстрый компромисс, вместо того чтобы вести долгий и «жирный» спор с Якобсоном.

Тапани объяснил, что рассказывает все это только нам, ибо знает нас как людей, умеющих держать язык за зубами, и делает это для того, чтобы показать нам, в страну каких возможностей мы прибыли. По его мнению, мы были в лучшем положении, чем эмигранты пятидесятых годов, которых заманивали в Канаду на урановые шахты добывать для американских атомных электростанций и атомных бомб уран. И старший брат Тапани тогда поехал в Эллиот-Лейк обогащаться, добывая уран, ведь на урановых шахтах хорошо платили за вредность. Сойдя в Галифаксе с судна и сев в поезд, идущий в Монреаль, он все же почувствовал себя транспортируемой скотиной: не знающий языка, не понимающий ни слова из объяснений местных гидов мужчина. В Монреале он отстал от поезда с иммигрантами, поехал в Торонто, встретил там знакомых парней и устроился на строительство небоскреба, потому что был по профессии строителем. Парнем он был отчаянным, у такого, как говорится, голова никогда не мерзнет, хотя в морозные зимы дул холодный ветер с Великих озер, а на стройке небоскреба приходилось работать на высоте сотен метров, прикрепляя стальные балки одну к другой; в нескольких письмах домой он похвалялся своими заработками, чем возбудил в деревне новую «американскую лихорадку», которая не утихала до тех пор, пока не вернулись из Канады несколько парней и не рассказали на чистом финском языке, сидя в комнате на лавке, сколь «человеческой» была жизнь в Эллиот-Лейке на урановых шахтах и в бараках, куда горные компании селили рабочих, спасая от холода канадских зим. Тапани помнил рассказы брата и не уставал заверять, что мы счастливчики по сравнению с его братом: у нас были деньги, нас окружала теплынь тропиков. Выпили за это, Тайсто оделся. Мы были уверены, что справимся и в этой стране так же, как справлялись всюду, куда забрасывала нас жизнь, и старухам матерям не придется беспокоиться за нас.

Тайсто выбросил немногую свою одежонку из чемодана на пол спальни, сказал, что развесит в шкафу, когда будет время. Сходил в уборную, причесался, вернулся в гостиную с мокрыми приглаженными волосами, схватил со стола деньги, запихнул в кейс, запер его и пошел прятать куда-то в дальнюю комнату, а нам запретил подглядывать, из какой комнаты он вернется. Мы с Тапани пили виски.

10

Пошли обратно к нам домой — Тапани, Тайсто и я. Кайсу успела разместить вещи и чемоданы по шкафам, деньги сложила в кейс и показала мне, куда его спрятала, сама она переоделась в легкое свободное платье и теперь обследовала кухню и утварь, припасенную для нее Тапани.

Она сказала, что нам надо обзавестись продуктами и кофе, прежде чем начнем пьянствовать, поскольку Тапани не припас для нас ничего, кроме виски с содовой. А этого хватит, если хватит, нам на сегодняшний вечер, ио завтра могло бы прийтись по вкусу и что-нибудь солененькое, и безалкогольные напитки. Кайсу спросила у Тапани, можно ли здесь пить воду прямо из-под крана, и Тапани заверил, что всегда ее пьет, особенно когда чувствует жажду. Но нам посоветовал остерегаться расстройства желудка в первые две недели; а то два-три дня спустя из нас начнет вылетать дерьмо, как стаи воробьев, если мы каждое утро не будем травить желудочных микробов глотком коньяка, который, несмотря на возражения врачей, является единственным эффективным средством против поноса в тропиках. Кайсу сказала, что запаслась угольными таблетками, принимать которые гораздо безопаснее для здоровья ребенка, чем постоянно пребывать в коньячном хмелю. Я налил парням виски. Тапани позвонил домой, скомандовал жене прийти к нам. Кайсу крикнула, чтобы жена Тапани захватила с собой пачку кофе, поскольку мы две недели вынуждены были начинать каждое утро какой-то шведской бурдой, которую с кофе роднит только название. Тапани сказал об этом несколько слов по телефону.

Пока сидели в ожидании жены Тапани, он спросил, сколько же денег было в тех пачках, которые мы отклеили из-под одежды, и мы рассказали ему, сколько у каждого из нас было с собой. Тапани прикинул, что нам не прожить на проценты — основной капитал для этого маловат. Я сказал, что приехал сюда не для того, чтобы вести жизнь пенсионера или праздно спать, такого здоровому мужчине долго не выдержать. Сказал, что пойду работать сразу же, как только найдется что-нибудь подходящее, да и Тайсто надо бы присматривать себе работу, хотя у него с собой денег больше, чем у меня: праздная жизнь его обернется бессмысленной тратой времени и пьянством. Кайсу опять же сказала: мы вернемся в Финляндию сразу, как только финские налоговые чиновники от нас отвяжутся. На это надо уже меньше пяти лет, ведь налоговое ведомство медлительно, и ему не успеть докопаться до заказов всех мелких фирм. Если жить по-человечески, денег нам хватит до тех пор, пока сможем вернуться в Финляндию, не опасаясь налогового управления и полиции; да и раньше надо было жить как люди и не ввязываться в предпринимательство, которое вытягивает деньги вместе с бумажниками.

По мнению Тайсто, дух предпринимательства в нас обоих настолько силен, что мы уже не сможем работать только ради того, чтобы прокормиться, мы предприниматели и строители страны, и уж коль скоро прибыли с большим капиталом в государство, где свободное предпринимательство является основой жизни общества, нам не следует обманывать ожиданий американцев, нанимаясь сборщиками фруктов или клубники, вместо того чтобы пустить деньги в оборот, — нельзя же обманывать президента Рейгана в его собственной стране. В каждой стране — по ее обычаям, или прочь за ее пределы, твердил Тайсто. Он пьянел все сильнее и без устали восхвалял Америку — страну, которая предоставила ему убежище и возможность жить, так же как сто лет назад она дала хлеб его бабушке и многим другим финнам.

Жена Тапани пришла и сказала, что видела на краю площадки для машин в траве зеленую змею, они вечно выползают из канала за жилой территорией. Кайсу завопила, что не станет жить в доме, во дворе которого извиваются змеи. Тапани заявил, что зеленые змеи не ядовиты, и ему жаль змею, для которой первым встреченным человеком оказалась его жена. Он не считал свою жену первой красавицей Флориды. Конечно, Леэна за время, проведенное здесь, сильно растолстела и поэтому, как она говорила, очень страдала летом во флоридском пекле. Тапани ни за какие коврижки не соглашался спасаться от жары в северных штатах и жену не отпускал. Леэна, как и полагается, поздоровалась с нами за руку, посмеялась над тем, что Тапани, Тайсто и я пьем виски, и тут же заявила, что виски здесь плохо действует на многих мужчин, ведь из-за жары приходится все время что-то пить, и те, кто пристрастился к виски, через несколько лет замечают, что финская печень этого не выдерживает, лучше сохраняются любители пива. Она принесла с собой пакет финского кофе и чай со льдом в термосе, который в этих широтах был единственным напитком, действительно утоляющим жажду. Леэна налила чаю себе и Кайсу, подняла стакан и сказала, что их напиток по цвету не отличишь от виски. Кайсу принялась варить кофе. Тайсто начал втолковывать Леэне, что мы расположились тут не жажду утолять, а праздновать прибытие из долгого путешествия. Леэна ушла за занавес на кухню, и было слышно, как они разговаривают с Кайсу. Вскоре они принесли кофе на стол. Тапани нахваливал купленный для нас кофейный сервиз и радовался тому, что это обошлось ему дешево, ибо он приобрел большую партию сервизов оптом — во все квартиры Оушен Грин. Кайсу налила кофе в чашечки, разрисованные красными цветами, назвала кофейный сервиз страшилищем; однако приготовленный на финский манер достаточно крепкий кофе и в этих чашках был хорош на вкус.

Леэна попросила у Тапани ключи от машины, сказала, что съездит с Кайсу по магазинам за вещами, которые Тапани и в голову не пришло купить для нас, ибо они продавались без уценки, и спросила, что нужно привезти Тайсто. Он сосредоточенно думал, было видно, что это для него тяжелая работа. Затем он велел женщинам привезти две банки сельди «Ахти», которые понадобятся утром. Леэна сказала, что этой селедки не найти и в центре Лейк-Уэрта, где продаются даже такие финские продукты, как толокно. Тайсто попросил их привезти что угодно, что утром может невзначай облегчить похмелье. Дамы обещали постараться.

Я спросил, есть ли у Кайсу деньги. Она сказала, что взяла из кейса сумму, которой должно хватить и на сегодня, поскольку я определенно решил посвятить этот день выпивке, и на завтра, когда буду валяться на кровати, жалуясь на тяжкую жизнь. Я не стал спорить, виски сделало меня расслабленным и добрым. Тапани велел Кайсу помнить, кто глава нашей семьи, и не зазнаваться оттого, что попала за границу. Здесь, мол, тоже, как и в Южной Похьянмаа, приказы идут сверху вниз, а предложения и просьбы снизу вверх. Кайсу полезно бы помнить, на каком уровне в семейной организации она находится.

Женщины не стали ему возражать. Сказали только, что проедутся по магазинам, но обещали позвать нас убивать змей, если их на стоянке окажется столько, что до машины будет не добраться. Тапани сказал, что мы пойдем в сауну, и велел Леэне, когда вернутся из поездки по магазинам, идти прямо домой и готовить все для большого праздника в честь нашего приезда. Проведение этой вечеринки Тапани стал планировать сразу же, как услыхал, что мы вылетаем во Флориду. Женщины ушли. Мы накачивались виски, Тапани распорядился по телефону, чтобы кто-то там шел в сауну, а после сауны к нему домой посмотреть на людей из Старого Света.

11

Допив виски, Тапани сказал, что сходит к себе в «хижину» за пивом для сауны, а нам велел быть через десять минут у той постройки возле бассейна, которую по дороге сюда он назвал сауной. Уходя, он еще велел нам выкинуть из головы все заботы; заботы нам тут еще предстоят, но сейчас не время думать об этом; он считал, что мы прекрасно преодолели трудности путешествия, особенно если принять во внимание нашу провинциальность и то, что раньше мы по белу свету не путешествовали, а только ходили за бороной. После ухода Тапани мы с Тайсто налили себе еще виски. Тайсто опять завел речь о своем кейсе с деньгами, мол, боится, что мексиканцы и другие эмигранты, которых мы видели за теннисным кортом, обладая инстинктом первобытных племен, догадаются, что у него в квартире много денег, вломятся и унесут все его заработанные тяжким трудом доллары, а разыскивать в этой стране украденное с помощью полиции ему было бы трудно. Он не мог отделаться от этой мысли. Я и сам не испытывал слишком большого доверия к здешним эмигрантам, но не верил, что они решились бы на кражу со взломом в том же районе, где живут.

Тайсто встал с кресла, покачнулся, отпил из стакана и сказал, что принесет деньги; он провез их сюда через полсвета, из самой Финляндии не для того, чтобы позволить международным преступникам украсть их. И не смогут-таки, он не позволит себе небрежности или лени, не оставит деньги в доступном для мексиканцев месте.

Он ушел, но тут же вернулся. У него не было ключа от собственной квартиры, Тапани оставил ключ у себя в кармане. Я вспомнил, что Тапани и мне не дал ключа от квартиры. Мы осушили стаканы и вышли наружу. Я взял стоявший у обеденного стола стул и подпер им наружную дверь, чтобы не закрывалась. Солнце грело жарко, хотя был уже вечер. Мы сели на траву во дворе, Тайсто утверждал, что в воздухе признаки грозы: гнетущая духота и влажность, небо, готовое разразиться молниями и громом. Я сказал, что не уверен в этом. Тайсто разлегся на газоне. По тротуару вдоль теннисных кортов проходили иностранцы, приветствовавшие нас по-английски. Я велел Тайсто сесть, а сам поднялся и стал высматривать Тапани.

Мы увидели его, несущего банки с пивом, когда он приближался к сауне. Стали кричать ему и махать руками. Из домов выглядывали и выходили люди посмотреть, что за крик. Тапани скрылся в сауне и вышел оттуда уже без банок, подошел к нам и попросил не орать. Тайсто пытался встать на ноги, ухватился для этого за Тапани, и оба повалились на землю. Люди, стоявшие в дверях домов, вернулись к себе в квартиры. Я сказал о ключах, Тапани достал из кармана и дал нам наши ключи. Тайсто сразу же пошел за своим кейсом, принес его и сказал, что до тех пор, пока не спрячет деньги в банковский сейф, ни на миг не выпустит их из рук, даже спать будет, подложив кейс вместо подушки; хотя деньги эти, пожалуй, получены не совсем честно, все равно они важны ему и дороги, ведь и уродливый ребенок дорог родителям.

Я запер наружную дверь и проверил, держит ли замок, я не собирался носить деньги с собой. Тапани спросил, захватили ли мы с собой, удирая, полотенца, сказал, что они понадобятся после сауны, съязвил, мол, продукция нашей ткацкой мастерской известна на весь мир, так что не грех было прихватить из дома и банные простыни. Я сказал, что на фабрике ткали половики и у меня не было намерения тащить их с собой. Тайсто утверждал, что может купить в американских универмагах хоть целый грузовик полотенец. Совещание во дворе насчет полотенец длилось долго — ведь мы все уже изрядно захмелели. Я вернулся в дом и нашел пару полотенец в шкафу, куда Кайсу уже уложила наши вещи. Пошли в сауну.

Мы разделись и пили в предбаннике пиво. Тапани сказал, что на этом континенте алкоголь мешает многим нашим парням, но уговор такой, чтобы об этом родственникам в Старом Свете не сообщали, здесь каждый должен заниматься своими делами, а про чужие говорить не след, поскольку там, дома, люди не могут понять обычаев этой страны. Тайсто утверждал, что никогда не имел репутации болтуна, а вот о нем и его делах, которые ему часто приходилось вести, сплетничали, и даже слишком, и бабы и мужики с бабским характером.

Мы еще сидели в предбаннике, когда вошел загорелый, полный мужчина в белых парусиновых брюках и пестрой рубашке «дядюшки Сэма». Тапани сказал, что это Отто, что он родился здесь, но говорит по-фински, поскольку оба его родителя коренные финны. Они одно время жили в Джорджии, в сельскохозяйственной коммуне, где все было общим — вещи и заработки, но участвовали в такой игре недолго, ибо финны тут, как и в Финляндии, оставались завистливыми, косо поглядывали на других и каждому доставляло удовольствие подсчитывать, сколько раз за день сосед сунул вилы в торф и сколько раз он за обедом — ложку в рот. Отто пожал руку мне и Тайсто. Мы рассказали о себе. Тапани старался убедить его, что мы большие преступники и убийцы из Южной Похьянмаа, что в Финляндии. Отто посмотрел на нас и решил, что мы настоящие хярмяские хулиганы[51]. Он взял банку пива. Тапани вспомнил о бутылках виски, которые остались дома у меня и Тайсто, и спросил, придется ли по вкусу Отто что-нибудь покрепче баночного пива, которое лишь гоняет солидного мужчину мочиться. Отто тоже разделся, откупорил банку и долго пил. Потом он объяснил, что находится на принудительном курсе трезвости: прошлый запой длился месяца два, а та женщина, с которой он живет, не любит столь долгих запоев. Отто пообещал полгода не пить и поэтому пробавляется только пивом. Он рассказал, что лишился водительских прав, поскольку во время запоя трижды попадал в сети полиции, будучи в дупель пьян. В первые два раза его только предупредили, оба раза алкоголя в крови оказалось больше двух промилле, в третий же раз права положили сушиться на три месяца, и они все еще сохнут. Тапани спросил, каким же образом Отто добрался сюда. Отто ответил, что приехал на своей машине, в полицейском участке ему выдали временные права. С этими правами ему разрешено ездить, пока не вернут настоящие, к месту работы и обратно, а также по городу по неотложным делам; Отто сказал, что постоянно держит на заднем сиденье машины сумку с грязным бельем. Если полицейские его остановят, он сможет сказать, что едет в прачечную. Но Отто не только лишился водительских прав на три месяца, он был еще приговорен четыре воскресенья собирать во время богослужения пожертвования, так называемый кружечный сбор, в церкви общины Лантана. Отто считал это приятным наказанием, мол, иначе он вряд ли ходил бы в церковь. Взяв вторую банку пива, Отто сказал, что через несколько недель вместе с женой отправится севернее, поскольку тут жара вскоре будет слишком тяжела для его сердца. А позволить этой вещице остановиться — ему не по карману.

Он спросил, явятся ли еще финны в сауну, Тапани ответил, и мы все вошли в парилку.

12

Тапани усадил нас на полок, принес воды в рассохшемся деревянном ведерке и начал плескать на каменку. В сауне сделалось страшно жарко, я спросил, нельзя ли иногда прерывать подачу пара. Отто сказал, что всегда считал финских финнов самыми выносливыми парильщиками в мире. Тапани решил доказать, что так оно и есть, и плеснул на каменку столько воды, что я был не в состоянии больше высидеть на полке. Вышел в предбанник, слышал, как ржали парни в парилке. Я выглянул из двери сауны наружу: в бассейне и возле него людей не было, пошел плавать. Тут же из сауны вышел голый Тайсто, долго стоял на краю бассейна, выяснял, в каком конце глубина меньше, затем спустился в воду. Тайсто сказал, что в юности обучение плаванию прошло мимо него, а как раз сейчас он чувствует себя несколько неуверенно, и ему не хотелось бы испытывать свою способность держаться на воде. Неуверенное состояние, считал он, от разницы во времени, которая составляла семь часов; в Швеции, откуда мы сюда прилетели, уже была ночь. Мы стояли по шею в теплой воде, когда брат Тапани Ээро подошел к сауне из-за кустов и крикнул нам: «С приездом! Добро пожаловать!» Он уверял, что у нас вид людей, довольных новой родиной и здешними условиями. Подойдя поближе, он увидел, что мы голые, и сказал, что бассейном пользуется все население этого района, поэтому у нас может возникнуть в бассейне компания из таких особ, в присутствии которых мы будем чувствовать себя без плавок неловко. Тайсто уверял его, что уж мы-то такую неприятность переживем. Ээро ушел в сауну.

Сразу же из сауны выскочил Тапани. На нем были плавки, и он прыгнул в воду «рыбкой», греб кролем, брызгая во все стороны, и затем встал в другом конце бассейна на ноги. Он сказал, что в сауне Отто пустился разглагольствовать о профсоюзах, то бишь юнионах, Отто — завзятый юнионист, и таким разговорам нынче не будет конца, если мы все вместе не придумаем какой-нибудь другой темы, которая позволила бы Отто забыть на время про профсоюзы.

Кайсу и Леэна вылезли из машины и шли вдоль бассейна мимо сауны. Они сказали, что пойдут домой к Тапани готовить там все для праздника, велели нам не очень-то напиваться в сауне; мол, не стоит и затевать такую вечеринку, которую мужчины смогут провести лишь лежа. Леэна подошла к самому краю бассейна, остановилась и спросила, что за выставку яиц мы с Тайсто устроили в бассейне и почем десяток. Тапани вылез из воды и стал отгонять женщин от бассейна подальше. Леэна не отошла, пока Тапани не принялся стягивать плавки, обещая устроить выставку и возле бассейна. Женщины ушли.

Мы с Тайсто вылезли из воды и пошли в сауну. Отто и Ээро сидели в предбаннике и пили пиво. Сунули и нам по банке. Тайсто сказал, что пиво в него больше не лезет, обмотал бедра простыней, достал из брюк ключ и пошел к своей квартире. После его ухода Отто спросил, что там, в кейсе, который лежит на лавке возле одежды Тайсто. Я сказал, что это его не касается. Отто взвесил кейс на руке и предположил по весу, что в нем бумага или камни. Он не поверил, что там слитки золота. Я сказал, что там бумаги Тайсто, которые вряд ли могли заинтересовать Отто и не касались нас, остальных.

Тайсто вернулся с бутылкой виски как раз в тот момент, когда Отто ставил кейс обратно на лавку. Тайсто вырвал его из рук Отто и крикнул, что никто из нас не имеет право трогать его имущество. Отто стал успокаивать Тайсто, тот велел ему отхлебнуть виски и поднес бутылку к его губам. Но Отто пить не стал, вместо этого спросил, что за квитанции скрывает Отто от налогового ведомства в своем кейсе, ведь иначе от одного только прикосновения к кейсу Тайсто не вышел бы так из себя. Тайсто закричал, что он не обманывал чиновников, что у него не было ни одной фальшивой квитанции, скорее у него было недостаточно бумаг, чтобы предъявить их налоговому управлению. Мы утихомирили их, отпили из бутылки Тайсто все — Тапани, Ээро, Тайсто и я.

Когда мы вернулись в парилку, Тайсто взял кейс туда с собой и поставил у двери. Ээро предостерег, что на квитанциях могут расплыться от сырости даты и итоговые суммы, а от этого в жизни Тайсто могут позднее возникнуть трудности. На это Тайсто ничего не сказал, велел поддать еще пару. Отто подначивал его показать, как парятся настоящие мужчины Старого Света. Мы, остальные, возражали, пару было и без того достаточно.

Из предбанника вдруг кто-то крикнул по-фински: есть ли в парилке негры или другие цветные, можно ли туда войти белому человеку? Тапани крикнул в ответ: пусть входит, на полке из темнокожих только Отто, но это у него просто загар. И тут же в парилку вошел какой-то голый мужчина. Тапани представил ему Тайсто и меня, а нам сказал, что перед нами тот самый Якобсон, который обогатился, перевозя его деньги из Европы в Америку. Якобсон возразил, он утверждал, что был богат и без денег Тапани. Это был худой, хитролицый мужчина с усами и с начинающимися от висков залысинами, представитель племени длиннолицых шведов, живущих на западном побережье Финляндии. Он рассказал, что жена поехала навестить родину и, таким образом, он человек свободный, по крайней мере, свободен париться в сауне и беседовать с прибывшими из Финляндии земляками о жизни на родине. Тайсто сказал, что про жизнь на родине много рассказывать нечего, дела там идут так, что даже он начал потихоньку подумывать о вступлении в социал-демократическую партию. Якобсон считал, что дела не могли все же стать плохими до такой степени. Тайсто принес бутылку виски из предбанника и предложил всем, кроме Отто, хлебнуть из горла. Отто объяснил и Якобсону причину своей вынужденной трезвости, рассказал, как его лишили водительских прав, выдали специальное разрешение полиции на ограниченное вождение и заставили собирать пожертвования в церкви. Якобсон вспомнил, что несколько лет назад, когда Отто лишили прав за вождение в пьяном состоянии, Отто удалось все же сразу получить их обратно. Отто сказал, что юрист, который тогда в два дня вернул ему удостоверение, переехал в другой штат и теперь оказывает юридические услуги в Калифорнии; тогда возвращение водительских прав обошлось Отто в тысячу пятьсот долларов, а это порядочная сумма. Те деньги ушли на оплату адвоката, расходы и взятки, которые адвокат должен был раздать, но точную сумму которых Отто так и не узнал.

Отто говорил, что решил теперь жить по-честному, послушно ждать, пока вернут водительские права, а получив их, постараться быть трезвым, по крайней мере за рулем. Отто жаловался на мелочность полиции и нежелание понять человека, ведущего в состоянии подпития машину; ведь и пьяному надо как-то добраться до дому, но что делать, если общественного транспорта нет и с такси трудности, вот и приходится ехать на своей машине. К тому же такси стоит дорого, и если пропил все деньги, на такси не поедешь, ведь таксисты, если нечем платить, не везут в полицейский участок, а достают из ящичка для перчаток резиновую дубинку или кусок кабеля и начинают отделывать беззащитного клиента и потом бросают его валяться на обочине.

Я сказал, что схожу еще раз окунуться в бассейн, парилки с меня уже достаточно. Тапани тосковал по веникам, без которых, как он считал, сауна — не сауна. Я вышел в предбанник. Было слышно, как парни спорят в парилке, из чего тут лучше всего делать веники, чтобы они как можно больше напоминали березовые, и почему банный веник называется веником. О тех породах деревьев, которые они упоминали, я раньше никогда и не слышал.

Выглянув из сауны и увидав, что возле бассейна никого нет, я выбежал и прыгнул в воду. Вода казалась чуть прохладной, на ее поверхности покачивались семена деревьев, увядшие цветки и дохлые насекомые. Вечерело, и за тот миг, что я был в бассейне, внезапно сделалось совсем темно. Засветились фонари. Тайсто вышел из сауны с кейсом, поставил его на краю бассейна. Мы поговорили о том, как внезапно здесь стемнело, и пытались сообразить, на какой широте находится Лейк-Уэрт. Тайсто клялся, что ни на миг не выпустит кейс из виду, поскольку заметил, как рьяно ухватился было за него Отто. Тайсто подозревал Отто в желании украсть его деньги. Я сказал, что было бы разумнее отнести кейс обратно в квартиру, прежде чем Тайсто забудет его где-нибудь со всеми деньгами. Тайсто начал спорить, попытался поплыть, нахлебался воды и решил встать в бассейне на ноги, чтобы выкашлять воду, однако он успел отплыть от края бассейна настолько, что ноги уже не доставали до дна, и он ушел с головой под воду. Все же Тайсто оттолкнулся ногами от дна, вынырнул и, ухватившись за край бассейна, остался висеть и отхаркиваться. Я вылез из воды и вытерся. Стоял на берегу бассейна и смотрел на Тайсто. Он не мог вымолвить ни слова, показывая рукой на горло, махал и кашлял. Я стал вытаскивать его из бассейна. Меня разбирал смех, пришлось сказать Тайсто, чтобы он и сам старался вылезти, помогал мне. Его было трудно вытаскивать. Выбравшись из бассейна, он тут же на краю согнулся, кашлял и жаловался. Я стучал кулаком по его спине, пока дыхание не восстановилось.

Тайсто благодарил меня за спасение. Он пошел под душ, находившийся в торце бассейна, и долго стоял там под струйками воды. Я перенес кейс Тайсто поближе к душу, Тайсто разрешил мне и впредь брать его в руки, сказал, что я единственный человек на этом континенте, которому он доверяет.

13

Когда я вошел в предбанник и стал одеваться, появились из парилки остальные и расселись на лавках пить пиво. Тайсто вернулся в сауну, держа кейс. Он отказался от пива, стал искать виски, нашел бутылку на полке, принес в предбанник и отхлебнул. Остальные пошли плавать. Тайсто утверждал, что едва не погиб, но я спас его, помог вылезти из бассейна и выколотил воду из легких и что этого он никогда не забудет. Тайсто начал одеваться, забыв вытереться, и с трудом натягивал одежду на мокрое тело; я посоветовал ему все же вытереться, он подумал над этим минутку и сказал, что вытирать тело насухо было бы напрасной тратой времени, здесь слишком большая влажность. Он с силой натягивал на себя рубашку, она лопнула на спине. Тайсто попытался заглянуть себе за спину, хотел увидеть, сильно ли рубашка разорвалась, но затем счел, что в этой стране ему не стоит огорчаться из-за какой-то рубашки.

Остальные вернулись, окунувшись в бассейн, принялись вытираться и одеваться. Якобсон спросил, в каком положении остались наши фирмы в Финляндии. Когда я сказал, что успел еще в прошлом году продать ковроткацкую фабрику племяннику и с тех пор уже год числюсь на работе в «фирме» Якобсона в Швеции, он вспомнил, что слышал обо мне от своих людей из той фирмы, но не смог сразу соединить мой облик с фамилией. Он спросил также о бухгалтерских документах, которые не следует оставлять чиновникам, когда уезжаешь. Я сказал, что бухгалтерия надежно спрятана. Якобсон утверждал, что в Финляндии не найдется столь надежного места, где можно было бы хранить запутанную и сильно интересующую чиновников документацию. Я поинтересовался, что же, по его мнению, мне следовало сделать с этими бумагами. Он обещал подумать, я спросил и о бухгалтерии мебельной мастерской Тайсто, но Тайсто уже был не в состоянии говорить об этом. Он сидел на лавке в предбаннике, крепко сжимая кейс в объятиях, из-под разорванной на спине рубашки виднелось белое тело, гладкое, с редкими черными волосками на лопатках.

Одевшись, все пошли к Тапани. Нам с Ээро пришлось вести Тайсто под руки. У Тапани была большая квартира в рядовом доме на краю жилого массива, двухэтажная, обставленная уже знакомой мебелью. Леэна, Кайсу и другие женщины накрыли стол во дворе за домом, на столе были еда и напитки, а на дереве разноцветные бумажные фонарики, которые освещали двор. За границами освещенного пространства была кромешная тьма; я думал, что поют какие-то птицы, но Отто сказал, что это цикады, стрекотом которых было наполнено все вокруг.

Жена Отто не знала финского языка, она задавала по-английски вопросы мне и Тайсто о наших делах, я пытался понять, о чем она спрашивает, и старался отвечать ей. Она не верила, что когда мы уезжали из Финляндии, там еще лежал снег, спросила, как близко Финляндия от Сибири. Я объяснил географию Европы и Азии на плохом английском языке, жена Отто сказала, что муж хотел съездить в Финляндию, но теперь, услыхав, где находится эта страна, она вряд ли поедет с ним.

Жена Ээро, Райя, была моей родственницей, но мы никогда не были хорошо знакомы. Выйдя за Ээро, она, благодаря деньгам фирм Ээро и Тапани, которых вполне хватило и для ее нужд, стала считать себя преуспевающим человеком. Отъезд Ээро в Америку тоже был на совести Райи, по крайней мере, так говорили мать и жены братьев. После того как в газете каждый день стали появляться статьи о финансовом положении фирм Ээро и Тапани, а полиция стала проявлять к ним интерес, Райя не желала больше показываться в деревне. Когда же парни побывали в полицейском управлении на допросе, Райя уехала в Южную Финляндию — погостить у родственников — и не вернулась обратно, а присоединилась к Ээро в аэропорту Сеутула, откуда парни отправились во Флориду сразу, как только освободились из полиции, проведя в камере семнадцать суток; им удалось так хорошо запутать счета разных фирм, что за положенные семнадцать суток полицейским мозгам оказалось не по силам разобраться в них, бухгалтерский учет вела счетоводческая контора, принадлежащая самим парням, местонахождение фирм часто менялось, кассиры и бухгалтеры являлись их близкими родственниками и не могли быть свидетелями, ревизоры находились неизвестно где, будучи заранее предупреждены.

Райя расспрашивала о матери и племянниках, об их женах, о своих родственниках, не дожидаясь ответов. Я все же отвечал. Райя считала, что со стороны Кайсу было непредусмотрительно забеременеть в столь трудное время, когда следовало быть готовой в любой момент сняться с места. У нее-то с Ээро детей не было, так же как и у Тапани с Леэной, оба эти брака у парней были вторыми, первые жены остались в Похьянмаа со взрослыми детьми. Я сказал, что Кайсу не сама по себе забеременела...

Райя уверяла, что имеет представление о том, как это делается. Я сказал, что в данном случае отменить заказ было бы трудно. Райя сказала, что такие дела необходимо обдумывать заранее, иначе будешь в этом мире натыкаться на все, как прущий напролом бык; я сказал, что любой из нас тут может служить хорошим примером человека, всегда обдумывающего наперед свои действия, строящего точные планы и осуществляющего их затем с точностью до секунды.

Я спросил о Тимо, третьем из братьев, Райя сказала, что неделю назад он уехал в Канаду, где у парней затеялся какой-то бизнес. Они пытаются продать используемые в горном деле финские машины и устройства, для которых Канада — хороший рынок, и парни твердо уверены, что пришло время больших сделок. Тапани услышал, о чем рассказывает Райя, и запретил ей распространяться об этом.

Велено было брать со стола еду и напитки. Мужчины накладывали на тарелки все, что женщины выставили на стол, наполняли стаканы пивом или виски и стояли во дворе, выпивая и закусывая. Вечер был теплый, а влажность, казалось, уменьшается с наступлением ночи, атмосфера была приятная, я чувствовал себя хорошо и подумал, что наши дела еще устроятся. Я посадил Кайсу на скамейку и принес ей еды со стола, Тапани плеснул мне виски в стакан с вином. Кайсу попросила, чтобы я не напивался. Я считал, что теперь в этом нет большой опасности, потому что мы добрались до места и находимся среди знакомых и друзей.

Тайсто весь вечер ходил с кейсом под мышкой и пытался позаботиться о еде и питье для себя, не выпуская при этом кейса из рук, но вдруг разозлился на Ээро, вспомнив о какой-то сделке с автомобилем, в которой, как казалось Тайсто, отношения остались не до конца выясненными из-за того, что Ээро сбежал в Америку. Ээро вроде бы не отдал Тайсто деньги за машину, хотя и продал ее. Тапани пытался успокоить Тайсто. Ээро спросил, неужели Тайсто действительно так нуждается в этих нескольких тысячах, которые вряд ли и были получены за едва не разваливающуюся таратайку. Если так, то он, Ээро, может выложить всю сумму в любой момент, стоит ему только сунуть руку в задний карман тереленовых брюк. Тайсто крикнул, что дело не столько в самих деньгах, сколько в человеческой нечестности, которая приводит его в ярость; выходит, даже на лучших друзей нельзя надеяться, когда дело идет о деньгах и торговых сделках. Ээро сказал ему о деньгах что-то, чего я не расслышал, и Тайсто начал открывать свой кейс. Он закричал, что у него всегда с собой не меньше денег, чем у Ээро, упал, и из раскрывшегося кейса купюры разлетелись по газону. Я поспешил ему на помощь. Он отталкивал всех помощников подальше и запихивал деньги в кейс, но на ноги подняться не смог, ему потребовалась наша помощь, чтобы добраться до дому. Пришлось подхватить его под мышки и нести всю дорогу и через двор за сауной до двери его дома.

Когда я стал искать ключ у него в карманах, он пытался отбиваться, но просто бессильно размахивал руками.

Нам удалось ввести его в дом и положить на кровать. Мы и не пытались снять с него одежду, а кейс он прижимал к себе обеими руками. Он просил, чтобы я никогда не оставлял его. Он был совсем одиноким на свете, и наша дружба была всегда крепкой, и мы никогда не пытались надуть друг друга в сделках. Я сказал, что у меня никогда не было с ним сделок. Но он считал, что это еще не значит, будто я — человек нечестный. Он хотел выпить со мною виски в знак утверждения нашей дружбы, но бутылка с виски осталась дома у Тапани.

Я пообещал Тайсто заглянуть к нему в первой половине дня, и мы с ребятами пошли обратно к Тапани, чтобы допраздновать наше счастливое прибытие в Америку. Пока шли, Ээро старался доказать мне, что заплатил Тайсто за машину сразу же, когда взял ее в продажу, но Тайсто забыл об этом. Платить ему за эту машину второй раз Ээро не хотелось, хотя он и получил за нее в Хельсинки больше, чем сказал Тайсто.

У Тапани сидели долго. Я сильно напился, вовсе сам того не желая. Утром, когда проснулся, Кайсу показала мне купчую, которую я подписал ночью. Теперь квартира принадлежала мне, и я обязался также оплатить Тапани все вещи: мебель, кухонную утварь, постельное белье, которое он купил для нас. Кайсу сказала, что деньги я отдал Тапани ночью. Он-то и привел меня домой. В купчую была вложена написанная от руки расписка в получении денег, свидетелями были Отто с женой. Кайсу считала, что я свихнулся, согласившись заплатить Тапани за такой хлам столько, сколько он запросил. Она рассказывала, что говорила мне это ночью, когда составляли купчую в гостиной, но я был невменяем. Я просил ее помиловать меня. Взял ледяного чаю, но, едва выпив стакан его, вынужден был побежать в сортир. Меня тошнило.

Всю первую часть дня я провалялся, пытаясь ни о чем не думать. В полдень пришел Тайсто, он взял у Тапани две банки пива, и мы пили его, стараясь собраться с силами, стать опять полноценными, настоящими мужчинами.

1

Тайсто был у нашей двери в полшестого утра. Я успел сварить кофе и выпить его, сходил в спальню сказать Кайсу, что мы уходим; она еще не совсем проснулась, но поняла, спросила: жаркий ли будет день? Я сказал, что похоже на то и что кондиционер поставлен на двадцать два градуса, как дома. Свет в спальне я не включал, но и без того было видно, до чего пузатая лежащая под простыней Кайсу.

Тайсто стоял на улице в рабочей одежде и держал сумку с едой. Мы прошли вдоль сетчатой ограды теннисных кортов на стоянку. Тайсто сказал, что еще и полшестого не было, а градусник показывал восемьдесят четыре градуса. Стали соображать, сколько же это было бы по Цельсию. Сели в машину, и я повел ее к центру города. Не доезжая до центра, я свернул на скоростную магистраль «найтифай», — как произносил номер этой магистрали Тайсто, — на девяносто пятую, и направился на юг, к Форт-Лодердейлу, где нас ожидала работа.

К шести мы были на месте; вдоль дорожной насыпи стояли машины рабочих, я поставил свою рядом с ними. Строилась окольная дорога. Здешние знакомые Тапани и Якобсона не осмеливались использовать в центре города или на ремонте скоростной магистрали таких людей, как мы, не оформивших у властей разрешения на работу; там чиновники могли, просто мимоходом, поинтересоваться документами, а сюда успевали сообщить об их прибытии заранее, если ревизоры отправлялись с проверкой, и тогда приходил прораб сказать нам, чтобы уехали куда-нибудь на часок-другой, и мы ехали в город, пережидали там. Не знаю, во сколько обходилось организовать дело так, но Якобсон утверждал, что стоит это немало, поэтому они и платят нам за час меньше, чем Отто, который управлял дорожным катком, имел законное разрешение на работу и состоял в профсоюзе. Помимо всего прочего, Отто управлял дорогой машиной, за работу которой и стоило платить больше, чем за наши «агрегаты» — совковые лопаты с длинными ручками.

Дважды за первые две недели работы нам пришлось оставить наши совки и, прыгнув в машину, драпать в Форт-Лодердейл, чтобы не попасться на глаза чиновникам, проверявшим разрешения на работу. Часы отсутствия нам не оплачивали, и хотя никаких налоговых удержаний из нашего заработка, очевидно, не производилось, получали мы за махание лопатой немного. Но поскольку весь апрель и май мы пробездельничали, а играть в карты у Тапани и видеть лишь одни и те же рожи в Оушен Грин мне осточертело, я согласился и на такую предложенную Якобсоном работу, когда он, Тапани и я вернулись из Швеции в середине мая. Якобсон хорошо знал тут людей в строительном бизнесе и чиновников, он сам построил большой, многоэтажный дом для пенсионеров на острове возле Лейк-Уэрта, там, где стояли особняки богатых людей, и пансионы для пенсионеров, и гостиницы для туристов. Якобсон утверждал, что, вкладывая деньги в строительство, заработал здесь миллионы долларов.

Отто уже сидел на своем катке, когда мы шли мимо: он велел нам усерднее махать лопатами, чтобы каток не простаивал без дела. Хотя солнце еще только всходило, Отто разделся до пояса, он сказал, что запасся пивом на сегодняшний день, чтобы не засохнуть от потери влаги. Он предсказывал, что день будет жаркий, и надеялся, что мы тоже запаслись питьем. Мы пожелали Отто доброго утра и пошли туда, где группа рабочих уже ждала грузовики, возящие землю для укладки в основание дороги.

В этой группе были мужики разного цвета кожи, говорившие на разных языках; у тех из них, кто родился в этой стране, разрешения на работу были в порядке. Они-то оставались на месте, когда звонили, что едут ревизоры. Но не имевших разрешения было много, строительная фирма охотно использовала таких, ибо могла платить им сколько хотела. Тут было несколько мексиканцев, про которых говорили, будто они переползли через границу где-то на берегах Рио-Гранде, английских слов они знали немного. Черных мужчин в сумерках я не различал. Двое черных верзил приехали из Африки, откуда-то с верховьев реки Конго. Один из них хорошо говорил по-английски и был за переводчика у другого, который знал только родной язык. Этот, говорящий по-негритянски, был веселым мужичком и охотно рассказывал истории о белых людях в Африке и об их странностях. Они оба обругали нас по-фински, когда мы подошли к группе с лопатами. Остальные негры были уроженцами этой страны.

Прораб пришел и велел начинать, нашим делом было разравнивать землю, которую с грузовиков сбрасывали кучами на дорогу, белую флоридскую землю, рассыпавшийся под пальцами в пыль песок, в котором попадались кусочки кораллов, раковинки и другие остатки обитателей моря. Кучи разравнивали и вручную, совковыми лопатами, и бульдозерами; поливальные машины возили на дорогу воду, и под катком земля делалась твердой и гладкой, как столешница; потом сюда придут другие люди и уложат на дорогу покрытие. Строительство дороги здесь обходилось дешево: ведь не требовалось опасаться коррозии от промерзания земли, а разравнивать привозимую машинами «подстилку» было делом нетрудным.

Уже в первой половине дня температура на солнце поднялась выше пятидесяти наших отечественных градусов. Земля пылила, когда самосвалы сбрасывали ее из кузова, и впитывала воду. Ни малейшего дуновения ветерка не ощущалось на дороге, прокладываемой между одноэтажными особняками белых людей. Мы видели, как живущие в них мужчины отправлялись на работу, детей везли в школу, а женщины шли за покупками. Воздух дрожал, пальмы и деревья незнакомых мне пород стояли замерев. Чернокожие считали погоду подходящей, они вспоминали родину. У Тайсто была уверенность, что Тапани и Якобсон нарочно подкинули нам такую работенку — ад на земле, а сами теперь, прохлаждаясь в бассейне, посмеиваются над нами, вкалывающими под открытым небом Флориды. Я спросил: стал бы и он сам валяться целыми днями у бассейна? Тайсто ответил, что скоро и жизнь у бассейна сможет опять выдержать. В мае он с осторожностью обзаводился темно-коричневым загаром и теперь хорошо переносил солнце. Но недели две тому назад он в одних плавках заснул у воды и так сжег свои подошвы ног, что три дня не мог ходить, вот тогда-то, вынужденный сидеть дома и лечить подошвы, покрывшиеся волдырями, из которых текла прозрачная жидкость, он и стал подумывать, не заменить ли безделье работой.

Во время обеда, когда мы сидели под деревьями, в тени, туда же пришел с катка Отто, открыл свою сумку с едой и принялся подкрепляться. У нас-то из-за жары не было аппетита, но мы ели, потому что так было надо. Негры и мексиканцы разлеглись за дорожной насыпью. Отто забавляло то, что финским богачам приходится в Америке жевать бутерброды прямо на работе вместе с американскими бедняками. Я заметил, что сам Отто тоже не бедняк. Отто спросил, кто же он тогда. Тайсто сказал, что он пьяница. Отто утверждал, что, может, он и пьяница, но честный человек. Тут он вспомнил про свое пиво и полез за ним в багажник машины, где оно хранилось между шариками льда в переносном холодильнике, он дал и нам по бутылке. Я сказал Отто, что нас могут обвинить в распивании спиртного на рабочем месте, но Отто утверждал, что в Америке пиво не считается алкогольным напитком. Пиво было холодным и вкусным, жаль, что кончилось быстро.

Когда мы, подзаправившись, прилегли, пришел прораб. Отто и ему предложил пива. Прораб сел на травку, обсудил с Отто по-английски, сколько будет продолжаться работа здесь и куда затем может послать нас строительная фирма. Отто выговаривал ему за то, что на работу берут не состоящих в профсоюзе, иностранных прохиндеев, у которых даже въезд в страну толком не оформлен, а уж о разрешении на работу такие небось никогда и не слыхивали. Прораб пожал плечами, сказал, что профсоюзы это не интересует до тех пор, пока на работе не дойдет дело до применения огнестрельного оружия. Отто утверждал, что члены профсоюза никогда огнестрельного оружия и не применяли, зато по рабочим открывали огонь часто. Прораб спросил, приходилось ли Отто когда-нибудь попадать под пули. Отто показал шрам на предплечье, белую сморщенную кожицу, которую и загар не брал. Прораб утверждал, что Отто заработал этот шрам в драке, в кабаке, в Кей Уэсте, защищая свою невинность от банды гомосексуалистов. Отто сказал, что был ранен в Дулуте в сороковых годах, когда рабочие-металлисты — финны и ирландцы — начали забастовку под руководством Гэса Холла за повышение зарплаты и улучшение условий труда, но власти привезли полупьяных национальных гвардейцев, которые обеспечили переговоры по забастовке ружейным огнем. Прораб сказал, что не помнит, чтобы в Дулуте в сороковых годах переговоры были ускорены с помощью огнестрельного оружия, из ружей постреливали лишь в тридцатых годах и ранее, а о Гэсе Холле он никогда и не слышал. Отто рассказал, что Гэс Холл — финн, как и мы, настоящее его имя Густаф Халлберг, что он уже не первый десяток лет председатель Компартии США и трижды баллотировался в президенты Соединенных Штатов, ибо хотя родители его и были финнами, сам он родился здесь, по рождению американец и имеет право участвовать в президентских выборах.

Прораб спросил, ну и как, стал ли Холл президентом. Отто ответил, что раза два был близок к этому. Прораб спросил с подозрением, уж не коммунисты ли мы все здесь, но Отто заверил, что мы поддерживаем свободнорыночное хозяйство и родом из Похьянмаа в Финляндии, где к коммунистам никогда не относились с симпатией, а сам он американец, но его отец тоже приехал из Похьянмаа, оттуда наши отцы в тридцатых годах вывозили коммунистов на грузовиках в Россию, наслаждаться прелестями идеального общества. По мнению прораба, это было хорошим средством избавляться от коммунистов.

Я сказал, что мой отец никогда не изгонял коммунистов, и Тайсто сказал, что его отец тоже. Отто утверждал, что все похьянмаасцы изгоняли, он слыхал это здесь от многих. Я сказал, что Отто плохо знает историю Финляндии и Южной Похьянмаа — высылок всего-то было не больше ста пятидесяти, а в Россию вывезли человек шестьдесят. Отто перевел это прорабу, добавив, что остальных поубивали. Я возразил, ибо помнил, что убитых было человек десять.

Отто опять перевел прорабу, сильно приврав, как наши отцы в тридцатых годах будто бы покончили с левыми в Финляндии. У меня не было уже сил поправлять его, я лежал на травке, утомленный жарой. Прораб сказал, что такая же большая уборка происходит сейчас в Центральной Америке, где Соединенные Штаты помогают честным людям освободиться от коммунистов. Отто считал, что Финляндия в тридцатые годы напоминала нынешнюю Никарагуа, но он не мог сказать, ухудшилось ли с тех пор положение в Финляндии. Прораб считал, что ухудшилось, ведь теперь Финляндия, как он понимал, оказалась за железным занавесом, но так же, как его отец и дядя в свое время освободили Европу от тирании нацистов, и его поколение готово в любой момент взяться за оружие и освободить Финляндию из-под красной кровавой волны. Я выразил пожелание, чтобы такой день никогда не настал, прораб сказал, что готов идти освобождать Финляндию хоть сейчас. Я велел Отто сказать прорабу, что Финляндия — свободная и демократичная северная страна, но Отто отказался, он, дескать, не станет врать своему начальнику.

Оттуда, где лежали негры и мексиканцы, послышались крики. Мы поднялись и пошли в ту сторону. Мексиканцы гнались с лопатами за одним из конголезских парней, который удирал от них вдоль дорожной насыпи, перебрался через дорогу и побежал обратно к другим неграм. Остальные рабочие подстрекали мексиканца посмотреть, какого цвета печенка у этого чернокожего: распори брюхо, выпусти кишки наружу! — кричали они. Прораб побежал разнимать дерущихся. Я видел, что у него в руке появился револьвер, и крикнул Тайсто, что нам нельзя подходить ближе. Прораб остановился перед мексиканцами и направил на них револьвер. Они долго пререкались и размахивали руками, затем пошли, переругиваясь, обратно, туда, где до ссоры подкреплялись тем, что у них было с собой. Прораб поговорил с неграми, затем вернулся к нам, и мы тоже пошли обратно, к холодильнику Отто с пивом. Прораб взял свою недопитую бутылку и отхлебнул из нее. Он рассказал, что конголезцы посадили какую-то ящерицу в ящик мексиканцев с провизией, и те вышли из себя. Он сунул револьвер в боковой карман куртки. Мы сели. Тайсто спросил, многие ли здесь, на работе, могут иметь при себе оружие. Отто перевел, прораб сказал, что долгая служба в строительной фирме научила его всегда запасаться, идя на строительную площадку, чем-нибудь подлиннее руки, поскольку среди рабочих есть немало таких, которые лучше понимают язык огнестрельного оружия, чем слова. Я спросил, неужели он смог бы выстрелить, прораб сказал, что сначала нет, а потом мог бы. Он допил свое пиво, поблагодарил за угощение, велел идти работать.

Мы работали после полудня до трех часов, негры и мексиканцы не перемолвились ни словом. Я заговорил с тем африканцем, который знал английский, а один из мексиканцев подошел и закричал на меня по-испански. Я не понял, что он кричал. Негр спросил, есть ли у меня жена и дети. Я рассказал, что женат и мы ждем ребенка в июле. Негр засмеялся, так раскрыв рот, что было видно розовое верхнее нёбо, белые зубы и дрожащий язычок, казалось, он весь вывернется наизнанку. Он подошел, стал прямо передо мной, сжал руку в кулак, просунул толстый большой палец между указательным и средним, двигал этим большим пальцем прямо перед моими глазами и твердил: мейкс гуд, мейкс вери гуд. Большой палец был точно сосок коровьего вымени — с внутренней стороны почти белый. Парень из Конго смеялся над этим делом, но мне было не до смеха, я вспомнил, какой хмурой была Кайсу в последние месяцы из-за жары. Негр утверждал, что дома, в Африке, у него несколько жен. Я спросил, не продаст ли он мне одну из них. Он сказал, что подумает.

Во второй половине дня, закончив работу, мы поехали в Лейк-Уэрт. Тайсто пошел к себе, пообещав прийти к нам, когда переоденется и минутку отдохнет. Дома Кайсу лежала на диване, жаловалась на жару и резкий холодный воздух, который гнал в комнаты кондиционер. От этого мы оба сразу же, как приехали сюда, сильно простудились, и у Кайсу простуда до сих пор не прошла. Рядом с диваном, на полу валялась куча использованных бумажных носовых платков, нос Кайсу и все вокруг него покраснело, веки набрякли, она фыркала, раздувшаяся и неловкая, как бегемот. Кайсу сказала, что решила вернуться в Финляндию. Я сказал, что может ехать, когда пожелает. Она попросила и меня поехать с нею, но я сказал, что не поеду ни за что. Она спросила, всегда ли я делаю только то, что хочу.

— Живу, как живется, — ответил я.

2

На следующее утро, когда я пил кофе в гостиной за обеденным столом и силился окончательно проснуться, Кайсу тоже поднялась. Она налила и себе кофе, когда пришел Тайсто, спросила: не собирается ли он наконец обзавестись собственной машиной. Тайсто удивился: что нам делать с двумя машинами? Кайсу на это ничего не ответила. Тайсто заявил, что гонять на работу две машины бессмысленно, к тому же ездить в машине вдвоем всегда веселее.

Кайсу сказала, что сыта по горло сидением в этом доме и в этом «Зеленом океане»: мы, дескать, каждое утро забираем машину, и нет иного средства попасть в город или хотя бы в магазины, чем плакаться женам Тапани или Ээро и просить подвезти ее, они уже стали поговаривать, какой выгодной оказалась наша жизнь тут: платим только за продукты, и никаких других расходов у нас нет, о чем Тапани и Ээро целыми вечерами толкуют дома женам, а те в свою очередь объясняют про эти расходы Кайсу и в ее присутствии ведут учет всех доходов и расходов с точностью до цента.

Тайсто сказал, что мог бы купить машину или даже две в любой миг, денег ему хватает. Кайсу предложила ему купить хотя бы одну. Я сказал, что нам надо срочно ехать, и вышел. Тайсто остался объяснять Кайсу, насколько выгодно тут покупать подержанные автомобили, за одну-две тысячи он мог бы обзавестись таким аппаратом, о каком знакомым в Финляндии остается только мечтать, но, чтобы стать автовладельцем, ему не потребовалось бы и тыщонки, если бы он удовольствовался такой же таратайкой, как у меня. Слышно было, как Кайсу с удивлением спросила, что же тогда Тайсто все еще не обзавелся машиной, чего ради его держат все дни в квартире из нескольких комнат, будто заключенного в тюрьме.

Я стоял в двери, открыв ее для Тайсто. Велел ему идти — работа ждала. Шагая к машине, он печально спросил: не считаю ли я, что из-за него у нас какие-то трудности, что он как-то мешает нашему семейному счастью. Я сказал, что он всегда был только радостью для нас обоих. Он добавил, что, по его представлению, нам тут надо держаться вместе, и рассказал, как много он помогал Кайсу, когда я с Тапани и Якобсоном был в Швеции в мае. За эту помощь он ни слова благодарности не слыхал ни от Кайсу, ни от меня, а ведь он возил Кайсу и в город, и по магазинам, и на побережье, и вдоль побережья до Майами-Бич и покупал несколько раз горючее для нашей машины за свои деньги. Я поблагодарил его теперь. Тайсто ничего не ответил. Мы сели в машину и тронулись в путь.

Уже сидя в машине, Тайсто добавил, что за шоферские услуги Кайсу сама могла бы сказать ему «спасибо» еще в Майами-Бич, откуда послала открытки родственникам и знакомым в Похьянмаа, чтобы показать, в каком раю она теперь живет. Без него ей ведь не удалось бы полюбоваться всеми красотами побережья. Я поблагодарил Тайсто и от имени Кайсу за ту заботу о ней, которую он проявил во время моей поездки в Швецию. Мы пробыли в Швеции около двух недель в мае. До этого Якобсон много раз заводил разговор о бухгалтерских документах моей фирмы и квитанциях. Мол, нельзя быть уверенным, что полиция не найдет их, прежде чем они не перестанут существовать; нельзя быть абсолютно спокойным, прежде чем бумаги не будут сожжены. Я удивился, разве сожжение бумаг не станет еще большим преступлением, таким, о чем придется жалеть до конца дней своих, но Якобсон знал, что согласно финским законам за исчезновение бухгалтерских документов предприятия полагается лишь штраф, а вот за ложные показания под присягой, если бы мне пришлось дать ее в суде, безусловно, ждет тюремное заключение. Тогда я и стал опасаться за безопасность своего тайника.

Когда Якобсон сказал, что отправляется в Швецию заняться делами своих фирм, находящихся там, и Тапани летит с ним, я тоже решил полететь.

Отпраздновав Первомай, мы сразу же пустились в путь. Для здешних людей Первомай не был никаким праздником, и хотя никто из нас не принадлежал ни к студенчеству, ни к рабочему классу, мы все, по народному обычаю, распивали в этот день бутылочку; чтобы развеять заботы, мы с Тайсто поступили так и на сей раз. Тайсто остался во Флориде, когда мы отбыли. Мы полетели через Нью-Йорк в Стокгольм, где у Якобсона были конторы его фирм. И в первую неделю в Стокгольме мы его почти не видели. Мы с Тапани целыми днями сидели в ресторане «Валлонен» и беседовали с приходящими туда посидеть финнами. У меня возникло такое впечатление, что все эти сидящие в ресторане финны не были довольны своей жизнью в Швеции. В апреле, когда Тайсто, Кайсу и я кружили по Стокгольму, меняя деньги, мы финнов не встречали, но теперь натыкались на них на каждом шагу каждый день, всю неделю. Я выслушал истории разных людей, но не думаю, что хоть один из них счастлив. Правда, после обеда или под вечер кое-кто, хвативши виски, хвалился, как хорошо у него шли и идут дела и как много крон в неделю можно урвать на левых заработках, но попозже вечером, когда уже было выпито вдоволь, подавленность прокрадывалась в души добытчиков, и где-то в бетонной пустыне, в микроквартирке микрорайона, куда мы притащились с бутылками водки «Сюстембулагет», многие парни пели жалостно: «Дитя, Финляндию не променяй...» Многие финны с удовольствием угощали нас вином в ресторане «Валлонен» и хотели услышать, какова жизнь в Америке и трудно ли изучить английский язык человеку, окончившему лишь народную школу[52]. Они собирались в Америку, поскольку родина была или окончательно оставлена, или пока не хотелось еще возвращаться домой с маленькими деньгами, ибо левые заработки хотя и были хороши, да от них оставалась в кармане самая мелочь — ведь грубая работа, к тому же на чужбине, требовала и грубых удовольствий, Тапани всегда охотно пил все, чем его угощали, и слушал бахвальство, и утешал, если дело доходило до слез. Он велел всем ехать во Флориду, где человеку за работу прилично платят и климат более подходящий, чем пронизывающие ветры Стокгольма. О своих делах мы особенно не трепались, но за неделю в ресторане успело побывать много знакомых из Похьянмаа, и к субботе все вокруг знали, что Тапани и есть тот самый, который сумел вывезти из Финляндии в обход чиновников сорок миллионов финских марок и вел теперь на эти деньги господскую жизнь в Америке. В конце недели во второй половине дня явился встревоженный, злой Якобсон и велел нам убираться из ресторана ко всем чертям, о нас, мол, говорит весь город: бродячие рабочие-финны его собственной фирмы рассказывали о сидящих в «Валлонене» двух невероятно богатых злостных неплательщиках налогов, которые сорят деньгами в ресторане, хвалятся своими успехами и угощают выпивкой весь зал. Ничего такого мы не делали, но Якобсон сказал, что не так уж много времени нужно, чтобы слух о нас дошел до финской полиции, достаточно кому-нибудь лишь позвонить в Финляндию. И если потребуют нашей выдачи, шведская полиция может нас выдать просто из вредности. Мы тут же подались из ресторана прочь. Какие-то люди пытались перехватить Якобсона у выхода. Они заявляли, что он не выплатил им жалованья в семидесятых годах, когда они работали в его фирме, и что теперь пришло время ему раскошелиться. Мы только отцепили этих мужчин от одежды Якобсона, но драться не стали и ушли. Якобсон был на «мерседесе», принадлежащем его фирме. Он подвез нас к гостинице, мы забрали вещи, рассчитались за номер и покатили на север. Якобсон сообщил, что свои дела в Стокгольме он завершил и теперь мы едем в Лулео, где его люди что-то строят, там-то мы и смогли бы окончательно разделаться с моей бухгалтерией.

3

Из Лулео я позвонил Раймо домой и сказал, где нахожусь. Я уже несколько раз говорил с ним по телефону из Стокгольма, сообщил, что звоню из Швеции, и пообещал приехать в Финляндию. Теперь же сказал, что приехать не решаюсь, мы с Тапани и Якобсоном обсуждали в машине возможность такой поездки, и они оба считали это слишком рискованным. Я велел Раймо погрузить бухгалтерию и папки с квитанциями в машину и привезти в Лулео, и найти нас в гостинице «САС», в центре города. Объяснил ему, где находятся бумаги. Раймо прикинул, сколько времени потребуется, чтобы погрузить все в машину и доехать, и сказал, что не решится отправиться за бумагами, пока не стемнеет. Я спросил, не помнит ли он, какое время года сейчас в Финляндии, ведь теперь, в мае-то, пожалуй, и ночью не стемнеет. Раймо пообещал сразу же взять пикап на фабрике, но забеспокоился, что домашних удивит его внезапный отъезд. Я спросил, зачем ему надо идти докладываться домашним. Он был уверен, что жена все-таки спросит, куда это он собрался. Я позволил ему рассказать все жене, которая, как я знал, умела помалкивать, да и своих забот у нее было достаточно. Раймо спросил, нужны ли мне деньги. Он явно имел в виду свой долг за фабрику. Я ответил ему, пусть уж не боится, что я вдруг явлюсь и отберу у него предприятие назад.

Раймо пообещал быть в Лулео в первой половине дня. Я минутку посидел в гостиничном номере, затем спустился в ресторан, где ждали Тапани и Якобсон. Сообщил им, что курьер отправился за бумагами и они будут тут завтра, если в Торнио их не захватит таможня. Такую возможность парни считали маловероятной: таможню в Торнио вряд ли заинтересуют какие-то бумаги. За едой Якобсон сказал, что с раннего утра поедет на строительство, но до обеда вернется обратно. Если бумаги к тому времени прибудут, мы сможем поехать на строительство и уничтожить их там. Посидев с нами недолго, он сказал, что идет спать. Мы с Тапани остались в ресторане и сидели до тех пор, пока не перестали подавать выпивку, до полуночи.

Раймо приехал утром. Оп сказал, что в Торнио даже не остановился; выезжая из дому, он бросил в пикап кучу половиков и заранее жалел, что может лишиться их, но в пять утра, когда он ехал через Торнио, таможенников ковровые изделия не заинтересовали. Мы пошли в гостиничный ресторан выпить утренний кофе. Вскоре и Тапани пришел туда, и Якобсон тоже. Якобсон сказал, что мог бы взять бумаги в машину, отвезти их на стройку и сжечь там, но я заметил, что не для того проделал путешествие из Флориды в Лулео, чтобы на слово поверить, что кто-то сжег мои бумаги; я хотел сам видеть их превращение в пепел, уж слишком много забот они мне доставили.

Пошли к машине Раймо. Она стояла в торце гостиницы, на улице, спускавшейся к морю. Было красивое, яркое майское утро, прохладное, и Якобсон сказал, что с удовольствием погреется в такое утро возле радостно пылающего костра из квитанций. Он подвел свою машину к машине Раймо, и мы перегрузили папки и амбарные книги из-под половиков в багажник машины Якобсона и поехали на ней все — Тапани и Якобсон на переднем сиденье, я и Раймо на заднем.

Я ничего не спрашивал о домашних, и Раймо не стал ничего о них рассказывать. На фабрике, по его словам, дела шли хорошо, и я велел ему продолжать в том же духе, Якобсон сказал, что в случае чего — добро пожаловать во Флориду, там Раймо хорошо встретят. По мнению Якобсона, этим кончают все толковые похьянмааские предприниматели. Раймо сказал, что читал про бизнес Якобсона в «Хюмю» и других журналах и газетах. Якобсон сказал, что газеты в Финляндии все время врут, повернулся и хмуро взглянул на Раймо.

Приехав на территорию стройки, где работали и люди из фирмы Якобсона, мы оставили машину перед бараком-конторой и вошли в нее. Якобсон обратился к мастеру, отвечавшему за дела тут, рассказал ему по-шведски о бумагах в багажнике, которым пора подняться дымом в майское небо Швеции. Мастера это не удивило. Он поднялся из-за письменного стола и, обойдя его, направился к двери, натянул там синюю блузу, нагрудный карман которой украшала надпись «Вольво», и повел нас из конторы наружу.

Мы прошли по территории стройки к месту, где, видно, уже и раньше сжигали древесные отходы: обрезки досок, бревен и брусьев были накиданы беспорядочной кучей. Мастер уложил кучку деревяшек на площадку для костра, плеснул на них дугообразной струей бензин из пластмассовой канистры и кинул туда зажженную спичку. Костер вспыхнул, пламя взметнулось высоко, но тут же опало, деревяшки занялись и горели ровно и гулко. Якобсон сказал, что подгонит машину, и ушел, прораб напевно по-шведски спросил, что мы за люди и откуда. Я ответил, что мы из разных мест, и мастер этим удовольствовался. Он подбросил еще деревяшек в костер и разгреб его пошире. Якобсон подъехал на большой скорости, резко остановился и вышел из машины. Мы принялись доставать из багажника папки и счетоводческие книги. Раймо заметил, что сами папки можно бы и не сжигать, они ведь не такие дешевые, им нашлось бы применение на ковроткацкой фабрике нынче, когда бухгалтерский учет и подшивка квитанций ведутся согласно закону. Мы сорвали с корешков папок ярлычки с указанием дат, открыли скоросшиватели, вынули квитанции и побросали их в огонь.

Квитанции были собраны за пять лет, и мы сожгли их легко, но счетоводческие книги горели плохо. Пришлось помешивать их в огне палками. Мастер-строитель ушел сразу же, как только мы открыли первые папки и принялись кидать квитанции в огонь. Он сказал, что не хотел бы быть свидетелем происходящего, а то еще, чего доброго, угодишь под суд, уходя, он попросил Якобсона зайти в контору, как только мы свершим свое темное дело. Якобсон тут же ушел с ним; Раймо, Тапани и я бросали бумаги в костер и кочегарили в огне до тех пор, пока от них не осталось лишь краешка квитанции да обложки. Мы подбросили в огонь еще бумажек и, греясь у костра, подождали до тех пор, пока они не сгорели полностью. Тапани уверял, что эти квитанции и книги бухгалтерского учета никогда раньше так не грели. Я возразил, что меня и раньше от них бросало в жар.

Раймо сказал, что полицейские раза два приезжали на фабрику, но ему все-таки иск не вручили, а он старался содержать дела фабрики в порядке; он сразу усвоил преподанный урок. Я поздравил его с тем, что он такой умный, но, право, ему повезло с предостерегающими примерами: два нарушителя стояли сейчас рядом с ним. Тапани заметил, что нарушители-то благоденствующие. Раймо выслушал Тапани, ио вступить в разговор с ним не захотел, он и раньше относился к Тапани недружелюбно, а тот еще начал было одаривать Раймо бесплатными советами, как вести дело, и тогда Раймо сказал, что предпочтет других советчиков. И Тапани затих.

Когда костер окончательно прогорел, мы разбили угли и разворошили пепел, размели его по всей площадке, на которой горел огонь, и проверили, чтобы не осталось ни клочка бумаги. Тапани сказал, что читал в «Ридерс дайджест», будто у русских есть такие эффективные устройства, с помощью которых можно даже по пеплу выяснить, какой текст был на сгоревшей бумаге. Я не верил, что такое устройство имеется и в распоряжении чиновников налогового ведомства Финляндии. Однако же мы полили кострище водой из шланга, превратив пепел и угли в черную грязь, и перемешивали ее палками до тех пор, пока прочесть текст сделалось совершенно невозможно никакими шпионскими приспособлениями. Так мы решили.

Якобсон все еще разговаривал в конторе, он велел нам подождать его в машине. Мы пошли, сели в «мерседес», и Тапани стал показывать нам, как удобно управлять этой машиной, и расхваливал ее. Раймо спросил меня, как прижилась во Флориде Кайсу, а то ее мать стала говорить по деревне, что они никогда бы не выдали дочь за меня, если бы знали, какой вертопрах и преступник достанется ей в мужья. Я сказал, пусть передаст теще и тестю привет. Подумал, что, наверное, Кайсу пожаловалась им на свое состояние, конечно, ей нелегко на чужбине, да и беременность ее уже в той стадии, когда переносить тамошнюю жару становится все труднее.

Якобсон вышел из конторы, и мы поехали в город. Возле гостиницы я попрощался с Раймо. Было видно, что ему грустно и хочется поговорить со мной подольше, мне захотелось обнять его и пожелать успеха в жизни. Мы пожали друг другу руки, он попросил звонить. Я напомнил ему, что не стоит рассказывать дома, зачем он ездил в Лулео и с кем общался; узнай финская полиция, что мы здесь, она может потребовать нашей выдачи. Раймо спросил, помню ли я хоть один случай, когда бы он трепался о делах с посторонними, завел машину и тронулся. Прежде чем скрыться за углом, он помахал рукой.

Мы расплатились за номер и поехали в Стокгольм. Туда добрались вечером, но не решились идти в гостиницу. Пошли ночевать к какой-то подруге Якобсона. Она постелила Тапани и мне в гостиной, Якобсон остался в спальне. На другой день мы вылетели из Стокгольма и вечером были опять во Флориде.

4

В машине Тайсто спросил, как долго я собираюсь оставаться на строительстве дороги. Я сказал, что эта работа просто помогает убить время, не привык я сидеть дома, слушая женский скулеж. А также мне надоело то, чем мы занимались целыми неделями после возвращения Тимо из Канады: играли в карты по десять центов за ставку. Тайсто сказал, что все еще не перестает изумляться, чего я так рвался и спешил жениться на Кайсу, ведь торопиться-то было некуда: мы женаты уже три года, а Кайсу беременна только теперь. Тайсто считал, что в наши дни жениться надо разумно, изучив сперва, годится ли будущая супруга для долгого брака, во время которого только и проявляется истинный характер женщины. На мое замечание, что он и в этих делах разбирается, Тайсто ответил утвердительно. Я напомнил о его женщинах, и также о той, которая в семидесятых годах притащилась вслед за ним из Швеции и поселилась в комнатке с плитой, где обитал Тайсто, над тогдашней столярной мастерской. Я бывал там у них несколько раз, заезжая из Пиетарсаари, помнил и армию фарфоровых зверюшек, которых женщина привезла с собой из Швеции и расставила в определенном порядке на шкафах и подоконнике, и саму женщину, вечно сидевшую на краю кровати и объяснявшую на напевном шведском, как она уехала из Ёребро, оставив все: мужа, ребенка, работу, и последовала за Тайсто в это странное место, где никто не говорил ничего, тем более по-шведски. Я вспомнил, как всегда пахло в той комнате жареной колбасой, и то, как женщина решилась уехать обратно: взяла портативный приемник и часы и пыталась продать их в деревне, объясняясь по-шведски в надежде выручить деньги на дорогу, но тотчас же попалась и смогла отправиться домой лишь после того, как Тайсто вернулся из Куусамо, куда он ездил продавать мебель, и дал ей несколько сотен на билеты. Я напомнил Тайсто об этой женщине, он утверждал, что ее истинная сущность проявилась достаточно быстро, когда им вообще-то было хорошо: не умела оставаться одна и поэтому оказалась неподходящей в жены такому мужчине, которого работа вынуждала вести подвижный образ жизни. Я сказал, что никогда не замечал, будто им было хорошо вместе, Тайсто уверял, что эти моменты были скрыты от глаз посторонних.

Я спросил, как продвигается его изучение английского. И он произнес по-английски несколько фраз. Было трудно понять, что он сказал, поскольку он заучивал фразы из того учебника, который им раздали на курсах, но забыл указания преподавателей насчет произношения. Это меня рассмешило, и Тайсто обиделся. Он стал утверждать, будто финны тем и известны, что смеются, когда кто-то пытается говорить на иностранном языке, но сами они не решаются ничего произносить, разве что в одиночестве, стоя перед зеркалом в ванной. Я сказал, мол, про финнов известно, что они начинают насмехаться, если кто-то пытается говорить по-фински. Тайсто не верил, что я бы, например, смог произносить по-английски предвыборные речи или отправился бы продавать ковровые изделия своей фабрики американцам. Я убедил его, что у меня и желаний-то таких нет.

Сегодня утром движение на дорогах было столь свободным, что, когда мы приехали, до начала работы оставалось еще четверть часа. Отто уже находился на месте, с ним был какой-то его приятель, большой, темный, с крупными чертами лица, Отто сказал, что он тоже финн, Джим Ринне. Мы поздоровались с ним за руку и назвали свои имена. Ринне сказал, что знает о нас все. Отто по дороге сюда рассказал ему, что мы за люди. Я не верил, что он так уж все о нас знает. Он считал, что во Флориде живет десять тысяч финнов, приехавших из Финляндии давно, в двадцатые — тридцатые или пятидесятые годы или родившихся здесь в финских семьях; а за последнее время из Финляндии сюда приехало десятка два злостных неплательщиков налогов, мошенников и каналий. Из-за этих двух десятков флоридские финны обрели такую славу, будто каждый, живущий здесь, убежал от чего-то. Ринне это не нравилось. Тайсто спросил: от чего убежал Ринне? Тот утверждал, что ему никогда не требовалось ни от чего убегать: он всегда зарабатывал себе на жизнь своими руками. Я спросил, что за нужда ему здесь махать лопатой. Он сказал, что всю жизнь свою работал на строительстве дорог, был рабочим, как и отец его, и сожалел о том, что в Америке, нанимая на работу, больше не требовали у прибывших из Финляндии похьянмаасцев профсоюзного удостоверения о том, принадлежал ли новоприбывший к рабочему классу или к лахтарям. Я сказал, что в Финляндии это понятие больше не в ходу, а слово употребляют лишь применительно к тем, кто работает на скотобойне. Ринне сказал, что именно их-то он и имел в виду, тех, которые в восемнадцатом году явились из Похьянмаа с еловыми веточками на шапках и перестреляли в Тампере и Вильпуула женщин, детей и весь скот. Я спросил, какого года календарь в кармане у Ринне, он утверждал, что обзавелся календарем этого года еще до рождества. Я велел ему посмотреть, какие цифры там напечатаны на обложке. А он велел мне посмотреть цифры на последней строчке моей банковской книжки.

Наше препирательство смешило Отто. Он сказал, что Ринне — один из самых идейных тут, из числа активистов Коммунисти-холла, Ринне, мол, даже посмотреть в сторону Лантаноского турист-холла не согласится, ибо, по его мнению, там собираются лишь те, кто в Финляндии и Америке обманывали честных трудящихся, укрывались от уплаты налогов и надували клиентов. Тайсто сказал, что мы всегда сидим в Лантаноском турист-холле, играем там со старушками в картишки. Отто считал, что на будущей неделе можно ждать большого веселья, ибо теперь мы заполучили в лице Ринне такого мужика, который и на нашем небольшом участке строительства дороги, где американский капитал поджаривает кожу трудового народа палящим солнцем Флориды, не даст свече идей мерцать, а раздует ее, чтобы пламя полыхало высоко.

Я сказал, что мы с Тайсто нарушили закон о налогах невольно. Мы попали на зубок налоговым чиновникам из-за собственного незнания и неумения, а настоящие злостные неплательщики налогов и жулики вполне безопасно живут на родине и в День независимости танцуют вальс в президентском дворце, позвякивая орденами на груди[53].

Ринне, однако, слыхал, что нас — каждого — судьба наградила тут квартирами в рядовом доме и бассейном, Тайсто ответил, что у человека должен быть определенный набор земных благ, в качестве наград за многолетнее вкалывание. Ринне рассказал, что уже скоро тридцать лет, как он вкалывает на дорогах Америки, но в карманах его жилетки осталось не много долларов, сколько ни старайся, не говоря уже о квартире в таком доме с бассейном: его деньги всегда уходили в чужие бумажники. А он заработал лишь мозоли на ладонях.

Я попытался перевести разговор на другое, спросил, где Ринне родился. Он рассказал, что родился в Мичигане, в финском районе, куда его отец приехал из Финляндии в 1921 году, как раз перед тем, как США закрыли границу для эмигрантов, и вскоре после того, как в Финляндии было основано фашистское государство и порабощен рабочий класс. Отец его был пропитан коммунистическими идеями, поэтому не согласился жить там в рабстве, получил американский паспорт и уехал за океан, думая, что Америка — страна свободы, где даже бедняк имел бы возможность жить по-человечески. Однако вскоре он все же заметил, что и здесь милосердия не больше, чем на родине, что и здесь рабочему человеку затыкают глотку раньше, чем он успеет открыть рот. Отец завещал детям марксистское мировоззрение и учение о неразрешимых классовых противоречиях, и это, почти единственное, что досталось в наследство от отца, Ринне, по его словам, старался хранить.

Тайсто сказал, что такой удалой речи он не слышал даже на майских праздниках в Эвиярви, в Васикка-Ахо, а уж это место известно как гнездо коммунизма в Южной Похьянмаа. Ринне подозревал, что у Тайсто вообще не было ушей для того, чтобы слушать речи финских рабочих. Я сказал, что нам не стоит между своими-то заводить свару. Ринне утверждал, что в Америке «мясников» всегда держали в узде. Я сказал, что был раньше владельцем фабрички половиков, а еще раньше — наладчиком машин, производящих бумажные мешки на заводе Шоумана в Пиетарсаари. Ринне считал, что и таких тут приведут к порядку.

Прораб пришел гнать нас на работу. Мы шли все четверо в ряд, молча, туда, где машины уже поливали водой разровненное полотно дороги. Прораб велел Ринне править бульдозером, сказал, что эту машину нельзя останавливать, даже если бы пришли проверять разрешения на работу; у Ринне разрешение, конечно же, имелось. Ринне спросил, в порядке ли наши разрешения на работу. Прораб заверил, что сюда не берут людей, у которых дела с чиновниками не улажены. Ринне сказал, что никогда в жизни не стал бы работать вместе с незарегистрированными «дикарями». Прораб заверил, что здесь все до единого состоят в профсоюзе.

Ринне в сомнении посмотрел на землекопов, стоявших на обочине, и ему казалось, что по крайней мере два мексиканца никогда не состояли в организующем трудящихся профсоюзе, он пошел к ним и попытался поговорить с ними по-английски. Они пожимали плечами и что-то длинно объясняли по-испански. Конголезский парень опять подошел, встал передо мной, поднес почти к моим глазам сжатую в кулак руку и, шевеля большим пальцем, просунутым между указательным и средним, смеялся и повторял: «Мейкс гуд, яах?!» Я не мог не рассмеяться, глядя на его радостную рожу и большой палец, высунутый из черного кулака и казавшийся белым. Я с силой оттолкнул негра и спросил, решился ли он уже продать мне одну из своих жен. Негр поинтересовался, сколько я заплачу, я пообещал десять коров. Он счел это недостаточным, кроме разве что за самую старшую из жен, которую, однако же, он не хотел продавать мне, поскольку мы друзья. Мы ждали, пока заведут машины.

Отто подъехал на своем катке и принялся утрамбовывать политую землю, мы пошли туда, где самосвалы ссыпали свой груз, который Ринне уже разравнивал бульдозером, и принялись укладывать основу дороги.

С самого утра сделалось жарко, работа была' не очень трудной, если научился не особенно стараться и не делать лишнего; машины работали, и нам только надо было поспевать за ними. Ничего другого от нас не ждали.

Во время перерыва на обед Отто, Тайсто и я подкреплялись вместе, и к нам подсел Ринне. Он тут же принялся рассказывать о комиссиях по расследованию, которые после «мятежа» 1918 года были образованы тут и в Канаде, чтобы выяснить, какой настрой у приехавших тогда из Финляндии эмигрантов. Он тоже слыхал, что в двадцатых годах в Америку уехало много белофиннов, поскольку коммунисты в Финляндии делали рабочие места опасными для белых и тем частенько приходилось работать, рискуя жизнью; на стройке, например, не знали, когда кирпичи свалятся на голову, или провалятся строительные леса, или сыпанут сверху мусор на затылок, и рабочих, воевавших на стороне белых, каждый раз «высиживали»[54] с работы. Ринне рассказал о справке Вимпелисяяксярвиского профсоюза, которая была у его отца, что он не участвовал в классовой войне на стороне белых, и с такой бумагой он был в этой стране желанным человеком на любой работе, где заправлял бдительный рабочий класс. По мнению Ринне, такую же проверку удостоверений товарищей следовало бы теперь ввести повсюду во Флориде. Я спросил, уж не из-за нас ли. Ринне сказал, что не только из-за нас, а вообще из-за подозрительного элемента, который опять начал переселяться из Финляндии в Штаты без разрешений на это и организовывал себе за большие деньги условия жизни лучше, чем были у родившихся в этой стране граждан.

Отто посмеивался и угощал нас пивом. В походном холодильнике оно сохранялось всю первую половину дня прохладным и было приятным в жару. Я сказал Ринне, что нам было бы лучше всего забыть все недобрые дела наших отцов, жить между собой в мире, так, как и в Финляндии люди живут. Ринне снова рассердился, сказал, что никогда в жизни не согласился бы работать рядом с сыновьями белогвардейцев, он скорее пустил бы себе пулю в лоб из имевшегося у него «смит-и-вессона». Тайсто предположил, что револьвер достался ему в наследство от отца. Ринне спросил, почему он так подумал. Тайсто ответил, что у него есть глаза на то, чтобы видеть, и уши на то, чтобы слышать.

Тайсто вспомнил, как его бабушка рассказывала что-то о товарищеском суде в Форт-Вильямсе, в Канаде, где на допрос был вызван бывший егерь, и когда комиссия в ресторане «Забота» в Финском доме спросила, на чьей стороне этот егерь воевал, он выхватил пистолет, который у него был с собой, и выстрелил раза два над головами допрашивающих в стену, сказавши, что он в Лянкипохья занимался уничтожением точно таких же шаек, как та, что сидит за столом и допрашивает, но там этих бандитов он мог косить из пулемета, след косьбы которого гораздо четче и работа занимает меньше времени. Ресторан «Забота» тогда внезапно опустел, а у этого человека после того в штате Онтарио никогда больше не спрашивали членского удостоверения. Ринне поинтересовался, уж не доводится ли тот егерь дедушкой Тайсто. Тайсто сказал, что по крайней мере официально — не доводится. Ринне сомневался во всей истории, мол, в двадцатые годы никто из егерей не осмелился бы выхватить из кармана пистолет в Финн-холле в двойном городе Форт-Вильямсе — Порт-Артур[55]. Тайсто заверил, что рассказал лишь то, что сам слышал от бабушки. Ринне сомневался, можно ли доверять всяким бабушкам; в двадцатые и тридцатые годы правила игры здесь были ясными — без удостоверения от профсоюза на работу нечего было и соваться, но позднее все изменилось к худшему. Настоящих, обездоленных пролетариев в этой стране больше не было, и из Финляндии такие больше сюда не приезжали. Многие родившиеся в Америке финны были такими же, как Отто, думали о себе, и о деньгах, и о том, чтобы денег хватило на всякое барахло, машины и дома, которыми их донимают каждый день жены.

Отто велел Ринне взять еще пива и успокоиться. Ринне выпил вторую бутылку, мы с Тайсто больше не пили, хотя Отто усердно упрашивал. С Ринне они пили так долго, что обеденный перерыв кончился. Мы так и не начали вновь настоящего разговора, лежали, и я смотрел, как дрожит горячий воздух над крышами особняков, как разбрызгиватели струйками кропят водой газоны во дворах особняков, и еще на птиц непривычной расцветки, которые скандалили в живой ограде, тянувшейся вдоль дороги.

Вечером Кайсу приготовила еду, и мы поели, потом она рассказала, что опять звонила домой матери и та очень просила ее вернуться в Финляндию. Я промолчал, а потом заметил, что те минуты, которые она протрепалась, — довольно дорогие минуты и платить за них придется мне.

Кайсу спросила, неужели я считаю, что она тут не имеет права ни на какие удовольствия. Я ответил, что раскладывание пасьянса обошлось бы дешевле, чем получасовой разговор с Финляндией. Сказано было невпопад, я сразу понял это по выражению лица Кайсу. Но искать примирения был просто не в силах.

5

На следующий день, где-то около десяти часов утра, прибежал из своей кабинки прораб и крикнул, что ревизоры уже едут. Нам немедленно следовало убраться часа на два. Мы положили лопаты на обочину. Мексиканцев прораб тоже прогнал. Мы с Тайсто сели в машину и укатили прочь.

Поехали на берег моря. Опять был очень жаркий день, но с моря веял ветерок, благодаря чему на берегу жара не казалась удушающей. Мы оставили машину на площадке для автомобилей, на склоне, и пошли на пляж. Там были рестораны, длинный песчаный берег и причал — тяжелые, выстроенные из дерева мостки, протянувшиеся метров на сто в море. Тайсто утверждал, что пляж достигает на юге Майами-Бич и на севере Нью-Йорка. Мы сели у границы песка на скамейку в тени под пальмой и рассматривали лежащий на пляже народ. Ветерок нес к нам запах моря и кремов для загара жарящихся на солнце людей. Из-за жары мы были не в состоянии двигаться, сидели и покуривали. Тайсто сходил к автомату, встроенному в стену ресторана, и принес лимонад. Тайсто сказал, что такое внезапное бегство задевает в какой-то мере мужскую честь; я спросил, бывают ли другие случаи, когда у него возникает это чувство. Он утверждал, что бегство унижает его человеческое достоинство, и предложил, чтобы мы поехали обратно и встретились с чиновниками как мужчины или вообще не возвращались туда никогда. Я сказал, что нам причитается зарплата за две недели, оставлять эти деньги дяде было бы с нашей стороны неразумно. Тайсто заверял, что из-за такой суммы он не заплачет.

Тайсто сказал, что у него был разговор с Тапани, Ээро и Тимо о финнах, которые основали тут мастерские, сняли помещения в промышленных холлах и изготовляют для продажи разные вещи, имеющие в Америке большой спрос, сами-то американцы не додумались изготовлять их. Я спросил, на что в Америке большой спрос. Тайсто сказал, что слышал о финнах, начавших изготовлять для автомобилистов навесы от солнца, которые можно при необходимости сложить, перевезти и снова расставить на новом месте. Он объяснял мне устройство навеса, рисовал на песке вид сбоку и спереди. Навесы были из плотной ткани и на конструкции с колесами. Благодаря колесам они считаются автоприцепами и на их постройку не требуется разрешения, без которого не обойтись, если речь идет о гараже; получить разрешение стоит дорого, приходится нанимать юриста для подмазывания чиновников. Складной навес такого разрешения не требует, но хорошо предохраняет машины от палящего солнца, от которого здесь больше всего портятся автомобили. Тайсто знал, что флоридцы заинтересованы, и сильно, в этих «финских» навесах, их уже много продано, и обещают дополнительные заказы, поскольку большая сеть универмагов, имеющая пять тысяч магазинов во всех южных штатах, взялась продавать их в своих скобяных отделах. Тайсто подсчитал, что если в каждой торговой точке продавали бы один навес в день, то в неделю это составило бы тридцать тысяч, а в год — полтора миллиона. Я спросил о цене навеса. Тайсто сказал, что парни выручают за каждую штуку по семьсот долларов. Выходило, выручка от годовой продажи составляет около миллиарда, я не поверил, что смогу добиться такого. Тайсто уверял, что Америка — страна величайших возможностей, особенно для мужчины, имеющего голову на плечах и способного оказаться вовремя в нужном месте. Я спросил, велик ли завод у этих парней. Тайсто слыхал, что они сейчас в состоянии изготовлять десяток навесов в неделю, но ничто не препятствует им расширить производство: конструкция навеса задумана так, что изготовление вручную можно заменить машинным сразу же, как только продажа пойдет споро; электросварочные работы и автоматические монтажные линии могут выбрасывать в мир навесы как раз в таком темпе, в каком торговцы смогут их продавать, — десятки тысяч. Я спросил, участвуют ли в этом предприятии Тапани, Ээро и Тимо. Тайсто сказал, что они изучают возможность присоединиться к этому. Я подсчитал, что, изготовляя в неделю десяток навесов, можно продавать в год всего пятьсот штук, а от этого еще далеко до полутора миллионов навесов в год. Тайсто стал подбивать меня вложить деньги в какое-нибудь доходное предприятие, чтобы не пришлось до конца дней своих махать лопатой на дорожном строительстве и пережидать проверку разрешений на работу, сбежавши с рабочего места. Я сказал, что не стану участвовать пи в чем таком, в чем участвует Тапани. Тайсто утверждал, что деньги Тапани такого же цвета, как и наши, кроме того, у Тапани тут есть связи, которых мы не имеем. Я считал, что они и не понадобятся.

Тайсто утверждал, что ему надоело в здешнем климате стоять на строящейся дороге с совковой лопатой, имея способности к иного рода деятельности. Я велел ему сейчас сидеть тут, на берегу моря, абсолютно спокойно, нам нельзя было возвращаться на строительство дороги по меньшей мере еще час. Тайсто сокрушался, что каждый миг, который он вынужден провести в бездеятельности, приносит убыток. Я с этим не согласился, просто доходов он теперь не получает. Тайсто считал, что это одно и то же. Я не стал с ним спорить.

Мы пошли по песку пляжа мимо лежавших людей, туда, где начинался причал, и взошли на него. В самом начале, у берега, было устроено кафе, служащий которого взимал с каждого входящего на причал пятьдесят центов. Я заплатил. Шагая по причалу, Тайсто заговорил о плате за вход сюда и подсчитывал, сколько набегает за год в карман того человека, который догадался взимать плату; он и сам подумывал, как заработать большие деньги, ибо в Америке иначе нельзя, — вся страна устроена так, что человек, в кошелек которого откуда-то все время не брякает доллар за долларом, обречен на бедность и несчастья.

Тайсто сказал еще, что бизнес должен быть таким, чтобы деньги текли к дельцу даже тогда, когда он просто сидит в сортире. Я сказал, что заплатил за него, входя сюда, он достал бумажник, поискал в нем пятьдесят центов, не нашел и дал мне бумажный доллар. Я взял его и сунул в карман.

Мы смотрели, как мужчины удят с причала рыбу на блесну и червя, иногда они забрасывали в воду прикрепленный к бечевке кусок морской сети, в ячейках которой застревали маленькие рыбки; и их использовали потом как наживку для удочек.

Под причалом в воде я видел больших плавающих рыбин, этак с метр длиной. Они не удостаивали своим вниманием ни наживку, ни другие приманки, а рыболовы бегали по причалу и пытались навязать их рыбинам. Иногда лениво, как бы нехотя, пеликан с дрожащим под клювом мешком покидал причал и нырял в стаю мелких рыбешек. Пеликаны — вообще-то хорошие рыболовы — часто ошибались, заглатывали рыбьи приманки и застревали в сетях, барахтались, ныряли и дергали лески, взлетали, и затем их притягивали на причал. У рыбаков были припасены для пеликанов длинные щипцы, два человека держали птицу, а третий доставал из ее горла крючок. Птицы, встряхнувшись, улетали в море и садились на зыбкую поверхность воды; несколько пеликанов, у которых из клюва свисали обрывки нейлоновой лески, сидело на перилах. Мы с Тайсто наблюдали за рыбной ловлей и показывали друг другу рыбин под причалом.

Мы не выдержали слишком долго на солнцепеке и пошли обратно. Рыбаки остались рыбачить. Сойдя на песок, мы вновь ощутили запах подгоревших кремов, который, казалось, распространился по всему берегу, и, пройдя через облако этого запаха, направились на шоссе, тянувшееся вдоль берега.

Решили поесть в каком-нибудь из ресторанов на берегу, но в них во всех были длинные очереди, мы же не привыкли стоять в очередях за едой. Поехали в город и купили гамбургеры. Ели их, сидя в машине, и запивали кока-колой из банок. Мотор машины работал, и кондиционер нагнетал в салон прохладный воздух. Я спросил, неужто и впрямь Тайсто намерен основать тут мастерскую. Он ответил, что обсуждал это с Тапани, Ээро и Тимо; они разобрались в возможностях этой страны и теперь все были полны духа предпринимательства. Основывать фирмы тут было легко: регистрация стоит недорого, и чиновникам достаточно одного только заявления, их не интересует даже, кто владеет фирмой и что фирма делает. Я спросил, что же делала бы фирма Тайсто. Он сказал, что стал бы производителем мебели. Я не помнил, чтобы сам он умел делать мебель, но он утверждал, что люди, в руках которых из дерева рождается мебель, всегда найдутся, сказал, что месяца два присматривался к тому, какая тут у людей обстановка в квартирах, и к мебели, которую продают в магазинах, и верит, что у северного крестьянского рококо тут были бы большие возможности. Такая мебель не похожа на принятый тут стандарт, достаточно стильная и легкая и подходит к жаркому климату. На это я не сказал ничего. Тайсто рассказывал, что и Тапани тоже был уверен в возможностях крестьянского рококо; у Тайсто есть наготове деньги для покупки станков и сырья, а уж рабочие найдутся, к тому же Якобсон обещал найти Тайсто компаньона, какого-нибудь знающего мебельное дело американца, который бы изъяснялся на английском — а это необходимо для торговли — получше, чем Тайсто на своем ломаном, благоприобретенном на курсах. Тайсто утверждал, что тут, если не сумеешь выпустить черенок лопаты из рук достаточно резко, так и останешься держаться за пего.

Нам пора было возвращаться на работу. Подъехав к строительному участку, мы медленно ехали вдоль него, пока не увидели прораба возле катка Отто. Я остановился, открыл окошечко и спросил, можем ли мы теперь приступить к работе. Он разрешил.

6

Когда мы с лопатами подошли туда, где Ринне на бульдозере разравнивал землю, он тут же остановил бульдозер и, высунувшись из кабинки, крикнул, что догадывается, куда мы так поспешили утром и куда поспешили мексиканцы и кое-кто еще. Он обещал это так не оставить.

Мы не стали беседовать с Ринне. Он смотрел, как мы начали разравнивать пылящую землю от края дороги к середине, потом спрыгнул с машины и пошел к прорабу. Они разговаривали долго. Мы с Тайсто, опираясь на лопаты, глядели, как они беседуют. Тайсто сказал, что не огорчился бы, если бы нам пришлось покинуть эту работу, и я тоже сказал, что не огорчусь. Эта работа не очень-то мне нравилась.

Ринне вернулся к бульдозеру, молча залез в кабинку, завел мотор и тронулся с места. Мы тоже принялись за работу. Мексиканцев не было видно весь день. Во второй половине дня Ринне несколько раз останавливал машину и разговаривал с американцами так долго, что прораб подходил напомнить, что ему платят не за перемалывание слов, а за работу на бульдозере. С неграми Ринне не разговаривал.

Конголезец, владевший английским, подошел предупредить меня, мол, наш соплеменник очень резко протестует, что фирма нанимает людей, не состоящих в профсоюзе, и как бы нам не пришлось оставить работу. Я сказал, что уже понял — финн финну худший враг в этой стране. Незадолго до конца рабочего дня прораб позвал нас поговорить. Мы отнесли наши лопаты в будку для инструментов и пошли к машине прораба, он вышел из нее нам навстречу. Из конторы звонили и сказали, что нами интересовались люди из профсоюза. Они уже знали, что здесь, на устройстве дороги, трудятся финны, у которых разрешение на работу не в порядке. Я спросил, пришло ли время нам получить расчет. Прораб сказал, что нам не стоит так сразу пугаться, строительная фирма пока еще сама решает, кому платить жалованье. Я перевел это Тайсто.

Тайсто сказал не задумываясь, что Ринне донес на нас профсоюзным боссам, которые в этой стране все как один гангстеры. С них станется прийти с дробовиками и автоматами проверять, какие у нас документы в кармане. Тайсто был готов уйти отсюда окончательно, не оглядываясь. По мне же, было бы лучше подождать, как решит строительное начальство. Тайсто сказал, что сосчитал, сколько должно быть в кассе денег, которые мы заработали, и если эти деньги выложат ему на ладонь, он больше не будет жадничать и перестанет насыпать американскую землю на полотно дороги.

Я перевел его слова прорабу. Тот приказал нам явиться утром на работу как обычно, днем прояснится, куда гнет профсоюз: может, он и не заинтересован в столь маленьком участке работы в такой большой стране.

Мы пошли к машине. Тайсто сказал, что захотим — сами оставим работу, но прогнать нас никто не прогонит. Я не ответил. Ринне пришел с рабочего участка и спросил, получили ли мы расчет. Я сказал, что о расчете и речи не было. Такие речи, считал Ринне, мы вскоре услышим. Я спросил, что за адское пристрастие у него притеснять нас. Мы ведь не хотим ничего другого, кроме как спокойно трудиться, поскольку мы не умеем убивать время безделием. Ринне сказал, что вокруг полно американских безработных бедняков, строительным фирмам нет нужды держать на работе укрывающихся от уплаты налогов финнов, у которых на банковских счетах долларов хватает.

Тайсто — мужик кряжистый — был на голову ниже Ринне, но подошел к Ринне совсем близко, схватил его за оба предплечья, сжал и спросил, что его мучает. Ринне сказал, что уже объяснил, чем он озабочен. Тайсто спросил: разве Америка не свободная страна? Ринне ответил, что и такие речи он слыхал. С Тайсто слетела шапка, когда он тряс Ринне, и тот поддал ее ногой. Мне пришлось вмешаться. Если бы я не удержал, отпустил Тайсто, он избил бы Ринне, старого человека. Ринне требовал, чтобы я отпустил Тайсто, он, мол, сам привык вытряхивать мальчишек из одежки, и ему уже не раз приходилось усмирять «диких».

Я велел Ринне уматывать, и как можно дальше, пока цел. Мне было непросто удерживать Тайсто, но все же Ринне испугался криков Тайсто, понял, что он не шутит. Ринне удалялся полубегом и ни разу не оглянулся.

Я отпустил Тайсто и сказал, что в такую жару не стоит бороться, а боксировать — тем более, разумнее было бы дождаться ясного, прозрачного осеннего дня, когда и в драке не вспотеешь. Тайсто примирился с этим, хотя не верил, что такой день когда-нибудь настанет в здешнем-то климате. Пока ехали в Лейк-Уэрт, он всю дорогу обдумывал, каким способом показать Ринне, что мы такие люди, с которыми и затевать товарищеский суд не стоило.

Я пообещал вечером поговорить с Тапани и другими: имеет ли смысл дальше смолить свою шкуру на этой работе, раз вышла такая ссора с местными финнами. Тайсто сказал, что придет со мной и расскажет всем о тех пакостях, которые Ринне нам уже устроил; следовало позвонить Отто и пригласить его, поскольку он знал Ринне и других финнов, которые долго жили в этой стране, и мог сказать, можно жить в согласии с этими костяными башками или нет.

Домой мы добрались лишь после четырех. Тайсто пошел в свое жилище, пообещав прийти к нам в семь. Кайсу приготовила еду. Я сходил под душ и поплавал, мы поели. Кайсу сказала, что весь день сидела дома, насморк у нее что-то не проходил. Я велел ей купить в аптеке средство от насморка, но Кайсу утверждала, что такие лекарства могут вызвать очень сильные нарушения развития плода, она вычитала об этом в финском женском журнале. Я сказал, что не знал об этом. Она спросила, уж не хочу ли я ненормального ребенка. Я не говорил, что хочу. Она спросила, чего же я тогда советую ей идти в аптеку за средствами против насморка, которые могут повлиять на плод. Я сказал, что ничего такого никогда ей не советовал. Кайсу считала, что рождение ребенка-уродца дало бы мне хороший повод бросить ее. Я больше не мог ничего говорить.

Я принялся читать финскую газету, вернее, выходящие на финском языке «Американские новости», издающиеся в Лантане, и читал до тех пор, пока Кайсу, вымыв посуду, не села смотреть телевикторину, в которой за ответы на каждый из примитивных вопросов выдавались премии в тысячи долларов. У Кайсу размеры премий вызывали вздохи; суммы в долларах мерцали на экране, пока отвечавший обдумывал вопрос.

Я спросил Кайсу, нужны ли ей деньги, она считала, что иметь собственные деньги было бы удобнее. Я пообещал выписать ей, когда только пожелает, чек на десять тысяч долларов. Она спросила, что ей делать с такими деньгами. Я сказал, может делать что угодно. Некоторое время она не произносила ни слова, затем спросила, хочу ли я, чтобы она вернулась обратно в Финляндию. Я сказал, что она сама этого хочет. Мы замолчали, сидели и смотрели рекламы, которые показывали по телевизору.

Кайсу сменила канал на другой, где шла передача о приготовлении пищи. Она не могла долго смотреть и эту передачу из-за того, что краски у нашего телевизора были грубые, они ее раздражали. Кайсу опять переключила программу: показывали рекламу пива. Я спросил, так ли уж необходимо ей все время смотреть телепередачи. Кайсу сказала, что развлечений здесь весьма мало. Я сказал, что придется вечером пойти посоветоваться с Тапани и другими о нашем будущем. Кайсу не хотела идти со мной, поскольку была сыта по горло разговорами с женами Тапани и Ээро, их бахвальством, зазнайством и их укорами в том, что она забеременела не вовремя. Я сказал, что никто ее тут не укорял, и велел рассказать хотя бы один случай, но такой, который был на самом деле. Она сказала, что Тапани своими советами поставил нас в жуткое положение; если бы я в Финляндии не слушал советов Тапани, о том, как вести денежные дела ковроткацкой фабрики и бухгалтерию предприятия, мы бы теперь не очутились здесь. Я не помнил, чтобы получал советы от Тапани или кого-нибудь другого, и мог обвинять во всем лишь себя. Кайсу спросила, могу ли я обвинять себя в том, что женился на ней.

Пришел Тайсто и спросил, не дам ли я ему машину — съездить в торговый центр. Я разрешил, Кайсу поехала с ним. Я дал ключ от машины и попросил ее выключить телевизор.

Я долго лежал на диване, затем встал и пошел в гостиную. Включил телевизор, но был не в состоянии слушать английскую речь. Позвонил домой, трубку взяла мать. Она сказала, что у них час ночи. Я попросил прощения, не подумал о разнице во времени. Мать сказала, что я мог бы звонить почаще, но лучше в человеческое время; она слыхала, будто Кайсу звонит домой по два раза в день. Я сказал, что в таком случае важнейшие известия до нее доходят, но мать утверждала, что родные Кайсу ничего ей не рассказывают. Я сказал, что, похоже, она все-таки здорова, она спросила, откуда я знаю про ее здоровье. Я сказал, что это слышно по голосу.

Я спросил также и о ковроткацкой фабрике, но мать пожаловалась, что ей ничего о делах на фабрике не рассказывают. Мы еще разговаривали, когда вернулись Тайсто и Кайсу. Тайсто нес большие бумажные сумки, набитые доверху, он поставил их на стол в кухне. Кайсу поблагодарила его, я кончил телефонный разговор. Передал Кайсу приветы из дому. Тайсто поблагодарил, Кайсу ничего не сказала. Когда Тайсто ушел, пообещав прийти к семи, Кайсу спросила, неужто я не знаю более дешевого способа убить время, чем звонить в Финляндию. Напомнила, что минута разговора стоит десять долларов. Я спросил, означают ли ее слова, что мне следовало бы раскладывать пасьянс, но Кайсу утверждала, что пасьянс — дело скучное, уж я-то наверняка придумал бы занятие повеселее. Это рассмешило нас. Я сказал, что мы продержимся до тех пор, пока хватит смеха, и Кайсу пообещала объявить мне сразу же, когда его начнет не хватать.

Она сказала, что Тайсто купил в магазине железную лопату, настоящий финский рабочий инструмент. Он объяснил ей, что ему надоело кидать пыльную землю американской совковой лопатой. Я сказал, что нужда в нас как в землекопах, пожалуй, вскоре отпадет, и Кайсу сказала, что и Тайсто того же мнения, он рассказал ей о вызванных Ринне контролерах, из-за которых нам пришлось скрываться.

Я удивился, зачем Тайсто купил лопату, но Кайсу его об этом подробно не расспрашивала. Кайсу принесла из холодильника ледяного чаю, я плеснул в свой стакан еще немного рома. Кайсу промолчала, и я пообещал сегодня вечером не пить много. Кайсу рома не захотела, вспомнила, чего только эта жидкость со мной ни вытворяла, но вспомнила со смехом, и какое-то недолгое время нам было хорошо и тепло.

7

Когда мы с Тайсто пришли к Тапани, во дворе, кроме него были его братья и Отто. Как нам сказали, должен был прийти и Якобсон. Они знали, что Ринне звонил с работы людям из профсоюза, те — ревизорам, и ревизоры вынуждены были приехать и проверить разрешения на работу. Якобсон договаривался, во что обойдется нам работа без разрешений. Тайсто сразу же объявил, что его желание работать на этой дороге не столь велико, чтобы стоило намазывать смазку слишком толстым слоем. Тапани спросил, желаю ли я там трудиться, и я сказал, что у меня тоже нет большого желания.

Отто считал, что работа все же неплохая и не стоит уступать ее просто так Ринне и его единомышленникам. Строительная фирма и чиновники были согласны за умеренное вознаграждение смотреть сквозь пальцы на отсутствие у нас разрешений, но устроить нас без разрешений в другом месте некому, а Ринне можно вынудить уйти с работы, если мы захотим. Тайсто спросил, не поколотить ли нам Ринне, но Отто считал, что другие средства будут лучше. Тайсто не верил, что тут помогут уговоры.

Тапани угощал нас виски, он купил в магазине самообслуживания две бутылки по полгаллона: дешевое питье, противное на вкус. Для Отто он запасся пивом: водительские права его все еще «сохли». Отто говорил, что ему обрыдла работа, на которой он и приблизиться не мог к привычным заработкам, здесь водитель катка вкалывал в одной упряжке с другими, и поэтому не от него зависело, сколько он получит. И вообще его что-то стало тянуть на север: приближалось лето и с ним такая жара, что ни одному белому, как он утверждал, не следовало оставаться во Флориде. Вскоре здесь останутся лишь ненормальные финны да туземцы, организм которых приспособился за тысячи лет к здешней жаре. Себя Отто сравнивал с диким карибу, который кочует со сменой времен года. У него уже и прицеп-вагончик к машине полностью подготовлен. Он бы уехал, как только ему вернут водительские права, ведь в других штатах он не мог водить машину с временным удостоверением, полученным от здешнего шерифа.

Тимо рассказывал о Канаде, куда он ездил договариваться с горнопромышленными компаниями о финских установках и машинах, которые ему было поручено представить. Они славятся в Канаде своей надежностью, и трудностей в торговле ими не предвидится, товар станут вырывать из рук по цене, которая будет содержать и приемлемую компенсацию в оплату за труды Тимо. Я стал расспрашивать об этом, но он не согласился рассказать больше.

Тайсто завел разговор о мебельной фабрике и о возможностях крестьянского рококо на американском рынке. Парни считали идею основания мебельной фабрики отличной, поскольку у Тайсто имеется необходимый для этого свободный капитал. Тапани и Ээро спросили и у меня, когда я намерен всерьез пустить в дело свои деньги, чтобы они приносили настоящий доход. Я сказал, что пока старался жить спокойно и не вынашивал мечты внезапно разбогатеть. Это они все считали глупостью. Я сказал, что, пожалуй, и никогда не был слишком умным, ибо умный тут не оказался бы, а сидел бы себе в Похьянмаа и смотрел, как девушки ткут на фабрике половики. Жены Тапани и Ээро не выходили из дома за все время, пока мы беседовали во дворе, даже не поздоровались с нами. Я тоже не стал спрашивать, дома ли они.

У Тапани было полное ведерко клубники, он днем ходил собирать ее на плантации крупнейшей в мире клубничной фирмы неподалеку от Лейк-Уэрта. Там вроде бы можно есть клубнику сколько влезет, пока собираешь, плату взимают только за ту, которую уносишь с собой; Тапани утверждал, что съел не меньше трех литров. Он рассказывал, что клубника здесь очень дешевая и совсем иная на вкус, чем та, которую в это время года импортируют в Финляндию самолетами из Израиля и продают безумно дорого. Он посыпал клубнику сахаром и съел несколько тарелочек, пока мы беседовали, и мы все ели клубнику и запивали виски.

Тимо отвел меня в сторону и сказал, что, если я хочу заработать, у него есть предложение. Я спросил, что это за работа, заметив, что уж скучнее того, чем мы занимались на строительстве дороги, ничего быть не может. Тимо сказал, что купил омаров в Майами-Бич и кому-то надо отвезти их в Канаду, в Монреаль — полную машину, а там у него уже есть покупатель, и за омаров можно выручить хорошие деньги. Отто обещал отвезти этот груз сразу же, как только ему вернут водительские права, впрочем, права не проблема, их можно было бы получить в полиции за несколько сотен «подмазки» в любой момент, но Отто нужен напарник в такую долгую дорогу. Я сказал, что подумаю, спросил, разве напарнику не требуется разрешение на работу. Тимо считал, что официально я могу поехать как пассажир, но буду помогать Отто ночами. Он сказал, что подыскивает груз на обратную дорогу из Монреаля, ибо гонять пустую машину через весь материк невыгодно. Он уже взял напрокат автопоезд с холодильной установкой, и мы могли бы отправиться сразу, как только появится груз на обратный путь; омары-то уже сварены и заморожены в Майами-Бич. Я велел Тимо держать меня в курсе дела и пообещал подумать.

Якобсон пришел поздно вечером. Он рассказал, что договорился и мы можем остаться на работе, если хотим. Тайсто был уже так захвачен мыслью о мебельной фабрике, что отказался платить те двести долларов, которые Якобсон, как он утверждал, уже дал чиновникам, чтобы оставить нас на работе. Я сказал, что и у меня нет большой охоты платить за свой же труд, я привык, чтобы за работу платили мне. За сотню долларов мне приходится долго махать совковой лопатой под обжигающим шкуру солнцем. Якобсон рассердился и сказал, что он отнюдь не забавы ради бегал и улаживал наши дела: всякий раз из-за этого он бросал собственные дела, хотя и они все тоже требуют положительного отношения чиновников.

Я пообещал съездить на работу и хотя бы посмотреть, что за ветер дует там теперь, и даже смог уговорить на это Тайсто. Но мы все-таки не согласились отдать двести долларов ранее чем завтра. Якобсон повторил, что уже успел уплатить эти деньги. Я считал, что такой расход при его-то капиталах незаметен, но он и слышать ничего не хотел. Он требовал деньги немедленно. Тапани, и Ээро, и Тимо велели нам заплатить и удивлялись, какой стала бы тут наша жизнь, если бы не придерживались уговора.

Я пообещал, что мы сможем уплатить Якобсону завтра вечером, если будем еще тогда числиться на работе, в ином случае Якобсон смог бы получить причитающиеся нам деньги из кассы строительства дороги и вычесть свою долю. Он удовлетворился этим. Он не хотел ни виски, ни клубники, хотя Тапани предлагал ему и то и другое несколько раз. Якобсон сидел, покуривая маленькие сигарки, и рассказывал, что через несколько дней отправится на Ямайку, где приобрел большой участок земли на берегу моря и начнет теперь сооружать там настоящий рай для пенсионеров. На Ямайке все уже подготовлено и ждет начала работ; о подряде на постройку договорено, разрешения получены, и все помещения уже проданы, хотя еще ни один кирпич на кирпич не положен, деньги ждут в банке. Он говорил, что затем атакует солнечное побережье Испании, где начнет строить для пенсионеров — финнов и скандинавов — апартаменты, поскольку в северных странах сейчас много непристроенных денег и людей, сильно желающих сбежать от зимы, но скандинавы охотнее покупают жилища в Европе. Они чувствуют себя в большей безопасности по ту сторону океана и верят, что и деньги их там в большей безопасности. Якобсон ушел, велел еще нам завтра позвонить, рассказать, что слышно на работе.

Мы до полуночи пробыли в саду у Тапани. Хотя солнце село уже в семь вечера, прохладнее не стало. Женщины так и не показались из дому, за окнами виднелся сквозь занавески нечеткий, голубой светящийся экран телевизора. Пил я немного, слушал парней. Предостерегал Тайсто, чтобы он не воодушевлялся каждой идеей, которую ему подкидывали. О своих-то планах ни Тапани, ни Ээро, ни Тимо детально не рассказывали.

Тимо дал Отто деньги и написал на бумажке фамилию, адрес и номер телефона юриста, которому надо было эти деньги передать, чтобы полиция вернула Отто права. А еще Тимо велел Отто продержаться трезвым хотя бы то время, которое ему вскоре придется провести за рулем. Тимо пообещал сообщить сразу же и Отто, как только обратный груз из Монреаля будет организован. Отто спросил, водил ли я когда-нибудь автопоезд. Я сказал, что водил и у меня были финские права на вождение грузовика. А тут я получил американские права почти по одному лишь устному заявлению, что они мне нужны.

Весь конец вечера Тайсто не говорил больше ни о чем, как только о мебельной мастерской, и слушать это никто уже не был в состоянии. Тапани унес клубнику в дом, после того как обнаружил в каждой ягоде больших белых червей, которые, похоже, успели завестись там. Тапани утверждал, что ни в одной ягоде не было ни червяка днем, когда он собирал клубнику на ферме. Я сосчитал, что литр — это примерно сорок ягод, и если в каждой ягоде было по четыре червя, то Тапани за день съел их триста шестьдесят штук. Тапани на миг задумался об этом, но все же не сомневался, что то количество виски, которое он за день влил в брюхо, наверняка убило большую часть червей, а об остальных позаботится желудочная кислота. Но его не очень-то все-таки развеселили эти мысли о червяках.

Я отвел Тайсто в его жилище. Кайсу уже спала, когда я пришел домой, она проснулась и жаловалась, что я оставил ее на весь вечер одну смотреть телевизор. Она считала, что телепрограмма была неинтересная, просила, чтобы я купил приставку для кабельного телевидения, по которому передавали много кинофильмов. Я обещал подумать, сидел в гостиной и пробовал все те каналы, по которым еще шли телепередачи. Потом я взял банку пива — неразбавленное виски, выпитое у Тапани, жгло желудок, и я знал, что не засну. Лег спать, но долго лежал без сна. Утром, когда проснулся, думал, что бодрствовал всю ночь.

8

У Тайсто с утра было похмелье, когда он, держа на плече свою лопату, пришел звать меня на работу. Он стоял у нас возле двери, опираясь о стену. Я спросил, неужто американские инструменты ему больше не годятся. Тайсто сказал, что теперь нам предстоит такая сдельщина, для которой надо иметь с собой инструменты покрепче, если мы вообще собираемся туда. Он положил лопату в машину на заднее сиденье. Когда мы выходили, я взглянул на термометр, он показывал восемьдесят два градуса, в пересчете по Цельсию выходило больше тридцати, и мелькнула мысль, что день будет жарким и трудным. Я запасся ледяным чаем в термосе, у Тайсто было с собой пиво, которое он переложил на строительном участке в дорожный холодильник Отто, но одну банку все же захватил с собой — выпить перед началом работы.

Пришел прораб и рассказал: господа из фирмы звонили ему в пять утра и сообщили, что мексиканцам дан окончательный расчет, и теперь на участке не должно быть, кроме нас, никого из тех, кто не имеет разрешения на работу, так они договорились с Якобсоном. Однако предостерегали все же насчет контролеров из профсоюза: нам следовало быть готовыми уехать с участка сразу же, если о проверке документов сообщат по телефону из конторы. Я сказал, что мне надоело прятаться и выжидать, и Тайсто сказал, что больше привык работать, чем скрывать, что работает. Прораб заметил, что пришел лишь передать то, что ему было велено.

Как только мы поднялись на дорожную насыпь, к нам подошел Ринне и спросил, собираемся ли мы приступить к работе, ему вчера сказали, что «дикие» землекопы не будут больше размахивать лопатами на этом участке. Я спросил, как он себе представлял нас без разрешения на работу, ведь такая работа здесь запрещена. Ринне посмотрел на меня минуту, но ничего не сказал. Тайсто заметил, что мексиканцы получили окончательный расчет, Ринне вынудил людей уйти и теперь может быть доволен.

Ринне сказал, жаль, что Тайсто остался таким низкорослым мужичонкой, а то бы он с ним подрался и выставил бы с участка. Я спросил, может, я больше гожусь ему в противники. Ринне пообещал подумать. И Тайсто пообещал, что постоит за себя, если Ринне все же захочет помериться с ним силами. Отто встал между ними и подтолкнул Ринне к бульдозеру, сказав, что все подряды пропадут, если сейчас не начнем укладывать землю в основу дороги, поливальные машины вот-вот покажутся, и катку нужна работа. Ринне посмотрел на часы, пообещал, что будет разравнивать землю до тех пор, пока не придут на работу те, кто в Америке и в штате Флорида защищает интересы организованных трудящихся и получает за это жалованье, которое и он, Ринне, частично оплачивает вот уже скоро тридцать лет. Отто сказал, что и он тоже оплачивает часть их жалованья, но ему скоро будет нечем платить членские взносы, если он немедленно не начнет работать. Ринне ушел. Отто велел нам не обращать на Ринне внимания. Я взял совковую лопату, а Тайсто свою, купленную в торговом центре, и мы зашагали туда, где самосвалы ссыпали землю, которую Ринне теперь начал разравнивать бульдозером.

После восьми Ринне остановил бульдозер и сошел на дорогу. Он сказал, что теперь нам лучше уйти, иначе ему придется вызвать по телефону таких мужчин, которые заставят нас убраться; если ничто другое не поможет, строительство остановят и оно будет закрыто до тех пор, пока неорганизованных, не имеющих разрешения на работу людей здесь больше не останется. Я спросил, имел ли он в виду парней из Конго. Ринне сказал, что имеет в виду нас с Тайсто. Он стоял перед нами — злой, прожаренный солнцем мужчина, в одних шортах и сандалиях на босу ногу. Не было охоты спорить с ним целый день о таких ясных вещах, я сказал, что до меня, так он может звонить хоть в Белый дом и рассказывать там об этом.

Пока мы с Ринне препирались, Тайсто не сказал ни слова. Но он вдруг оттолкнул меня в сторону и встал прямо перед Ринне, и когда Ринне принялся кричать об уклоняющихся от уплаты налогов, о том, что, как он знает, Тайсто не платил налоги в Финляндии, и о деньгах, которые теперь у Тайсто на банковском счету, Тайсто приподнял лопату и ткнул ею Ринне в ногу. Появилась глубокая рана. Ринне заорал жутким голосом, из раны сильно текла кровь.

Отто соскочил с катка, подбежал, сказал, что хорошо видел все случившееся и пойдет, если надо, клясться, что это был несчастный случай: лопата просто выскользнула из рук Тайсто. Ринне прыгал на одной ноге и орал благим матом, африканцы прибежали из-за машины и спрашивали, что случилось. Отто велел привести прораба, один из негров побежал его искать и сразу же вернулся с ним. У прораба был с собой чемоданчик с медикаментами для оказания первой помощи, он сиял сандалию с ноги Ринне и сноровисто приступил к перевязке. Ринне сел на обочину и поднял ногу, зажав обеими руками, а прораб обматывал ее бинтом. Ринне ругался и клялся, что он Тайсто еще покажет, что у него в этой стране такие друзья, которые не позволят безнаказанно рубить ему ногу лопатой. Тайсто считал, что мы свой наряд на этот день и на долгое время вперед выполнили. Отто перевел слова Тайсто прорабу, и тот тоже считал, что по крайней мере Тайсто на этом участке делать больше нечего. Да и мне, наверное, теперь было бы разумнее некоторое время держаться от Форт-Лодердейла подальше. Он сказал, что мы можем получить причитающиеся нам деньги в любой час завтра в кассе фирмы в Уэст-Палм-Бич.

Мы пошли прочь. Отнесли инструменты фирмы, Тайсто сказал, что свою лопату возьмет с собой на память, да может и пригодиться. В машине Тайсто стал вспоминать, какая была рожа у Ринне, когда из ноги потекла кровь, и его разбирал смех. Мне было не до смеху, по я велел Тайсто смеяться, пока может, и вытереть кровь с лопаты, пока не перепачкал машину. Тайсто взял лопату на переднее сиденье и вытер кровь носовым платком. Окровавленный платок он выкинул в окошко и утверждал, что заработал так пятьсот долларов, поскольку полиция нас не остановила и не оштрафовала за загрязнение обочин. Мы доехали до Лейк-Уэрта и пошли выпить пива, просидели там всю вторую половину дня и затем поехали домой.

Когда я пришел домой, Кайсу уже знала все, потому что Отто сразу позвонил Тапани и рассказал, в какую переделку попал Ринне на участке, а жена Тапани тотчас побежала к нам рассказать о звонке, Кайсу встревожилась и, лишь увидав меня трезвым, немного успокоилась. Я сказал, что и для меня дорожные работы окончились навсегда. Тайсто начал было рассказывать, как ударил лопатой Ринне по ноге, но я велел ему прекратить. Он ушел.

Кайсу приготовила еду, и мы молча поели. Я заметил, что потеря мною работы тревожит ее довольно сильно, хотя она об этом не обмолвилась ни словом. Вечером она спросила, что я теперь собираюсь делать: играть в карты и опять пьянствовать с другими и тратить наши деньги? Я сказал, что собираюсь вести праздную жизнь. По мнению Кайсу, такой жизни мне долго не выдержать. Я сказал, что опять стану забрасывать сети в несколько речек, может, в какой-нибудь из них рыба начнет попадаться. Ничего более точного я не сказал, хотя Кайсу и спрашивала о моих планах еще не раз.

9

Полицейские приехали в первой половине дня — двое больших мужчин, мясистых, сильно потеющих, — и сказали, что я должен явиться в бюро шерифа дать показания о случившемся вчера на строительстве дороги несчастье, которое, как утверждает пострадавший, было намеренным. Я сказал, что вполне могу дать показания. Они спросили, поеду ли я на их машине. Я спросил, привезут ли они меня потом обратно домой, поскольку в Оушен-Грин добраться из города без машины трудно. Они приказали, чтобы я ехал на своей машине, тогда я смогу отвезти домой и мистера Матсомпи. Он уже с утра в полиции.

Полицейские поехали впереди меня. Один из них всю дорогу сидел обернувшись, чтобы видеть — следую ли я за ними. Я обдумывал, не потребовать ли мне, чтобы вызвали адвоката, прежде чем я хоть что-нибудь скажу. Интересно, что рассказал полицейским Тайсто и на каком языке?

В полицейском участке меня отвели в помещение для допроса. Туда пришли двое мужчин, ознакомили меня с моими правами и спросили, понял ли я по-английски. Я сказал, что и с этим языком в ладах. Они объяснили, что им пришлось искать переводчика для допроса Тайсто, который уже дал показания, и Отто дал тоже. Я спросил, зачем им нужен еще и я. Они приказали мне объяснить, что случилось вчера на строительстве дороги с Ринне. Я рассказал, что лопата Тайсто попала на ногу Ринне. Они записали все и дали мне подписать, спросили еще, была ли ссора у Ринне с Тайсто перед тем, как он получил травму. Я сказал, что ссоры не видел, да и не интересуют меня чужие дела, видел только, как лопата упала Ринне на ногу и из раны потекла кровь. Они спросили, почему лопата Тайсто была острой, как мачете. Я не знал, как это объяснить, сказал, что Тайсто, очевидно, хочет, чтобы работа шла лучше, и потому содержит инструмент в таком состоянии. Полицейские сказали, что, как выяснилось, лопата была не казенная, а собственная, Тайсто принес ее утром с собой на работу. Я сказал, что приехал утром в Форт-Лодердейл в машине вместе с Тайсто и что у него лопата была уже тогда.

Меня задержали в участке недолго. Я опасался, как бы полицейские не спросили про разрешение на работу, но они не знали, что это интересовало чиновников. Тайсто и Отто ждали меня в машине Отто, когда я вышел из участка. Договорившись, что Отто поедет впереди, мы тронулись и двумя машинами направились на берег пролива к опушке парка. Там мы вышли из машин, прогуливались по травке и они рассказывали мне, а я им, какие показания дали. Отто утверждал, что дела против Тайсто не заведут, поскольку у полиции лишь одно заявление Ринне против наших трех показаний, да и нет у него таких связей, которые бы заставили полицию поднимать шум; Ринне успокоится, получив возмещение от страховой компании. Отто находил все происшедшее забавным, пытался посмеяться над этим, Тайсто как-то затих, заметил только, что небось и Ринне чему-нибудь научился, будет знать, как устраивать товарищеские суды и притеснять соплеменников в чужих краях.

Потом Тайсто сел в мою машину и мы поехали домой. Отто отправился на стройку дороги — править катком, посулил вечером прийти и сообщить, что сказали стройфирма и профсоюз. Дома, поджидая нас, уже сидели Тапани и Якобсон и, разомлев от жары, пили кофе, который сварила Кайсу. Сначала они ничего не говорили обо всей этой истории, и я думал, что они пришли к нам по другому делу, но затем Якобсон начал тихим голосом о трудностях, на которые мы обрекли весь его бизнес, ударив лопатой члена профсоюза, находящегося в списках получателей зарплаты строительной фирмы, мол, мы подвергли опасности работу ста пятидесяти человек, не имеющих разрешения; устроить, чтобы их держали на работе, обошлось бы ему подороже двухсот долларов, которые он вчера сунул какому-то взяточнику, чтобы нас держали на строительстве.

Тайсто сказал, что Якобсон ведь выложил эти деньги не из своего кармана, что он уже разобрался в якобсоновской системе посредничества по трудоустройству: не имеющим разрешения платят ниже всяких тарифов, и часть дохода от этого идет в карман Якобсона. С таких доходов, считал Тайсто, приличествует и оплачивать смазку. Тапани рассердился и закричал, что он помог нам перебраться сюда не для того, чтобы у него были лишние трудности, и не для того, чтобы испортить столь старательно налаженные отношения. Он хотел помочь старым друзьям, дать им возможность подготовиться к новой жизни тут, но теперь понял, что никому помогать не стоит. Тайсто спросил, какова его доля в посредническом бюро Якобсона по трудоустройству. Тапани не хотел говорить об этом, особенно Тайсто, которого, по мнению Тапани, следовало отослать в наручниках обратно в Финляндию выяснять его грязные делишки. Тайсто спросил, насколько чистым оставил свой стол в Похьянмаа Тапани. Тапани не нашелся что ответить. Якобсон приказал им прекратить крик, которым делу не поможешь, тут нужно все спокойно обсудить и достичь договоренности, которой бы все придерживались. Я удивился, какая еще договоренность может быть у нас с таким человеком. Якобсон сказал, что в течение двух недель выяснится, сколь велики будут его убытки, тогда он и предъявит нам счет. Я велел Якобсону написать счет на такой мягкой бумаге, чтобы можно было им подтереться.

Кайсу ушла в спальню и закрыла дверь. Якобсон спросил у Тайсто, о чем его допрашивали в полиции и что он там ответил. И у меня тоже. Мы рассказали. Якобсону не верилось, что нам придется предстать перед судом, поскольку Ринне был известным склочником и его слова не могли перевесить показания троих человек, да и прораб утверждал, что не заметил никакой ссоры между Ринне и Тайсто. Якобсон был уверен, что полиция не станет проверять, имелось ли у нас разрешение на работу, похоже, ведущие расследование люди исходят из того, что иначе и быть не может.

Якобсон ушел, пожелав нам спокойного дня и счастья в работе, он-то не собирался больше помогать нам трудоустраиваться; он не желал иметь с нами никаких деловых отношений, мы теперь могли заботиться о себе сами. Я сказал, что он сделал нам достаточную прививку. По моим подсчетам, всего за несколько недель мы заработали ему не по одной сотне долларов каждый. Якобсон напомнил мне о квитанциях и счетоводческих книгах, сожженных в Лулео, мол, и он мне в жизни помог. Я сказал, что если в чем и помог, так это совершить преступление. Он ушел.

Кайсу вышла из спальни и спросила, что было в полиции. Мы сели и повторили все заново. Даже Тапани стал посмеиваться, слушая рассказ Тайсто, какой вид был у Ринне, когда лопата вонзилась ему в ногу. Тапани сказал, что это послужит Ринне хорошим уроком, который тому не забыть до конца жизни, да и пресечет попытки всех других живущих тут финнов помыкать новыми приезжими и считать их хуже уроженцев Америки только из-за того, что, как говорится, в мешках, которые мы, покидая Похьянмаа, взвалили себе на плечи, мука была, пожалуй, не совсем чистой.

Тайсто воодушевила похвала Тапани. Но Кайсу не правились такие высказывания, да и мне тоже. Никогда не требовалось большого ума, сказал я, чтобы делать глупости. Тайсто и Тапани изумились оба: какие глупости я имел в виду и кто их делал?

10

Тапани сказал, что включит электрокаменку и через полчаса сауна будет готова. Тогда мы с Тайсто можем прийти и смыть с тела пыль дорожного строительства, а с рук — кровь, оставшуюся после несчастного случая. Мы заверили его, что так и сделаем. Тапани велел Кайсу пойти к ним на то время, пока мы будем в сауне, сказал, что жена удивляется, почему это Кайсу больше не заходит. Тапани подозревал, что Кайсу рассердилась на его жену, но, по его мнению, долго злиться, да еще на чужбине, не имело смысла. Кайсу сказала, что из-за беременности ей лень двигаться, к тому же она гриппует и еще у нее сап, который не проходит, хоть лежи, хоть двигайся. Тапани считал, что если была ссора, то все же стоит помириться, он знал свою жену и ее злой язычок и то, что она охотно говорила такие вещи, которые потом сверлили душу человека. Тапани утверждал, что жена его отнюдь не всегда думала плохо, привычка язвить и говорить с издевкой досталась ей в наследство от матери. Тапани заверял, что жена его в основе своей — теплый и добросердечный человек.

После ухода Тапани Кайсу принялась говорить о «добросердечности и теплоте» его жены так долго, что мне надоело и я пошел на улицу. В дверях меня обдало жаром, я сел в тени перед домом и смотрел на мексиканцев, бивших на корте по мячу. Они, похоже, не страдали от жары, а жены подбадривали их криками из-за ограды. Я сидел неподвижно и старался не потеть. Слышал из дома монотонный голос Кайсу и редкие ответы Тайсто, но не мог различить ни слова в их разговоре.

Вспомнил, что Ринне рассказывал о лесоразработках в устье Миссисипи, где он лет двадцать назад был на лесоповале, то были жаркие и сырые места, — финны страдали от жутких болезней, ранее им неизвестных, — болотной лихорадки и поноса, который вызывала вода; больные с высокой температурой лежали неделями в наспех сколоченных бараках, и к ним не привозили врачей. Я думал: придется ли мне попасть на такие работы здесь? Сделалось не по себе при мысли о Ринне, нога которого была теперь забинтована, и он наверняка думал о нас нехорошо. Я вспомнил и посещение полицейской части — не был уверен, что разговор там пошел нам на пользу.

Тапани вышел из сауны в плавках и сел на другой стул в тени перед дверью. Я спросил, придется ли нам платить Якобсону еще в придачу к уже присвоенной им прямо из кассы строительной фирмы части нашей зарплаты. Тапани пообещал поговорить с Якобсоном. Он считал, что никому не пойдет на пользу, если мы станем спорить о таких сомнительных и неопределенных вещах, как жалованье случайных рабочих Якобсона. Я спросил, вложены ли деньги Тапани в это предприятие Якобсона. Он отрицал, утверждал, что никогда не хотел зарабатывать деньги за счет других, он находился во Флориде еще слишком недолго, чтобы успеть принять участие в создании какой-либо фирмы, использующей случайных рабочих, ибо это было делом, требующим времени на обзаведение знакомствами и поиск людей, не имеющих разрешения на работу. Многие из них говорили на таких языках, которыми Тапани владел недостаточно хорошо.

Тапани рассказал, что вложил деньги в дома, на которые Якобсон взял подряд, и получал от этого хорошие доходы, и продолжал знакомиться тут с людьми и с системой обращения денег. Получение доходов здесь у него было связано с небольшими трудностями; имею маленькие затруднения и большое удовольствие, — утверждал Тапани.

Я сказал, что Тимо предложил мне быть помощником водителя автопоезда, который повезет груз омаров из Майами-Бич в Монреаль, водителем будет Отто. Тапани сказал, что дал Тимо денег, поскольку ему не удалось привезти много денег из Финляндии. Там все деньги были положены на имя Тапани, поэтому ему приходится и здесь тоже содержать Ээро и Тимо. Возможности торговли с Канадой, которые теперь изучает Тимо, пока оборачиваются только расходами на поездки, посредников и юристов и сложностями с чиновниками; все же Тимо рассчитывал заработать на транспортировке омаров столь большую сумму, что имело смысл взять напрокат автопоезд и прилично заплатить мне и Отто за доставку груза в Канаду, если мы довезем его не испортившимся. Тапани долго распространялся про омаров, хотел убедить меня в рентабельности этого дела. Я слушал его не слишком внимательно, было очень жарко, к тому же я пытался услышать, о чем говорят в доме Тайсто и Кайсу.

Тапани считал, что сауна уже готова принять желающих париться, отправился звать братьев и захватить банные принадлежности, а мне и Тайсто велел лезть на полок, не дожидаясь других. Он открыл дверь и спросил у Кайсу, пойдет ли она к ним, и так долго уговаривал, что Кайсу согласилась, но уже в дверях, на выходе, повернула обратно, когда на нее пахнуло жаром с улицы, Тапани взял ее за локоть, и они пошли под ручку вдоль стены сауны под пальмами — толстая Кайсу и загорелый Тапани. И вскоре они скрылись за цветущими кустами.

Я стал искать в доме банные простыни и белье, а Тайсто сходил к себе за вещами. Мы вышли в одних плавках и по дороге в сауну окунулись в бассейн. Тайсто долго стоял в мелком конце бассейна и уверял меня, что здорово наслаждается жизнью здесь: даже жара не кажется утомительной, если находишься не на строительстве дороги, а у освежающей воды бассейна. Я подбирал с поверхности воды листья, и паучков, и слепней.

Тапани, Ээро и Тимо подошли к бассейну и с криками попрыгали в воду, поплыли в другой конец, схватили Тайсто и стали его топить. Тайсто сопротивлялся, ругался, отбивался. Они отпустили его и хотели приняться за меня. Я вылез на берег и сталкивал их с края бассейна обратно в воду. Они дурачились, вспоминали моих брательников и их проделки. Я пошел в сауну.

Сидел на полке и в одиночестве плескал водой на каменку. Из-под полка неприятно попахивало засохшими обмылками. Я открыл дверь парилки, плеснул воды на каменку и дал пару выветриться. Запах ослабел. Я закрыл дверь, поддал еще пару и лег. Парни пришли в сауну, полезли на полок, стали толкать меня, пришлось сесть. Тимо сказал, что в Монреаль надо ехать на днях, сумку в дорогу лучше уложить заранее. Он спросил, говорил ли я Кайсу о поездке в Канаду. Я ответил, что не имею обычая кричать о своих делах наперед. Если поездка состоится, расскажу об этом Кайсу перед отъездом, чтобы избежать долгих слез и упреков, иначе придется слушать об этом неделями, а я был бы не в состоянии выслушивать еще и это в придачу к другим упрекам. Парни сочли, что это хороший метод, пообещали им воспользоваться.

Я вышел в предбанник и надел плавки, в бассейне были люди из других домов — матери семейств, приведшие детей поплавать. Ребятишки перекрикивались. Женщины разговаривали между собой. Я не мог понять, наканом языке. Бросив взгляд в сторону своего дома, я увидел, что у двери стоят мужчина и женщина. Мужчина был в белом костюме, а женщина в поплиновом жакете с длинными рукавами, рядом стояли два чемодана. Эти люди звонили в нашу дверь. Я вылез из бассейна, и вода текла с меня, пока я шел по выложенной плитами дорожке к нашему дому. Дворник подстриг газон и вымыл плиты из шланга, но всю траву с плит смыть не удалось, так что на мои подошвы сразу налипли травинки и песок; идти босиком по газону я не хотел — дня за два до этого Кайсу видела там змею, которую не удалось убить.

У двери стоял мой старший брат с женой. Я был изумлен, но, видя, как они потеют в своей толстой одежде, сказал им шутливо: «Добро пожаловать в замечательный климат юга». Брательник пожал мне руку и сказал, что, по его мнению, жизнь здесь не такая уж скверная. Я велел им подождать, пока схожу в сауну за ключом; когда я вернулся, они стояли впритык к стене, скрываясь в узкой полоске тени, падающей от дома. Брательник посмотрел на висячий термометр и попытался перевести его показания на более знакомые. Я впустил их в дом. В квартире с кондиционером было прохладно, они никак не могли перестать восхищаться этим. Я предложил им сесть, позвонил Кайсу, которая сильно обрадовалась, она всегда была в хороших отношениях с женой моего старшего брата, пообещала прийти немедленно.

Брат рассказал, что прибыл в Нью-Йорк на конференцию инженеров, жену захватил с собой, чтобы она случайно не ударилась в загул. Я спросил, неужели они не могли предупредить о своем приезде. Брательник сказал, что они хотели преподнести нам приятный сюрприз. Я спросил, что бы они стали делать, если бы мы в это время оказались в другом конце материка, ведь могло же и так случиться. На это он спросил: что мне там делать, в другом конце материка?

Невестка стала рассказывать, как трудно им было найти нашу квартиру; таксист, к которому они сели в аэропорту, никогда не слышал о таком адресе. Невестка подозревала, что водитель не понимает по-английски, и на плохом испанском пыталась объяснить, что им надо в жилой район Оушен Грин. Водитель спросил, откуда они приехали, и когда услыхал, что из Финляндии, повез их в город к какой-то таксофирме. В той фирме работали таксистами финны, и девушка-диспетчер вызвала одного из них по телефону. Водитель-финн и доставил их на место; брательник жаловался, как дорого ему встала эта езда взад-вперед и как он обливался потом, сидя в такси, из его одежды можно было бы выжать несколько литров жидкости. Я сказал, что Тайсто и остальные сейчас в сауне, брат с женой могли бы пойти туда, если она не очень стесняется соплеменников. Но она сказала, что охотнее приняла бы душ. Я показал ей ванную, брательник внес в комнату чемоданы и стал искать в одном из них плавки.

Кайсу вошла, когда он натягивал плавки, бросилась его обнимать и твердила, как она рада встрече. Я сказал, что мы идем в сауну. По дороге брат рассуждал, что температура в сауне не могла быть выше, чем температура воздуха на улице. Я не стал возражать.

В сауне все заорали, увидев гостя, Тапани приветствовал его приезд в эту страну белого хлеба, где есть спрос на ученых инженеров и его способностям нашлось бы применение, не то что в Финляндии, где, по мнению Тапани, у инженеров жизнь собачья. Брательник утверждал, что белого хлеба ему пока и в Финляндии хватает. Они оставили его в покое. Он недолго лежал на полке, пошел в бассейн и все еще мок там, когда мы — все остальные — напарились, наплавались, вытерлись и оделись. Мы сели на скамью позади бассейна и пили пиво. Брательник стоял по горло в воде и рассказывал, что происходило в Финляндии в последнее время и что там говорили и писали в газетах. Тапани считал, что на родине все мы знаменитые люди, брательник утверждал, что самый знаменитый — Тапани, ибо он самый большой преступник среди нас. Тапани это не огорчало.

11

Нам пришлось выманивать брательника из бассейна. Он плавал там, лежал на спине, покачиваясь, и кричал, что тоже приехал бы во Флориду отбывать наказание за преступления, если бы сбился в Финляндии с прямого пути, но, стоило ему вылезти из воды, принять душ и сесть с нами на скамью, как он опять начал жаловаться на жару. Он выпил несколько банок пива. Тапани, Тимо и Ээро уверяли, что в зимние месяцы флоридский климат был умеренным и приятным, напоминавшим лучшие летние дни в Финляндии, и тогда жизнь здесь была сплошной радостью, но у них не возникало желания уехать отсюда и в летние месяцы, напоминавшие дождливую и холодную Финляндию. Брательник сказал, что слышал о нашей поездке в Швецию и о том, чем мы там занимались. Я спросил, сколько человек в Похьянмаа знают об этом. Он уверял, что о сожженных бумагах известно лишь нескольким родственникам, да и те не считают уничтожение документов таким подвигом, разговоры о котором повысили бы репутацию семейства. Я полагал, что если об этом деле слыхали наши старухи, то о нем знает уже вся деревня, брательник утверждал, что даже жене не рассказывал, и ему не верилось, что парни могли протрепаться своим женам. Я сказал, что кое-кому пришлось бы давать показания под присягой в суде и процесс не был бы тихим. Тайсто просил, чтобы мы говорили о чем-нибудь другом, ибо о налоговых преступлениях и о сокрытии следов их он здесь, во Флориде, уже наслушался.

Брательник спросил, нашли ли мы здесь себе работу, — дома об этом никто не знал. Тапани, Ээро и Тимо засмеялись. Брат не понял, что такого смешного он сказал, удивился, чему они смеются. Тапани поведал ему, как закончилось вчера наше хождение на работу. Брательника это не рассмешило. Он спросил, куда еще мы удерем, если нас не станут терпеть в Америке. Он подозревал, что Америка не позволит иностранцам рубить лопатами ноги своих граждан, Тайсто утверждал, что на ноге у Ринне только кожа поранена, а из-за такого пустяка не станут беспокоить полицию Штатов. Брательник сказал, что слышал от многих, какие трудные люди эти американские финны, что они не останавливались ни перед чем и были действительно завистливыми, вечно ссорившимися между собой, потому что не владели другими языками настолько, чтобы хватило для ссор с иноплеменниками.

Я сказал, что нам пора идти развлекать жен. Тапани требовал, чтобы мы все вечером пришли к ним, брательник не возражал. Я отказался, полагая, что Кайсу доставит удовольствие видеть родственников в первый вечер своими гостями. Я спросил, долго ли брательник намерен пробыть здесь, он ответил, что должен вылететь из Нью-Йорка через три дня, когда кончится конференция. Здесь они смогут пробыть еще два дня, а на третий утром улетят в Нью-Йорк и сразу же в Финляндию. Я сказал, что в таком случае он еще сможет провести в компании Тапани два вечера. Мы пошли к нам домой.

Жены вовсю чесали языки, я взял в холодильнике пива и угостил брательника. Он удивлялся, что алкоголь, похоже, ничуть на него не подействовал, он уже вроде бы выпил четыре банки пива, но все еще трезвехонек. Он был уверен, что в любой момент может прыгнуть за руль автомобиля или начать поднимать спички с полу, стоя на одной ноге, и считал, что жара подействовала на него отрезвляюще. Кайсу заметила, что, если выпить достаточно, алкоголь и в этой стране ударяет в голову, и рассказала, как в первый же вечер по прибытии во Флориду я был в таком разобранном состоянии, что подписал бы любую бумагу, которую подсунул бы мне Тапани, просто тогда у него не нашлось ничего, кроме купчей на часть рядового дома и движимость, которую в подтверждение нашего великого братства я купил у Тапани в тот вечер, несмотря на возражения Кайсу. Если бы Тапани тогда попросил у меня право распоряжаться всеми имеющимися у меня деньгами, я бы наверняка согласился подписать такую бумагу. Брательник помнил, что я всегда слабо переносил алкоголь, он, дескать, предупреждал меня об этом все то время, пока я числился его служащим. Я сказал, что помню кое-какие случаи и из его жизни, когда он бывал не слишком трезв, и жена брательника сказала, что и она может кое-что вспомнить.

Я расспрашивал про домашних, они рассказывали. Кайсу готовила еду, хотя брательник и уверял, что проживет два дня на одном пиве в столь жарком-то климате. Кайсу сожалела о том, что не запаслась порядочным угощением, ведь они явились неожиданно, но обещала завтра съездить в магазин и обзавестись кое-чем получше: южными деликатесами, о которых они могли бы потом рассказывать дома. Брат с женой стали отговаривать ее, спорили с Кайсу об угощении целых четверть часа.

Кайсу накрыла на стол. Принялись за еду. В это время пришел Тайсто, Кайсу и ему поставила тарелку. Тайсто держался скованно, он был моложе брательника и не слишком хорошо с ним знаком, к тому же брательник был дипломированным инженером, а жена его магистром, и Тайсто не решался при них выпить ни пива, ни вина, поевши, он ушел в свое жилище и вернулся оттуда с бутылкой виски. Он требовал, чтобы пили его виски, а то у гостей, чего доброго, возникнет впечатление, будто мы его тут кормим и поим и он живет на нашем иждивении.

Мы сидели до поздней ночи и рассказывали, как живем тут. Женщины устали слушать и ушли спать еще до полуночи. Мы же просидели над бутылками далеко за полночь. Был уже третий час, когда я выпроводил Тайсто за дверь. Брательник утверждал, перед тем, как мы улеглись спать, что убедился теперь, до чего у нас тут все хорошо, а то, мол, мать дома сильно о нас беспокоилась, она знала об Америке только по письмам деда и рассказам отца. А в них финны тут всегда мерли как мухи.

12

Утром женщины хотели поехать в город и походить по магазинам. Я сказал, что меня не слишком прельщает идея таскаться с ними по универмагам и смотреть, как они вертят так и сяк женскую и детскую одежду, удив­ляются изобилию продуктов и количеству мясных кон­сервов на полках универсамов. Было до того жарко, что не хватило бы сил даже пройти через парковочные пло­щадки универмагов. Кайсу слушала утром радиопередачу на финском языке — прогноз погоды, к вечеру обещали дождь. Это освежило бы воздух ненадолго, но по магази­нам безусловно следовало прошвырнуться до этого. Не­вестка, правда, уверяла, что небольшой дождичек ее не напугает — она не сахарная, не растает от нескольких капель. Я рассказал, что вечерние дожди тут бывают очень сильные, они могут смыть изящную женщину в море, и труп ее поплывет в струях Гольфстрима к Северной Ев­ропе, в фиорды Норвегии или до Земли Франца-Иосифа.

Я дал Кайсу денег и ключи от машины. Женщины уехали. Мы с брательником пошли к плавательному бассейну и долго лежали в тепловатой воде. Брательник предложил вызвать по телефону такси и поехать в город осматривать достопримечательности. Я сказал, что с достопримечательностями тут туговато. Он хотел увидеть океан, да с такого места, чтобы насупротив был Африканский континент. Он никогда еще не имел возможности кинуть взгляд так далеко, это было бы приятно вспоминать дома. Я уверял, что отсюда ему Африку не увидеть, ко ему было достаточно одного только знания того, что впереди через тысячи морских миль есть целый материк, миллионы людей со своими мыслями и судьбами, и он никогда ничего об этих людях не сможет узнать, и они о пом тоже, но он мог бы стоять на берегу и думать, что все это где-то прямо, впереди. Если бы он мог пойти в этом направлении, пришел бы туда. Я пообещал доставить ему эту радость сразу же, как только женщины вернутся с покупками.

Брательник объяснил, что второй финн — делегат конференции — сидит как раз сейчас в зале и слушает доклад о последних достижениях электротехники. Я спросил, не беспокоит ли его совесть, когда он лежит вот так в плавательном бассейне; он сказал, что получит доклады, размноженные на ксероксе, от второго представителя «Стрёмберга» на обратном пути в Финляндию, и сомневался насчет того, что доклады содержат что-нибудь новенькое; зарубежные докладчики всегда только хвалят себя и бахвалятся успехами своих фирм.

Мы вылезли из бассейна и пошли домой, в ожидании возвращения жен слушали передачу местного радио на финском языке. Брательника смешила реклама, которую читали по-фински, но с американским пафосом, особенно сильно он смеялся над рекламой дома для престарелых в Лейк-Уэрте, где освободилось много мест по причине смертности, и людей призывали записываться туда заранее в очередь. Брательник читал также «Америкен Уутисот» — «Американские новости» — и смеялся над их финским языком. Я спросил, разве статьи в «Похьялайнен» написаны лучше. Брательник утверждал, что «Похьялайнен» еще отобьет всех читателей у «Илкки»[56], ибо рассказывает обо всем так, как нравится похьянмаасцам: в патриотическом духе и с уважением к авторитетам, а в «Илкке» публикуют сплошные сказки. Брательник скапал, что собирается выдвинуть свою кандидатуру на следующих выборах в муниципальный совет города Вааса, он начал посещать местную организацию коалиционной партии в Вааса и верил, что однажды допрыгнет до государственной политики. Я пожелал ему успеха. Он сказал, что сокрытие мною доходов от обложения налогом вряд ли поможет ему добиться успеха на политическом поприще, — остальные кандидаты могут использовать это в предвыборной борьбе, наверняка станут распускать слухи, которые трудно будет пресечь. Я посоветовал ему не лезть в политику, спросил, что за охота у него вмешиваться в чужие дела, ведь за это никто на свете не получил благодарности, я подозревал, что брательником двигало вовсе не желание исправить мир, а что-то другое. Он пожаловался, что работа на фабрике стала такой рутинной, как и семейная жизнь, вот он и подумал, что занятие политикой освежит жизнь; в таком городке, как Вааса, он не хотел заводить романов, деятельность же спортивных обществ всегда казалась ему чем-то ненормальным — в футболе и хоккее ваасасцы уже много лет не могли добиться успеха, а легкая атлетика до того переполнена гормонами и стимуляторами, что обычный любитель пива или виски не годится больше для тренировок.

Я спросил, хочет ли он банку пива, он задумался, не был так уж уверен, что хочет. Я принес банку, откупорил и поставил на стол перед ним. Он спросил, выпью ли я тоже пива, я отказался, он уверял, что не привык пить один. Я велел ему все-таки пить пиво, пока оно не выдохлось и не нагрелось, и он отхлебывал из банки, продолжая беседовать. Я спросил, выпьет ли он еще банку, он отказался. Я посоветовал ему вступить в мужской хор, это, как известно, успокаивающее занятие для мужчин среднего возраста, там предавались порокам умеренно, и прошлое родственников не оказалось бы помехой для участия в хоре. Он утверждал, что для пения у него нет голоса. Я полагал, что отсутствие голоса — не помеха, в большой мужской компании будет незаметно, когда они все в торжественных случаях начнут кричать: «Сыном леса хотел бы я быть!»

Вернулись женщины и уже в дверях закричали, что жуткая жара и что кондиционер в машине не действует. Брательник просил, чтобы теперь я повез его и показал ему Атлантический океан, а жены пусть готовят обед. Кайсу сказала, что пока сложное и вкусное блюдо, которое она задумала приготовить, окажется на столе, мы успеем даже вплавь достичь другого берега и вернуться. Они купили вина, показали бутылки, но обещали нам стаканчик, лишь когда сядем за стол. Я сказал, что брательник уже начал утро пивом, его жена тут же запретила ему продолжать в том же духе. Я спросил про их детей, они ответили, что дети здоровы и хорошо успевают в школе.

Когда мы вышли из дома, брательник вспомнил о Тайсто, хотел, чтобы он поехал с нами. Мы прошли вдоль ограды теннисного корта к дому Тайсто и позвонили в дверь. Тайсто, в одних трусиках, вышел и сказал, что он еще спит. Мы приказали ему взбодриться и отправиться с нами странствовать по свету. Он впустил нас в дом и стал одеваться. Квартира была точно такой же, как у нас с Кайсу, и осматривать было нечего. Я спросил, убирал ли Тайсто тут хоть раз с тех пор, как поселился. Он признался, что убирал редко. Мы не пошли дальше гостиной, где валялись пустые бутылки из-под прохладительных напитков, скомканные бумажки, огрызки хлеба и позеленевшие обрезки ветчины. Я сказал, что Тайсто следовало бы обзавестись женщиной, которая позаботилась бы о нем, и брательник был того же мнения. Тайсто утверждал, что тут нелегко найти свободную женщину, финские матроны годятся по возрасту ему в мамаши, а молодые — не свободны. Брательник посоветовал ему разрушить чей-нибудь брак, увести чужую жену и половину имущества. Тайсто обещал постараться, огорчался, что я уже успел обрюхатить Кайсу. Кайсу была бы подходящей для него молодой и пригожей невестой, но с большим пузом она не годилась для тех работ, для которых ему нужна женщина. Я поторопил его в дорогу.

Наконец мы вышли из дома и зашагали к машине. Тайсто еще и на улице продолжал говорить о Кайсу, оценивая ее как женщину и кандидатку в жены. Я велел ему прекратить, не было сил в такую жару шутить о собственной жене. Когда подошли к машине, я взял в багажнике две бутылки френола и вылил в кондиционер под приборной панелью. По дороге в город Тайсто чертыхался на заднем сиденье и совал руку в решетку вентилятора, все проверял, действует ли охлаждение. Я сказал, что холодный воздух идет на заднее сиденье из трубки между передними креслами, Тайсто откинулся назад и стал держать руку перед трубкой. Оттуда шел неприятный запах. Тайсто ругал мою машину, но купить себе собственную не соглашался, хотя я и просил. Он поинтересовался, куда мы его везем, брательник сказал, что на банановую ферму — следить за качеством продукции, сменить «горилл» — надсмотрщиков. Тайсто не был уверен, стоило ли ради этого вставать с постели в такую нечеловеческую рань. Было уже около одиннадцати часов.

13

Мы подъехали к общему пляжу, оставили машину на стоянке на берегу, за рестораном и магазинами. Я нашел двадцатипятицентовые монетки для счетчика на стоянке, и мы пошли к воде. На песчаном просторе лежало множество людей, жарившихся на солнце, и мы уловили знакомый запах крема для загара; над морем была легкая дымка, и линии горизонта мы не видели. Море было тихим, лишь у границы берега можно было увидеть набегающую из открытого моря зыбь, которая разбивалась о песок; вода накатывалась на берег, замирала на миг и откатывалась обратно в океан, унося с собой песчинки, маленькие камешки и ракушки.

И здесь на пляже был причал, и мы шли к нему вдоль границы прибоя. Тайсто сказал, что вход на причал платный, брательник заявил, что у него есть деньги, чтобы уплатить. Мы смотрели, как люди загорают на пляже, брательник был недоволен тем, что женщины тут не обнажали под солнцем грудь, хотя это стало уже обычным на другом берегу, и брательник сказал, что с удовольствием изучил бы мимоходом местную грудеоснащенность.

Тайсто сказал, что нам следовало бы отвезти брательника посмотреть стриптиз, там девочки сбрасывают с себя все одежки, да еще под музыку, и там брательник сможет убедиться, что у них имеются не только сиськи, но и кое-что промеж ног, он даже сможет заняться с девочками более углубленными детальными исследованиями, лишь бы у него нашлись на это доллары в кармане. Брат не был уверен, что осмелился бы дотронуться до таких женщин. Тайсто убеждал, что женщины там все чистые и ухоженные и у каждой из них есть справка о здоровье, да и применение защитных средств обязательно. Брательник спросил, уж не постоянный ли клиент там Тайсто. На это Тайсто ничего ему не ответил.

Мы поднялись по ступенькам на причал. Я заплатил за вход за всех троих, и мы пошли в конец причала. Около воды жара не чувствовалась, но пока мы шагали по причалу из конца в конец, стояли, наблюдая за рыбаками, и смотрели в сторону Африки, брательник успел сильно обгореть. В машине я дал ему красную бейсбольную шапку и велел спустить завернутые рукава рубашки. Предплечья у него сильно покраснели, он постанывал и удивлялся, что на море не заметил, как жарит солнце. Я сказал, что ему еще предстоит многому научиться в жизни, Машина стояла на солнце, и в ней было жарко, как в духовке, но кондиционер быстро охладил воздух в салоне.

Я сказал, что мы поедем теперь на ярмарку, хочу купить набор инструментов, который видел там несколько дней назад. Брательник стал расспрашивать про ярмарку, я объяснил, что кто угодно может пойти туда продавать подержанные вещи и даже новые: инструменты, обувь и одежду, фарфоровых зверюшек. Брательник сомневался, стоит ли в такую жару ехать смотреть именно эти вещи, но я уже направлялся в сторону ярмарки.

Мы оставили машину в тени под большим эвкалиптом, от ствола которого полосками отделялась кора, и пошли на торговую площадь, вход туда стоил доллар, и я опять заплатил за всех. Того мужчины, у которого я в прошлый раз видел инструменты, теперь не оказалось, хотя мы обошли всю территорию. Мы разглядывали товары и людей, сидевших за прилавками.

Брательник внимательно рассматривал молодых женщин, на которых из-за жары одежды было немного, и фантазировал вслух насчет того, что скрывалось под этой одежонкой. Я спросил, давно ли у него такое беспокойное состояние и отказывает ли ему жена в супружеских утехах. Брательник сказал, что жена стареет гораздо быстрее, чем он, и стала поговаривать о предстоящей старости и новой, более спокойной жизни, которая наступит тогда, но к которой она еще не готова. Я велел брательнику сообщить в женскую организацию коалиционной партии. Тайсто сказал, что следует повезти брательника смотреть голеньких девочек теперь, когда нам удалось вырваться в город одним. Нам следовало бы показать ему таких американочек, которые потом будут сниться ему в Похьянмаа еще лет пять. Мы обошли всю территорию ярмарки во второй раз. Продавцы не предлагали нам своих товаров, они сидели под зонтиками или в дверях автовагончиков и старались оставаться неподвижными.

Пошли к машине. Я спросил, ехать ли к девочкам. Тайсто считал, что с удовольствием посмотрит на смуглых девушек, развлечется в день отдыха; чего хочется брательнику, мне казалось, было ясно еще на берегу моря. Я сказал, что теперь, когда мы покинули работу, все дни для Тайсто — дни отдыха. Машина тронулась.

Тайсто с заднего сиденья всунулся между нами и объяснял брательнику, куда мы едем, и про девушек, и про холодное пиво, которое нам подадут, а то и чего покрепче, если будет охота; хотя мы и живем тут в маленьком городке, но для ловкого мужчины здесь тоже найдутся утехи, о существовании которых на берегах Лайпайоки и понятия не имели. Но об этих утехах все же не стоило кричать на родине; там даже при выжигании маленькой межи между канав может легко вспыхнуть бог знает какой лесной пожар. Брательник успокоил, он, мол, не первый раз за границей.

Я подъехал к заведению, где были девочки. Этот белый оштукатуренный дом находился в стороне от главной дороги, и сейчас, в полдень, вокруг него не было ни одного тенистого места. На парковочной площадке стояло несколько машин, я поехал туда, оставил машину, и мы пошли под палящим солнцем к двери дома. Войдя, мы прошли через двустворчатые двери и оказались в большом помещении, где десяток мужчин сидели с пивными стаканами. У них у всех были на голове бейсбольные шапки, и они повернулись посмотреть, когда мы вошли. Мы сели, и нам подали пива. Девушка, принесшая пиво, знала Тайсто и погладила его по щеке, отдавая стакан. Брательник спросил, часто ли мы сюда ходим, я ответил, что нахожусь тут впервые. Он этому не поверил, подозревал меня в том, что я наведываюсь сюда раза два в неделю. Посреди помещения была танцплощадка величиной с почтовую марку, на ней-то, рассказывал Тайсто, и происходило представление.

Пришлось долго сидеть и ждать. Я выпил пиво, и парни тоже выпили, им принесли по второму стакану. Наконец из задней двери вышла смуглая девушка, прошла через комнату к нашему столу и попросила у меня монету в двадцать пять центов. Я спросил, что она с нею сделает. Тайсто велел мне выполнить просьбу девушки. Я нашел монетку, девушка взяла ее и, подойдя к музыкальному автомату, опустила в щель. Музыка заиграла громко, хрипло. Девушка вышла на середину и стала сбрасывать с себя одежки в такт музыки. Сбросив все, она изгибалась под музыку, пока пластинка не кончилась, но как только замер последний звук, собрала с полу свои вещички и, покачивая бедрами, удалилась. Тайсто спросил у брательника, видел ли он когда-нибудь раньше мулатку голой. Брат сказал, что в этом мире для него ничто не ново. Тайсто спросил, не позвать ли выступавшую мулатку за наш стол. Брательник этого не хотел. Я сказал, что жены уже ждут нас обедать, было уже час дня.

Следующую девушку мы ждали долго, она появилась и удалилась так же, как и первая. Я заплатил за пиво и увел парней. На улице начался дождичек — пока мы добежали до машины, успели намокнуть. По дороге домой Тайсто спрашивал у брательника, что он думает об американских девушках, но тот не захотел говорить о них.

Обед еще не был готов, женщины спрашивали, какие зрелища предлагал нам город Лейк-Уэрт. Брательник рассказал про пляж, и море, и про ярмарку. Кайсу пригласила Тайсто отобедать с нами, для него тоже был прибор на столе. Тайсто пошел переодеться, а мы с братом вытерлись и переоделись в сухое. Жена брата стояла у окна и говорила: до чего сильный ливень — домов за кортами не видно. Она вышла на улицу, когда ливень прекратился, и, вернувшись, рассказала, что он не освежил воздух, снаружи теперь жарко и сыро, словно большим ковшом подбросили пару в этой сауне, называемой Флоридой.

С приходом Тайсто мы сели за стол. Очень хвалили еду, уж женщины постарались. Мы назвали их великолепными поварихами. Брательник восхвалял свою жену и свой брак, в котором он живет долго и счастливо, познав радости и печали супружества, не забыл и детей. По мнению брата, все, что было, было хорошо. К тому времени мы уже выпили две бутылки. Все сочувствовали Тайсто, вынужденному вести на чужбине одинокую, холостяцкую жизнь. Мы не находили в холостяцкой жизни ничего хорошего и все спорили — брат, его жена, Кайсу и я. Невестка подавала на стол, она не позволила Кайсу встать из-за стола ни разу, пока мы ели, и сказала, что я небось позволяю жене выполнять тяжелую работу, а такое отнюдь не полезно женщине, находящейся в благословенном положении. Я стал припоминать, приходилось ли Кайсу выполнять тяжелую работу в последние месяцы; пожалуй, самым трудным делом было встать с дивана.

14

Поевши, мы сидели в гостиной. Жена брата рассказывала, каково быть учительницей в Финляндии, в Вааса, и каково проводить уроки, если большая часть времени в классе уходит на поддержание хотя бы такой дисциплины и тишины, чтобы те ученики, которые хотят учиться, смогли услышать голос учительницы, заглушаемый криками и хлопками. Я не прислушивался к тому, что она говорила, думал о своем. А она рассказывала о каком-то ученике, родители которого были явно сумасшедшими, вот и сын сильно повредился, умственно он все еще оставался на детском уровне, несмотря на то что был ростом уже в сто девяносто сантиметров.

Посреди всего Кайсу спросила у меня, обещал ли я Тимо поехать вместе с Отто, отвезти какой-то груз из Флориды в Канаду. Я спросил, где она это слыхала. Она велела мне отвечать на прямо поставленный вопрос. Я сказал, что подумывал об этом, Тимо ищет груз на обратный путь. Кайсу спросила, а чем ей заниматься в то время, поездка небось продлится не меньше недели. Я полагал, что она пока поживет тут, ей останется машина, на которой можно ездить по всему штату. Кайсу молчала.

Тайсто стал рассказывать, что у меня есть правило — ни о каких делах, в которых не уверен, особенно о таких, которые могут стать причиной ссоры, не говорить женщине слишком рано, чтобы не пришлось выдерживать две ссоры. Рассказанное в последний момент вызовет лишь одну ссору, которая и полагается. Тайсто считал, что этому меня научил мой большой опыт обращения с женщинами. Кайсу его объяснения не понравились. О поездке в Канаду я больше ничего не сказал.

Жена брата принялась уговаривать Кайсу лететь с ними в Финляндию; Кайсу, мол, успела бы вернуться оттуда к моему возвращению из Канады. В Финляндии Кайсу могла бы развлечься и показаться врачам, невестка считала уровень финских женских консультаций высшим в мире. Во Флориде визит к хорошему врачу-специалисту обошелся бы во столько же, сколько стоило слетать в Финляндию и обратно, да и дома все были бы рады повидать ее. Кайсу промолчала. Я сказал, что нам сейчас надо не решать вопрос о поездке на родину, а развлекать родственников. Невестка утверждала, что все время, сколько мы женаты с Кайсу, я обращаюсь со своей женой будто опекун, и это, мол, типично для Похьянмаа, и особенно для нашего рода.

Я угощал парней виски, но сам не пил, сказал, что мне, пожалуй, придется еще везти сегодня наших феминисток в город. Тайсто и брательник хлебали виски и произносили тосты в мою честь, говорили, что в моем лице они имеют преданного шофера, если захотят отправиться кое-куда, и поездка в длинном американском кабриолете, бесспорно, удалась бы на славу.

Кайсу помалкивала. Позже, после обеда, мы вышли из дому, парни захотели поиграть в теннис на корте. У нас не было ни ракеток, ни мячей, но Тайсто сходил за ними к Ээро, который, переселившись сюда, обзавелся теннисными причиндалами и частенько колотил по мячу. Тайсто никогда не играл в теннис, но как бывший бейсболист утверждал, будто обладает столь хорошей игровой хваткой, что сразу овладеет любой игрой. Парни крепко выпили, и из игры ничего не вышло. Жена брата упрашивала их покинуть корт, пока они не вывихнули ноги и не осрамились публично на весь жилой район, но брат заявил, что окончит игру лишь в том случае, если порвет связки так, что не сможет больше бегать. Тайсто утверждал, что он выиграл. Они долго спорили об этом.

Тапани и Ээро с женами остались посидеть у нас. Кайсу весь вечер помалкивала. Тапани подмигивал мне и говорил, что в деле замешан Тимо, Кайсу тоже сказала, что знает, чем занимается Тимо, и про его омаров, которые я собираюсь везти в Канаду. Тапани и Ээро — оба принялись уверять, как, мол, хорошо теперь, что и Кайсу уже знает о моем отъезде, по их мнению, в хорошем браке ничего нельзя скрывать от жены, они уверяли, что всегда в жизни были вообще сторонниками честности.

Нам удалось выпроводить их лишь ночью. Тайсто ушел последним, когда брательник уже заснул в кресле и свалился оттуда на пушистый ковер, опрокинув при этом на пол виски с содовой. Я подтер пол и отнес кусочки льда в раковину. Женщины давно ушли спать. Я провел брата в спальню, невестка и не слыхала, как я раздел ее мужа и уложил рядом с нею на узкую кровать. Брательник стал доказывать мне, что всегда добирался до постели только на своих двоих, позаботившись прежде о других, тех, кто не выдерживал приличной дозы алкоголя. Я соглашался со всем, что он говорил, накрыл его одеялом. В нашей спальне было тихо. Я лег на кровать совершенно трезвым. Спросил разок у Кайсу, спит ли она, но ответа не получил и решил оставить ее в покое. Из другой спальни какое-то время слышался разговор — желчные, словно звуки наждачной бумаги, упреки невестки и вялые ответы брата. Вскоре и там стало совсем тихо. Я лежал, стараясь уснуть.

15

Я проснулся от звонка в дверь и пошел открывать. Было семь часов утра. За дверью стояли Тимо и Отто, я спросил у них: разве в такую рань будят нормальных людей? Тимо сказал, что как раз в такую рань автопоезд уже стоит в Майами-Бич под погрузкой, а с Монреалем ему вчера удалось сговориться о мясе, которое мы доставим сюда обратным рейсом, мясо хорошо везти в машине, оборудованной холодильной установкой. Мне теперь следовало натянуть штаны, взять паспорт, деньги, водительские права и отправиться с ними — Тимо и Отто — в Майами-Бич. Я сказал, что к нам приехал мой старший брат из Финляндии и мне неудобно уезжать, Тимо спросил, намерен ли я вообще отказаться от этого подряда; я сказал, что просто хорошо бы отложить отъезд на день. Тимо не был уверен, что это удалось бы, поскольку омары вот-вот будут все погружены в машину и о времени погрузки обратного рейса договорено с Монреалем: рассчитано, что выезжать надо сегодня.

Кайсу в ночной рубашке вышла из спальни, увидела в дверях Тимо и Отто, но не сказала им ни слова. Ушла в кухню и осталась там. Тотчас же из кухни послышалось бульканье кофейного автомата. Я пригласил Тимо и Отто войти и посидеть. Они не хотели. Не верил я, что несколько минут за чашкой кофе задержат отъезд. Я пообещал им кофе и, заманив их в комнату, закрыл дверь; кондиционер с шумом включился, когда мы стояли в раскрытых дверях. Я спросил у Отто про его водительские права. Он достал из кармана бумажник, показал права и сказал, что ему вернули их вчера в полицейском участке, вернее, вернули юристу, которому Отто отнес деньги, полученные от Тимо. Отто показал и специальное разрешение на вождение автопоезда, лицензию, которая была оплачена до самой канадской границы. Тимо стал просить меня не подводить его, он сильно рассчитывал на аферу с омарами. Я принес всем нам кофе из кухни, Кайсу сидела там за занавеской и не ответила на мое «доброе утро!». Я сказал, что мне, видимо, придется сейчас поехать в Майами — забрать груз, но во второй половине дня вернусь взять вещи, и тогда обсудим, как Кайсу справится тут одна в эту неделю. Кайсу считала, что она и дольше одна справится. Я предложил поговорить, когда я вернусь за вещами, Кайсу спросила, с чего я так уверен, что застану ее тогда здесь. Я полагал, что за один-то день она далеко не уедет, но она утверждала, что хочет лететь со скоростью девятьсот километров в час.

Я пил с парнями кофе в гостиной. Сходил на кухню сделать бутерброды и попросил Кайсу составить нам компанию. Но она не желала находиться в нашем обществе, велела мне пригласить девиц из стриптиза развлекать нас, если нам уже с утра так скучно. Она сказала, что слыхала, как Тайсто и брательник вечером во хмелю обсуждали отдельные части тела девушек из увеселительного заведения, куда мы ходили вчера. Я спросил, есть ли у нее замечания относительно моего поведения. У нее не было уверенности, что они не появятся в скором времени. Я велел ей идти досыпать и встать в другом настроении, но она осталась на кухне.

В гостиной Тимо начал рассуждать, что, пожалуй, я им в Майами и не нужен. Отто сможет и сам выяснить все, что надо знать для управления автопоездом и холодильной установкой, а потом и мне расскажет, когда уже будем ехать на север. К тому же Тимо хотел лично проверить груз, посмотреть и убедиться, заморожены ли омары как следует и качественный ли это товар, прежде чем мы повезем их аж до самого Монреаля. Отто может подъехать, на автопоезде сюда, а я весь день смогу провести с родственниками. Я поблагодарил Тимо за это.

Брат вышел из спальни и направился в ванную. Судя по его голосу, чувствовал он себя худо, но, выйдя из ванной, выступал уже весьма бодро. Я предложил ему пива, но он сказал, что в этой поездке пива с него достаточно. Я не стал спорить. Брат пожал руку Отто и Тимо и сел за стол. Я принес ему чашку кофе. Он спросил у Тимо, что слышно и откуда взялся Отто. Я рассказал, что мне теперь предстоит поездка на север, но они могут переночевать здесь и без меня, а Кайсу или Тайсто отвезет их утром на аэродром. Брат был недоволен, что нам. приходится расставаться так скоро. Я пообещал провести в его обществе весь сегодняшний день, ведь парни приедут за мной в Лейк-Уэрт только вечером. Брат осторожно пил кофе и жаловался, как ему сейчас все не по вкусу, даже жизнь. Отто утверждал, что эта болезнь знакома, но от нее мой брательник не умрет, банки две холодного пива наилучшим образом прочистят застывшие кровяные сосуды в тех этажах мозга, где обычно мелькают мысли, и уравновесят кислотные показатели в пузе, но брательник все же пива не захотел.

Парни выпили кофе и направились к выходу, я пообещал быть дома вечером готовым к старту. Когда они ушли, Кайсу вышла из кухни, села на диван в гостиной, не отвечала на вопросы, и шутки брательника ее не смешили.

Кайсу была неразговорчивой и всю первую половину дня, и за обедом, который мы ели в ресторане на берегу и за который заплатил брательник. Кайсу не очень-то разговорилась и после обеда, когда мы опять сидели в Оушен Грин с моим братом, его женой и Тайсто, не выдержавшим одиночества в своей квартире. Я рассердился и велел Кайсу прекратить молчанку. Она попросила меня оставить ей денег. Я спросил, сколько она хочет. Опа напомнила, что я предлагал десять тысяч долларов. Брат, невестка и Тайсто тут же стали расспрашивать, что Кайсу станет делать с такой кучей денег. Я подписал чек, сказал, что за такую сумму тут можно приобрести собственный дом или роскошную машину. Кайсу взяла чек и ключи от автомобиля и уехала с невесткой в город. Я упаковал свои вещи.

Брат и Тайсто уверяли меня, что Кайсу скоро запросит мира. Когда женщины вернулись из города, я сказал Кайсу, чтобы она оставила ключ от машины у себя и отвезла родственников завтра утром на аэродром. Кайсу ответила, что всегда подчинялась указаниям, но произнесла это тоном, сразу отбившим у меня охоту говорить еще что-либо.

Парни приехали вечером. Я попрощался с братом и невесткой и попросил передать привет всем. Велел Кайсу беречь себя. Пошли на автостоянку, куда Отто привел автопоезд. Тимо показал мне накладные на груз и другие документы, сказал, что Отто знает о них все. Мы осмотрели автопоезд, обошли вокруг него, Тайсто и брат считали, что он огромен, как пароход. Отто поднялся на водительское место, я тоже полез в кабину. Сиденье помощника было жестким, покрыто синтетикой, и Отто считал, что, пока доедем до Монреаля, ягодицы превратятся на этом сиденье в хорошие отбивные. Позади сидений я увидел грязную постель, поперечные нары, на которых лежала войлочная подстилка, там мне предстояло спать, пока Отто будет вести машину. Отто начал разворачивать автопоезд, пришлось несколько раз то сдавать назад, то продвигаться немного вперед, наконец нос машины повернулся к выезду с площадки и мы тронулись по дорого через жилой район к большому шоссе. Сидя в кабине высоко над землей, я увидел еще раз между домами стоящих на площадке Кайсу, и брательника, его жену, Тайсто и Тимо, и все они махали нам, даже Кайсу, когда мы повернули, выезжая с территории Оушен Грин. Отто спросил, расстался ли я с женой поссорившись, я сказал, что какая-то неясность между нами осталась. Отто считал, что маленькие ссоры забываются; через неделю, когда вернемся, я буду для жены еще любимее. Отто уверял, что настоящую любовь разлука только укрепляет.

1

Возле Лейк-Уэрта Отто вырулил на девяносто пятое шоссе, и мы двинулись на север. Я сказал, что буду пока штурманом, за руль сяду лишь ночью, под утро, но сначала, когда движение станет потише, Отто придется объяснить мне, как управлять этой махиной. Я спросил также и про специальное разрешение на вождение машины с прицепом. Отто сказал, что мне такую лицензию они не выправили. Эти лицензии стоят так дорого, что Тимо раскошелился лишь на одну, надеясь, что у меня права и не спросят. Это мне не понравилось. По словам Отто, исполнять штурманские обязанности мне будет несложно: все указано в атласе. Отто достал из карманчика на двери водителя атлас автомобильных дорог и дал его мне. Я открыл карту «Флорида», на ней шариковой ручкой был прочерчен наш рейд. Отто сказал, что мы поедем по девяносто пятому шоссе до Филадельфии, примерно тысячу миль, там свернем на девятое и восемьдесят первое; если запомню эти пересечения и мы свернем с них на правильную дорогу, будем в Канаде через несколько дней. Путь был прочерчен в атласе на картах всех штатов, через которые нам предстояло проехать: маршрут посоветовали парням те люди в Майами, у которых взяли напрокат автопоезд.

Я изучал карту. Спросил: почему бы нам не махнуть по девяносто пятому мимо Филадельфии до Нью-Йорка, а оттуда прямо на Монреаль? Отто сказал, что когда-нибудь я это еще пойму. Но мне хотелось знать теперь, Отто сказал, что с таким грузом разумнее пересекать границу через небольшой пункт, где таможенные формальности не займут много времени, очереди автопоездов покороче и нас не заподозрят в том, будто мы хотим переехать в Канаду на постоянное жительство, особенно меня, путешествующего с финским паспортом, в котором лишь туристская виза на въезд в США. Отто и Тимо не хотели, чтобы у меня возникли неприятности на границе, откуда людей, заподозренных в незаконном въезде в страну, часто отправляли обратно. Я удивился, почему на небольшом пограничном пункте подозрительного типа легче пропустят в страну. Отто утверждал, что это происходит оттого, что там чиновники менее компетентные, все компетентные стремятся на большие пункты поближе к крупным городам, поскольку там жизнь более оживленная и доходная.

Отто спросил, когда Кайсу пора рожать. Я сказал: в середине июля. По мнению Отто, лето во Флориде было не самым подходящим для беременности и родов. Я сказал, что обдумываю, не отослать ли Кайсу в конце июня в Финляндию, поскольку ей-то ничего не препятствует вернуться на родину, ей ведь не надо опасаться чиновников, ей было бы удобнее находиться дома, среди своих, да и в больнице, где все говорят по-фински. Я сказал также, что пока не обсуждал это с Кайсу, чтобы она не начала раньше времени волноваться из-за предстоящей разлуки и тревожиться о том, как будет идти тут моя холостяцкая жизнь.

Отто сказал, что жизнь финских женщин и мужчин — это сплошная разлука с тех пор, как финны начали уезжать в Америку[57], семейные мужчины уезжали без семей на заработки, а жены и дети сидели дома, в Финляндии, ожидая те выковырянные финкой из скал глыбы золота, которые отец семейства должен был прислать из Америки. Отто не сомневался, что этих золотых глыб было мало. Я сказал, что и у нас никогда их не видели, дед порой присылал сырые кофейные зерна, которые мать с отцом жарили на специальной сковороде с мешалкой, отец иногда вспоминал деда, но редко по-доброму: для уроженца Южной Похьянмаа отъезд в Америку частенько становился и разводом; поскольку официально разводиться не хотели из-за пересудов в деревне, многие мужья и жены договаривались между собой, в своих четырех стенах, что одному из пих надо уехать, и чаще всего уезжал хозяин.

2

Отто рассказывал, что здесь эти мужчины находили себе новых жен, хотя и не были разведены в Старом Свете; до войны никто здесь не проверял ни эти прежние браки, ни разводы. Достаточно было, если мужчина, идя под венец, говорил, что у него нет обвенчанной с ним жены, и церемонию вершил какой-нибудь мировой судья или городской прокурор, не имевший ни малейшего желания запрашивать из какой-то непонятной страны в Старом Свете официальную справку. Здесь достаточно было слова мужчины. Однако в конце двадцатых годов жертвам катастрофы, произошедшей на золотом прииске в Тимминсе в Канаде, назначили выплатить компенсацию, и когда владельцы прииска стали выяснять, кому положена компенсация, оказалось, что у многих из погибших при катастрофе финнов имелись, кроме жены и детей в Тимминсе, и в Финляндии дети и венчанная жена, развод с которой никогда оформлен не был. Поэтому в Онтарио и по всей Америке распространилось представление, будто финн может иметь несколько жен, как мусульманин, и такое представление сильно ухудшило здесь репутацию финнов, объяснял Отто. Он сказал, что читал об этом в издающейся канадскими финнами газете, которую приехавшие из Канады люди выписывали на ту кооперативную ферму в Джорджии, где Отто провел свою юность. В этой газете просили финнов навести в семейных делах порядок по закону, чтобы не подрывать репутацию всех соотечественников на этом материке, ибо до тех пор к финнам повсюду очень хорошо относились, благодаря их трудолюбию, усердию и чистоплотности.

Я рассказал, что наш дед ушел из дома, хлопнув дверью, в двадцатых годах, да так и не вернулся, а теперь покоится в земле Канады. В кабине машины шум мотора был таким сильным, что, разговаривая, приходилось кричать; мое сиденье, не имевшее пружин, встряхивало на малейших выбоинах и бугорках, и я вынужден был держаться обеими руками, чтобы не упасть и чтобы почки уже в самом начале пути не оторвались от позвоночника. Здешние дороги казались гладкими, как столешница, пока я ездил по ним в легковой машине, да и тут, в грузовике, если сидеть в водительском кресле, все было терпимо, но на жестком сиденье помощника ощущалась малейшая неровность. После Уэст-Палм-Бич мы свернули на платную дорогу «Флорида Тернпайк»; что означает ее название, я не мог понять, а спрашивать у Отто не хотелось. По этой дороге мы доехали до Форт-Пирса и оттуда поднялись вновь на девяносто пятое шоссе. Отто заплатил за проезд по дороге девушке в будке на развязке, сказал что-то о ее глазах и красоте, девушка засмеялась и заметила, что Отто и сам неплохо выглядит. Поехали по девяносто пятому через лес, где было полно длиннохвойных южных сосен и много диких пальм, земля была ровной, и в лесу бродили стадами большерогие животные. Отто утверждал, будто во Флориде скотоводческие фермы столь велики, что приходится пасти скот с помощью вертолетов. Я сказал ему, чтобы не врал. В лесу часто встречались большие черные участки выгоревшего кустарника, а также доски с объявлениями, запрещавшими вход на частные территории под угрозой быть пристреленным на месте.

Вскоре стало темнеть, и было видно лишь то, что высвечивали фары машины на четырехрядной скоростной магистрали, да еще огни городов — ровными светящимися цепочками справа на побережье.

Отто объяснял мне, как управлять автопоездом и какие особенности его «поведения» были замечены еще в Майами и в пути между Майами и Лейк-Уэртом. Я намеревался пересесть за руль сразу же, как только движение стихнет или если Отто устанет. Отто сказал, что еще ведет с удовольствием, поскольку другие на шоссе относятся к такому большому автопоезду с почтением, держат дистанцию и уступают дорогу при обгонах. Отто выжимал большую скорость. Он сказал, что хочет поскорее покинуть Флориду и ощущает уже знакомые с детства запахи Джорджии, и если бы мы не спешили теперь на север, он показал бы мне Маккиннон и ту финскую кооперативную ферму, где он провел детство, поскольку о детстве у него сохранились лишь теплые и светлые воспоминания, помогающие ему терпеть эту взрослую жизнь. Я спросил, где находится Маккиннон, и смотрел на карту, когда Отто объяснял, что он расположен южнее Джесупа, милях в двадцати. Городок этот раньше все называли Финнтауном, но позднее его почему-то переименовали в Маккиннон, Отто предполагал, что какой-то Маккиннон был сенатором от штата Джорджия и решил таким способом увековечить себя на карте родного штата. Отто сказал, что леса кооперативной фермы были проданы еще в пятидесятых годах лесокомпании. Сам он в конце сороковых, после смерти родителей, совсем переселился из Джорджии, но всегда тосковал по тем местам. Мне не верилось, что кооперативная ферма подходит характеру финна, который всегда завидует соседу. Отто утверждал обратное.

Отто рассказывал, что его отец приехал в Америку во время первой мировой войны — не хотел быть мобилизованным в царскую армию, — и сперва работал на сталеплавильном заводе в Питтсбурге, но ему наскучила жизнь среди газов и ядов металлообогатительных установок, и он стал искать здесь такую жизнь, при которой американские капиталисты не грабили бы рабочего человека.

Услыхав, что в Джорджии финны организуют кооперативную ферму, отец Отто продал в Питтсбурге все свое имущество и отправился на крышах товарных поездов и в товарных вагонах через всю страну в Джесуп. В финскую кооперативную ферму его приняли в качестве холостого акционера, и он вложил туда все, что имел. Вскоре он, однако, заметил, что и на ферме жизнь не малина, работать приходилось на жаре с утра до вечера, земля была бедной, и на ней пытались выращивать совсем непригодные для этих условий растения, которые гибли от жары и ливней, да и бытовые удобства на ферме были совсем примитивными даже для мужчины, привыкшего к холостяцким домам Питтсбурга. Услыхав в конце двадцатых годов, что финны-коммунисты и люди левых убеждений отправляются в Советский Союз строить новое общество, отец Отто тоже постарался продать свою часть акций фермы, по ни у кого из живших там не было тогда денег, чтобы выкупить его часть, а все остальные финны, которым отец Отто пытался сторговать свою долю в ферме, охотнее вложили бы свои деньги в инструменты и профессиональный инвентарь, ибо это отправлявшимся в Россию рекомендовалось взять с собой, поскольку в России тогда был большой недостаток инструментов. Отец Отто все-таки обзавелся слесарным инструментом и подписал с Амторгом соглашение, дававшее право на въезд в Россию. Пока плыли через Атлантический океан, на корабле царило большое веселье, еще бы, ведь они ехали строить такое общество, какого в истории человечества никогда еще не бывало; там отсутствуют эксплуататоры и эксплуатируемые, это страна свободы, братства и равноправия. Воодушевление было велико еще и на том русском пароходе, на котором плыли из Лондона в Ленинград, город-колыбель революции. На пароходе учили русский язык, и гармонисты разучивали русские мелодии, которыми собирались порадовать братьев по убеждению в Ленинграде. До упаду танцевали на палубе парохода и в салонах, гадали, как сложится жизнь на новой родине, и вспоминали ужасы, которые приходилось переживать в Америке.

В Ленинграде на причале играл духовой оркестр, и встречающие произносили красивые речи, которые тут же переводились на финский. Среди встречавших было много финских коммунистов из числа тех, кому революционной весной восемнадцатого года удалось проскочить мимо армии белофинских мясников в Россию, и все они утверждали, что именно здесь финские товарищи из Америки найдут идеальное общество и свободу, которую напрасно искали за океаном. Отца Отто считали героем, поскольку он в свое время не согласился идти в царскую армию убивать трудящихся других стран, и все были уверены: восстание в Финляндии научило, что мир на земном шаре невозможен до тех пор, пока люди не откажутся брать в руки оружие и поднимать его против братьев. В Ленинграде праздновали несколько дней, пили водку, гуляли и в финских семейных домах, и в общественных местах, где веселье было организовано для всех финнов за государственный счет. Там русские товарищи утверждали, что в строительстве этой страны хватит работы для всякого, кто хочет работать, ибо здесь экономика не знает спадов.

После этих праздников и торжественных речей из американских финнов организовали ударные группы, которые повезли в дебри Карелии, в коммуны, валившие лес. В той лесной коммуне, куда попал отец Отто, не было построено еще ни одного дома или даже барака, всю зиму пришлось жить в наскоро выстроенных трехстенных избах, обогревавшихся с открытой стороны долгогорящим костром, сушить одежду там и готовить еду на открытом огне было чертовски трудно. Работали с рассвета до темноты. Отец Отто еще в Ленинграде пытался объяснять, что он высококвалифицированный водопроводчик и слесарь, и показывал инструмент, который привез с собой из Америки, но его никто не слушал. Говорили о планах, которые были составлены заранее, и их больше нельзя было изменить; если бы каждый стал действовать по собственному хотению, все строительство общества сильно бы запуталось и затормозилось. Инструменты отобрали в Ленинграде и передали на какой-то завод, где в них была нужда, но позднее у отца Отто возникли подозрения, что их продали на черном рынке, ибо на такие вещи в Ленинграде конца двадцатых годов был огромный спрос. В лесной коммуне женатые мужчины тосковали по семьям, с которыми их разлучили, в Ленинграде, многие из этих мужчин никогда больше и не слышали о своих семьях. Отец Отто прознал о каком-то колхозе на Волге, куда прибывшие из Америки финны привезли с собой машины и семенное зерно и распахали степь, как в свое время прерии, и отец Отто написал туда и просил принять его в члены колхоза, но ответа на его письмо так и не пришло. Отец Отто мерз в лесах Карелии всю ту зиму и видел во сне теплые ночи Джорджии.

Когда срок договора с Амторгом следующей весной истек, ударники имели право возвратиться обратно в Америку, если они еще не получили советского гражданства. Все двести мужчин лесной коммуны были собраны на площадке, которую они сами зимой расчистили от деревьев, и партийный работник и представитель Амторга зачитали им бумагу о том, что права уехать у них есть, однако никто не верит, что кто-либо из них отвергнет новую родину. В бумаге признавалось, что борьба за построение нового общества тяжела и ее могут выдержать лишь самые закаленные и убежденные, но и выражалась вера в то, что в этой лесной коммуне именно такие люди и есть. Никто не осмелился отказаться продолжать там работу, кроме отца Отто, который объявил, что уедет сразу же. Ему пришлось оставить свои доллары и заработанные за зиму деньги, а также инструменты и все вещи и подписать бумагу, которой он передавал свое добро коммуне в дар для построения будущего. Пройдя пешком сотню километров и выпрашивая у людей еду, отец Отто добрался до Петрозаводска, нашел там знакомых американских финнов, впервые за много дней досыта наелся, получил справную одежду, занял денег на дорогу и, достав билет на поезд, приехал в Ленинград.

В Ленинграде отцу Отто сказали, что он может уезжать обратно в Америку, если купит билет на пароход, но продают билеты только на доллары или какую-нибудь другую находящуюся в обращении иностранную валюту, и оплатить дорогу нужно до самого Нью-Йорка. Отец Отто объяснял, что оставил все деньги лесной коммуне в Карелии для построения будущего. Ему пришлось бегать неделю по чиновникам. Через неделю из Карелии пришло письмо, в котором говорилось, что отец Отто добровольно пожертвовал доллары коммуне; это письмо показали отцу Отто и тому финну, который был переводчиком. А до отхода судна оставалось лишь несколько дней, и говорили, что те, кто не попадет на это судно, останутся в Союзе.

Отцу Отто как-то все же удалось взять доллары взаймы у тех приехавших из Америки финнов, которые не сказали об имевшихся у них при себе долларах и таким образом сохранили их, но эти люди заключили с Амторгом договор не на год, а на более долгий срок и не могли уехать, пока срок договора не истек. Отцу Отто велено было положить доллары на счета в американских банках, откуда эти люди смогут взять деньги, когда их одиссея окончится и они вернутся обратно на американский берег.

Отец Отто через Лондон и Нью-Йорк добрался до Джорджии и начал работать на ферме. Из уехавших в Россию вернулись в Америку немногие, рассказывали, что большинству удалось-таки участвовать в тридцатых годах в настоящем строительстве, сооружая Сталину каналы, и в лагерях для заключенных, куда американские финны угодили как за принадлежность к финской нации, так и за то, что жили в Америке, — все были осуждены как шпионы и враги Советской власти. Отец Отто выплатил долг за билеты на суда, везшие его обратно в Америку, но в конце тридцатых годов снял все деньги со счетов тех людей, о которых ему было доподлинно известно, что они покоятся в вечной мерзлоте Сибири и никогда больше не явятся в банк проверять свои сбережения.

Еще в начале тридцатых годов отец Отто женился на девушке-финке, которую нашел, наезжая в Атланту, и привез на ферму хозяйничать. Они построили дом, родился Отто. О своем пребывании в России отец рассказывал редко, но иногда, набравшись достаточно кукурузного виски, пел русские песни — «Ямщика» и «Наш паровоз вперед летит...», но потом начинал смеяться и ни за что не хотел предаваться воспоминаниям о России.

Отто слышал от отца много про Сойнтулу, про идеальное общество коллективного труда, которое финны строили в начале века на острове Малкосаари, вблизи Ванкувера в Канаде, и об идеалах, к которым стремились там люди. Отто слышал также и о Матти Курикке[58]. Во время Сойнтулы и после того, как Сойнтула обанкротилась, Курикка странствовал по собраниям американских финнов, проповедовал учение о достойной человеческой жизни и о теософии, и многие слышали его выступления.

3

Я увидел на карте, что в Джексонвилле скрещивается много скоростных магистралей и разных дорог, пересекающих город, и спросил, по какой дороге проложить наш путь. Отто сказал, что знает все перекрестки в Джексонвилле лучше, чем я свою жизнь, и может провести машину через город даже с завязанными глазами и впотьмах. Он принялся напевать, утверждая, что поет по-русски «Степь да степь кругом...». Русского языка я не знал, но заметил, что русский язык Отто звучит по меньшей мере как выученный на слух. Он сказал, что это и есть единственный способ изучения языка, ведь и дети овладевают родным языком таким же способом. Отто велел мне вспомнить, как говорят по-английски Ээро, и Тапани, и Тайсто; которые учили английский по книге, даже их учитель на курсах не мог ничего понять, когда они пытались что-нибудь произнести. Отто сказал, что отец так пел «Ямщика», сидя на террасе их дома на кооперативной ферме, у него была привычка сидеть там теплыми вечерами и, принявши достаточно виски, петь песни, выученные им в России.

Отто сказал, что мечтает съездить в Финляндию, посмотреть на родительский дом. Я спросил, из какого места в Финляндии отправился странствовать по белу свету его отец. Отто долго подыскивал название: Алаярвеский Паалоярви. Он спросил, знаю ли я, что за город Паалоярви. Я сказал, что бывал там молодым парнем на танцплощадке, но уже лет пятнадцать не заезжал больше в ту деревню. Отто был уверен, что паалоярвисцы должны быть очень бедными, что еще и теперь они замешивают в хлеб хвою и курят смолу, и этим, по рассказам отца, они зарабатывают себе на приправу. Я сказал, что смолу в Финляндии уже не курят лет восемьдесят, с тех пор как использование деревянных судов и парусников на морях мира прекратилось, смолу сейчас в Финляндии курит лишь музейное управление и лионс-клубы, выкачивая деньги из туристов, а паалоярвисцы знамениты теперь по всей стране свиньими бегами, которые там устраиваются каждое лето. Отто полагал, что земляки его отца разбогатели, раз свиней хватает даже для бегов. По рассказам отца Отто, в той деревне частенько на хлеб нечего было положить, кроме собственной верхней губы.

Отто еще в начале семидесятых годов был готов отправиться в Старый Свет со своей первой женой, родители которой были финнами, а она родилась в Нью-Йорке, в Бруклине, и ей тоже хотелось бы взглянуть на берега Вяхякюрё, о которых в детстве слышала от матери, но это путешествие не состоялось, ибо брак распался, когда жена разозлилась на Отто, который был в долгом запое. Тогда запои случались у Отто удивительно часто. Во хмелю у него всегда возникало желание странствовать, и он, бывало, просыпался далеко от дома, на другой половине материка. Жена этого не выдержала. Десять лет она ожидала Отто из его запойных путешествий, но в конце концов разозлилась и бросила его. В путешествии, из-за которого жена с ним рассталась, Отто очухался в Канзас-Сити, куда приехал с какими-то мужчинами — болельщиками родео, которых он по сути дела и не знал, спрашивал, как их зовут, хотя они рассказывали ему, что уже недели две на общие деньги странствуют вместе и пьют, и когда Отто позвонил из Канзас-сити домой, в Нью-Йорк, жена сказала, что она как раз упаковывает свои вещи. Отто спросил, разве она не собиралась съездить в Финляндию вместе с ним, жена ответила, что в Финляндию ехать надо было два дня назад. Когда Отто вернулся домой, там не было ни жены, ни ее вещей. В следующий раз Отто услышал о своей жене от ее юриста: жена отсудила квартиру и мебель. Вторая жена Отто была ирландкой и ехать в Финляндию не хотела, зато звала Отто с собой в Ирландию, однако там не было ничего привлекательного для Отто: дожди, туманы и холод. Он считал, что страдать от плохой погоды можно с таким же успехом и в Нью-Йорке. Вторая жена вскоре нашла себе «италиано», который, по ее мнению, более подходит ирландке, чем монголоидный Отто, и хотя Отто показывал ей «Новый энциклопедический словарь», где было сказано, что финны не относятся к монгольской расе, жена не верила, поскольку в той американской школе, где она училась в детстве, финны во всех учебниках были отнесены к монголам, и все школьники-финны бывали ежедневно биты по дороге в школу и на переменах из-за своей монголоидности; все детство ирландка благодарила отца небесного за то, что родилась не финкой. Итальянец увел вторую жену Отто, но терпел ее недолго, и тогда она попыталась вернуться под крылышко Отто, однако хозяйством Отто уже занималась другая женщина. С этой женщиной Отто жил и теперь, он нашел ее во Флориде, в Дейтон-Бич. Она была дочкой мексиканца и индианки, и ее не интересовало происхождение Отто, даже если оно и было монгольским, но и она не желала тратить лето на поездку в Финляндию, ей хотелось лишь в Нью-Мексико, в город Альбукерк, где она провела свое детство и юность. Женщина восхваляла свежий ветер возвышенностей и холодные, солнечные зимние утра Нью-Мексико, необыкновенные краски неба и слышать даже не хотела рассказов о лесах Паалоярви, и гребле на лодке по маленькому озеру, и о плакучих березах, под которыми на берегу топилась сауна. Две прежние женитьбы научили Отто жизни настолько, что эту женщину он не хотел вести под венец, хотя она как-то и спросила об этом осторожно.

Перед Джексонвиллем Отто свернул к пункту взвешивания, куда все автопоезда направлял специальный указатель. Там была очередь. Я вылез из кабины и обошел вокруг прицепа. Закурил сигарету, Отто перекрикивался из открытого окошка кабины с другими водителями. Я шел рядом с машиной, когда Отто медленно вел ее через весы. Он получил отметку в бумагах, и мы влились в череду автопоездов, направлявшихся на девяносто пятое шоссе. В Джексонвилле мы были в полночь. Я не стал подсказывать Отто дорогу, он сам знал, как ехать через город. Посреди города был мост, за проезд по которому взимали плату, Отто подъехал к тем воротам на мост, куда направляли автопоезда, и заплатил. Он сказал, что мы предъявим Тимо счет за каждый цент, который вынуждены будем уплатить за проезд, записал размер пошлины на этом мосту в календарик, вспоминал, сколько пришлось заплатить на «Флорида Тёрнпайк». В Джексонвилле мы только и видели, что освещенный мост, да скоростную магистраль, да огни в окнах домов.

Отто рассказал, что на северной окраине города есть мотель для водителей автопоездов и кафе, которое работает всю ночь. Мы подъехали к нему и выпили кофе. Хотя оплата у нас и была аккордной, надрывать пупок из-за омаров Тимо нам не стоило. Я сказал, что как насчет пупка — не знаю, но эта езда действует мне на почки. Отто пообещал, что дорога станет лучше, когда мы доберемся до красивого штата Джорджия; он предложил мне после кофепития залезть на постель в задней части кабины и поспать, он разбудит меня, когда понадобится. Я сказал, что подумаю над его предложением.

Отто показал на освещенную вывеску мотеля, видневшуюся над лесом. Он вывел машину с площадки, проехал по скоростной магистрали через мост и въехал во двор мотеля. Там стояли автопоезда в ряд. За двухэтажным мотелем на отлогом склоне, напротив бара — бензиновые колонки. Мы заперли машину, гудение холодильной установки слышно было снаружи. Отто сходил в конец прицепа и подергал задние двери, сказал, что ко многим парням забирались в грузовую часть на таких стоянках ночью. Он поставил машину так, чтобы мы видели ее всю, сидя в баре. Мы поглядывали в окно на двор, машины приезжали и уезжали. Кофе казался жидким, я заказал гамбургер, и мне принесли горячий, как огонь, подогретый в микроволновой духовке бифштекс, обложенный сверху и снизу булкой, и полную тарелку салата. Девушка, принесшая гамбургер, дважды подходила и спрашивала, доволен ли я им, довольны ли мы кофе и все ли о’кей. Она улыбалась так, как ее научили на курсах обслуживания покупателей. Мы заверили ее, что все великолепно. Я сказал Отто, что дружелюбие девушки чисто внешнее. Отто считал, что и это приятнее, чем недружелюбие, которое он познал в барах, или высокомерие обслуживающего персонала, проявляющееся, когда замечают, что после двух недель в камере для пьяниц человек больше не может постоять за себя. Я согласился с ним.

Было видно, как на стоянку заехал большой синий «додж». Из него вылезли двое мужчин. Они постояли чуток возле машины, поглазели на автопоезда во дворе мотеля, затем вошли в бар.

Проходя мимо нашего столика, один из них спросил, все ли в порядке, Отто ответил, что так и есть. Я удивился, неужто мужчина — знакомый Отто, но Отто утверждал, что просто американцы по характеру общительные и доброжелательные люди, они хотят, чтобы всем было хорошо, спрашивают у совершенно чужих людей о здоровье, и тогда вежливость требует отвечать столь же дружелюбно.

Я смотрел, как мужчины заказывали еду, подкреплялись и пили кофе. Они закурили, и я тоже закурил. Отто рассчитывал, где бы мы могли быть утром, смотрел на часы, сколько миль в час автопоезд делал до сих пор. Мы ушли из бара, когда я докурил сигарету.

4

Во дворе я сказал, что мог бы повести машину, если Отто научит, как вернуться на девяносто пятое шоссе. Отто сходил проверить заднюю дверь автопоезда, мы попинали ногами шины и поднялись в кабину. Я сдал назад и стал разворачивать автопоезд, длинная задняя часть поворачивалась медленно, и мне пришлось смотреть внимательно, чтобы не наехать на стоящие позади в ряд машины. Я сказал Отто, что в Финляндии не смог бы никогда вести столь тяжело груженный и длинный автопоезд, и мне было чему поучиться в кабине. Самый большой автопоезд, какой позволено водить в Финляндии, поместился бы в кузове нашего автопоезда. Отто сказал, что дороги и законы в Америке создаются исходя из потребностей перевозок на большом материке, как нужно промышленности и торговле, а не какому-то сидящему за письменным столом инженеришке. Отто видел в Канаде, как возят такие большие поклажи леса, что впереди грузовиков приходится пускать полицейскую машину, останавливающую все остальное движение, например, при въезде на мост, иначе мосту не выдержать нагрузки. Отто считал это хорошим примером отношения чиновников к хозяйственной жизни.

Мне удалось развернуть машину, и мы выехали со двора мотеля на дорогу. Отто давал советы на перекрестках, и я вырулил вниз на скоростную магистраль и покатил по ней. Равномерное гудение мотора и ощущение, что большая машина тебе послушна, вызвали хорошее настроение, управление казалось легким и точным; машина подчинялась малейшему движению руки, и, ведя автопоезд, я чувствовал, я знал каждый миг, что происходит в моторе, в коробке скоростей, в грузовом отделении, во всех восемнадцати шинах. Я увеличил скорость до пятидесяти миль в час и держал ее. Отто считал, что ночью я могу держать и семьдесят, полиция вряд ли станет в такое время следить за скоростью, но я хотел сперва привыкнуть к вождению и к машине. Я спросил, разве мы на такой скорости не доедем до Монреаля. Отто на это не ответил, поискал радиостанцию, которая передавала бы западные песни, но не нашел. Он сказал, что сыт роком. Вдруг я увидел в стороне от дороги табличку: опять все автопоезда направляли на взвешивание и проверку груза. Не имея лицензии, я не хотел ехать туда, но останавливаться на скоростной магистрали Отто мне запретил. Я стал замедлять ход, от таблички до весовой станции было всего три мили, Отто приказал мне оставаться за рулем. Я спросил, не проехать ли мимо пункта взвешивания, но Отто сказал, что именно за такими автопоездами полиция и охотится. Он велел мне править к весовому пункту. Я медленно вел машину. Отто поднялся, стал позади водительского кресла, взял руль обеими руками, приказал мне пересесть на место помощника, но жать на педаль газа до тех пор, пока он не усядется на место водителя. Я передвинулся, не снимая ноги с педали газа. Отто ловко уселся на кресло водителя, поставил ногу на педаль газа и повел машину дальше. Усаживаясь, он нечаянно включил дальний свет, и когда мы въехали на весы, мужчины со станции взвешивания крикнули, что у нас включены большие фары. Отто переключил свет, подал из окошка бумаги чиновнику, который принялся их изучать. Нам велено было выйти из машины. Вышли. Чиновники спросили про груз, Отто объяснил. Приказали открыть задние двери. Отто взял ключи от навесных замков задней двери, и мы вдвоем открыли их. Из холодного грузового отделения повалил пар, чиновники осветили груз фонариками. Они не полезли осматривать ящики, позволили закрыть дверь.

Мы медленно проехали через весы, получили бумаги и мимо полицейских машин выехали на главную дорогу. Отто велел мне взять из ящичка для перчаток книгу, в которой указаны все пункты взвешивания в США, и посмотреть, где будет следующий. Я взял книгу, она была новехонькой. Отто сказал, что совсем позабыл о ней, Тимо купил ее для нас в Майами. В книге были указаны все пункты взвешивания и высота всех мостов, а также наставления, как сворачивать к ним и объезжать дороги, где взимается пошлина за проезд.

Отто довел машину до следующей дорожной развязки, съехал с трассы и остановился. Велел мне вести ее дальше. Я пересел на место водителя и вырулил обратно на магистраль. Проехав сравнительно немного, я въехал на низкий мост, другой конец которого уже находился в штате Джорджия. Отто открыл боковое окошко и приказал мпе вдохнуть приятные запахи его родного штата. Я не ощутил особой прелести, ночь была жаркой и сырой, и откуда-то несло затхлым болотом и илом. Было очень темно.

Отто сказал, что темные теплые летние ночи — лучшее время для охоты на аллигаторов в Финнтауне, он рассказал, как мальчишкой сидел у болота с винтовкой в руках, неподвижно, час-другой, прислушиваясь к звукам, и когда аллигаторы были достаточно близко, включал фонарь, глаза аллигатора начинали сверкать, между ними и следовало безошибочно всадить пулю. Я спросил, часто ли ему это удавалось. Отто уверял, что десятки раз, а самый крупный трофей был более трех метров, за их кожу и мясо Отто выручил хорошие деньги. Я не поверил ни одному его слову. Отто пообещал показать мне во Флориде бумажник, сделанный из кожи аллигатора, которого он застрелил.

Я сказал, что такие бумажники продаются в каждом магазине от Кей-Уэста до Джексонвилла. Отто не хотел со мною спорить, поскольку я, как он считал, недостаточно знал животный мир южных штатов и не имел понятия, какие приключения могут случиться в нем. Он спросил, видел ли я автомобили, с которых охотятся на аллигаторов на болотах, хотя это и запрещено законом. Я сказал, что видел: такие высокие джипы с широченными колесами, но существование этих машин еще не доказывает, что слова Отто про его стрельбу в аллигаторов — сущая правда.

Отто полез на постель спать. Он спросил, смогу ли я не сбиться с курса. Я обещал постараться. Отто собирался бодрствовать до тех пор, пока не доедем до поворота на Джесуп, потому что оттуда начиналась дорога к его бывшему дому в Маккинноне. Он попросил разбудить его, если заснет, чтобы он мог предаться воспоминаниям. Я обещал. Вскоре за спиной у меня раздался храп. Я рулил в свое удовольствие. Когда увидел у дороги указатель, на котором было обозначено, что до поворота на Джесуп три мили, я закричал и разбудил Отто. Он приподнялся на локте и спросил, где мы едем. Я сказал, что приближаемся к развилке, и позволил Отто предаваться воспоминаниям. Он снова лег, сказал, что его детство прошло в беспросветной нужде и нищете, ему приходилось учить уроки при свете керосиновой лампы, колоть дрова, как только научился держать топор в руках, и жизнь состояла из таскания воды в дом и вкалывания в поле; в школе он вынужден был говорить по-английски, учитель — строгий и придирчивый — часто драл Отто за волосы. Отто сказал, что хотел бы забыть все детство. Я спросил про тех аллигаторов, которых он застрелил. Отто считал, что и их бы лучше было оставить в живых ради продолжения рода: какое право имеет человек ради кожаных бумажников и жесткого мяса приканчивать невинных диких зверей? Лучше было бы всегда есть мясо хороших, выращенных на Среднем Западе быков. Недолго он бормотал там, позади меня, вскоре опять послышалось равномерное похрапывание.

Я был уверен, что движение ночью стихнет и на дороге станет посвободнее, но везущих грузы автопоездов, и легковых машин, мигавших нам огнями при обгонах, и длинных колонн жилых вагончиков, которые мне приходилось обгонять, было достаточно. Окошко я держал открытым, сквозняк чуть-чуть охлаждал кабину.

Я проехал мимо Саванны, которая осталась справа невидимой, и достиг границы Южной Каролины. Я не знал, следовало ли на границе этого штата делать заявление о грузе, пришлось разбудить Отто. Он очнулся лишь после того, как я потряс его за плечо, сел на постели, ударился головой о крепление крыши и грубо выругался. Он пролез между креслами на место помощника, сказал, что все еще не проснулся. Я не сомневался, что на жесткой скамейке помощника он враз проснется, и спросил, как будем переезжать границу штата. Отто велел мне остановиться лишь в том случае, если полиция выстроит на дороге баррикаду или протянет колючие дорожки поперек шоссе. Я попросил его посмотреть в путеводитель, что там сказано о переезде границы. Отто читал сонно, я уже ехал по мосту через реку Саванна, когда Отто вдруг закричал, что сразу за мостом в Южной Каролине предстоит опять взвешивание груза и проверка лицензии. Я не мог остановиться посреди моста. Отто опять принялся перелезать на место водителя, при этом скорость нашего автопоезда замедлилась, шедшие позади нас машины издавали недовольные гудки, Отто ругался, наконец я вылез из-под него на место помощника, и он повел машину.

Мы увидели указатель, который направлял машины на станцию взвешивания, но поверх него было наклеено объявление, что эта станция теперь закрыта. Отто, не снижая скорости, проехал мимо нее. За станцией у дороги большой рекламный плакат обещал водителям автопоездов лучшие в штате завтраки по самой низкой в штате цене. Отто вспомнил, что он и в этой забегаловке бывал, и свернул к ней. Было пять часов утра и совсем темно. Отто остановил машину перед забегаловкой, в которой кроме сонных официанток было несколько клевавших носом водителей автопоездов. Здесь официантки не подходили узнать, пришелся ли нам по вкусу завтрак и как понравился простоявший всю ночь в кофейнике кофе, да нам и не требовалось. Яичницу с беконом я запил кофейником теплого кофе, и меня клонило в сон. Отто обещал вести машину, хотя и он поспал ночью всего несколько часов.

Пошли в машину, я забрался на постель позади сидений. Постель пахла потом, пылью и застоявшейся водой, в которой варили омаров. Я заметил, что мне доводилось спать в постелях почище и поудобнее. Отто сказал, что спать на койке в машине все же приятнее, чем в финской тюрьме, и тронулся с места. Я спросил, откуда он знает, какие койки в финских тюрьмах. Отто сослался на свой большой опыт ночлега в полицейских камерах Штатов, ему, мол, нетрудно представить себе, какими могут быть подобные учреждения и в Финляндии. Я сказал, что в Финляндии заключенным полагается отпуск из тюрьмы, чтобы освободиться от сексуального напряжения и поддержать семейные отношения, и чтобы наладить деловые связи на будущее, чего в стенах тюрьмы не сделаешь. Отто не поверил. Я посоветовал ему отправиться в Финляндию и совершить там преступление посерьезнее, чтобы получить возможность познакомиться с финскими тюрьмами. Отто был уверен, что его, американского гражданина, в финскую тюрьму не посадят, а если его там и попытались бы упечь в тюрьму, вопреки всем международным соглашениям, Соединенные Штаты сразу же вмешались бы в это дело твердой рукой. Отто считал возможным, что президент Рейган послал бы даже отряд морских пехотинцев вызволять его. Я попросил пощадить меня и кончить разговор, я сильно устал от вождения.

Отто вел машину и тихонько насвистывал. Мотор гудел монотонно, и звук катящихся по дороге шип тоже был убаюкивающим. Кажется, я недолго лежал в ожидании сна.

5

Я проснулся. Спросил, где мы едем. Отто сказал, что я проспал целый штат, что мы в Вирджинии и уже приближаемся к Ричмонду. Было двенадцать часов дня, и Отто сокрушался, что я проспал всю Северную Каролину. Он пообещал показать ее мне на обратном пути.

Я сказал, что проголодался. Отто пообещал накормить меня сразу же после Ричмонда, он знал один хороший ресторан для водителей автопоездов, где мы могли бы остановиться и размять одеревеневшие от неподвижности члены. Я встал с постели и пересел на место помощника водителя, дорога здесь была из бетонных плит, и на каждый шов между плитами жесткое сиденье реагировало сильной отдачей. Отто рассказал, что Атлантический океан остался у нас позади и мы увидим его снова лишь после Балтимора. Океан меня не интересовал. Отто сказал, что там, под водой, лежит целое государство, давным-давно исчезнувшая Атлантида, тысячи лет назад погрузившаяся в волны в наказание за грехи ее жителей, и с этого материка перекочевали на запад те расы, которые дали исконных жителей Америки — индейцев, а на Восток другие — давшие европейцев и азиатов. Я спросил, какой же великий грех надо было совершить, чтобы из-за этого утонул целый материк, погибли населявшие его люди и все их имущество. Рассказу Отто я не поверил, а он говорил, будто водолазы уже находили неподалеку от Американского материка остатки древнего государства Атлантиды, а на снимках, сделанных со спутников, видны на дне океана длинные окаменевшие шоссе, которые были проложены когда-то жителями Атлантиды. Отто сказал, что сам видел фотографии в журнале «Нэшнл джеографик магазин», который считается безусловно авторитетным изданием. Континент утонул потому, что его жители развили до невиданных размеров силы продолжения рода. Управлять этими силами они оказались не в состоянии, что и привело в конце концов к гибели людей, городов, целого континента. Отто утверждал, что об этом событии рассказывалось в старинных преданиях всех народов, начиная с библейского Ноева ковчега, о котором я, возможно, еще помнил со школьных времен. О продолжении рода я, по-моему, кое-что знал, как-никак — жена ждала ребенка, но я не мог взять в толк, какие такие колоссальные силы требовались для этого процесса и как эти силы могли погрузить под воду целые народы и материк. Я сказал, что мы занимались продолжением рода дома на двуспальной кровати, в спальне, и хотя там при этом раздавались вскрики, земля от этого не поколебалась.

Отто сказал, что атланты были не нам чета, их астральное тело было далеко за пределами физического, они были великанами и пропорции их фигур даже не напоминали наши; они умели черпать силы из духовной атмосферы, а в наше время люди разучились делать это, поскольку с тех пор человечество сосредоточило все свои мысли на материальных явлениях. Я спросил Отто, не сменить ли его за рулем, Отто ответил, что не устал и может прекрасно довести машину до Ричмонда, а мне он отдаст руль после обеда, если я осмелюсь при дневном свете сесть за баранку. Он принял решение остановиться на следующую ночь в мотеле, ибо нет никакого смысла слишком надрываться в начале пути, мы укладываемся в график, машина безотказна и холодильная установка работает нормально. В Майами они с Тимо предусмотрели и такой вариант, когда вести машину придется одному Отто и необходимо будет отсыпаться в мотелях, но теперь, похоже, половину пути буду вести я, и это сильно ускорит движение.

Жесткое сиденье помощника вытрясало из меня остатки сна. Я чувствовал, что недоспал, внимание было рассеянно. Отто говорил, что читал о тайнах исчезнувшего материка Атлантиды и о древних периодах развития человечества в теософических книгах, доставшихся ему в наследство на кооперативной ферме, ничего другого отец ему не оставил. На кооперативной ферме интересовались такими книгами, потому что там считали Сойнтулу примером общих устремлений трудящихся и идеалом, которого никогда не достигли. Матти Курикка сформулировал принципы Сойнтулы на основе теософического учения и социалистических идей конца прошлого — начала нынешнего века. Отец Отто изучал речи Курикки и его писания в тридцатых годах и заказывал из теософического книжного магазина в Нью-Йорке себе книги мадам Блаватской[59], Пекки Эрвасти [60] и других.

Я напомнил Отто, что он говорил раньше, будто Сойнтула потерпела крах из-за того, что женатые мужчины на Малкосаари не соглашались со свободомысленным толкованием Куриккой истинного существа физической любви, учением, согласно которому их жены должны быть в пользовании и сойнтуласких холостяков. Я сказал, что силы продолжения рода утопили кроме Атлантиды и идеальное общество финнов в Малкосаари. Отто считал это не слабостью принципов, а слабостью человеческой натуры; Курикка сам был сильно идейный и жил согласно своему учению в той мере, насколько это возможно человеку из костей и мяса, но в группу первопоселенцев Сойнтулы попали и такие, которые не были внутренне готовы к истинной свободе. Случались ссоры, и учение Курикки не соблюдалось. Эти незрелые люди затем вызвали из Финляндии на Малкосаари Мякеля, редактора социалистической газеты и марксистского социалиста, который не понимал, что человек — это и духовное существо, он верил объяснениям исторического материализма о классовых противоречиях, непримиримых противоречиях капитала и труда, и такое учение не вело к развитию Сойнтулы, поскольку капитал принадлежал трудящимся общины. Мякеля начал ругаться с Куриккой и утверждать, что Курикка мечтатель и фантазер, не понимающий реального мира. У Курикки были длинные волосы, как у библейского Самсона, и Мякеля слыхал, что якобы Курикка отрастил такие волосы, чтобы пользоваться космическими силами, которые текут в голову человека по прядям волос. Это не добавило взаимопонимания между Куриккой и Мякеля. И вообще малкосаарцев преследовало невезение, они мало что знали и умели и опрометчиво заключили договоры на строительные подряды с посторонними, а в придачу ко всему — пожар на новой лесопилке, которого их хозяйство не выдержало. Но главной причиной гибели Сойнтулы Отто все же считал то, что в члены принимали любого, кто уплачивал взнос. На остров понаехали люди, которых с материка гнали зависть, и злоба, и страх перед составлявшимися тогда горными компаниями Британской Колумбии черными списками, куда было внесено много финнов-шахтеров, поскольку они хотели добиваться справедливости по закону, но в Америке тогда не хотели признавать, что такие права распространяются и на эмигрантов: ведь эмигрантов заманивали в Новый Свет именно для того, чтобы они выполняли самые тяжкие, грязные и опасные работы.

После краха Сойнтулы Курикка и несколько его единомышленников основали в Канаде еще одно идеальное общество, в его члены принимали лишь таких мужчин, в которых были уверены, что они созрели для нового братства. Женщин в это объединение не принимали ни за что, ибо Курикка насмотрелся, какие трудности создавало для незрелых людей присутствие женщин в Сойнтуле; но и это новое предприятие продержалось недолго. Причины его развала Отто не знал, поговаривали, что им там стало скучно без женщин. Отто считал такое возможным.

Где-то в году одна тысяча девятьсот десятом, уже после краха Сойнтулы и неудачи второй попытки Курикки, в Британской Колумбии забастовали финские шахтеры крупнейшей угольной компании, требуя улучшения условий труда и обеспечения безопасности в шахтах, ибо происходило много несчастий из-за обвалов в коридорах шахт и взрывов газа. Финны начали забастовку после того, как господа из угольной компании не пожелали и разговаривать с ними, чтобы обсудить их пожелания. К Забастовке присоединились все работавшие под землей люди других национальностей. Однако никаких переговоров не добились, поскольку в компании хозяйничал губернатор Британской Колумбии, который тут же вызвал войска, и войска открыли огонь по бастующим, погибло много мужчин. Семьи всех шахтеров выгнали из квартир, принадлежавших угольной компании, а других квартир там и не было, и всех мужчин и парней старше пятнадцати лет занесли в черные списки, и списки эти передали другим угольным компаниям. Финны — зачинщики забастовки никогда больше не получили работы на шахтах в этой провинции. Пришлось уехать. Многие тогда перебрались в Соединенные Штаты, поскольку границы еще были открыты для переселенцев, или в восточные провинции Канады, некоторые изменили фамилии и имена и искали работу под новыми именами. Переговоры, которые компания вела языком оружия, заставили финнов понять, каковы истинные права эмигрантов, приехавших в начале века.

Мы въехали в Ричмонд. Отто вел машину через мост над большой рекой. Я видел, что река текла слева направо, а на ней мужчины рыбачили с моторной лодки, по другую сторону реки — пригород, небоскребы, высоту которых я ощутил лишь за мостом, когда увидел рядом с небоскребами старые дома, давшие возможность сравнить высоту построек. Перед мостом нам опять пришлось заплатить пошлину за проезд, Отто записал расход в календарь. Мы ехали через город не останавливаясь, на северную окраину, к хорошо известному Отто ресторану, облюбованному водителями автопоездов. Перед рестораном Отто поставил машину на тормоза, и мы вылезли из кабины. На дворе было тепло и красиво, с дороги, совсем близко, слышалось ворчание моторов. Был час дня, Отто считал это время подходящим для обеда. Мы вошли в ресторан. Едва успели сесть за столик, подошел официант и рассказал, какие из блюд повара сегодня рекомендуют особенно. Мы заказали бифштексы. Я сходил в туалет, умылся; настроение было унылое, потому что пришлось спать не раздеваясь в кабине движущегося автопоезда, — за всю дорогу не было раньше возможности помыться, да и вообще не выспался. На все это я пожаловался Отто, когда вернулся за столик. Отто уверял, что на обратном пути я буду уже привычен к таким мелким жизненным трудностям.

6

Нам подали заказанный нами обед, и мы принялись за еду. В этом ресторане подходил официант и даже метр, чтобы спросить, довольны ли мы едой и все ли нам нравится. Мы в свою очередь заверяли, что все прекрасно, и уминали бифштексы, а Отто выпил пива, которое, как он считал, успеет раствориться в крови к тому времени, когда опять настанет его черед вести машину. Я на пиво не отважился. Пил воду, беспокоило, как поведу большую машину среди движения по скоростной магистрали, да еще не имея требуемого для вождения автопоезда разрешения.

Поевши, я позвонил во Флориду, но Кайсу не ответила. Я подумал, что она уехала в город или убивает время в компании Тапани. Позвонил к Тапани, он взял трубку, но сразу отдал ее Тимо, который тут же начал расспрашивать, как идет наше путешествие, как ведет себя машина, не разморозились ли омары и куда мы направляемся. Я сказал, что мы перевариваем обед в городе Ричмонде, штат Вирджиния, Тимо пошел взглянуть на карту, вернулся к телефону и сказал, что в график мы укладываемся. Пришлось опустить в автомат еще монеты. Я спросил про Кайсу и велел Тимо говорить только об этом. Тимо в ответ пообещал позвонить в Монреаль и сказать на бойне, что мы прибудем за мясом вовремя. Я потребовал, чтобы он сказал, как там Кайсу. Он ответил, что, по слухам, Кайсу вместе с моим братом и его женой улетела в Финляндию, Тайсто отвез их на аэродром. Она, мол, еще вчера купила билет на самолет, когда ездила с невесткой в город. Тимо утверждал, что я дал Кайсу слишком много денег, о выписанном мною чеке знал в Оушен Грине уже каждый финн, и никто не понимал, какого лешего я сунул Кайсу такую кучу денег. Я сказал, что у меня кончились четвертьдолларовые монетки, и повесил трубку.

Вернувшись за стол, я все рассказал Отто. Он не верил, что Кайсу когда-нибудь вернется во Флориду. Согласно его жизненному опыту, так уезжают от мужа навсегда, окончательно. Он рассчитал, что Кайсу пролетала над нами в первой половине дня, когда мы пересекали Северную Каролину и я спал сном праведника. Я сказал, что мое бодрствование в тот момент ничего бы не изменило. Отто пообещал дать мне во Флориде адрес юриста; если теперь сразу же не взять хорошего адвоката, Кайсу при разводе заберет себе все мое имущество для еще не родившегося ребенка, поскольку законы в мире таковы, что суд никогда не принимает сторону мужчины, хотя он и не виноват в разрыве.

Я сказал, что позвоню Кайсу завтра, когда она уже будет на месте, дома, в Финляндии. Отто был уверен, что Кайсу не согласится говорить со мной по телефону; соответственно жизненному опыту Отто, женщины даже через две недели после бегства еще столь истеричны, что о разумном разговоре с ними не может быть и речи.

Мы заплатили за съеденное и выпитое в кассу ресторана, находившуюся в дверях, и вышли наружу.

Повел машину я, Отто объяснял, как выехать на девяносто пятое шоссе, по которому опять направились на север. Отто принялся разглагольствовать о разных вещах, но я был не в настроении разговаривать. Через два часа мы были уже в Вашингтоне, столице США, и объехали город по девяносто шестому шоссе. На станции обслуживания заправились горючим, Отто заплатил и занес сумму в календарь. Он вел строгий учет расходов, связанных с выполнением работы. Я спросил, разве Тимо не дал ему денег на горючее и другие дорожные расходы. Отто сказал, что они договорились рассчитаться, когда мы вернемся во Флориду. Я считал, что Отто плохо знает Тимо и его компанию. Объезжая Вашингтон, Отто выкрикивал приветствия президенту Рейгану и Сенату и велел им держать курс на оживление экономики, поменьше гладить по головке лентяев и заботиться о том, чтобы русские ни в какой стороне земного шара не смогли отнять у народов их свободы, и чтобы русские держались подальше от Америки, захватить которую, Отто знал, они сильно охочи. Отто подозревал, что вашингтонские господа не знают русских достаточно хорошо, зато он за десятки лет наслышан от отца об истинных устремлениях русских и об их характере. Вступать с ним в спор о русских было бессмысленно.

Я вел машину и думал, неужто это невестка подбила Кайсу лететь с ними, мне не верилось, что брательник мог уговаривать Кайсу уехать, хотя он частенько и пытался вмешиваться в наши семейные дела со своими добрыми советами и рекомендовал мне держать — и вообще, и имея в виду всяких чиновников — бухгалтерию ковроткацкой фабрики в строгом порядке, но расчеты с продавцами, состоявшими у меня на службе, и с коммивояжерами, действующими на свой страх и риск, оказались в конце концов мне не по силам: было так много пущенного в продажу и неучтенного товара, что стало невозможно высчитать точно налог с оборота и отчисления на социальное обеспечение продавцов, на выплату пенсий и страхования от несчастных случаев на производстве, к тому же все время кто-то поступал на работу, кто-то увольнялся, счета за сырье задерживались, появлялись новые законы о положении самостоятельных продавцов, и уследить за всем этим я уже не мог, а нанять больше людей в контору тоже не мог — доходы были слишком малы. Уплата налогов надолго задержалась, и возникла путаница, а когда начали поступать счета от налогового ведомства, денег на уплату по ним больше не было. Это я объяснял брательнику еще в Финляндии, но он не мог взять в толк, как же все смогло обрушиться в единый миг, хотя сначала я сумел сделать ковроткацкую фабрику рентабельной и доходной. Я сказал, что под банковскими документами, свидетельствующими о худом положении дел, подписей родственников не было, но не упомянул, что они и не согласились поставить свои подписи под такими бумагами. Хотя брат был инженером и считал себя знатоком промышленности, он не понимал. очевидной вещи: дела ковроткацкой фабрики именно потому и шли хорошо, что деньги, полученные от государства и страховых компаний, находились у меня все время в обороте без выплаты по ним процентов, большая часть обязательных взносов не была сделана, а когда начали поступать счета по налогам, не уплаченным за столько-то лет, в кассе ковроткацкой фабрики попросту не было столько денег. Суммы успели сделаться слишком большими. Правда, у меня в кассе были деньги, да и в банках на счетах, так что можно было бы почти полностью собрать сумму, которую клянчили эти попрошайки, но мне уж больно не хотелось платить им. Я уже сжился с мыслью, что эти заработанные собственным трудом деньги принадлежат мне, и никому больше. Наверное, я был прав, но...

Отто заметил, что собеседник из меня сейчас никакой, и снова стал искать радиостанцию, передающую мелодичные западные песни, нашел, слушал эти песни и даже подпевал. Так и ехали. Автопоезда следовали в объезд Балтимора по окружной дороге, потому что девяносто пятое шоссе ныряло в туннель под дном моря и большие автопоезда там не проходили. Я вел машину согласно указаниям Отто, а он расплачивался за проезд по дорогам. После Балтимора Отто принялся уговаривать меня не огорчаться, что жена уехала: всегда где-то наверняка уже ждет другая, лучшая, такая, которая не покинет, даже если жизнь нагромоздит неприятности. Отто считал, что женщина достойна быть женой, лишь если она способна понимать, помогать, сочувствовать, любить. И еще Отто сказал, что в поездке никогда не стоит горевать, поскольку это портит впечатление. Мы были свободными мужчинами, оба, Одинокий Всадник и Тонто, и под нами наш верный конь Серебро, который пронесет нас над пропастями, пересечет широкие реки и преодолеет самые высокие горы. Я спросил, кто я — Тонто или Одинокий Всадник? Отто сказал, что я Тонто, поскольку еду в качестве помощника. Я вспомнил, что Тонто был наивным, но верным индейцем, и счел себя таким же. Отто сказал, что Тонто всегда был находчив и бесстрашен, но и верность — важное качество в такие трудные времена, когда хитрые щупальца СПИДа подстерегают парочки парней на тропах Северо-Американских Соединенных Штатов. Я рассмеялся. По мнению Отто, смех был добрым признаком и свидетельствовал о возвращении жизненных сил.

После Балтимора опять начало смеркаться и вскоре сделалось совсем темно. Движение тут было сильное. Я держал скорость в пятьдесят пять миль, остальные машины обгоняли нас. Отто сказал, что будем ехать, пока не доедем до Филадельфии, а там поищем мотель, где сможем переночевать. Я попросил, чтобы он пересел за руль, сказал, что помню, читал: Филадельфия — большой город, в котором деревенскому парню легко заблудиться.

Мы въехали в штат Делавэр, и Отто вспомнил тех мужчин, которые прибыли сюда из Швеции в одна тысяча шестисотых годах и основали большую колонию переселенцев в устье реки Делавэр. Там, естественно, было много финнов, поскольку большинство приехавших были савосцами, выжигавшими в Швеции в уезде Даларна леса под пашню и вынужденными уехать оттуда. Эти савосцы-эмигранты основали тут деревню, где говорили по-фински, о чем все еще напоминало сохранившееся тут название притока реки Делавэр: Муллика-ривер, но почему приток получил именно такое название, этого Отто не знал. Он рассказал также, что когда Соединенные Штаты объявили о своей независимости, решающий голос подал за отделение от Англии представитель штата Пенсильвания, финн, Джон Мортон, изначальная фамилия которого была Муртонен, и еще Отто рассказал, что первым президентом Соединенных Штатов был избран Джон Хансон, чьи предки прибыли из Швеции в 1655 году на судне «Меркуриус», но о которых было известно, что они были именно из числа тех, заманенных в Швецию савосцев, выжигавших там участки под пашню. Отто считал, что Соединенные Штаты никогда не стали бы независимым государством, и никогда бы их конституция не была бы написана столь прекрасным образом, и никогда бы страной не управляли так хорошо, если бы финны не помогли Америке. Он разглагольствовал так, словно моя жена не сбежала в Финляндию. Я остановил машину на площадке для отдыха у границы штата Пенсильвания и попросил Отто сесть за руль.

Отто повел машину, проехали через город. Лишь в другом конце города мы увидели мотель, во дворе которого стояло много автопоездов. Отто зарулил во двор этого мотеля. Получили комнату и отнесли туда свои вещи. Я сказал, что теперь приму душ, но Отто воспротивился. Он сказал, что мы пойдем в город, в сауну, велел мне оставить бумажник, чековую книжку, кредитную карточку и паспорт в отделении гостиничного сейфа, а на карманные расходы запастись сотней долларов. Он обещал, что я вернусь в мотель хорошо надраенным и буду отлично спать ночью.

7

Я сунул в карман десятидолларовые купюры и одну пятидесятидолларовую, а из сумки достал чистое белье. Спросил у Отто, надо ли брать свое полотенце, или его дадут в сауне. Отто уверял, что уж в той сауне, куда мы идем, я мокрым не останусь. Мы сходили в администрацию мотеля и получили для наших денег и ценных вещей шкафчик-сейф в камере храпения, внеся залог, который нам обещали вернуть, когда сдадим ключ обратно. Мы подписали соглашение, которым обязались уплатить сто долларов в случае утери ключа.

В баре мотеля мы взяли себе пива, сидели у стойки и смотрели на официантов, бегом разносивших заказы, и на юбки официанток, раскрывавшиеся с боков до самой талии. То, что видно в разрез юбки, считал Отто, не только вызывает грешные мысли даже у стариков, но и ввергает в самый грех, а согрешить, как он считал, и мне не помешает, поскольку я стал холостяком, которому не требуется думать о семье и о том, как ее обеспечить.

Бармен спросил, на каком языке мы разговариваем. И Отто принялся болтать с ним. Пока мы пили вторую бутылку пива, они говорили о хозяйственном положении Штатов, цене доллара в мире, процентных ставках, сопротивлении русских тем американским предложениям, которыми хотели обеспечить мир во всем мире, оба расхваливали внешнюю политику, проводимую твердо и уверенно президентом Рейганом, не терпящим больше оскорбления американцев нигде в мире. Я не участвовал в их разговоре.

Я смотрел на сидящих в баре водителей автопоездов и коммивояжеров, коротавших тут вечер. В дальней части бара за столиком на двоих сидели двое мужчин, показавшихся мне знакомыми, и когда я пригляделся к ним повнимательнее, вспомнил, что видел их в ночном баре в Джексонвилле, где в первый вечер мы подкреплялись гамбургерами. Я сказал про них Отто, но он утверждал, что не помнит этих мужчин. Он считал, что я обознался, но признал, что никогда не запоминает людей, которые мимоходом говорят ему что-то для него неинтересное. Я был уверен, что мужчины были те же самые. По мнению Отто, Америка — свободная страна и люди тут могут передвигаться, где им вздумается. Эта страна была завоевана для цивилизации, и свободные мужчины были всегда готовы пуститься в путь, оставляя покой домашнего очага и устремляясь навстречу неизведанным землям и приключениям, чтобы добывать богатство.

Отто осушил стакан с пивом до дна, сказал бармену, что мы направляемся в город позаботиться о своей чистоте. Бармен пожелал нам провести вечер с пользой, взял деньги за пиво, и мы пошли.

Портье мотеля вызвал нам по телефону такси, мы вышли подышать в ожидании машины. Вечер был кромешно темным, теплым, огни города отсвечивали в небе так, что звезд не было видно. Отто и не хотел смотреть на них. Когда такси пришло, он уселся на переднее сиденье, я на заднее. Всю дорогу до города Отто трепался с таксистом. Я не прислушивался к их трепу, смотрел на пустые улицы пригорода, освещенные брандмауэры заводов и складов, пыльные площадки для стоянки машин и улицы-бульвары, над которыми изгибались аркой кроны деревьев. Я подсчитал, что в Финляндии сейчас уже семь утра, Кайсу летит еще где-то над Швецией, раздумывал, хорошее ли настроение у нее теперь.

Такси остановилось, и Отто расплатился. Мы вышли из машины на боковой улочке, где было безлюдно. Таксист велел нам оставаться на этой освещенной улице, поскольку в переулке можно получить стилет в ребра. Отто подошел к двери, перед которой и остановилась машина. Я смотрел на дверь и на окна, закрытые толстыми гардинами, так что не было видно, есть ли за ними свет. Отто позвонил в дверь, в ней открылось окошечко. Оттуда на нас уставился мужчина, была видна часть его лба и начинающаяся плешь. Отто сказал, что мы пришли мыться, мужчина открыл дверь и впустил нас.

Мы вошли в сумеречную переднюю. Швейцар закрыл дверь, спросил, что у меня в полиэтиленовой сумке. Я сказал, что там смена белья. Он спросил резко, что я собираюсь с ним делать. Я сказал, что всегда меняю белье на чистое после сауны. Швейцар хотел заглянуть в сумку, я раскрыл ее и показал ему. Он сунул руку и пощупал белье. Я спросил у Отто: точно ли, что он привел меня в сауну, для сауны это место вроде бы слишком сильно охраняется. Швейцар спросил, на каком языке мы говорим. Я сказал, что на финском. После этого он уже ничего не спрашивал, указал на дверь в торце прихожей, и мы вошли через эту дверь в следующее помещение. Швейцар остался в передней.

Помещение было большим и обставлено на манер бара, и там сидели только женщины. Я сказал, что в сауне, похоже, сегодня женский день, и это рассмешило Отто. От стойки бара пришла девушка и отвела нас за стол, усадила и спросила, чего бы мы хотели выпить. Мы заказали пива, его сразу же принесли две девушки. Я спросил у Отто, зачем он привел меня в бордель. Отто ответил, что бордели запрещены законами этого штата, но мы можем выбрать себе банщиц из числа этих девушек, чтобы потерли нам спину.

Я пил пиво, девушки, принесшие его, подсели к нашему столику и спросили, говорим ли мы по-английски. Мы заговорили. Девушки утверждали, что мы останемся ими весьма довольны, если только дадим им возможность показать, на что они способны. Я сказал, что нам надо подумать. Девушки спросили, могли бы они распить с нами бутылку шампанского и помочь нам думать. Отто велел им присоединиться к другим женщинам — мы хотели принять решение свободно. Девушки не хотели уходить. Отто заговорил по-фински. Послушав какое-то время наш разговор на этом языке, девушки встали, пошли к стойке бара и сели на высокие табуретки.

Выпив пиво, я заказал виски, которое опять принесли быстро; это была уже третья девушка. Отто спросил, хорошо ли она умеет мыть мужчинам спину, девушка похвалилась профессиональным умением. Отто пригласил ее сесть к нам за столик. И вскоре они ушли париться. Отто велел и мне выбрать себе мойщицу, пока швейцар не пришел с поучениями. Проходя мимо стойки бара, Отто послал оттуда девушку к моему столу.

Отто тоже поднялся. Барменша подошла попрощаться с нами, пожала нам руку у двери. Швейцар вызвал такси. В мотель мы вернулись уже под утро. Пошли к себе в номер. Хотя Отто утверждал, что после сауны, чистенький, я буду спать хорошо, мне не спалось. Я долго слушал храп Отто и размышлял.

8

Утром самочувствие было не лучшее. Я лежал в постели, посматривал на часы и обдумывал, можно ли уже попытаться дозвониться до Кайсу, сколько ей нужно времени, чтобы добраться из Хельсинки в Похьянмаа и куда она там направится.

Отто спал.

Я поднялся и оделся. Отто проснулся, когда я походил по комнате и отодвинул градины на окне, чтобы посмотреть, какая погода. За завтраком Отто принялся утешать меня рассуждениями, что вчерашний мой грех был не так уж велик по сравнению с теми, какие совершило и совершает все остальное человечество; разве маленький визит к шлюхам идет в сравнение с убийствами и пытками, развитием оружия массового уничтожения и истреблением целых народов? Я утверждал, что нельзя зло оправдывать злом.

Пока завтракали, я попытался посмотреть, тут ли еще те мужчины, которых вечером видел в баре, но их больше не было видно. Мы забрали свои вещи из номера и заплатили за него, получили обратно задаток, внесенный в залог за сейф, взяли оттуда свои документы и деньги и пошли к машине. Охладительные установки автопоезда, похоже, работали нормально, и груз вроде бы был на месте.

Я попросил Отто вести, сам занял сиденье помощника. Отто тронулся в путь, вспоминая, как вчера въезжал в мотель, нашел шоссе номер девять и погнал по нему на север. Часы показывали девять, радиостанция, передающая западные песни, нашлась, и мы ехали в свое удовольствие на бодрой скорости по четырехрядному шоссе. Отто подпевал и время от времени начинал доказывать мне, что стук совести будет понемногу стихать, а дня через три и вовсе не станет слышен. Я рассчитал по карте, что к вечеру мы будем в городе Сиракьюс, и подумал, что оттуда смогу позвонить в Финляндию. Отто полагал, что с самого начала было ошибкой брать беременную жену с собой в Америку, где жизнь ломает привычные стереотипы. Я сказал, что женился, рассчитывая прожить в этом браке до глубокой старости. Отто не верил, чтобы здесь кто-то смог продержаться в одном браке всю жизнь, американский образ жизни основан на постоянных переменах и поисках нового счастья, и время от времени здесь неизбежно приходится искать себе новую жену. Моим словам, что я человек другого склада, Отто не поверил, сказал, что вчера в бане внимательно следил за мной, когда я лежал на банщице. Я попросил, чтобы он никогда больше не напоминал мне о том, что происходило вчера. Пусть он говорит о чем угодно, хотя бы о своем отце и его приключениях в России, или даже об охоте на аллигаторов.

Отто все же стал рассказывать не об этом, а о своем дяде, который жил в населенной финнами местности на севере Мичигана, в Купарисаари, и тоже активно участвовал в движении трудящихся, будучи шахтером. Этот дядя в конце тридцатых годов отправился в Испанию, где республиканская армия сражалась против фашистов Франко, и приехал оттуда на кооперативную ферму залечивать раны. Он выбрался из Испании, когда республика пала. У него в верхней части тела было три дырки, простреленных из винтовки, и он охотно показывал эти раны Отто и рассказывал о сражениях, в которых участвовал в Испании вместе с другими финскими коммунистами, о каменистом, пыльном склоне горы в Каталонии, где он лежал за пулеметом, о франкистских цепях, поднимавшихся из окопов под его огонь, и о немецких и итальянских истребителях, которые поливали из своих пулеметов окопы республиканцев. В армии республиканцев сражалось больше сотни финнов, и многие из них приехали с Американского континента; они верили в социализм и были готовы отдать жизнь за свои убеждения, и большинство их них отдало ее там, на земле Испании. Я сказал, что и в армии Франко были финны, читал о них в какой-то книге дома. Отто рассказывал, что дяде пришлось по вкусу воевать, и когда японцы напали на флот Соединенных Штатов в Перл-Харборе, его призвали под ружье защищать американскую демократию и он снова попал в действующую армию. К тому времени дядя уже был готов к великим делам — раны зажили, давление стало нормальным. Дядя отправился в армию и больше уже не вернулся, он пал при завоевании какого-то безымянного острова на Тихом океане. Я предположил — Иводзимо, но Отто сказал, что его дядя не имел чести пасть в столь известном сражении вместе с истинными героями, он просто испустил дух на каком-то острове, который даже и названия не имел, только номер, и все. Финнов, ветеранов интернациональных бригад, много приезжало в Джорджию после войны просить денег в долг, и они рассказывали, каким героем был дядя Отто в Испании: он никогда не оставлял товарищей в беде, пел «Интернационал» даже в самые трудные моменты и мочился на пулемет, чтобы остудить его, когда тот слишком раскалялся. Они считали, что дядя Отто один заслужил все те ордена и медали, которые испанцы навешивали на грудь русских генералов и полковников после каждого сражения. Поскольку эти ветераны все же постоянно занимали деньги, их воспоминаниям не особенно-то верили. В пятидесятых годах, во время запойного своего рейса, Отто встретил в Миннеаполисе финна, командира взвода той пулеметной роты, в которой воевал дядя, но Отто пришлось долго описывать своего дядю, прежде чем тот бывший командир вспомнил его; он считал дядю Отто мужчиной в мужской должности, как и других. Этот финн из-за поездки в Испанию вынужден был в сороковых годах претерпеть трудности и больше не хотел вспоминать о героических подвигах; этому лишенному пенсии инвалиду, правая рука которого по локоть осталась в Андалузии, приходилось добывать средства на жизнь для себя и всей своей семьи одной левой. Однако же он благодарил судьбу, считал, что ему еще повезло: раненный в Испании, он больше не годился для той великой бойни, на которую американских мужчин погнали в сорок втором году, в том числе и живших здесь финнов, поскольку в этой войне пехотинцы были расхожим товаром, леса белых крестов растут теперь на их могилах на кладбищах всего мира.

Я спал ночью так плохо, что забрался теперь на постель позади Отто. Попросил его разбудить меня во второй половине дня, под вечер, если усну, чтобы я смог позвонить домой. Отто пообещал разбудить, когда сделает остановку на обед. Я лежал, но уснуть не мог. Отто напевал. Он объяснил свою любовь к западным песням тем, что слышит лишь звучащее на средних волнах, ибо его слух повредился на заводе, и в шахтах, и от рычания мотора автопоездов. Западные же песни передают именно на средних волнах. А еще — в них ощущалось романтическое отношение к жизни.

Я провел пальцем черту по пыльному потолку кабины. Сказал Отто, что сяду за баранку, как только он этого пожелает, но Отто вел пока с удовольствием, затем вдруг принялся браниться и высунулся посмотреть, что там впереди. Отто на большой скорости свернул с дороги на платформу станции взвешивания. Он сказал, что не заметил никакого указателя у дороги. На станции взвешивания была очередь из автопоездов, шедших в обоих направлениях, и пришлось прождать целый час, пока не наступил наш черед. В ожидании мы ходили между стоявших машин и разговаривали с другими водителями о станциях взвешивания, находившихся впереди и позади нас, и о полицейских патрулях, которых видели водители, ехавшие с севера. Отто взял из ящичка для перчаток дорожный атлас и стал изучать, сколько еще пунктов взвешивания поджидает нас по пути и как нам их объехать. Он грозился, что не станет больше терять время в очередях.

9

Наш рейс продолжался, Отто вел, а мне велел лезть на постель, спать дальше. Я сказал, что заснуть не могу. Отто посочувствовал, мол, совесть — неудобная подушка, трясясь на ней, нечего и пытаться заснуть. Он утешал меня, рассказывая, как эти сотрясения совести — воспоминания о дурных поступках — переходят из души в организм, оставляя там, согласно закону страха, следы навечно, и влияют также на перевоплощение организма в будущем. Так после смерти мне пришлось бы заново пережить случившееся в том месте, которое католическая церковь называет чистилищем, а лютеранская — адом, и там мне представится возможность повторно пережить все и мучиться этим, но в той же мере, в какой я погрешил против других людей и предназначения мира. Я попросил его прекратить перемалывать все это, смесь виски с пивом нарушила мою способность понимать и рассуждать здраво.

Отто вел машину на хорошей скорости, отличная четырехрядная дорога была платной, она кончалась возле города Скрантон, где опять пришлось платить дорожную пошлину. Мы поехали по двадцать первому шоссе; я рассчитал по карте, что в Монреаль мы приедем ночью. Отто сказал, что мясо будет готово к погрузке лишь утром, но полагал, что убить одну ночь в Монреале не будет для нас проблемой, поскольку это город французский и предоставляет соответствующие развлечения. Я послал его подальше с его развлечениями, сказал, что переночую в машине, но лучше — в гостинице, если Отто такую найдет.

Он был уверен, что в столь большом городе, как Монреаль, найдется и гостиница.

Мы промчались через весь штат Пенсильвания в штат Нью-Йорк и к вечеру были уже возле города Сиракьюс. Съехав со скоростной магистрали вниз, в центр города, Отто стал кружить по улицам. Это был пыльный и грязный город, в центре большие каменные дома, пустые, с разбитыми окнами, повсюду следы запустения. На окраине города дымили большие металлические заводы, где, как знал Отто, дела теперь шли плохо, поэтому тут было много безработных, очередей за супом и работников социального обеспечения, которые пытались удерживать людей подальше от наркотиков. Я спросил, насколько хорошо Отто знает этот город. Он сказал, что лишь проезжал через него несколько раз; город негритянский, передвигаться по нему белому человеку было небезопасно. Вдруг мы оказались в районе, где были одни только чернокожие, они бездельничали средь бела дня, стояли группами на углах улиц и в порталах подъездов. Когда мы вынужденно остановились у светофора, к нам подъехала старая американская «телега», полная молодых негров. Отто велел мне запереть дверцу изнутри, сам он запер дверцу со стороны водителя и закрыл окошко. Достав из-под сиденья водителя резиновую дубинку, он дал ее мне и приказал безжалостно бить ею любого черного, который попытается вскочить на подножку нашей машины, конечно, кроме полицейских. Однако атаковать нас никто не стал, и ни одного полицейского я не видел. По тону Отто было ясно, что он действительно боится, я держал дубинку в руке и обдумывал, как действовать ею в кабине, чтобы удар получился сильным.

Когда выехали из негритянского района, я попросил Отто остановиться где-нибудь, откуда я мог бы позвонить, но он не хотел ни на минуту оставаться в городе, устремился на скоростную магистраль и погнал на север. Проехав десяток миль, мы увидели указатель к мотелю «Холидей-Инн», и Отто счел, что можно заехать во двор этого мотеля, принадлежащего знаменитой сети гостиниц, и оставить машину на время, пока поедим. Площадка, отведенная под стоянку, была заполнена. Отто оставил автопоезд посреди двора, заняв место по крайней мере пяти легковых машин.

Мы заперли дверцы кабины, Отто проверил заднюю дверь прицепа, не взломали ли ее на остановке у светофора в городе, послушал, как работает холодильная установка, и решил, что все в порядке. Мы пошли в мотель. Лишь у двери мотеля до меня дошло, что все еще держу резиновую дубинку в руке, мы вернулись к машине, и я оставил дубинку там. Даже Отто не верил, что она понадобится мне в зале ресторана.

У портье мы спросили, где тут можно поесть, и нам объяснили, как пройти в зал. Это было большое помещение, левую половину которого занимал бар, в правой половине стояли столы. Мы направились к ним. Официант принес нам меню, сказал, что можно получить еще комплексный обед, и показал тележку с салатами посреди зала. Мы решили пообедать, Отто спросил, поведу ли я машину вечером, и в ответ на мое обещание заказал себе пива. Мы посмотрели меню и заказали горячую еду. Я решил после обеда позвонить в Финляндию, по мнению Отто, мы могли позволить себе что угодно, времени у нас теперь было полно, поскольку нагрузить нас в Монреале мясом могли лишь утром. Мне хотелось употребить эту ночь на то, чтобы выспаться, и я сказал об этом Отто. Мы взяли салаты с тележки и ели их в ожидании горячих блюд. Отто взял себе еще пару банок пива. Поев, мы пошли к портье и поинтересовались, как позвонить в Финляндию. Портье спросил, в каком штате находится Финляндия, и нам пришлось объяснить, что Финляндия — независимое государство в Северной Европе и что оттуда родом все знаменитые хоккеисты, которых сейчас считают лучшими игроками этой части света. Портье велел назвать хотя бы одного. Мы в один голос назвали Ярри Курри. Портье хорошо знал его и сразу же рассказал нам, сколько очков набрал Курри в НХЛ.

Портье дал нам ключ от свободной комнаты, сказал, что и мне будет так спокойнее говорить, и ему легче выписать счет за разговор из номера. Он пообещал, что не поставит в счет пользование номером, если мы не будем ложиться на постели под одеяла и не тронем полотенца в ванной. Я пообещал к ним не прикасаться, получил ключ и, пока шел в номер, высчитал, что в Финляндии уже десять часов вечера. Отто остался в вестибюле читать газеты.

10

Я вошел в номер и закрыл за собой дверь. Аппарат стоял на столике между кроватями, я нашел в бумажнике номер телефона и принялся звонить. Ответил Раймо. Он ничего не слыхал ни о Кайсу, ни о ее возвращении в Финляндию и сперва не поверил мне, думая, что Тимо и Тапани хотели меня разыграть. Я не стал долго разглагольствовать, сказал, что везу груз в Канаду и вернусь в Лейк-Уэрт через несколько дней. Раймо обещал позвонить, если что-нибудь услышит о Кайсу. Я спросил, по какому это номеру он собирается позвонить. На это он не нашел что ответить.

Я попросил у него номер телефона брательника в Вааса, Раймо долго искал его и, наконец, продиктовал. У меня не было ручки, и я чиркнул спичкой, дал ей немного погореть и стал записывать номер образовавшимся угольком. Пришлось зажечь несколько спичек.

Раймо велел мне звонить, сказал, что послал в Лейк-Уэрт письмо, которое, может быть, уже ждет моего возвращения. Я испугался и спросил, о чем это он успел написать, но он успокоил меня, мол, в письме его идеи развития ковроткацкой фабрики. Я сказал, что это теперь полностью его дело. Он велел бросить письмо в корзину для мусора, если я не найду в нем ничего разумного. Мы попрощались, я попросил передать приветы родственникам. Особенно матери.

Я позвонил в Вааса. Трубку взял брательник, сказал, что Кайсу у них и пробудет еще несколько дней. Я спросил, зачем он в мое отсутствие позволил Кайсу улететь в Финляндию. Он стал уверять, будто предупредил женщин, что отъезд Кайсу к добру не приведет, но не мог же он силой воспрепятствовать Кайсу покинуть Лейк-Уэрт, не бить же беременную женщину. Я попросил позвать Кайсу к телефону, брательник сказал, что женщины в сауне, но пошел звать. Я настроился на ожидание.

Кайсу пришла к телефону почти сразу же и, тяжело дыша, весело прокричала приветствия из Финляндии и из Похьянмаа. Я спросил, зачем она сбежала из дому, не было ли у нее мысли покинуть меня навсегда и не придется ли мне в следующий раз вести с нею переговоры через адвоката. Кайсу рассмеялась, сказала, что отправилась немного поразвлечься, надоело ей сидеть одной в Лейк-Уэрте. Я сказал, что ее развлечения становятся все дороже, один только полет в Финляндию стоит тысяч пять марок, а кроме того — еще расходы на жизнь. Кайсу сказала, что столь долгие разговоры по телефону тоже стоят дорого, я мог бы сэкономить на них, если уж начал экономить. Я пообещал так и сделать, если Кайсу этого хочет. Она сказала, что раскладывание пасьянса известно как дешевое времяпрепровождение. Я заметил, что игрой в карты я еще смогу заняться. Кайсу спросила, не будет ли это игрой на раздевание. Я считал такое возможным для мужчины, жена которого сбежала в другую часть света.

Кайсу стала утешать меня, она, мол, намерена вернуться сразу же, как только родит и они оба с ребенком будут в состоянии отправиться в путешествие за океан. Она велела мне не грустить, не изменять ей, не пить слишком много, тогда все будет снова хорошо, просила, чтобы я почаще звонил ей с дороги и из Лейк-Уэрта, когда снова спущусь во Флориду. Кайсу сказала, что побудет несколько дней в Вааса и затем поедет домой, где Раймо наверняка приютит ее. Она напомнила, что не первый раз в истории нашего рода супругам приходится жить по разные стороны Атлантики. Я сказал, что подобная семейная жизнь не очень-то удалась ни отцу, ни деду.

Я попрощался, обещал звонить, и Кайсу еще попросила меня звонить почаще. Я положил трубку и сел на край кровати.

Взял бумажку, на которой намарал номер телефона брательника, и, держа ее в руке, пошел к портье. Он дал мне ручку, я переписал номер на листок и положил его в бумажник. Отто спросил, согласилась ли Кайсу разговаривать со мной. Я сказал, что Кайсу в Вааса. Заплатил за разговор. Отто не знал, где находится Вааса, и я объяснил ему, пока шли через двор к машине. Рассказал, что услыхал от Кайсу и что от брательника. Отто не верил, что она когда-нибудь вернется.

Мы сели в машину, я вел. Отто рассказывал, что долгие разлуки никогда не укрепляли браки эмигрантов, он как раз перед нашей поездкой читал что-то про вимпелисца[61], который приехал в Америку, чтобы заработать денег и расплатиться с долгом за дом; он трудился три года и экономил, жил в дешевых домах для холостяков, питался лишь хлебом да лярдом и каждый добытый тут доллар отсылал жене в Финляндию, там жена должна была этими деньгами гасить кредит, полученный на покупку дома. Через три года жена написала в Америку, что родила ребенка от работавшего у них батрака, а деньги пошли на другие расходы, вместо погашения кредита. Муж запил, стал жить в гостиницах и есть каждый день антрекоты. Я сказал на это, что в Финляндии уже давно никто не держит батраков, времена другие и налоговая система такова, что даже доходов крупного хозяйства не хватает, чтобы выплачивать и налоги, и взносы на социальное обеспечение, и на страховку на случай безработицы, и еще на все другие выплаты, которые государство требует от работодателя, так что история, о которой читал Отто, могла случиться лишь в начале века. Отто признал, что книга была старая, он взял ее почитать в Лантане' в финском турист-холле. Все же он утверждал, что такое могло случиться еще и теперь, только жена изменила бы сейчас не с батраком, а с мужиком другой профессии. Я сказал, что, по крайней мере пока, Кайсу даже со зла на меня не смогла бы сделать ребенка с чужим мужчиной, поскольку прежний заказ еще в машине и, как известно, сделан мною. С этим Отто спорить не решился.

Я вел машину, мы пересекали широкие холмистые просторы, почти безлесые. Через час свернули со скоростной магистрали в городок Уотертаун, ибо Отто хотел переехать границу севернее, возле городка Корнуолл. После Уотертауна дорога сменилась на обычное шоссе, тянувшееся через деревни и поселки. На равнинах среди полей были фермы и паслись стада, Отто прикидывал на глаз, сколько сотен голов могло в них быть. Из дворов выкатывались на шоссе тракторы, которым мне приходилось уступать дорогу. Невозможно было ехать даже по сорок миль в час, но Отто сказал, что скорости нам вполне достаточно. По другую сторону границы, в Канаде, снова начнется скоростная магистраль, по которой сможем гнать вовсю до самого Монреаля.

Отто хотел, чтобы в Массине, маленьком городке перед границей, мы сделали остановку: выпьем кофе, и он пересядет за руль. Я повел машину к станции обслуживания, где должно было находиться кафе. Отто заправил машину горючим, мы долго сидели в баре и потом еще сходили посмотреть, что продается в магазинчике позади бара. Отто неторопливо примерял кожаные ковбойские сапоги, широкополые техасские шляпы и бейсбольные шапки с длинными козырьками, но ничего не купил. Он сказал, что имеет смысл дать рассосаться самому большому скоплению машин, которое бывает на границе в послеобеденные часы; на пограничном пункте в Корнуолле нам и без очередей придется проторчать достаточно долго, поскольку там будут внимательно проверять наш груз и выяснять, зачем мы едем в Канаду. Я спросил, разве на маленьких пунктах пересечения границы не должно быть все гораздо проще и легче, чем возле больших городов, где собираются лучшие и рьяные таможенники. На это Отто ничего не ответил, он смотрел в зеркало, как сидит у него на голове техасская шляпа.

Он захотел еще выпить кофе, и я поглядывал, покуривая, как он его пьет.

11

Со станции обслуживания мы тронулись только после шести. Отто сел за руль полный решимости доехать до пограничного пункта, где мы скажем, что я еду лишь за компанию как помощник и не буду вести машину в Канаде. Так придется платить только за одно водительское разрешение: Отто следовало получить такое на пограничном пункте.

Мы свернули к реке Святого Лаврентия. Мост через нее был длинный и такой высокий, что под ним могли проходить большие суда. На северной, канадской стороне дымил деревообрабатывающий завод, и ветер нес оттуда запах сульфата целлюлозы. Отто открыл было окошко кабины, но я сказал, что при такой вони лучше держать их закрытыми. Отто поднял стекло, но запах остался в кабине. Я спросил, как насчет таможни, Отто ответил, что мимо нее нам на территорию Канады никак не прошмыгнуть. По мосту ехали долго, спускаясь на канадский берег, видели справа низкий город, за ним далеко — холмистые просторы, а под мостом быстро текущую голубую воду. Таможня находилась на канадской стороне за мостом, и туда, согласно указателям, следовало вести автопоезда. Подъехав, мы взяли свои документы, документы на машину и груз и пошли через двор в помещение таможни.

Нам дали анкеты, которые мы заполнили. Таможенники изучали накладные на груз, а меня направили в глубь комнаты — выяснять цель моего прибытия в страну. Иммиграционный чиновник в форменной одежде оказался стройным блондином с хорошо ухоженными рыжеватыми усиками. У стойки возле его стола я увидел пожилую супружескую пару, объяснявшуюся с чиновником по-французски. Я не понимал ни слова из того, о чем они говорили, чиновник по-английски приказал мне отойти от стола подальше. Я пошел к окну и увидел задний двор таможни, волкодавов в клетках, а за клетками густые прибрежные заросли.

Разобравшись с парой, говорившей по-французски, чиновник подозвал меня, взял мою анкету и внимательно прочел. Затем спросил, когда я собираюсь возвращаться в США. Я сказал, как было условлено, что завтра, если груз в Монреале будет готов. Он велел мне предъявить обратный билет, я указал на Отто, который стоял у двери, и сказал, что приехал с ним на автопоезде. Чиновник крикнул Отто, чтобы он подошел. Отто подтвердил, что мы везем омаров в Монреаль. Чиновник спросил, есть ли у меня лицензия на вождение автопоезда. Отто сказал, что ведет машину только он. Чиновник спросил, есть ли у меня деньги, и я ответил, что есть. Он захотел взглянуть на мой бумажник, и я показал его. Паспорт он изучал долго.

Отто с другим таможенником вышел во двор. Иммиграционный чиновник сказал, что мне придется пройти с ним, приподнял доску между стойкой и столом, и я проследовал за ним в заднюю комнату.

Там был еще один чиновник в униформе. Он велел мне раздеться, я спросил, какого черта. Ничего не объясняя, они сказали, что мне нечего делать в Канаде, если не согласен на осмотр. Я стал раздеваться. По мере того как я раздевался, второй чиновник внимательно обследовал все мои вещи, отворачивал швы и ощупал воротник. Когда я был совершенно голым, они приказали мне повернуться, поднять руки на голову. Я спросил, что их больше всего интересует в голом человеке. Они оставили мой вопрос без ответа. Чиновник, сидевший в задней комнате, достал из шкафа пакетик, разорвал его, вынул тонкие резиновые перчатки, надел одну на правую руку и велел мне опереться руками о стол, чтобы он смог проверить задний проход. Я послал его к черту. Чиновник, разговаривавший со мною первым, спросил, хочу ли я в Канаду или мне больше нравится ждать в таможне, пока машина съездит в Монреаль и вернется. Пришлось подчиниться. Чиновник, натянувший перчатку, подошел ко мне, сунул палец глубоко в задницу и пошевелил там. Я ничего уже не мог сказать. Он кончил свое исследование, и мне было велено одеваться. Пока я одевался, чиновник снял перчатку, кинул ее в черный мусорный мешок и долго мыл руки с мылом под краном над раковиной в углу комнаты.

Первый чиновник приказал мне идти с ним, когда я оделся. Вышли в переднее помещение, я искал глазами Отто, но его в помещении не оказалось. Я увидел, что Отто во дворе, он ходил с таможенником вокруг автопоезда, и таможенник сунул под машину длинную металлическую коробку.

Иммиграционный чиновник протянул мне паспорт, но когда я взял его за уголок, он выдернул паспорт обратно и спросил, собираюсь ли я выполнять какую-нибудь работу, находясь в Канаде. Я не понял, что он имел в виду, и он переспросил: будет ли у меня в Канаде работа. Я. сказал, что не позаботился о работе на один-то день пребывания в Канаде. Он спросил, есть ли у меня в Канаде родственники. Я ответил, что дедушка жил в Канаде. Чиновник заинтересовался этим, стал расспрашивать, где дедушка жил, и что делал, и как долго он находился в Канаде. Я сказал, что дед приехал в Канаду в двадцатых годах на строительство, но уже восемь лет, как покоится на кладбище в Коппер-Клифе. Чиновник держал паспорт, пристально смотрел на меня и затем спросил, неужели я думаю, что они задают вопросы ради развлечения и что им приятно копаться в задницах людей на границе. Я сказал, что никогда еще в жизни не бывал в Канаде, поэтому развлечения канадцев кажутся мне странными.

Он наконец отдал мне паспорт и велел убираться. Я был очень зол, не стал дожидаться повторного приказания, вышел и направился к машине. Таможенник как раз возвращал Отто документы. Отто спросил, как прошел мой въезд в страну. Я рассказал, как меня осматривали, выругался и заверил, что нипочем не нанялся бы Отто в помощники, если бы знал, что на пограничном пункте в этой стране человека обследуют вплоть до содержания прямой кишки. Отто перевел наш разговор таможеннику, которого моя злость рассмешила, и они посмеялись над обстоятельностью осмотра. Отто спросил, сколь детально иммиграционным чиновникам удается осматривать пересекающих границу женщин, таможенник улыбнулся и сказал, что, будучи джентльменом, не хотел бы отвечать на такой вопрос, к тому же служебный долг обязывает его помалкивать. Это опять развеселило обоих.

Я сел на место помощника и слушал, как они разговаривают у машины. Я спросил, уж не придется ли нам ночевать на этой таможне, и сказал, что сразу лягу спать, если Отто намерен задержаться тут на всю ночь. Отто пожал таможеннику руку на прощание и поднялся в кабину. Мы тронулись в путь, Отто был в прекрасном настроении. Он напевал и насвистывал, говорил, что таможенный осмотр прошел легче, чем он ожидал. Я сказал, что все еще чувствую холодный и скользкий палец в заднице и что никогда в жизни не подвергался такому обследованию, хотя и пересекал границы на своем веку много раз.

Мы выехали с таможни на круговой разъезд, где был указатель на ведущую к Монреалю скоростную магистраль; я посмотрел карту; до Монреаля оставалось меньше восьмидесяти миль. Уже совсем стемнело, когда мы выехали на магистраль. Она тоже была четырехрядной, и движение было слабое. Здесь морозы повредили дорожное покрытие, и выбоины заставляли меня подскакивать на жестком сиденье, и удары отдавались в позвоночнике и в голове.

Так продолжалось миль двадцать, затем свернули на шоссе, ведущее через деревни. Потом дорога сделалась пустынной, жилищ поблизости не было, фары высветили указатель к площадке для отдыха. И Отто свернул туда. Он сказал, что здесь нам надо подождать, и подал автопоезд назад, к самому краю площадки. Там широкий ручей тек вниз к реке Святого Лаврентия.

Мы вылезли из машины и стали смотреть на ручей и реку. По обоим берегам рассыпались огни города, вечер был теплый и тихий. Я спросил, неужто нам придется торчать тут до самого утра, и заявил, что гораздо охотнее спал бы ночью в гостинице, в Монреале. Отто сказал, что долго мы тут не задержимся.

12

Я курил, стоя возле автопоезда, когда подкатила легковая машина. Из нее вылезли двое мужчин и направились к нам. Фары их машины были погашены, и я не мог разглядеть этих мужчин как следует; один из них тут же велел мне потушить сигарету, другой спросил у Отто, все ли в порядке. Отто заверил, что все о’кей. Они осветили автопоезд карманным фонариком, Отто попросил их погасить его. При свете фонарика я сразу же признал тех двоих, которых мы видели еще в Джексонвилле и Филадельфии, и приехали сюда они в том же самом синем «додже». Но я ничего не сказал.

Мужчины пошли к задку автопоезда и попытались открыть там дверь. Отто сказал, что замки заперты. Они приказали ему открыть их поскорее. Я спросил у Отто, что происходит. Он велел мне не волноваться, мы с ним пошли в конец автопоезда, и Отто стал отпирать висячие замки. Ему велели поторапливаться. Отто отпер замки, и мужчины резко раскрыли двери, я ощутил лицом и руками, как пахнуло холодом. Оба приехавших на «додже» влезли в прицеп и принялись вытаскивать из машины ящики, в которых были омары. Отто принимал ящики и велел мне помогать. Я сказал, что не понимаю, чем они занимаются. Отто запретил мне задавать вопросы, велел молча принимать ящики. Я отказался, и они сгружали их долго.

Отто складывал ящики высоким штабелем рядом с автопоездом, я пытался выяснить, что же происходит, Отто обещал объяснить потом. Один из разгружавших спрыгнул на землю и закричал сердито, что я должен был помогать Отто, мне платят не за безделье и пустую болтовню. Я велел ему заниматься своим делом и пошел на берег ручья, закурил сигарету. Тот, что кричал, подошел ко мне и больно ударил по руке, сигарета полетела на землю, он затоптал ее и сказал, что сейчас не время освещать берег даже огоньком сигареты. Было видно, что мужик сильно нервничает. Я спросил, что за шторм в нем бушует. Он угрожал показать мне признаки этой бури, если я сейчас же не приду помогать им разгружать автопоезд, у него, мол, нет времени заниматься разговорами.

Мы с ним пошли к автопоезду, мужчина поднялся в кузов, а я начал принимать ящики с омарами. Ящики были холодные и тяжелые, и я бегом относил их к штабелю, который Отто нагромоздил возле машины.

Подойдя в очередной раз от штабеля к задней двери машины, я увидел, что мужчины включили в прицепе карманный фонарик, вытащили из одного ящика пластиковый мешок и осматривали его. Затем они вскрыли мешок и достали оттуда маленькие мешочки из прозрачной пленки, наполненные белым порошком, вскрыли один мешочек, проверили, что в нем, закрыли и сунули обратно в большой мешок. Один из мужчин вылез с мешком из кузова и побежал к «доджу». И другой тоже вылез из прицепа, пожал Отто руку, сел в легковушку, и машина со страшной скоростью рванула со стоянки. Фары они включили только на шоссе.

Половина груза из прицепа-холодильника стояла штабелем возле автопоезда. Отто сказал, что нам надо быстренько грузить омаров обратно, прежде чем они успеют оттаять и испортиться и станут непригодными для продажи. Я сказал, что омары как раз меня сейчас и не беспокоят. Отто уверял, что если мы не повезем омары с собой, а бросим здесь, нам придется отвечать на вопросы, которые станет задавать канадская полиция. Я сказал, что это его забота. Отто принялся грузить ящики обратно в прицеп. Холодильная установка работала теперь с таким гудом, что его, казалось, должны были слышать в городах на другом берегу.

Я смотрел, как Отто брал ящик, тащил к машине, взваливал на край прицепа, поднимался сам в прицеп, уносил ящик внутрь и укладывал там. Казалось, что погрузка одного ящика длится сто лет. Я сказал, что в Монреале ему не быть и через неделю. Он стал просить меня залезть в прицеп и принимать у него ящики.

Деваться было некуда, я влез в грузовую камеру и стал укладывать ящики, которые Отто бегом таскал к двери. Возились долго, ни разу не передохнули, пока все ящики не оказались снова в автопоезде и двери его не были заперты. Затем мы сели на землю возле машины и отдыхали, заводить разговоры не хотелось.

Все же я сказал Отто, что больше не желаю подвергаться риску заодно с ним, в списке моих прегрешений и без того так много всякого, что контрабанда наркотиков туда не поместится. Отто считал, что волноваться не о чем, ведь все обошлось. Я спросил, как скоро «товар» поступит в продажу на улицах Монреаля и сколько затем потребуется времени полиции, чтобы дознаться, кто перевез его из Америки через границу в автопоезде. Отто уверял, что к тому времени мы уже будем в безопасности, в Америке. Я спросил, чем нас нагрузят на обратный путь. Только мясом, уверял Отто, но я ему не поверил. В прицепе опять могли оказаться пакеты, не указанные в накладной.

Отто засмеялся, я спросил, что его смешит. Он сказал, что вспомнил Корнуолл, где иммиграционные чиновники даже мою задницу проверили, и какое выражение лица было у меня после этого, а ведь во дворе таможни стоял автопоезд, в котором среди омаров было спрятано пять килограммов кокаина. Я сказал, что Отто, Тимо и вся шайка Тапани — все они сумасшедшие, но пусть больше не считают меня принадлежащим к их компании. Отто спросил, неужто я и впрямь думал, будто есть смысл тащить одних только омаров через весь Американский континент в Канаду, где их и без нас можно наловить для местных нужд из Атлантического океана. Я признался, что представлял себе дело именно так.

Мы поднялись в машину и тронулись в Монреаль. Город Отто знал плохо, и ему приходилось поглядывать на карту, чтобы проехать в центр. Я не стал помогать ему читать карту, хотя он и просил. Когда подъехали к железнодорожному вокзалу в центре города, я попросил остановиться, взял свои вещи и пожелал Отто счастья в жизни. Он не понимал, зачем мне теперь-то бросать его. Я сказал, что именно теперь не могу остаться.

Отто уехал, а я с сумкой в руке пошел дальше по улице. Вскоре за вокзалом я увидел отель «Рамада Инн» — престижной гостиничной компании. В таком отеле наверняка не грабят приезжих. Я пошел туда и получил номер.

Под окном моей гостиничной комнаты я увидел большую плоскую крышу, на которой поместились бы рядом два теннисных корта, а за крышей высился брандмауэр, поверх которого видны были огни города, высокие небоскребы возле станции, и сразу же за стеной старые дома с так называемыми французскими балконами, и свет в окнах этих домов. Я стоял в номере у окна и смотрел на огни города.

Позвонил во Флориду, и к телефону подошел Тимо. Он сначала пытался отшучиваться, слушая мою брань, но затем притих и пообещал поговорить со мною обстоятельнее, когда мы будем опять в безопасности, дома, во Флориде. Я заявил, что больше не намерен возить его грузы. Тимо попросил к телефону Отто. Я сказал, что мы расстались в Монреале возле вокзала. Тимо спросил, успели мы погрузить мясо до того, как я расстался с Отто, или нет. Выслушав мой ответ, он сказал, что через несколько дней и сам будет в Канаде, и тогда ему хотелось бы встретиться со мною, если я не успею до того вернуться на юг. Я сказал, что не решаюсь теперь возвращаться, поскольку ордер на арест может уже ждать меня в Лейк-Уэрте, и нет смысла ехать в Штаты, чтобы меня там задержали и выдали финским властям. Хотя жена и удрала в Финляндию, у меня не было никакой охоты возвращаться на родину за счет полиции.

Тимо спросил, в какой гостинице я остановился. Он обещал сразу же позволить мне, если услышит, что полиция меня разыскивает. Гостиницу я ему не назвал. Мы попрепирались на эту тему. Он сказал, что через три дня будет в Садбери вести переговоры о заказе с никельщиками, там я смогу его найти в отеле «Сенатор», если у меня возникнет настроение побеседовать.

1

Явившись на автовокзал заранее, я купил билет и пошел с чемоданом на нужную мне платформу. Автобуса еще не было, дождило, и я вернулся обратно в здание вокзала. Народу там в столь ранний час было мало, и я занял в зале ожидания стул перед телевизором на подставке из металлических трубок. Опустив во включающее устройство монетку, я стал смотреть мультики и спортивные фильмы, показывающие серфинг и полеты на дельтаплане, пока не заметил, что автобус подъехал к платформе, а водитель вышел и открывает бортовые люки для багажа пассажиров. Я пошел с чемоданом на платформу, показал водителю билет, он взял чемодан, погрузил и сказал, что у нас впереди долгий совместный путь. Я согласился, вошел в почти пустой еще автобус и стал ждать отправления.

Постепенно автобус заполнился. Рядом со мной села девушка, а другая, пришедшая с нею, села в кресло через проход. Они обе тут же достали книжки из сумок и занялись чтением, подчеркивая какие-то места и показывая их друг другу. Они переговаривались по-английски такой скороговоркой, что я не понимал, о чем идет речь.

Водитель вошел в автобус, крикнул, что следующая остановка будет в столице, в Оттаве, и мы поехали. Я смотрел в окошко на Монреаль, по которому гулял два дня, на небоскребы возле железнодорожного вокзала, на большие заводы у реки, на старые жилые районы между заводами и на склоне, в стороне от скоростной магистрали. Автобус катил той же дорогой, по которой мы с Отто приехали в город, и я видел отель, в котором жил, и горы Мон-Ройл позади него, и улицы, поднимавшиеся на склоны гор, и богатые особняки на этих улицах. Я прогуливался там, а сидевшие в припаркованных у оград машинах охранники внимательно следили за мной, из машин к домам тянулись кабели подслушивающих и сигнальных устройств.

Мы переезжали через реки, которых я не заметил, когда ехал в Монреаль с Отто, и дальше автобус покатил на запад по берегу реки Оттавы. Видны были огромные равнины, окаймленные далеко на горизонте полоской лесистых холмов. К реке спускалась поля, к стенам одиноких ферм приткнулись огромные силосные башни, словно ракеты-носители в ожидании запуска спутников.

Я сбоку заглядывал в книгу, которую изучала сидящая рядом девушка, подчеркивала и делала пометки, не обращая внимания на тряску автобуса. В книге шла речь о том, что в Новом завете имя Иегова вроде бы переводилось все время неправильно — Бог, хотя в Ветхом завете он еще фигурирует в правильной форме — Иегова. В книге призывали пользоваться именем Иегова и в переводе Нового завета. Я спросил, что читает девушка. Она рассказала, что учится в колледже «Свидетелей Иеговы» и эта книга — учебник оттуда. Она спросила, интересует ли меня Библия. Я испугался, вспомнив, как трудно отделаться от «свидетелей Иеговы» в Финляндии, если станешь разговаривать с ними. Я сказал, что интересуюсь Библией, как и любой человек, но мне не хотелось бы беседовать на религиозные темы в автобусе. Девушка оставила меня в покое. Мне хотелось бы спросить ее о тех семи яхве, про которых Отто толковал мне в водительской кабине по пути в Канаду, и о том, как же один из этих семи находившихся на солнце яхве поселился на луне, откуда излучал ночную мудрость еврейскому народу. Отто рассказывал, что этот седьмой яхве и был именно Иегова, о котором говорится в Ветхом завете как о боге израильтян, но поскольку я не был уверен, точно ли помню слова Отто, не стал распространяться про Иегову. Моя соседка продолжала читать книгу и обсуждала прочитанное с девушкой, сидевшей по другую сторону прохода.

Я попытался заснуть, но это удалось мне лишь настолько, что увидел картины, которые всегда предшествовали сну. Чувствовал, что не могу погрузиться в сон, ибо картины были неподвижными, хотя уже весьма четкими и яркими.

Открыв глаза, я увидел, что мы уехали в сторону от реки; тут тоже были равнины с полями и перелески, где росли незнакомые мне деревья. Дождь прекратился, но небо было затянуто тучами, и в автобусе чувствовалась сырость. Я так и не понял: спал я или нет. Через два часа мы были уже в Оттаве.

Свидетели Иеговы высадились в городе, «библейская» девушка пожелала мне всего наилучшего в жизни и выразила надежду, что я не буду забывать Библию, буду изучать и раздумывать над нею. Я пообещал помнить ее совет. На автовокзале остановка длилась полчаса, я купил гамбургер и банку «колы» и подкрепился. Разглядывал проходящих через холл людей и тех, кто сидел на скамьях. Пробежал глазами аншлаги первых страниц утренних газет, выставленных в газетном киоске, но ни о чем знакомом мне в них не говорилось.

Из Монреаля я два раза звонил в Финляндию и говорил с Кайсу, но когда я начал ругать ее за бегство из Флориды, она рассердилась и закричала в трубку, что ни в коем случае не желала оставаться там одна среди этих сумасшедших финнов, которые жили в Оушен Грин, Тайсто и компании Тапани, боясь, что полиция может в любой момент спросить, какое я имел разрешение на работу и как это лопата случайно выскользнула из рук Тайсто на ногу Ринне. Кайсу бросила трубку, но начала с того же самого места, когда я позвонил еще раз, и спросила, как ей, не знающей языка и имеющей лишь туристскую визу, удалось бы в полицейском участке объяснить происхождение тех денег, на которые мы смогли во Флориде поселиться в рядовом доме и жить не работая, ведь ей пришлось бы опасаться все время, как бы не нарушить ту сеть вранья, которую сплели я и другие.

Кайсу раза два так резко выражалась, что я в свою очередь бросал трубку и думал: надо прекратить тратить доллары на межконтинентальные телефонные разговоры, хотя бы на какое-то время. Я обзавелся одеждой и, чтобы возить ее с собой, чемоданом, позвонил еще раз Тимо во Флориду, он опять просил меня приехать в Садбери, где мы выяснили бы все возникшие между нами недоразумения, а также и вопрос о заработке помощника водителя. Я ничего не обещал, но, вдоволь нагулявшись по городу, решил все-таки поехать.

В Монреале я купил карту Канады и теперь рассматривал ее. После Оттавы автобус опять ехал вдоль реки. По карте я видел, что это река Оттава, большую излучину которой мы миновали, спрямив путь и оставив город в стороне. Здесь было обычное шоссе, которое шло через деревни, и автобус останавливался в них, и водитель оставлял на станциях обслуживания и в магазинах пакеты с товарами.

Поля сменились лесами. Параллельно шоссе на запад вела еще и железная дорога, и я думал о деде, который ехал по этой «железке» когда-то. Телефонные линии вдоль железнодорожной насыпи были протянуты на таких низких столбах, что до проводов можно было бы дотронуться, не подымая руки. У каждого переезда автобус обязательно останавливался, я подумал, что тут такой закон.

Когда прибыли в город, где водитель опять объявил остановку на полчаса, я вылез из автобуса и пошел в кафе на автовокзале. Заказал кофе, гамбургер и поел. Затем пошел на улицу. Здесь светило солнце и было тепло. За автовокзалом текла река Оттава — широкая и спокойная, и там какие-то люди удили рыбу. Я минуту посмотрел, как они рыбачат, и пошел бродить дальше. Город был маленький, главная улица находилась тут же, вблизи автовокзала, я шел по ней, разглядывая витрины магазинов.

Вернувшись на вокзал, я сел в автобус. В этом городке, похоже, не высадился ни один из пассажиров и не сел ни один новый. Солнце светило, деревья на берегу реки были в густой зеленой листве, а за ними — голубая вода реки и рыбаки в лодках, и я подумал, что все, кто понял прелесть этого места, уже приехали сюда и никто не хотел уезжать. На регистрационных номерах машин, стоявших на улице, я прочел: Ontario, keep it beautitul[62], и мысленно перевел это на финский. Автобус тронулся в путь.

Время было послеобеденное, и я часок поспал. Когда проснулся, мы ехали через лес, и местность тут была гористой. Я пытался читать на указателях у дороги названия и держал карту на коленях, следя по ней, сколько уже проехал наш автобус. Увидел забавное объявление у дороги: «Кладбище с видом на лес».

Прибыли в город на берегу озера, и водитель опять объявил остановку на полчаса. Выходя из автобуса, я спросил водителя, что это за городок, и он ответил: «Норт-Бей». Я прогулялся по берегу озера. Послеобеденное солнце и здесь пригревало, город был густо застроен низкими домами, стоящими беспорядочно вдоль улиц. Я читал тексты на рекламных щитах, висевших на стенах домов.

Последний отрезок дороги до Садбери я продремал. Когда до города оставалось километров двадцать, из леса исчезли осины, и я не видел ничего, кроме черных, сожженных кислотами скал, между которыми сутулились низенькие заросли ольхи и теснились осиновые перелески; на склонах скал пытались поднять вверх стволы карликовые березки. Далеко впереди виднелась высокая заводская труба, из которой поднимался серый дым. Въехали в город, и на автовокзале я высадился. Напротив автовокзала был мотель, я пошел через дорогу к нему. Получив комнату, отнес туда вещи и сел посмотреть по телевизору вечерние, десятичасовые новости. Сходил поесть в ресторан при мотеле, выпил там две бутылки пива и пошел спать.

2

Утром я долго спал, у меня не было настроения вставать с постели и думать, чем бы заняться. Часов в десять утра пошел вниз и позавтракал, пил жидкий кофе, ел бутерброды, которые официантка полила темным и сладким кленовым сиропом. Ел долго, курил и пытался читать газеты, которые взял со столика, у входа в ресторан. Поев, вернулся в свой номер и долго лежал в ванне. Потом оделся и вышел на улицу.

Искал центр города, но не находил. Прогуливался по теснящимся в узкой долине между черными скалами улицам, по обеим сторонам которых разместились автомагазины, бистро, где продавали гамбургеры, различные фирмы и конторы. Я взял такси и попросил водителя отвезти меня на кладбище в Коппер-Клиф. Таксист не помнил, чтобы в Коппер-Клифе было кладбище, я сказал, что мой дед, по крайней мере, покоится там. Таксист спросил, когда мой дед умер, я сказал. Таксист считал, что мой дед, вероятно, все же покоится на кладбище в Садбери, ибо на его памяти покойников всегда хоронили там. Я сказал, что у меня нет оснований спорить с ним.

По дороге к кладбищу я спросил водителя, сможет ли он подождать меня там. Водитель спросил, в первый ли раз я приехал навестить могилу деда. Я сказал, что да и что я из Финляндии. Таксист засмеялся, он не верил, что могила отыщется так сразу. Он объяснил, где я найду такси на обратный путь, высадил меня на улице возле церкви и уехал, пожелав удачи.

Пройдя вдоль церковной стены, я попал на кладбище. Увидел множество надгробных камней, и все они стояли на большом, как поле, подстриженном зеленом газоне, перед некоторыми лежали букетики искусственных цветов. Я ходил между надгробиями, читал имена и фамилии усопших. За церковью на склоне на всех камнях были английские фамилии и имена, там я не задержался. Подальше, у ограды, за которой находилась авторемонтная мастерская, были старые камни, и на них попадались финские имена. Здесь большая часть надгробий была разрушена и некоторые из них оказались засыпаны мусором, вытолкнутым бульдозером с территории мастерской. Я стал откапывать камни и пытался прочесть на них стершиеся от времени имена. Могилы деда не нашел. Затем, обойдя церковь, принялся бродить между теми камнями, которые были слева от нее. Там было похоронено много финнов, и можно было узнать, из каких городов и деревень Финляндии эти люди приехали сюда, поскольку на камнях было указано место рождения. Много маленьких детей было похоронено тут в двадцатых и тридцатых годах.

Могила деда нашлась на краю кладбища, вблизи от улицы, которая вела в город. Я прочел на камне: ЙОХАННЕС ХАКАЛА. Там было указано также, где он родился и где умер, и даты. На надгробном камне было и другое имя: Дорис Хакала, и я увидел, что она жила в тридцатых годах и умерла, будучи четырех лет от роду. Никаких надгробных виршей ни деду, ни Дорис высечено не было. Ни о какой Дорис Хакала дома никогда не рассказывали, и я теперь сильно удивился. Постояв минуту над могилой, не спеша пошел в город. Порыв ветра принес от дымовой трубы едкий запах кислот и металлов, от которого першило в горле.

Я ходил весь день по центру, который все-таки нашел, и по окраинам и искал финские фамилии на вывесках магазинов. Но их не было. На вокзале я долго стоял, глядя на платформы, куда, как я знал, высадилось из поездов много финнов; здание вокзала было деревянным, обветшавшим. В книжном магазине я купил карту города и изучал ее под вечер в мотеле, лежа на животе и вытянув ноги. Телевизор был включен все время, и хотя передачу я не смотрел, казалось, что таким способом избавился от одиночества.

Я принялся просматривать телефонный справочник и обнаружил там двух Хакала — мужчину и женщину. Позвонил мужчине, Тимоти Хакала, к телефону подошла женщина. Я представился и пытался говорить по-английски. Женщина сказала, что ее муж вернется с работы через час. Я пообещал перезвонить. Спросил, говорит ли женщина по-фински. Она финского не знала, но рассказала, что ее муж владеет им хорошо. Я попросил прощения за беспокойство, женщина не считала это беспокойством.

Час спустя я позвонил снова. Теперь ответил мужчина, я представился и спросил, говорит ли он по-фински. Мужчина признал, что говорит, и мы оба перешли на финский. Я рассказал, что у меня в этом городе был дед, Йоханнес Хакала, который прибыл в двадцатых годах из Финляндии, а умер и похоронен здесь в семьдесят восьмом. Тимоти Хакала сказал, что это и его дед. Тимоти хотел тотчас же приехать посмотреть на меня. Я объяснил, в каком мотеле живу и в какой комнате; он пообещал через четверть часа быть у меня.

Я поставил телефон на место и слегка прибрал в комнате, сунул одежду в шкаф и в чемодан, а чемодан положил на подставку возле двери. Сел на край кровати и смотрел телевизор, пока в дверь не постучали.

Тимоти Хакала был моложе меня, примерно одних со мной габаритов, но чуть стройнее, живой и сообразительный. Он велел мне называть его Тимом. Я предложил ему сесть, и он направился к креслу. Я протянул ему сигарету, но он сказал, что бросил курить несколько лет назад. Мы смотрели друг на друга.

Я рассказал, что побывал на кладбище и видел там могилу деда, но никогда ничего не слышал о Дорис Хакала, которая похоронена в той же могиле. Тим объяснил, что Дорис — сестра его отца, умершая в тридцатых годах от болезни, он не помнил от какой. Я спросил, как появилось это канадское ответвление нашего рода и насколько оно многолюдно. Нас обоих это рассмешило, мы сидели и смеялись, наш дед развеселил нас. Тим рассказал, что помнит деда хорошо, я-то никогда его не видел. Теперь я услышал от Тима, что в начале тридцатых годов дед тут женился, бабушка еще и до сих пор жива; детей у них было четверо, но одна из них, Дорис, умерла совсем маленькой. Я спросил у Тима про его отца. Он сказал, что его отец — старший в семействе, которым дед обзавелся на этом материке, — чувствует себя еще хорошо, ему немногим за пятьдесят.

Я сказал, что в Финляндии никогда не слыхали, чтобы дед развелся с моей бабушкой; Тим считал, что срок преступления — двоеженства — давно истек, с тех пор как дед лежит в могиле, а на животе у него надгробный камень и рот набит землей. Я заверил, что приехал в Садбери не затем, чтобы расследовать дедовы преступления, и рассказал, как просматривал телефонный справочник, увидел там фамилию Хакала и позвонил Тиму. Он сказал, что вторая Хакала — это как раз дедушкина вдова и его бабушка, остальные члены семейства рассеяны по Канаде: отец его добывает золото в Хемлоу, а его братья еще западнее, а его мать и сестра в Торонто.

Тим спросил, чего я приехал в Садбери. Я сказал, что жду тут одного финна, который приедет продавать машины для никелевого рудника. Тим сказал, что сейчас же повезет меня к себе домой. Он позвонил жене и радостно рассказал, как нашел в мотеле полудвоюродного брата, для которого немедленно нужно приготовить еду и которого нужно попарить в сауне и принять так, как и подобает принимать близкого родственника. Я сказал, что не хотел бы быть в тягость, хотя и видел, как он воодушевился, найдя родственника. Мы вышли из комнаты, я отдал ключ портье.

Во дворе стояла машина Тима, эдакий длинный американский пароход, и мы поплыли на нем в город и через город в район особняков. По дороге Тим рассказывал мне про здания, мимо которых мы проезжали: больницы, школы, музей, контору никеледобывающей компании, муниципалитет, научный центр, и про университет, находящийся далеко за озером. Он рассказывал также, в каких домах живут финны и те, кто родился в этой стране от родителей-финнов.

У Тима был свой дом, новый и большой, из белого кирпича, выстроенный его собственными руками. Тим поставил машину в гараж во дворе, и мы вошли в дом. В гостиной пас встретила жена Тима, мы поздоровались за руку и посмеялись по поводу нашего близкого родства, ведь я и Тим были сыновьями сводных братьев. Тим повел меня показывать дом — все комнаты, сауну, большой холодильник в предбаннике. Из холодильника Тим тут же достал пиво и дал мне банку. Мы сели, и нам было велено ждать, пока будет готов ужин.

3

Тим рассказывал, что работает в Фолконбридже, во второй по величине в этом городе компании, добывающей никелевую руду; другая — ИНКО — начала добычу никеля в Садбери уже в прошлом столетии, когда при строительстве железной дороги в Коппер-Клиф, пробиваясь сквозь скалы, случайно обнаружили месторождения никеля. Тим утверждал, что ИНКО — самая большая в мире никелевая компания. Я сказал, что на этом материке все самое большое в мире. Он стал доказывать, что «Биг Никель»[63] действительно колоссальная компания. Я вспомнил, что Тимо пытается продать ей машины, и Тим сказал, что финские скалобурильные установки пользуются в Канаде хорошей репутацией, в частности, и в Фолконбридже, поскольку они технически превосходят все другие.

Он и сам работал на такой установке под землей, добывал никелевую руду на глубине двух миль, где температура была больше ста градусов по Фаренгейту и летом и зимой, так что всю смену приходилось работать, обливаясь потом. На первых рудниках тут добыча велась открытым способом, и в них рудокопы потели только летом, зимой же морозы в этих местах бывали такими сильными, что ртуть замерзала, и в такой холод не очень-то вспотеешь, как ни вкалывай. Тим считал, что добывать руду под землей — занятие не из почтенных, но другой работы в настоящее время в городе не было, да и у него не было другой профессии. И в какой бы ты город ни уехал, будешь делать там на шахте то же самое, опять же — добыча никеля — дело более безопасное, чем добыча урана, о радиоактивности которого добывающие компании не давали своим рабочим точных сведений; Тим рассказал о знакомых финских парнях, работавших в свое время в урановых рудниках в Эллиот-Лейке и облучившихся там, но это сказалось через столько лет, что компания своей вины не признала.

Мы сидели в сауне, в предбаннике, Тим объяснял мне, как устроен выложенный им самим камин, хвалился дымоходом и замечательной тягой в нем и особенно выложенным сбоку от камина отделением для дров, благодаря которому поленья были всегда сухие, а мусора от них в комнате не было, хвалил и перекупленный у отца, когда тот переезжал в Хемлоу, большой холодильник, вещь пятидесятых годов, тогда их еще делали прочными, надежными и еще похожими на бытовые устройства.

В предбанник пришел десятилетний мальчик, и Тим сказал, что это его сын, и попросил мальчика представиться. Мальчик сказал, что его зовут Гастоном. Тим объяснил, что имя выбирала жена, она происходила из французской семьи. Я некоторое время примерял это имя к фамилии: Гастон Хакала. Тим сказал, что с женой ему сильно повезло, и спросил про мое семейное положение. Я рассказал.

Гастон явился звать нас к столу, и мы пошли в столовую. Жена Тима принесла еду из кухни, села с нами за стол и командовала сыном по-французски и по-английски. Ели рыбу, которую, по словам Тима, он сам изловил в конце недели. Это был большой таймень, тушенный в сливках, приятный на вкус. Я спросил, на какую снасть тут берут тайменя. Тим рассказал, посмеиваясь, что во всей провинции только профессиональные рыбаки имеют право пользоваться сетями, остальные могут ловить лишь на удочку и спиннинг, но лов сетями настолько в крови у здешних финнов еще с тех времен, когда их предки жили на своей старой родине, что многие и здесь подавливают сетями. Эту рыбу, сказал Тим, и он поймал сетями, хотя и знал, что может быть наказан штрафом и конфискацией сетей. Он сказал, что здесь необитаемые районы настолько велики, а полиция, занимающаяся браконьерами, столь малочисленна, что проворный мужчина всегда успеет забросить сеть и проверить ее; он не ставит сети в озеро на целый день и всегда внимательно прислушивается, ибо полицейские летают на гидропланах над самой поверхностью воды и над самыми верхушками деревьев и, бывает, внезапно сажают свою машину как раз на то озеро, где рыбачит финн. Тим перевел свой рассказ и жене, она тоже засмеялась. Тим сказал, что совершить небольшое нарушение, как, например, браконьерский лов рыбы, даже полезно для человека, и уговаривал меня остаться хотя бы до понедельника, чтобы он мог свозить меня побраконьерствовать на озере, к тому же он попросил бы финских парней приготовить для нас на рыбалку самогона, поскольку и такое нарушение тоже делает жизнь человека интереснее. Я сказал, что никогда не рыбачил, Тим уверял, что этому я научусь сразу.

Мы пили за едой пиво, а после еды — кофе. Тим сказал, что теперь нам надо поехать встретиться с другими финнами, которым он немедленно должен показать нового родственника. Я спросил, собирается ли Тим ехать в так называемый «Финский холл», но он сказал, что те финны, которым он собирается показать родственника, сидят совсем в других местах, а не в холле. Там собираются только по большим праздникам, или на танцы, или на спектакли. Сам он американский финн третьего поколения, и его деятельность холлов не интересовала. Я спросил, отправляемся ли мы в кабак. Он подтвердил. Поговорив с женой на кухне, Тим вернулся в гостиную и сказал, что они договорились о моем переезде к ним на те дни, пока я поживу в Садбери. Я возразил. Тим настаивал — его близкий родственник не должен ночевать в дорогом мотеле, дом у него большой и почти пустой, всего три человека занимают двести с лишним квадратных метров — три тысячи футов, часть из них могу прекрасно занять на несколько дней и я. Сильно сопротивляться я не стал.

Поехали в мотель, я забрал свои вещи и расплатился. Тим положил чемодан в багажник, мы полюбовались во дворе мотеля вечером, и заходом солнца, и длинными полосами легких облаков, уходившими за край неба. Тим считал, что небо сейчас выглядит так, как в старых добрых вестернах пятидесятых годов, где Джои Уэйн странствовал верхом по необжитым землям. Тим спросил, может ли финское телевидение показывать американские кинофильмы, — сам-то он видел их бесчисленное множество.

По дороге из мотеля Тим опять объяснял про все те сооружения и достопримечательности, мимо которых мы проезжали. Подъехав к перекрестку, Тим свернул вправо, во двор ресторана. Я вылез из машины и направился к ресторану. Тим позвал меня обратно, пошел впереди к одноэтажному, похожему на ящик строению, обращенному к парковочной площадке глухой стеной. На стене со стороны улицы под самой крышей я прочел название: «Терраса отдыха». Вошли в кабак, разделенный барьером: в одной половине — столики, в другой — стойка бара. В той половине, где находилась стойка бара, у барьера тоже был ряд столиков, и за ними сидели люди. Мы уселись на высокие табуретки у стойки бара; Тим здоровался со многими за столиками по эту сторону барьера. Он объяснил, что по другую сторону барьера сидят ирландцы, поляки и украинцы. Финны сидят по эту сторону барьера, поскольку на этой половине обслуживают более проворно.

Из-за одного столика тотчас же поднялся мужчина в бейсбольной шапке с длинным козырьком, подойдя, хлопнул Тима по плечу и по-фински спросил, что слышно. Тим представил меня как полудвоюродного брата, о существовании которого ему до сих пор ничего не было известно, но который вдруг позвонил ему. Мужчина пожал мне руку и назвал свое имя, но я не расслышал, гул разговоров в кабаке был слишком сильный. Мужчина сказал, что родом из Эвиярви[64], откуда и приехал сюда в пятидесятых годах, живет теперь в Садбери, где у него дом и семья, а работает в Хемлоу на золотом прииске. Тим спросил, почему он среди недели уехал с работы в Садбери; эвиярвисец сказал, что ему наскучила холостяцкая жизнь, вот он и приехал жену повидать да часы в гостиной завести. Он рассказал, как прораб хватал его за одежду, когда он уезжал из Хемлоу, и чуть ли не со слезами на глазах просил его вернуться в понедельник, ибо такие строители, такие умельцы сейчас в Канаде редки.

Он пригласил нас за свой столик, и мы, взяв свои стаканы с пивом, слезли с табуретов у стойки бара и пошли к тому столику, за которым эвиярвисец сидел с несколькими другими мужчинами. Все они были финнами и говорили по-фински. Мы взяли стулья и сели. Тим представил меня.

Финны подходили и от других столиков, приносили с собой стулья и теснились вокруг нас. Все они хотели знать, по каким делам я приехал в Канаду и в Садбери, какая у меня специальность и из каких мест в Финляндии я родом. Я рассказывал всем. Подали пиво, эвиярвисец заказывал его всякий раз, когда официант проходил мимо нас. Стены ресторана украшали сети, удилища и спиннинг. Тим сказал всем, что хочет повезти меня в конце недели на озеро и поучить, как ловят канадского тайменя сетями, которых у него якобы нет и не было. Ему тотчас же пообещали достать самогону на рыбалку. Некоторые из присутствующих говорили на фингельска — смеси финского с английским, и мне было трудно понимать их, но я соглашался со всем, что они говорили. Эвиярвисец рассказывал, будто в Хемлоу столько золота, что другого такого богатого месторождения в мире не видывали. Но оттуда еще ни грамма не подняли на поверхность земли, поскольку цены на золото на мировом рынке сейчас слишком низкие и компании выгодно держать золото под землей, ожидая повышения цен. Компания хранила золото под землей, как в банке, утверждал эвиярвисец, и все сидевшие за столиком признали, что компания поступает умно, ибо русских не собьешь с толку, играя на цене золота. Они считали, что у Советского Союза кончатся запасы золота, прежде чем компания в Хемлоу будет вынуждена начать продавать свое.

4

Утром я проснулся, когда Тим пришел звать меня пить кофе. Я поднялся и сел на край дивана, удивился, почему спал в предбаннике. Схватился руками за голову. Тим рассказал, что, вернувшись из кабака, мы выпили еще несколько банок пива и я заснул на диване, где он меня и укрыл одеялом. Я помнил, что вчера было выпито дай бог, но Тим считал, что мы вели себя весьма умеренно, ибо весь вечер пили только пиво, которое и в этой части света не считали за алкогольный напиток. Я сказал, что голова кажется такой, будто туда налили вчера слишком много спиртного. Тим уверял, что я чувствую себя неважно, потому что слишком много курил, по его подсчетам, я выкурил в кабаке две пачки сигарет, к тому же там было очень накурено. Тим рассказал, что он где-то вычитал, будто курение окружающих столь же вредно для здоровья, как и собственное курение, но он пообещал угостить меня холодным «Мульсонским» пивом, подходящим лекарством для промывания мозгов. Пива мне не хотелось.

Я помылся в сауне и сходил в ту комнату, которую мне отвели и где вечером был оставлен чемодан, переоделся. Войдя в кухню, я спросил, разве Тиму не нужно идти добывать никель. Он сказал, что у него три свободных дня, сменная работа такова, что свободные дни нередко выпадают на будни, зато в выходные приходится работать. Мы пили черный крепкий кофе, который сварила нам жена Тима — француженка. Тим превозносил свою жену. Он рассказал, что в канадских семьях обычно пьют кофе, который не отличишь от чая, но его жена еще дома у матери научилась варить кофе как полагается. Ее мать не терпела жидкого пойла.

Тим достал из холодильника две бутылки пива и выпил одну; немного подумав, я выпил другую.

Тим сказал, что уже звонил бабушке, и она захотела немедленно увидеть внука Йоханнеса Хакала, признав меня родственником, пусть только по мужу. Мы вышли из дому. Тим показал мне все вокруг дома и сад, где росли цветы и где о газонах он заботился усерднее, чем о собственном сыне; газы никелеплавильного комбината были не очень-то полезны для зелени, хотя и проходили очистку через высоченную дымовую трубу. Распространялись они аж на северо-западную территорию, к эскимосам. Тим рассказывал, как в тридцатых годах женщины стояли в дверях домов, когда на шахте кончалась смена, и выкликали возвращавшихся с работы мужей по именам, потому что из-за ядовитого тумана те не видели, куда идти, такой загазованный воздух был здесь уже тогда; я спросил, насколько вредны газы для людей, раз уж они уничтожают растительность и оставляют черный след на скалах в десятках километров от города. Тим не знал, но сказал, что в Садбери и Коппер-Клифе в свое время не было эпидемии «испанки», которая бушевала по всей Канаде и косила людей кучами. Бактерии этой болезни не выдерживали газа никелеплавильного завода.

Мы осматривали деревья и кусты. Жена Тима вышла из дома, сказала, что отправляется в город, и посоветовала нам не слишком увлекаться пивом, потому что бабушке не понравится, если мы окажемся слишком бодренькими. Она небось не пощадит парнишек-родственников, известно ведь, как она драла деда за чуб, когда он прокрадывался домой после долго затянувшегося рабочего дня в гостинице «Фрод», где шахтеры, по обычаю, после окончания смены прополаскивали пивом глотки от рудной пыли. Тима все еще смешило наше вчерашнее сидение в «Террасе отдыха». Посреди вечера один парень из Тайвалкоски [65] сходил домой и притащил оттуда картину, написанную масляными красками. Он написал ее здесь с открытки, на которой была изображена хибара в Тайвалкоски, где родился Калле Пяэтало[66]. Мы восхищались картиной, а ресторатор повесил ее на стену над нашими головами, и мы посматривали на нее весь вечер. Парень из Тайвалкоски говорил, что хорошо знает Пяэтало. Тим подозревал, что картина осталась в кабаке, парень из Тайвалкоски был в конце вечера в таком сильном подпитии, что пел: «В светелке Катарины бодрствовали теми летними ночами прекрасными», — снова и снова, пока мы все не взмолились пощадить нас.

Я спросил, как мы добрались домой, конец вечера я помнил смутно. Тим сказал, что привез нас на машине. Он считал, что ничего не случилось, все же сказал, что чувствовал себя чуть под хмельком и ехал домой окольными улицами, на которых полиция обычно не устраивала облав на нетрезвых водителей.

Дома Тим командовал сыном и жаловался на то, что мальчишка не знает по-фински ничего, кроме ругательств, которым сам его научил. По просьбе отца сынок продемонстрировал свои познания. Мы недолго оставались дома — пошли в гараж и сели в машину. Тим повел ее в центр города и свернул на дорогу, ведущую в Коппер-Клиф. Мы проехали мимо кладбища, на котором покоился наш дед, миновали какую-то маленькую улочку, поднялись на Донованов холм, где, как рассказывал Тим, всегда жило и живет по сей день много финнов. Он показал мне гостиницу «Фрод», в нижнем этаже которой засиживался, по своему обычаю, наш дед, и стал подниматься по Антверп-авеню на холм. Эта улочка вела прямо наверх, где виднелась луковица греко-католической церкви, на склоне напротив нее — «Финский дом». Тим сказал, что он называется «Сампо-холл». В начале улицы слева я увидел табличку с надписью на чистом финском языке: «Сауна Алаво».

Тим проехал мимо нее и въехал во двор трехэтажного дома, мы оставили машину и поднялись на второй этаж. На лестничной площадке было пять дверей, на одной из них — фамилия Хакала. Тим позвонил в дверь, мы стояли на площадке и ждали. Мы оба разразились смехом, когда дверь открыла старая женщина в папильотках, которая, посмотрев на меня, сказала, что мое лицо ей хорошо знакомо: на мужчину с таким же лицом она глядела тут пятьдесят лет. Она утверждала, что я напоминаю ей моего деда, каким он был в 1929 году, когда в первый раз подошел пригласить ее на вальс в «Финском холле». Бабушка утверждала, что и от деда тогда исходили легкие пивные пары.

Я сказал, что видел фотографии деда дома и знал о своем сходстве с ним. Бабушка пригласила нас войти. Мы прошли в переднюю и сняли там куртки и туфли. Бабушка уже была в гостиной и звала нас туда. Она выговаривала Тиму за то, что ее редко навещают, думала, будто в этом виновата жена Тима, ведь она француженка, а французы в этой стране все обманщики, ни на кого из них нельзя положиться, ибо они наделали много гадостей, пользуясь тем, что финны были несведущими, доверчивыми и не владели языком. Тим успокаивал бабушку.

Бабушка велела нам сесть на диван, повозилась у комода, достала из него сложенную бумагу и развернула ее. Это было брачное свидетельство, выданное в 1930 году и удостоверявшее, что Мартта Силтала и Йоханнес Хакала заключили брачный союз в городе Садбери и с обеих сторон никаких препятствий к совершению обряда бракосочетания не имелось. Бабушка сказала, что хотела показать мне эту бумагу, чтобы я не сомневался в действительности их брака, и что она-то и есть та самая Мартта. Говоря о деде, она называла его Джоном. Я спросил почему. Мартта сказала, что дед сам начал называть себя так, приехав в Канаду, поскольку имя Йоханнес было для местных жителей непривычным и труднопроизносимым, он и фамилию пытался изменить на Хаук, но отказался от этой затеи, видя, что Хакала люди тут все-таки произнести могут.

Мартта, как она сказала, еще и потому хотела показать свидетельство о браке, что много слыхала от деда о тех трудностях, которые были у него с первой женой в Финляндии, и дед говорил, что он действительно навсегда с ней расстался, хотя и не пытался получить официального развода. Я сказал, что никогда не слыхал о разводе, но ведь дело-то меня и не касалось.

Мартта пожаловалась, что у нее в доме никогда не бывает алкоголя, запах которого она уловила, открыв нам дверь, и она подумала, что на сей раз вино было бы кстати — в качестве угощения внукам Йоханнеса Хакала, которого она изучила, прожив с ним сорок восемь лет, когда ей приходилось вместе с ним ездить и в горку, и под горку. Мы убеждали ее, что нам вина и не хочется. Мартта согласилась, что сегодня было бы разумнее обойтись без вина, ибо по нашим лицам видно, чем мы вчера занимались; от нее ни одному Хакала такого не скрыть, ни тем, кто родился в Канаде, ни тем — кто в Старом Свете. Мы сидели, Мартта варила кофе.

5

Мартта спросила, рассказывала ли когда-нибудь моя бабушка, как муж уехал от нее в Канаду. Я сказал, что у нас с ней никогда не было разговоров о таких вещах, но моя мать иногда вспоминала о ссорах деда с женой. Бабушка считала, что и дома, в своем хозяйстве дел достаточно, и неодобрительно относилась к участию деда в штрейкбрехерской «гвардии» Мартти Пихкала, действовавшей в городах на побережье Ботнического залива, и к тому, что дед пьет, но, по словам матери это бродяжничество деда было следствием плохих отношений с бабушкой, а не их причиной. Подробнее разговоров я не помню.

Мартта сказала, что знает лишь то, о чем дед рассказывал ей здесь: Йоханнес нашел себе где-то в деревне на окраине общины Лапуа женщину, и ему все время не терпелось быть с нею, а слухи об этом не могли не достичь бабушкиных ушей, но она таких игр не терпела. Она провела дознание сперва на словах, затем при помощи кулаков: по рассказам Джона, бабушка в молодые годы была женщиной вспыльчивой, агрессивной, которая со зла могла ударить человека чем угодно. Однажды она пырнула деда ножницами для стрижки овец, у него на спине еще и в Канаде видны были следы — два шрама. Когда однажды летом дед, в разгар сенокоса, запряг лучшую лошадь в тележку и поехал в Лапуа навестить свою «невесту», бабушке все это окончательно надоело. Она послала за дедом в погоню трех соседских мужчин и приказала им привезти ее мужа, хотя бы даже связанного веревкой. Дед едва успел приехать в дом к «невесте», сесть за стол, выпить с дороги кофе, как туда вломились посланные в погоню соседи и стали избивать деда кулаками и ногами. «Невеста» убежала на чердак конюшни, остальные жители дома — кто куда. С чердака «невеста» подглядывала, как деда тащили по двору и избивали так, что он валялся на земле и жалобно просил, о пощаде. Его положили на повозку и повезли домой; уже по дороге в Лапуа соседские мужики рассказали в нескольких хуторах, по какому делу они едут, и затем, когда возвращались, у дороги стояло много народу, чтобы посмотреть, как деда везут обратно. Дома дед пролежал неделю, залечивая раны, и утверждал, что от ударов ногами и кулаками у него нарушились внутренности, но через неделю поднялся с постели. За всю эту неделю он не обмолвился с бабушкой ни словом. Будучи уже на ногах, дед раздобыл денег для поездки в Америку, купил билет туда и, уезжая, сказал бабушке, что впереди, наверное, долгая разлука, возможно, на всю жизнь. Она ответила, что и без него справится, не надо будет тратить время, чтобы обхаживать мужа. Невеста из Лапуа должна была приехать следом за ним в Канаду, но от нее так долго не было ни слуху ни духу, что деду надоело ждать, он зажил в свое удовольствие и никогда не тосковал по навсегда покинутой родине. Он рассказал Мартте, как звали тех мужиков, которые избили его в Лапуа, и обещал устроить им хорошую баню, если они когда-нибудь приедут в Канаду, но те имена и фамилии Мартта уже забыла. Я не стал угадывать, сказал, что все они наверняка покоятся уже на кладбище, да и дома про это дело позабыто. Мартта спросила, верю ли я, что рассказ деда о его отъезде — правда. Я спросил, верит ли она сама. Она сказала, что прекрасно изучила Джона в тридцатых и сороковых годах, когда он еще был в мужской силе и тут тоже играл в эти игры с женщинами, и у нее тоже не раз возникало желание послать соседских мужчин, чтобы они его поколотили, если бы нашлись такие соседи. Мартта сказала, что хотела было развестись с дедом, когда он гулял с другими женщинами, а ее оставлял с малыми детьми ждать дома и считать каждый цент, а сам разделял свой заработок между шлюхами и бардаками. Однажды утром в тридцатых годах она на полном серьезе спросила, зачем дед еще берет на себя труд взбираться на Донованов холм и в эту квартиру, в эту самую — из трех комнат и кухни, если внизу, в городе, женщины ему настолько больше по вкусу и разгульная жизнь кажется настолько лучше, чем жизнь дома. Дед сидел на кухне, поклевывал носом после бессонной ночи и пытался собраться на утреннюю смену в шахту. Он и сам задумался над всем этим и решил, что действительно любит только Мартту.

— Это была fani lov, эта lov Джона! — сказала нам Мартта[67].

Она признала, что прошло еще немало лет, пока дед угомонился, и счастливый период наступил для них в пятидесятые — шестидесятые годы, к тому времени дети уже выросли и рассеялись по свету, а Джон уже получал пенсию, и этих денег им вполне хватало, да и в банке лежала такая сумма, что вечером можно было спокойно положить голову на подушку, не заботясь о завтрашнем дне. Мартта ценила деда за то, что в последние десять лет жизни он был приятным мужем, веселым и охочим до танцев. Она с дедом до самого последнего его года жизни ходила на танцы, устраиваемые для пенсионеров, и хотя Джон иногда встречал там девушек, за которыми приударял в тридцатых и сороковых годах, эти девушки были уже такими сморщенными и седыми старухами, щелкающими вставными челюстями, что Мартта больше не держала на них зла. С этими старухами она вспоминала тяжкие времена, и они смеялись над удалым характером деда и его страстью к приключениям; ни одной из этих старух не удалось в свое время удержать его при себе более, чем на месяц. Некоторые из них еще и теперь навещают Мартту, и они пьют кофе и играют в карты, убивая время, тянущееся медленно для человека, ожидающего смерти. Я сказал, что Мартта выглядит еще такой энергичной и похоже, у нее впереди еще долгие годы. Мартта пожаловалась на свои недуги. Мы пили кофе.

Мартта достала из шкафа альбом с фотографиями и показывала снимки дедушки. На одной из фотографий дед в широкополой шляпе стоял на выкрашенном в белый цвет мосту в обнимку с двумя девушками. Дед выглядел довольным. Мартта объяснила, что одна из девушек — жена ее брата, а вторая — она сама. Мартта сказала, что дед даже жену ее брата не мог пропустить, и когда я пригляделся к фотографии повнимательнее, увидел: дед так просунул свою руку под мышку женщины, что ее грудь лежала у него на ладони. Мартта показала и другие снимки, на одном из них группа мужчин стояла, держа кирки, возле никелевого рудника, на другом — мужчины на берегу протягивали к камере больших, подвешенных на прутья рыб.

Мартта сказала, что у деда много денег ушло на покупку машин, которые он менял часто, на горючее и ремонт и на дурную жизнь, что из тех денег, которые дед тут зарабатывал, и будь у него характер поспокойнее, он мог бы скопить большое состояние, но эти деньги развеялись сожженным бензином, неудачными покупками автомобилей, пивом, которым заливали глотки в гостинице «Фрод», и частично перекочевали в карманы мужчин и женщин, которые оказались поумнее деда. Тим считал, что эти деньги не согрели бы деда на кладбище Садбери. Мартта утверждала, что этим деньгам она нашла бы теперь применение: зимой у нее всегда возникало желание улететь на юг, во Флориду, погреть старые косточки, но на это у нее нет средств. Я сказал, что приехал из Флориды и не слишком восхищен тамошним теплом.

Тим пообещал оплатить Мартте полет во Флориду, когда только она пожелает. Он сказал, что все же знает бабушку довольно хорошо, чтобы не поверить в ее желание отправиться путешествовать, она нарочно заводит речь о поездке во Флориду, поскольку это дает ей основание упрекать родственников всякий раз, как они заскакивают навестить ее. Тим утверждал, что уже обещал Мартте путешествие во Флориду бог знает сколько раз. Мартта сказала, что Тим так редко навещает ее, что так много раз пообещать ей эту поездку просто не мог. Тим подсчитал, что только в этом году он уже побывал у Мартты не меньше пяти раз. Мартта эти визиты не запомнила.

Она, правда, признала, что Тим все же навещает ее чаще, чем его отец, которого она после его отъезда в Хемлоу ни разу не видела. Он забыл свою мать и, пожалуй, весь Садбери; если он и приезжал в город, то вряд ли бывал дальше «Террасы», утверждала Мартта. Тим сказал, что видел своего отца две недели назад, когда тот ехал через Садбери к себе на дачу на озеро Леди Эвелин ловить тайменя. Мартта сказала, что уж она-то знает обычай своего сына Ильмари ездить на озеро. Тим утверждал, что был вместе с ним и они наловили много рыбы, и велел мне рассказать, какого тайменя мы ели у них дома. Я подтвердил, но сказал, что на рыбе не было написано, в каком озере ее поймали.

Мартта спросила еще, по каким делам я сюда приехал, и я рассказал, что жду одного финна, который со дня на день должен приехать из Флориды. Мартта расспрашивала также о жизни в Финляндии и о том, чем я там зарабатывал себе на хлеб и собираюсь ли теперь остаться жить навсегда в Канаде, как некогда остался мой дедушка. Я рассказал. Мартта спросила, жива ли еще бабушка. Сказал, что она умерла. Мартта считала, что бабушка была злой на язык старухой. Я сказал, что у меня всегда были хорошие, теплые отношения с бабушкой. Тим запретил Мартте ругать первую жену ее мужа.

Мартта хотела также услышать, теплая ли была у меня в Финляндии квартира, и вспоминала свой родной дом в общине Кортесъярви, в Южной Похьянмаа, где зимой через щели между нижними бревнами наметало снежные сугробы, и вода замерзала в ведре, стоящем на полу. Я уверял, что моя квартира в Финляндии была теплой и что все квартиры в Финляндии теперь хорошие и теплые. По мнению Мартты, дровяное отопление было все-таки неудобным и требовало много возни. Она не поверила, когда я сказал, что даже в большинстве деревенских домов в Финляндии теперь электрообогрев или центральное нефтяное отопление, а продолжала твердить свое, спорила. Она спросила, откуда взяться нефти в Финляндии, ведь не на деревьях же она растет.

Я налил себе еще кофе, когда Мартта принесла его с плиты из кухни.

6

Мартта принесла из шкафа еще альбомы с фотографиями: здесь были снимки деда, Мартты и их сыновей. Она рассказывала об Ильмари, отце Тима, который копал золото в Хемлоу, о Грегори, который работал на нефтяных вышках в Эдмонтоне, о его семье и своих внуках, и о Юсси, то бишь Йоханнесе, который, как и отец, тоже называл себя Джоном и торговал автомобилями в Калгари, д Мартта рассказала и о Дорис, умершей в тридцатых годы от дифтерита. Она достала откуда-то из ящика маленькие туфельки из лайковой кожи, которые принадлежали дочурке и которые Мартта сохраняла все эти годы. Она вспоминала, как одевала девочку и как подействовала на нее смерть дочки. Тим подсчитал, что Дорис было бы теперь пятьдесят три года, и она была бы много раз в жизни обманувшим и обманутым человеком, если бы осталась жить. И Мартта тоже благодарила бога за то, что девочка покинула этот мир малюткой.

Я спросил, а как сама Мартта попала в Канаду. Она рассказала, что приехала сюда, спасаясь от голода в 1915 году, будучи тогда трех лет от роду, приехала с отцом, матерью, братьями и сестрами. Отец тотчас же получил работу на никелевом руднике ИНКО, несколько лет колол руду и заработал себе такую жуткую шахтерскую болезнь легких, что вынужден был подняться на поверхность. Это случилось, как раз когда кончилась первая мировая война. Мартта называла ее великой. Ее отец получил возможность купить в Бивер-Лейке участок земли, гомстед, и раскорчевал под поле землю, на которой никелевая компания спилила деревья для плавки руды и кислота сожгла растительность, и возвел там постройки, он умер в начале двадцатых годов, оставив мать Мартты с пятью детьми в Бивер-Лейке самих добывать себе на пропитание. Они возделывали свой участок и ездили продавать куриные яйца в Коппер-Клифе и Садбери, а осенью гнули спину, собирая в лесу ягоды. Так и жили.

В двадцатых годах Мартта поехала в город нанимать-, ся в прислуги, ей было тогда пятнадцать лет, да так и не вернулась из этой поездки. Младший брат начал вести хозяйство на их хуторе в тридцатых годах и до сих пор еще жил все там же, хотя земледелием больше не занимался, потому что кислоты все равно сжигали весь урожай. Тим сказал, что племянник Мартты только совсем недавно закрыл свою «собачью будку».

Мартта рассердилась на это, сказала, что Тим не знает, как тяжко было добывать хлеб в этой стране в прежнее время, да еще и в пятидесятые годы, и если ее брат пытался сделать этот хлеб более легким, продавая водку жаждущим, это не делало его хуже, скорее наоборот. Тим засмеялся, спросил, знала бы Мартта, если бы у ее брата все еще был тайный кабак. Мартта утверждала, что «собачьих будок» больше нет, с водки сняли запрет и с тех пор, как алкоголь стали продавать законно по всей Канаде даже по воскресеньям и праздникам, никому больше не требовалось ради этого добра искать «собачьи будки». Тим утверждал, что сидеть в «собачьей будке» стало для многих финнов здесь такой неискоренимой привычкой, что они не ходят выпивать в ресторан или в бар, а сохраняют несколько «собачьих будок» в Садбери, которых в лучшие времена здесь держалось на одних только финнах больше тридцати; на доходы от «собачьей будки» не одна вдова взрастила ребенка. Мартта приказала Тиму прекратить разговоры о «собачьих будках», чтобы у меня не возникло неверного представления о канадском ответвлении нашего рода.

Я стал расспрашивать про деда. Мартта рассказала, что встретила его на танцах в «Финском холле», и сначала она не знала, что сказать мужчине лет на двадцать старше нее, который несколько раз за вечер приглашал ее танцевать, навязался в провожатые, а затем и спал с нею на узких полатях в комнате для прислуги. Немного времени прошло, как уже ждали Ильмари, и решено было сходить обвенчаться официально, а затем общего пути хватило до самой смерти деда, и в гору, и под гору, как повторила Мартта несколько раз.

Тим посмотрел на часы и сказал, что на этот раз воспоминаний достаточно. Его жена уже ждала нас дома к обеду, и если опоздаем, хорошего не будет, поскольку его жена — француженка и у нее галльский темперамент, а такие женщины не соглашаются ждать мужей годами, в отличие от тех, кто приехал из Кортесъярви с их типичным для монгольской расы тупым упрямством. Мартта поднялась с дивана и принялась выталкивать Тима из комнаты, велела ему бежать в объятия обманщицы, раз лучшей жены ему не досталось; она знала, что Тим, будучи молодым и холостым, водился тут со многими девушками-финками, но никто из них Тимом не завладел. Мартта вспомнила, что Тим был года два обручен с девушкой-финкой, но она потом вышла за другого, получше; Тим уверял, что бабушка спутала его с дядей Юсси, который разочаровался тут в любви не раз, а ему-то всегда в любви везло.

Я поднялся, надел в прихожей туфли. Мартта пожала мне в дверях руку. Я сказал, что рад новой бабушке, которую нашел в Садбери и о которой ничегошеньки не знал. Мартта обняла меня за шею, видно было, что вот-вот заплачет. Ее папильотки царапали мне щеку и шею. Она велела мне поскорее навестить ее снова, и она еще многое расскажет мне о Джоне. Я пообещал прийти еще, прежде чем уеду. Мартта просила познакомить ее с моей женой, она могла бы дать ей хорошие советы, как сохранить спокойствие, если хочешь жить с мужчиной из рода Хакала. Я считал, что моя жена уже кое-чему научилась в этом деле. Мартта спросила, где она сейчас, и я рассказал, что Кайсу улетела в Финляндию, потому что ребенок должен родиться в июле. По мнению Мартты, ребенку лучше было бы родиться по эту сторону океана, ведь здесь хорошие родильные дома. Она не верила, что и в Финляндии теперь дети рождаются в специальных учреждениях, утверждала, что их рожают там в саунах. Тим дергал меня, пошли, мол. Я еще раз попрощался с Марттой, и мы вышли в коридор. Мартта смотрела нам вслед, стоя в дверях, пока мы еще были на лестничной площадке, затем мы услышали, как она захлопнула дверь и задвинула щеколды.

На дворе светило солнышко. Мы стояли у машины, дом, в котором жили дед и Мартта, был на полпути к вершине Донованского холма, и со двора мы могли видеть город под нами и черные, голые скалы в стороне Коппер-Клифа, а на южном склоне зелень карликовых березок, и вдалеке большие площадки, куда вываливали шлак, над ними поднимался дымок.

Тим считал, что мы еще успеем выпить в гостинице «Фрод» по стакану пива, прежде чем сядем за обед, и мы поехали по Антверп-авеню вниз, оставили машину на стоянке рядом с гостиницей «Фрод» и спустились по ступенькам в подвал бара. На ступеньках Тим пытался предположить, сколько раз туфли деда ступали по этой лестнице, и сказал, что здесь иной раз в субботние вечера летят столы и стулья, когда шахтеры начинают ссориться. Мы оба были уверены, что и наш дед швырялся тут мебелью, хотя Тим помнил его уже стариком, которого мучили стариковские недуги и которым пытались распоряжаться его сыновья, а жена тащила туда, куда самому ему вовсе не хотелось.

7

Весь подвал гостиницы занимал кабак. Днем тут коротало за пивом время не так уж много мужчин, и, пройдя мимо стойки бара, мы заняли столик у задней стены. Высокорослый официант подошел взять у нас заказ, мы заказали по кружке пива.

Тим рассказывал, что шахтеры приходят сюда прополоскать горло от пыли трудовой смены и смыть с души сумеречное настроение, вызванное многочасовым пребыванием под землей, сознанием того, что над головой постоянно огромная давящая масса земли, хотя во время работы в шахте об этом никто не думает. Я смотрел на мебель кабака, она была примитивной и добротной, способной выдержать швыряние, все столы были сделаны из старых дверей, и с краю в столешнице видны были отверстия для замков.

С моего места за столиком видна была входная дверь, и когда я пил пиво, слушая рассказ Тима о шахтах, широких шахтных штольнях и о том, как работают в шахте, в кабак вошли Тайсто и Тимо с двумя мужчинами, мне незнакомыми. Они все были увлечены разговором, очень громким, об адской работе на урановых рудниках «Деннисон Минн» в Эллиот-Лейке. Заметил меня Тайсто, но я поднял палец к губам. Когда они шли мимо нашего стола, я схватил Тимо за рукав. Велел ему поздороваться с бывшим у него на жалованье человеком. Мужчины остановились, Тайсто и Тимо похлопали меня по плечу и сказали, что еще в самолете были уверены: найдут меня в одном из двух кабаков, в которых обычно посиживали тут финны, — в «Террасе» или во «Фроде», но что я окажусь тут уже в полдень, этого они предположить не могли. Я велел им поздороваться с моим двоюродным братом и представиться.

Все четверо сели к нам за столик. Одному из двух, мне незнакомому, было за пятьдесят. Этот лысеющий мужчина рассказывал, что владеет здесь подрядной фирмой, которая сотрудничала с горными компаниями по всей северной части провинции Онтарио, и работы ему хватало, ее было больше, чем он мог выполнить. Он пожал мне руку и сказал, что он — Суутари[68], но не такой, который берет за работу марку, а убытков при этом причиняет на две марки. Он приехал в Канаду из Финляндии в пятидесятых годах, начал дело голыми руками и теперь владеет процветающей фирмой, а кроме того, большим особняком здесь в Садбери на берегу озера, дачей на озере Пэначе, и у него есть семья, которой он может гордиться. К нему на дачу всегда добро пожаловать! — его жена приготовит в духовке хорошего тайменя, а водки, вина и других напитков всегда найдется столько, сколько мы в состоянии выпить. Он может также привезти туда и гармониста, который воскресил бы в памяти самые лучшие танго его старой родины. Я спросил, неужели они уже пьяные, в такое-то время дня, но Тим ответил, что они приехали прямо с аэродрома, где Суутари встречал их. Что же касается Суутари, то он, по словам Тимо, был пьяным с рождения. Второй, незнакомый мне мужчина, был сыном Суутари, которого и Тимо и его отец звали «Маленьким Сапожником».

Тимо и Тайсто спросили про Тима, и я рассказал про ответвление рода, доставшееся мне тут в наследство от деда. Это их рассмешило. Они стали рассказывать, что за мужики мои братья в Похьянмаа, считали, что дед посеял одинаковые семена по обоим берегам океана.

Суутари принялся объяснять про адскую работу, которую он только что закончил в Эллиот-Лейке, и про трудности, которые были в этом деле. Он утверждал, что работа не была бы выполнена в срок без его находчивости и хорошего глазомера, заказчик не понимал своей выгоды, и Суутари на месте все перепланировал заново, более экономичным для себя образом, так что работа была закончена быстрее, чем предполагалось. Это его заслуга, что забойщики с уранового рудника опять получили возможность на три недели ранее приступить к добыче вещества, которое дороже золота, и на банкете по случаю завершения подряда его благодарил и жал ему руку сам генеральный директор концерна, прилетевший специально для этого из Торонто на собственном реактивном самолете.

И все другие высокие господа из горной компании благодарили Суутари и пожимали ему руку.

Сын Суутари не был разговорчив. Им всем принесли пива, и они прихлебывали его. Я спросил про Отто. Тимо рассказал, что он привел автопоезд обратно во Флориду один, хотя и устал до умопомрачения, проведя за баранкой трое суток совершенно без сна. Тайсто сказал, что Отто был во Флориде до того обессилевшим, что после Джексонвилля вроде бы даже не дотрагивался до руля. Конец дороги начисто выпал из его памяти.

Я спросил, чем нагрузили Отто на обратный путь. Тимо уверял, что Отто привез из Монреаля мясо, я подозревал, что там было и нечто другое. Тимо вытащил из бокового кармана свернутые вместе купюры, отсчитал двадцать стодолларовых бумажек и положил на стол передо мной. Он спросил, достаточно ли этого за сидение в автопоезде. Я сунул купюры в карман, сказал, что этого хватит, если мне не придется расплачиваться за работу на него по дополнительным счетам или долгой безработицей. Тимо сказал, что никто не станет лаять мне вслед, если я сам своими разговорами не навлеку на себя такой лай.

Тим стал тревожиться за наш обед. Тимо попросил, чтобы я пришел повидаться с ними во второй половине дня, он хотел еще поговорить со мной. Я спросил, какие еще разговоры могут быть между нами, он не хотел говорить об этом тут. Договорились, что я приду под вечер к «Террасе», поскольку это место Тимо, похоже, знал, и Суутари тоже подтвердил, что туда они дорогу найдут. Суутари требовал, чтобы мы не засиживались там долго, выпили чашку или две, а потом пошли бы к нему домой париться в сауне и ужинать, ему стоит лишь позвонить по телефону, чтобы устроить так, что дома будет все в наилучшем порядке и можно будет принять толстосумов из Финляндии.

Я расплатился за пиво, хотя Тимо и предложил, чтобы наш заказ приписали к его счету. Мы вышли из подвала на стоянку и сели в машину. Пока ехали, я рассказал Тиму про Тайсто, как мы вместе приехали из Финляндии во Флориду и что было тому причиной, рассказал и о Тимо, как он с братьями удрал из Похьянмаа и сколько денег теперь было у них в обороте и на банковских счетах в Штатах. Тим покачал головой, считал, что парням еще доведется увидеть тут небо в клеточку. Он спросил, за что мне дали сейчас в кабаке столь большую сумму, я сказал, что лучше ему об этом не знать. Тим больше не расспрашивал, сказал, что знал Суутари еще тогда, когда тот работал на шахте, Суутари был плохим шахтером и лентяем.

Приехали домой к Тиму. Там нас уже ждал обед. Жена Тима сказала, что сын поел и ушел. Тим рассказал ей, где мы были и как чувствует себя Мартта, и про Суутари, который пришел со знакомыми в «Фрод», когда мы там приводили себя в чувство пивом после долгой проповеди, прочитанной нам Марттой о мужчинах из рода Хакала.

Тим рассказал, что нас пригласили на вечер в «Террасе» и в сауну, и на ужин к Суутари. Похоже, жену Тима это не огорчило.

Она спросила, потребуется ли нам шофер на вечер, и была согласна возить нас по городу, но Тим пообещал быть весь вечер в таком строгом порядке, что езда на машине не доставит нам никаких трудностей.

8

После обеда я позвонил в Вааса, брат сказал, что Кайсу уже уехала. Я спросил, как она себя чувствовала и какое у нее было настроение, но он считал, что обо всем этом мне лучше спросить у самой Кайсу. Позвонил домой, но там никто не ответил. Мне надоело звонить, и я сказал Тиму, что дома вроде бы прекрасно обходятся без меня. Хотел заплатить за переговоры, но Тим замахал руками: уж если обанкротимся, то все вместе.

Мы отправились в «Террасу». Жена Тимо посмеивалась, когда мы уезжали, и пыталась предугадать, в каком состоянии и в каком часу ночи мы вернемся. Тим велел ей подтвердить, что он всегда непременно возвращался оттуда домой, хотя и не в тот же день. Это она мне и подтвердила.

Парни уже сидели в кабаке, поджидая нас, было видно, что они уже успели угоститься, но еще не были в сильном подпитии. Суутари крикнул, чтобы и нам подали пива, когда мы подсели к их столу. Он сказал, что сауна уже греется, а жена послана в нижний город за деликатесами. В его доме, мол, не скаредничают, когда нет на то причины, к тому же Тимо для него важный деловой компаньон, с которым надо поддерживать хорошие отношения.

Тайсто рассказал еще, как Отто, вернувшись во Флориду, привел автопоезд прямо в Оушен Грин и разбудил Тайсто и Тимо среди ночи, утверждая, что в Монреале ему не дали никакого адреса, по которому следовало доставить груз мяса. Тимо был этим удивлен, но затем в машине нашлись накладные, и в них были, как положено, сделаны отметки о пересечении границы и имелся точный адрес в Майами, где должны были разгрузить машину. Отто утверждал, что кто-то тайком сунул бумаги в ящик для перчаток, сам он ни одной квитанции за всю дорогу не видел. Отто был недоволен тем, что совершенно чужие люди проникли в кабину водителя, хотя он старался не спускать с машины глаз. Он подозревал, что бумаги подложили в Филадельфии, где он, припарковавшись на какой-то стоянке, часа два проспал в машине, поскольку иначе не смог бы проехать ни метра. Отто не верил утверждениям Тимо, что без документов его не пропустила бы таможня из Канады в Штаты. В Майами автопоезд отвел сам Тимо, я сказал, что это и лучше. На мое замечание Тимо ничего не ответил.

Тайсто посмеивался над нашей с Отто «сауной» в Филадельфии. За то время, пока Тимо вел автопоезд в Майами, Отто сообщил Тайсто о существовании трех видов любви: плотской, духовной и платонической, или небесной. Оп утверждал, что я сразу же предался этой плотской, которой Отто старался избежать. Мне не хотелось вспоминать, какому из видов любви предавался Отто, сказал только, что и его не очень-то была похожа на духовную, когда я в приоткрытую дверь смотрел, чем он занимался. Тайсто сказал, что отвез Отто домой на моей машине, которой пользовался после отъезда Кайсу. Женщина, живущая с Отто, уверяла, что помешательство Отто было обыкновенным, быстро проходящим.

Мы пили пиво. Суутари советовал Тимо и Тайсто, как вести дела. Он рассказывал, что следовало делать на этом континенте, если хочешь добиться успеха, сам-то он приехал из Финляндии без гроша, но скопил тут большое состояние и стал теперь уважаемым человеком как среди финнов, так и среди местных. Его компаньоны знали, что на него можно положиться. Суутари утверждал, что уж он-то всегда был человеком слова, и рассказывал, как во время этого самого подряда в Эллиот-Лейке получил от финской фирмы полную машину бракованных цементных труб, из-за чего выполнение работ задержалось бы или вообще оказалось под угрозой срыва, но он, благодаря знакомствам, получил в другой литейной неподалеку от Торонто новые трубы и сам лично с сыном привез грузовик новых труб из Торонто в Эллиот-Лейк. На шахте не заметили бы, что трубы бракованные, пока, после окончания всех работ, по ним не пустили бы воду, тогда бы трубы начали протекать и денежных убытков было бы не счесть. Суутари сказал, что его фирма не хотела устраивать заказчику такие неприятности, но у финского поставщика он собирался отобрать доллары вместе с процентами, ибо успел уже оплатить счет за те бракованные трубы, как делает обычно, получив товар, человек честный, доверяющий продавцу, а брак заметил лишь тогда, когда трубы стали уже устанавливать. Изготовитель труб избегал разговора с Суутари про бракованную партию, его не было ни дома, ни на работе, но его еще разыщут и положат перед ним счет, чтобы и он понял: пришло время платить. И Тайсто тоже был уже в таком настроении, что уверял, будто понимает Суутари и всегда выступал против несправедливости. По его мнению, мужчина всегда должен держать свое слово. Суутари ударил кулаком по столу, крикнул, что взаимное доверие — это единственная основа, на которой можно строить сотрудничество бизнесменов. Если эту основу подрывать, не останется никакого фундамента, на котором бы держалось такое сотрудничество. Тогда оно словно на песке построено, сказал Суутари. Так теперь и случилось с отношениями между строительной фирмой Суутари и фирмой цементных изделий Николая Мяки.

Тим вспомнил, что отец рассказывал о «собачьей будке», которую держал Мяки, прежде чем занялся отливкой труб из цемента. Суутари сказал, что много раз сиживал в «собачьей будке» Николая Мяки по субботам и воскресеньям с отцом Тима в пятидесятых годах и в начале шестидесятых, когда «собачья будка» Мяки была одной из самых известных в Садбери и его окрестностях и наилучшим образом снабжаемым среди подобных предприятий. Мяки всегда хорошо одаривал чиновников, а его «собачья будка» находилась на таком расстоянии за городской чертой, что у завистливых соседей не было возможности жаловаться. Пива и напитков покрепче подавали столько, сколько человек был в состоянии выпить, в углу гостиной играло автоматическое пианино, а иногда и гармонист вытягивал из гармошки танцевальные мелодии и можно было приглашать девушек, прислуживавших у Мяки и не имевших ничего против продолжения «беседы» в комнатах на верхнем этаже за небольшое вознаграждение. В те времена начались и доверительные отношения между Мяки и Суутари, который был всегда желанным богатым гостем тайного кабака, поскольку вторжение в деловую жизнь тут поначалу требовало от Суутари такого общения с клиентами, и в этом ему сильно помогало «предприятие общественного питания», принадлежащее Мяки. Суутари, однако, уверял, что теперь Мяки подложил ему большую свинью и недалек тот день, когда он устроит Мяки серьезный разговор. Тайсто пообещал, что мы поможем Суутари в этом. У нас, мол, у всех — у него, Тимо и у меня — большой опыт по улаживанию сложных деловых отношений, поскольку мы занимались прямой продажей товаров людям и нам приходилось взыскивать долги самыми тяжкими способами. Суутари пообещал иметь нас в виду, если ему потребуется помощь.

Финнов в этом ресторане было много, и они знали Суутари и Тима и подходили к нашему столу поинтересоваться, как идут дела у строительной фирмы Суутари и что слышно у Тима и его отца Ильмари. Многие из них раньше шахтерили вместе с парнями, они вспоминали, как работали в шахтах и как проводили свободное время в садбериских ресторанах, гостиницах и бардаках, которых в пятидесятых годах было еще много, и в них через каждые две недели появлялись новые писаные красавицы-француженки из Монреаля, обслуживавшие клиентов. Они вспоминали также финнов-лесорубов, которые валили деревья зимой в лесах Северного Онтарио, и приезжали в город с большими заработками в карманах, и тратили эти заработки в несколько недель на вино, женщин и такси; этим люмпен-пролетариям женщины в борделях совали ложкой в рот кашицу еще недели две после запоя и устраивали между собой кружечный сбор денег, чтобы всех этих пропившихся и протратившихся посадить в поезд и отправить обратно в большие леса. И особо они вспоминали девушку-цыганку, которая приехала сюда в пятидесятых годах из Финляндии, и сердце у нее было — чистое золото, она помогала многим мужчинам в их бедах.

К нашему столу пришел однорукий мужчина, которого Суутари сперва пытался отогнать; однорукий сказал, что его фамилия Валтола, а Суутари сказал, что это коммунист до мозга кости, член Канадской организации финнов, состоящей, как считал Суутари, полностью из тех, кто во _время гражданской войны в 1918 году в Финляндии потерпели поражение где-то в окопах под Вильппула, Лянкипохья и Тампере. Слушать, о чем говорят такие люди, Суутари был не в состоянии. Его, дескать, не интересуют дела почти семидесятилетней давности, не интересует ни белый, ни красный террор.

Валтола утверждал, что хорошие примеры жестокости капиталистов можно найти и здесь; он подошел к нашему столу, потому что, сидя в сторонке, невольно слышал, как мы часами пережевываем одно и то же про финского работягу, пившего вино и дурачившегося с женщинами тут, в Канаде, десять лет назад. Он опять-таки знал, в каких условиях финскому работяге здесь приходилось зарабатывать себе на хлеб и каким трудом; если несколько лесорубов и проматывали деньги, то большая часть людей на свой заработок кормились сами и содержали большую семью, и работать для этого приходилось крепко, и беречь каждый цент.

Суутари сказал, что слыхал все, о чем может сказать Валтола, уже тогда, когда они вместе убежали из Садбери от той большой забастовки на никелевых рудниках, во время которой тут полгода не выходили на работу, рудники были закрыты, и не у всех имелось тогда на счету столько долларов, чтобы можно было отсидеться дома. Валтола и Суутари устроились в Эллиот-Лейке на урановый рудник, днем кололи уран, а вечерами Суутари приходилось слушать рассказы Валтолы о тяжкой жизни финского трудящегося и о кровожадности канадского капиталиста.

Валтола не ушел от нашего стола, хотя Суутари и просил его об этом. Суутари угощал и его пивом, и все время пиво подавали так часто, что я не успевал даже повертеть в руке пустой стакан. Суутари и Валтола принялись вспоминать аварию на шахте в Эллиот-Лейке, когда во всей штольне обвалился потолок, они и все другие, работавшие в той штольне, уцелели лишь потому, что бригадиром у них был человек, чувствовавший кожей, держится ли скальная масса потолка прочно, или готова обрушиться. Никаких признаков катастрофы не было, ни звуков, ни малейших трещин на потолке. Но бригадир вдруг приказал очистить штольню, выгнал всех из нее, и едва они успели оттуда выбраться, потолок по всей длине штольни обвалился, и под камнями оказались погребенными все инструменты, и машины, и боксы для еды, но ни одного человека под камнями не осталось. Я спросил, какой величины камни обвалились с потолка, Суутари и Валтола сказали, что камни были величиной с автобус. Они полагали, что лежать под обвалом было бы удовольствием ниже среднего. Суутари после того случая больше никогда не спускался в шахту, занялся основанием строительной фирмы, которая, как он утверждал, сейчас так преуспевала, что его можно было считать одним из финнов, добившихся в Канаде наибольшего успеха. Поэтому он хотел угостить всех сидящих в кабаке финнов пивом. И каждому принесли по стакану.

9

Хотя Суутари возражал, Валтола хотел рассказать нам, людям из Старого Света, о большой забастовке лесорубов и о попытке организоваться, в которой участвовал и его отец. Это было в конце двадцатых годов, в Онион-Лейке, к северу от Тандер-Бея, были убиты два профсоюзных деятеля, организаторы лесных рабочих, Вильйо Росвэлл и Джон Воутилайнен, ставшие героями Канадской организации финнов и мучениками классовой борьбы в этих местах. Память о них никогда не потускнеет в сердцах трудящихся в Канаде финнов, утверждал Валтола.

Забастовка против «Пиджен Тембер Компани» началась в октябре 1929 года на лесоразработках в Онион-Лейке, и в ней приняло участие четыреста человек. Субпоставщиком «Пиджен Тембер» был финн, лесной подрядчик Преподобный Маки, человек верующий, похьянмаасец, у которого на участке работало сто финнов, и было известно, что Маки брал на работу только тех финнов, кто сражался во времена гражданской войны на стороне белых, и тех, за кого сражавшиеся на стороне белых ручались, что у них нет красной закваски. Росвалл и Воутилайнен — оба были лесорубами и организаторами профсоюза, и когда они услышали, что работавшие у Маки не собираются поддерживать забастовку, они объявили, что отправятся на участок к Маки и попытаются склонить их к забастовке, но они говорили, что опасаются за свою жизнь, ибо Маки, хотя и проповедует библейские заповеди, известен как человек жестокий, он безжалостен, когда дело касается работы, и не допустит задержки поставок ни по какой причине. Люди знали, что становиться у него на дороге — дело опасное. Росвалл и Воутилайнен все-таки отправились, и после этого о них не было пи слуху ни духу. По прошествии двух недель другие профсоюзные активисты заинтересовались, куда они исчезли и как идет забастовка на участке Преподобного Маки. Преподобный Маки говорил, что Росвалл и Воутилайнен приходили к нему на участок, но сразу же ушли оттуда. Полиции было поручено расследовать это дело. Полицейские объявили, что не нашли Росвалла и Воутилайнена, видимо, они заблудились в безлюдной местности. Участники забастовки из Порт-Артура отправились на поиски пропавших и обнаружили сильно изуродованные трупы Росвалла и Воутилайнена в овраге неподалеку от участка Маки. На место были вызваны полицейские, которые считали, что погибшие заблудились и упали в овраг. Этому было трудно поверить, ведь они были привычны ходить по лесам, а раны их оказались такими, что простым падением в овраг их не объяснишь. Отец Валтолы рассказывал, какие торжественные похороны были устроены Росваллу и Воутилайнену в Порт-Артуре, когда трупы их привезли из Онион-Лейка; тысячи финнов, англичан, французов и других местных жителей шли в траурной процессии, а за гробами несли на красной бархатной подушке профсоюзные билеты покойников, развевались флаги, и духовой оркестр играл «Траурный марш» Шопена. Полицейские долго вели следствие, но ничего не выяснили. Финны из Порт-Артура были уверены, что Воутилайнена и Росвалла убили белые бандиты Преподобного Маки, ибо они привыкли убивать трудящихся уже в Финляндии. Они избили Росвалла и Воутилайнена до смерти и бросили трупы в овраг, чтобы их разорвали дикие звери; но они добились этим только того, что память о двух мучениках никогда не исчезнет из сердец финнов на этом континенте, — утверждал Валтола.

Суутари сказал, что слышал эту историю от Валтолы много раз, и каждый раз немного по-другому, но он верил, что память о Росвалле и Воутилайнене никогда не исчезнет, по крайней мере из сердца Валтолы.

Я спросил, не в шахтной ли катастрофе Валтола потерял руку, но он сказал, что лишился руки в шестидесятых годах в автомобильной аварии. Суутари утверждал, что Валтола по пьянке врезался на машине в перила моста на дороге в Соо, но Валтола сказал, что сидел рядом с водителем и спал, не пристегнувшись ремнем безопасности. Этот сон чуть не обернулся вечным. Но на сей раз ему еще дано было проснуться, правда, в больнице, в хирургическом отделении.

Суутари заплатил за пиво, запретив другим, доставшим кошельки, это сделать, и затем пригласил тех, кто поедет к нему домой, в сауну. Теперь он позвал и Валтолу поехать с нами посмотреть, как живет его бывший приятель по шахте. Валтоле предоставлялась возможность увидеть дом и хозяйку, чтобы он мог уразуметь, что способный мужчина еще может в Канаде лет за двадцать обзавестись имуществом, которое не стыдно показать кому угодно, и семьей, которой можно гордиться.

Мы вышли из кабака. Я сел в машину Тима, и Тайсто присоединился к нам. На площадке Тимо и Валтола обдумывали, рискнуть ли им сесть в машину Суутари, потому что езда со столь пьяным водителем может считаться участием в противозаконном деянии, а то, что они допустили пьяного Суутари сесть за руль, — преступлением. Суутари велел им залезать в машину. Они поехали впереди, мы следом. Я спросил у Тайсто, собирается ли он вложить деньги в бизнес, которым тут занимается Тимо. Тайсто ответил, что уже так и сделал. На это я ничего не сказал.

Мы подъехали к озеру и ехали по прибрежному шоссе мимо университетских построек. Частные особняки располагались на больших участках со своими пляжами и моторными лодками и глиссерами. Тим никогда не бывал дома у Суутари, но сказал, что, по слухам, тот живет богато. Тайсто сказал, что Суутари ему сильно понравился, мужчина одного с ним теста. Мы стали вспоминать, был ли с Суутари его сын и сказал ли он хоть слово за весь вечер. Никто из нас не смог припомнить, что видел его.

10

Дом Суутари стоял на берегу озера, на склоне: под окнами гостиной — хорошо ухоженный сад с кустарником и газонами, за озером виднелись огни города. Мы уселись в гостиной. Сразу же, как вошли, Суутари провел нас по комнатам, похваляясь, как хорошо построен дом, какой он удобный и на каком хорошем месте расположен; он и его семья очень довольны. И мы все похвалили дом и его расположение. Из города вернулась жена Суутари, тихая женщина, посидела с нами минуту и тут же удалилась на кухню, походила по дому, явилась, чтобы сообщить мужу, что сауна готова, что после обеда звонили с фирмы и сын поехал на фирму по срочным делам. Суутари гордился сыном и женой: у него в семье, мол, научились все вместе дуть на один уголек, и, благодаря этому, уголь разгорелся и пылает ярко уже много лет и, похоже, сохранит свое яркое горение и в будущем, если не произойдет чего-нибудь совершенно неожиданного. Сказавши это, Суутари встал и пошел постучать по стене, обшитой панелями из кедра, который был прекрасным материалом не только для внутренней отделки, но и для наружной обшивки, и даже для изготовления лодок, так как это дерево отлично выдерживает воду и не пересыхает на берегу. Кедровое дерево, сказал он, было строительным материалом в этой стране с тех пор, как первопроходцы пришли в чащи Канады; доски из кедра просто тесали топором — легкое дело. Кроме того, это дерево очень красиво. Суутари оставил панели гостиной некрашеными, чтобы всегда, когда грех гордыни овладевает им так, что он начинает хвалиться своим счастьем, сразу нашлось бы под рукой дерево, по которому можно постучать и прогнать вечно подстерегающее у двери дома несчастье. Тимо сказал, что по крайней мере в деловой жизни человек должен использовать против несчастья все существующие средства, хотя предохраниться от него никаких надежных способов нет. От стука по кедру, наверное, столько же пользы, как и от дорогих страховок, которые страховые компании охотно продают предпринимателям, но, случись несчастье, противятся выполнять договорные обязательства.

Суутари сказал, что никогда не заключал других страховок, кроме тех, которые обязательны по закону, а их в этой стране было мало. Лучшая гарантия всегда вложение денег в недвижимость или в золото, которое ни моль не ест, ни ржавчина, а цена на пего неуклонно растет, если иметь в виду долгий промежуток времени. Валтола сказал, что ни у него, ни у многих других трудяг не возникало проблем, как разумнее сохранить добытые деньги; его потерю руки страховое общество, правда, оплатило сполна и платит частичную пенсию по инвалидности, хотя до того, как случилось несчастье, он успел внести страховой взнос только за один год.

По мнению Суутари, нам не имело смысла разговаривать о денежных делах или об имуществе с таким голодранцем, как Валтола. Он подал нам команду идти в сауну, и мы спустились туда по ступенькам. Внизу была большая комната с камином, в котором горел огонь: для настроения, объяснил нам Суутари. Мы скинули одежду в раздевалке и пошли через помывочную в парилку. Это было большое помещение с каменкой посередине, а с трех сторон каменки был полок. Суутари принес из раздевалки простыни для полка и, протянув их нам, велел идти вперед и дать ему возможность занять место хозяина. Мы сели на полок. Над хозяйским местом с потолка свисала веревка, и Суутари дернул за нее. Каменка издала громкое, как крик, шипение. Суутари объяснил нам, как действует приспособление и сколько стоила его установка. Мы не считали цену высокой, Суутари хвалился простотой устройства: чтобы подбросить пару, воду не требовалось носить из раздевалки, она шла на каменку по трубе вдоль края потолка.

Перед тем как войти в парилку, Валтола снял с руки протез и повесил в раздевалке на вешалку, культя напоминала крылышко птенца, на котором еще не успели вырасти перья. Рассказывая нам теперь про все те сауны, в которых он за свою жизнь парился, и объясняя разницу в их устройстве, Валтола взмахивал обрубком руки, словно собирался взлететь. Мы постарались уверить его, что и для каждого из нас эта сауна не первая. Тайсто спросил меня, так же ли хорош пар в этой сауне, как и в той филадельфийской, куда мы ходили с Отто. Эту тему я не поддержал.

Слишком долго сидеть в парилке мне было невмоготу, и я вышел из нее, помылся, взял в раздевалке на полке из стопки простыню, вытерся и, завернувшись в нее, пошел в каминную посидеть. Там на столе стояло пиво, я взял банку и стал пить. Парни тоже почти сразу же вышли из парилки, взяли пиво и ушли продолжать париться. Тайсто и Тимо сказали оба, что нам не следует оставлять у канадских финнов в Садбери впечатление, будто мы не выдерживаем пара; нам нужно доказать сейчас, что мы не слабаки. Я уполномочил их представлять меня в этом испытании на выносливость.

Вскоре Суутари пришел звать меня в парилку. Я сказал, что уже напарился. Он уговаривал долго, подозревал, будто я считаю пар в его сауне плохим. Я уверил его, что сауна хорошая, одна из лучших, в которых мне когда-либо доводилось бывать. Суутари спросил, чего же тогда не хватает в его сауне, если я не хочу больше сидеть на полке. Чтобы сказать хоть что-нибудь, я пожаловался на отсутствие веников, Суутари вспомнил, что он собирался и веники взять в сауну, пошел голый наверх и тут же вернулся, неся охапку веников. Веники были березовые, Суутари сказал, что всю зиму они хранились в морозильнике, сходить наломать веток для новых он еще не успел. Мне пришлось вернуться на полок, мы оттаяли веники в горячей воде и начали хлестаться. От веников в парилке распространился запах мороженой березовой листвы и компоста, который мы все стали превозносить, мол, это дает истинную атмосферу сауны. Нахлеставшись веником до того, что остались одни голые прутья, я вышел из парилки, обдавшись водой, смыл с себя банные листья и пошел в каминную. Было слышно, как парни в парилке громко говорят о Николае Мяки и о тех бракованных цементных трубах, которые он продал Суутари.

Они продолжали разговор о Николае Мяки и в каминной. Валтола рассказывал, что в молодости работал у Николая Мяки батраком, Мяки тогда еще держал «собачью будку» и большой свинарник. Делом Валтолы было кормить свиней и носить пиво и другие напитки в «собачью будку», но Мяки так неаккуратно платил жалованье, что, проработав у него несколько месяцев, Валтола пресытился всем этим и пошел пешком в Садбери. Мяки рассчитывался с Валтолой лишь тем, что кормил его, и Валтола клялся, что ему еще и теперь причитается от Мяки жалованье за два месяца. На эти деньги нарастают проценты скоро уже тридцать лет. Валтола считал, что когда-нибудь стребует с Мяки и жалованье и проценты.

Ребята вытерлись, взяли пива и уселись в кресла в каминной. Валтола надел протез, черное приспособление, никелированные части которого поблескивали ярко и холодно. Он был голым, но прикрыл бедра полотенцем, когда жена Суутари спустилась в сауну сказать, что еда готова и, когда господа изволят одеться и подняться по ступеням в гостиную, будет уже на столе. Все принялись одеваться.

11

Поднимаясь из сауны по лестнице, Суутари громко объяснял, что на столе нас поджидает настоящий бифштекс, не какой-нибудь фарш, будем, мол, есть быка, настоящее мясо, поскольку мы настоящие мужчины и каждый из нас сам бык. Хозяйка дома подавала на стол. Суутари рассказывал, что вино, которым он нас угощает, это добрый напиток с виноградников Ниагара-Фолс, когда пьешь его, можешь не опасаться, что проглотишь заодно и охлаждающую жидкость, или метанол, или кровь животных, с помощью чего европейские виноделы увеличивают срок сохранности вин; этот напиток из чистого виноградного сока и приготовлен тем же способом, который известен человечеству со времен Ноева ковчега, когда людям было даровано вино и благословенное его действие. А еще Суутари утверждал, что все виноградные сорта, культивируемые в Европе, привезены из Америки, поскольку европейские ослабели от тяжкой жизни в Старом Свете и погибли. Вот и были доставлены с Американского континента более выносливые сорта, ведь в Америке все мощнее, и здоровее, и сильнее преуспевает, чем в Европе. Суутари сравнивал жизнь виноградных лоз с деловой жизнью и находил сходство.

Мы уже начали пьянеть. Тайсто ронял на пол то нож, то вилку и лез за ними на карачках под стол. Я опрокинул на скатерть бокал с добрым ниагарафолсским вином. Тим и Валтола спорили о том, интересует ли финнов третьего поколения, родившихся здесь, деятельность Канадской организации финнов и хотят ли они в ней участвовать, и спор уже дошел до крика. Тимо поднял бокал с вином и несколько раз произносил «скоол»[69], желая, чтобы я выпил с ним, и спрашивал, как теперь чувствует себя его помощник шофера. Неохота было заводиться с ним опять на эту тему.

Пока мы ели, хозяйка дома пребывала на кухне. Сын Суутари вернулся из конторы и принялся рассказывать отцу о событиях второй половины дня. Сыну была поставлена тарелка, и он получил бифштекс, который отец принялся нахваливать и ему тоже. Парень ел и пытался толковать отцу про дела, но Суутари был не в состоянии слушать его речи. Они условились, что самое важное сын расскажет Суутари утром заново, если нет ничего столь важного, о чем следовало бы знать сегодня.

Парень сказал, что ему удалось прихватить Николая Мяки, но тот отказывается платить, пока не получит результатов исследования качества труб. Мяки велел привезти трубы обратно в отливочную и обещал послать образцы на исследование в Монреаль, в строительную лабораторию Высшей технической школы. На это Суутари сильно рассердился, закричал, что Мяки пытается выиграть время, чтобы продержать доллары на своем счету, или охотнее оплатит ими другие счета, вместо того чтобы вернуть деньги их законному владельцу. Он, Йорма Суутари, поехал бы и показал бы Мяки, что входит в хорошие деловые отношения и доверие.

Суутари готов был в любой момент доставить Мяки партию бракованных труб, они сложены на заднем дворе его строительной фирмы, а один прицеп с трубами так и стоит неразгруженный, может, его будет достаточно Мяки для образцов. Тимо и Тайсто обещали помочь Суутари, когда он только попросит. Суутари встал из-за стола и сказал, что кофе будем пить в комнате у Николая Мяки во время переговоров, на которые сейчас и отправимся. Он требовал, чтобы Валтола поехал с нами, заодно взыскали бы и не выплаченное Валтоле жалованье, и наросшие на сумму проценты. Я сказал, что мне вряд ли нужно присутствовать при этих переговорах, ибо чувствовал: выпил сегодня столько, сколько требуется мужчине, чтобы отправиться спать. Тим тоже не согласился ехать к Мяки, тогда Суутари, Тайсто, Тимо и Валтола стали обзывать нас трусами и говорить, что в роду Хакала по обе стороны океана все мужчины были боязливыми. Тайсто и Тимо поминали мужчин нашего рода, живших в Финляндии, а Суутари и Валтола ругали живших и живущих по эту сторону Атлантики.

Тогда Тим велел им вспомнить, как его отец в пятидесятых годах в майке местного финского спортивного общества «Садбери войма» выиграл между натянутыми канатами семьдесят боев и мог бы попасть на Олимпийские игры в Мельбурн, где представлял бы Канаду, если бы не проиграл в отборочных соревнованиях какому-то негру, но занял все-таки четвертое место в своей весовой категории. И еще Тим напомнил им, что после отборочных соревнований к Олимпиаде отец снял любительскую майку и клепал победы на профессиональном ринге до конца пятидесятых даже в США. Он выступал на профессиональном ринге, пока «Мульсонское» пиво и «Джонни Уокер» не нокаутировали его столь основательно, что жизнь отсчитывала ему до десяти много раз в год до тех пор, пока он с помутившимся взором не поднялся, протрезвел и сумел устоять. Тим считал, что отцовская «карьера» не дает права называть его трусливым, и Суутари согласился, что на ринге Ильмари выглядел лихо, просто он забыл об этом, он больше видел отца Тима уже в тот период, когда Ильмари отращивал «брюшной мускул».

Тайсто и Тимо считали, что мне с Тимом следовало подтвердить репутацию мужчин рода Хакала, отправившись на помощь нашему доброму другу Суутари, чтобы он получил законно ему причитающееся, но мы не соглашались ехать с ними. Они все на нас рассердились. Сказали, что у них нет времени на пустую болтовню, никчемных разговоров за этот день наслушались уже достаточно. Они велели нам уйти сразу. Суутари вспомнил, как я покинул парилку, когда был самый лучший пар, — мол, настоящие мужчины так не поступают. На такого человека, как я, Суутари не мог бы надеяться в трудную минуту.

Жена Суутари пришла из кухни и запретила мужчинам ехать куда бы то ни было. Суутари приказал сыну отправиться на фирму и привести грузовик с цементными трубами сюда, сказал, тогда посмотрим, у кого хватит смелости требовать полагающееся и кто поможет другу в беде.

Я сказал, что мы сейчас отправимся восвояси. Суутари не хотел отпустить нас без «посошка» на дорогу, и мы, стоя в передней, опрокинули по рюмке. Я спросил у парней, в какой гостинице они остановились. Они сказали, что живут в «Сенаторе». Я пообещал приехать туда завтра утром, узнать, как они провели вечер. Мы поблагодарили хозяев и вышли из дома. Тим вел машину, подсчитывая вслух, сколько алкоголя скопилось у него в крови за день, но, рассудив, что этот подсчет не изменит положения, ехал к дому окольными улочками.

Дома жена сказала Тиму, что заезжал отец, Ильмари, и она рассказала ему о приехавшем из Финляндии близком родственнике, про существование которого никто тут и понятия не имел. Тим спросил, куда Ильмари направился, и предположил, что в кабак, но жена сказала, что Ильмари поехал по какому-то важному делу в город и обещал вернуться сразу же, как только освободится. Тим спросил, на чем уехал отец, жена ответила, что он взял машину и прихватил с собой внука, обещая вернуться до девяти вечера. Часы показывали половину восьмого.

Мы сели и стали смотреть телевизионную передачу. Это была серийная программа, которая шла по многим каналам, и каждый раз мы меняли канал, когда начинали показывать рекламу. Я был не в состоянии следить за этой программой как следует. Тим налил себе и мне пива, но и пить я был не в состоянии. Наступил вечер, сгустились сумерки, зажглись огни в домах и уличные фонари. Жена Тима сварила кофе, и я пил его, но не чувствовал, что трезвею.

12

В девять приехал Ильмари — небольшой кряжистый мужчина, на плечах у него верхом сидел внук, и, нагнувшись, чтобы внук не задел головой притолоку двери, он вошел в гостиную, опустил мальчишку на пол и, улыбаясь, подошел пожать мне руку. Я извинился за то, что мы нетрезвые, Ильмари сказал на это, что ему доводилось видывать гораздо более пьяных. Мне пришлось рассказать и ему о семействе деда в Финляндии и о жизни там. Тим предложил отцу пива, и тот взял банку, говоря, что охотнее пьет самодельные ягодные вина, они гораздо здоровее, чем это пиво — заводская бурда. Он считал чернику лучшей ягодой для приготовления вина, спросил у меня, растет ли черника в Финляндии, и я заверил его, что в финских лесах такая ягода водится. Ильмари никогда не бывал в Финляндии, но сказал, что у него часто возникало желание съездить туда.

Он рассказал о рудниках в Садбери, где раньше добывал никель, и о золотых приисках в Хемлоу, где работал теперь. Я спросил про его боксерство, Ильмари так воодушевился этим, что принес из подвала потертый фибровый чемоданчик, раскрыл его на полу гостиной и стал выкладывать на пол пожелтевшие газетные вырезки. Там были статьи о матчах Ильмари, выцветшие крупнорастровые газетные фото, на которых Ильмари позировал, выставив вперед кулаки. В заголовках его называли Садбериским сражающимся финном. Поглядев на фото, я сказал, что Ильмари пятидесятых годов был более поджарым, чем нынешний.

Ильмари показал мне фото, запечатлевшее его стоящим с Джеком Демпси в Чикаго перед вечером профессионалов с участием боксеров, которых тренировал Демпси. Я просматривал газетные вырезки по мере того, как Ильмари клал их на стол, читал, сколько успевал, что там было написано, и спрашивал о боксерских терминах, которых не понимал. Из пачки вырезок выпала одна статья без картинок, в заголовке которой упоминался Ильмари и говорилось об аресте бывшего чемпиона-средневесовика из Садбери и о судебном приговоре на четырнадцать дней. Ильмари взял у меня из рук эту вырезку и положил в чемоданчик. При этом что-то рассмешило его, Тим тоже засмеялся, и Ильмари сказал, что это сообщение для меня не предназначалось, ибо оно относится к тем временам, когда «Мульсонское» пиво и «Джонни Уокер» уже нокаутировали Ильмари.

Пьяный до беспамятства, он вел машину в Садбери и где-то на развилке дорог так врезался в придорожную насыпь, что не смог оттуда выбраться, хотя пытался извлечь из мотора и всех скоростей, имевшихся в коробке передач, все, что только можно было, и вот там-то его, пытающегося вытащить машину на дорогу, застали полицейские, которым не требовалось проводить тесты, чтобы определить, что Ильмари за рулем делать нечего, настолько он пьян. Полицейские затолкали Ильмари на заднее сиденье и повезли в Садбери, в участок. По дороге Ильмари решил драпануть, открыл заднюю дверцу и на полном ходу сиганул из машины. В темноте полицейские не нашли Ильмари, который убежал в лес, проблуждал всю ночь по безлюдным местам и, добравшись до своего жилья, заснул на полу в гостиной. Утром он проснулся от стука в дверь дома. Полицейские стучали прикладом автомата и требовали, чтобы Ильмари сдавался, кричали, что сопротивление бесполезно — дом окружен. Ильмари пошел к наружной двери, он ничегошеньки не помнил о том, что произошло ночью. Лишь в полицейском участке он услышал, почему за ним пришли вооруженные полицейские. Полицейским он был хорошо знаком, и они знали, куда надо ехать за ним утром. Поскольку посторонним людям не было нанесено телесных повреждений, Ильмари получил лишь четырнадцать суток. За это время он протрезвел, успел о многом подумать и, выйдя из камеры, стал избегать выпивки, поступил на работу и удержался на ней. Но жене Ильмари успели наскучить его долгие запои, и она переехала в Торонто, нашла там себе трезвенника, который никогда в жизни не занимался спортом и заботился о семье. Ильмари не удалось вернуть жену, хотя он и упрашивал ее, она увезла с собой младших детей и оставила Тима, который жил с Ильмари, пока не женился.

Ильмари считал, что у всех у них сейчас дела идут хорошо. Жена Тима погнала сына спать, мальчишка ел бутерброды в гостиной за столом и спрашивал, а какая она — добыча золота. Ильмари рассказывал ему об огромных золотых глыбах, которые ему доводилось возить каждый день. Гастон пообещал сразу же поступить на золотой прииск, как только окончит школу, съев бутерброды, он побоксировал с дедом в гостиной, Ильмари пообещал научить его всему — и боксу, и добыче золота. Жена Тима увела сына в спальню. Тим спросил у отца, по каким делам тот приехал в Садбери.

Меня клонило в сон. Я объявил, что собираюсь эту ночь спать в комнате и на кровати, рассказал Ильмари, как проснулся утром на диване в предбаннике. Ильмари считал диван в сауне — прекрасным местом для сна, заявил, что на нем-то и будет спать ночью. Договорились утром побеседовать еще. Я пошел спать. В комнате открыл чемодан, достал оттуда пижаму и попытался надеть ее, но был еще настолько пьян, что упал, стараясь натянуть пижамные штаны. Это меня рассмешило, я долго сидел на полу и смеялся. Потихоньку перебрался на кровать.

13

В первой половине дня мы отправились в гостиницу «Сенатор», где поселились Тимо и Тайсто. Портье сказал, что ребята пришли лишь утром и теперь спят у себя в номере. Они велели, чтобы их не беспокоили. Я сказал, что мы званы к десяти на деловые переговоры. Портье позвонил, трубку взял Тимо и распорядился, чтобы мы пришли в номер.

Дверь номера нам открыл Тимо. Мы увидели, что Тайсто спит, он повернулся лицом к стене и натянул одеяло на голову. Я познакомил Ильмари с Тимо и пошел к окну, чтобы открыть его: в комнате был спертый воздух. Тимо предложил нам сесть, а сам ушел в ванную. Тайсто приподнялся, сел на край постели и приказал нам проваливать к черту, заметил Ильмари и спросил, кто это. Я сказал, что Ильмари — мой дядя. Тайсто удивился: разве все мои дядья не погибли во время войны? Я сказал, что этот уцелел, поскольку был сделан дедом в Америке. Тимо вышел из ванной и стал одеваться. Он велел Тайсто встать и умыться. Тайсто поднялся, подошел к изножью кровати и стал перебирать одежду, которая валялась там на полу и была густо испачкана кровью, как и пола его нижней рубашки. Я испугался и спросил, что случилось и что это у него за рана. Тайсто ничего не ответил, пошел в ванную и громко плескался там водой. Тимо не соглашался рассказать нам, что произошло.

Тайсто собрал одежду с полу и унес в ванную. Слышно было, что он пустил воду в ванну. Я подошел к двери и смотрел, как он полощет одежду в покрасневшей уже воде и как оттирает запекшуюся кровь со штанин и рукавов рубашки.

Я посоветовал ему срочно вспомнить, откуда кровь на его одежде, прежде чем полиция явится спрашивать об этом. Тайсто разозлился, подошел к двери и захлопнул ее, слышно было, что он даже запер ее. Тимо в комнате посмеивался. Я спросил, что его веселит; если он начал развлекаться тем, что коллекционирует объяснения с полицией во всех тех странах, где бывает, то я не хочу участвовать в этом развлечении. Тайсто вышел из ванной и сказал, что не взял с собой в Канаду другой одежды, кроме той, которую он сейчас выстирал и развесил сушиться. Тимо полез в свой чемодан и дал Тайсто какие-то вещи, но, когда Тайсто надел их, было видно, что они ему велики. Тимо-то был гораздо крупнее Тайсто.

Мы спустились в ресторан, но время завтрака уже кончилось, гостиничный персонал убирал столы, однако после того, как Тим попросил, парням пообещали дать завтрак. Мы сели за стол, курили, парни ждали кофе, бекона и яиц и, когда их принесли, принялись за еду. Я спросил, неужели они убили Николая Мяки, к которому вечером отправились требовать возмещения убытков. Тимо сказал, что они и впрямь ездили к Николаю Мяки, но ни одного человека не убили. После нашего с Тимом ухода из дома Суутари на Рамсей-стрит жена Суутари повезла на легковой машине сына забирать грузовик с трубами, стоявший на заднем дворе фирмы. Сын Суутари привел грузовик с бракованными цементными трубами, и они все — Тимо, Тайсто, Валтола и оба Суутари — поехали, чтобы отвезти трубы в отливочную Мяки. Супруга Суутари осталась дома. Валтола и «Маленький Сапожник» поехали на грузовике, остальные на американской тачке Суутари, которую он вел как истинный мужчина сам, несмотря на длившуюся весь день попойку. До отливочной мастерской Мяки было километров двадцать, так что они приехали туда часов в восемь вечера. Поставив машины перед главным входом, они принялись колотить в дверь фирмы. Там не было ни души, они стучали так долго, что пришлось в это поверить. Дом Мяки находился метрах в двухстах от мастерской, они пошли туда. Но дверь им не открыли, хотя в доме были люди. Из окна на верхнем этаже Мяки крикнул, что в столь позднее время он делами не занимается, да к тому же с клиентами в таком состоянии, в каком находятся Суутари и его «гориллы». Затем были крики с обеих сторон. Мяки угрожал позвонить и вызвать полицию, однако все же не позвонил. Он ждал прибытия сыновей и зятя и обещал, что сыновья и зять вышвырнут посторонних со двора. На это Суутари и парни сказали, что, мол, посмотрим, уселись во дворе, но, просидев около часа, были сыты ожиданием по горло.

Суутари решил, что цементные трубы следует выгрузить на крыльцо дома Мяки, где им будет хорошо дожидаться результатов исследований Мяки и строительной лаборатории Монреальской высшей технической школы. «Маленький Сапожник» подвел грузовик, и трубы оказались аккуратно сложены на крыльце между столбами веранды так, что, не убрав трубы оттуда, невозможно было открыть дверь дома. Когда укладка была закончена, Валтола вспомнил о жалованье, все еще недополученном им со времен работы батраком у Мяки. Валтола велел Мяки спуститься вниз и отсчитать ему доллары на ладонь. Мяки закричал в ответ, что стоимость пищи, предназначавшейся для свиней, но съеденной Валтолой, во много раз перекрывает причитавшуюся ему зарплату. Мяки утверждал, что за те месяцы, пока Валтола ухаживал за его свиньями, они сильно отощали и он, Мяки, понес большие денежные убытки.

Это утверждение разозлило Валтолу донельзя, и когда разгрузку труб закончили, он повел парней в свинарник, который все еще держал Мяки. Там было свиней штук четыреста. Валтола сказал, что надо взять одну из этих хрюшек как компенсацию за недополученное им жалованье, и прыгнул в загон, но поймать свинью человеку однорукому было трудно. Хрюшки визжали, бросались наутек и отбрыкивались от Валтолы, скользившего в свином навозе. Валтола упал, испачкался, вылез из загона, взял в дровянике топор и пытался бить им свиней, перегнувшись через ограду загона. Ни одной свиньи Валтоле достать топором не удалось, тогда Тайсто и пришел ему на помощь, вскочил в загон, поймал свинью и удерживал ее на месте за задние ноги до тех пор, пока Валтола, державший топор одной рукой, не отрубил ей голову. Валтола рубил неумело, свинья при этом изо всех сил пыталась вырваться, из нее хлестала кровь прямо на одежду Тайсто.

Тайсто же и отнес безголовую тушу свиньи в кузов грузовика. Свиную голову Валтола прибил за уши к стене дома Мяки, и парни покинули место битвы, сопровождаемые криками Мяки из окна верхнего этажа и эхом женских воплей в нижнем.

На обратном пути Тайсто пришлось ехать в кузове грузовика вместе со свиной тушей, потому что одежда его была в крови, и он мог испачкать салон легковушки. Подъехав к дому Валтолы, взяли там финки и пива и покатили дальше в Бивер-Лейк, где сестра Валтолы, которая тоже была замужем за финном, хозяйничала на одной ферме. Однако эта сестра даже не согласилась открыть им дверь, и парням пришлось сложить костер на берегу озера, для этого Валтола натаскал длинных, метровых поленьев из поленницы, сложенной его зятем. На костре туша не прожарилась как следует, да еще и соли у них не было, так что мясо оказалось не слишком вкусным. Сестра Валтолы не согласилась дать им соли, хотя Валтола и разбил одно окно в доме, бросив в него камень. В город они вернулись утром, оставив безголовую тушу на вертеле над угольями костра в Бивер-Лейке. Сын Суутари привез Тайсто и Тимо на грузовике в «Сенатор».

Наконец и Тайсто стал припоминать отдельные детали вчерашнего вечера и ночи: большой костер, женщин, кричавших что-то жуткими голосами, обезглавленную тушу свиньи в кузове грузовика, наползавшую на него при каждом вираже. Тимо предложил выпить пива, но Тайсто сказал, что нахлебался его в этой поездке уже достаточно. Я мысленно похвалил себя за то, что разумно вовремя покинул компанию у Суутари. Ильмари считал, что парням имело бы смысл примкнуть к какому-нибудь финскому обществу трезвости в Канаде, и лучше к такому, от членов которого требовали абсолютной трезвости. Он вспомнил, что в Коппер-Клифе действовало общество трезвости «Норма справедливости», в Су — «Герой спасения», в Нью-Йорке — «Источник милости» и в Дулуте — «Звезда надежды», любое из них наверняка включило бы парней в список своих членов. Ильмари утверждал, что на Американском континенте у финнов было бесчисленное количество обществ трезвости, поскольку пьянство было первейшим грехом, в который впадал тут финский эмигрант.

Тимо сходил позвонить и, вернувшись, сказал, что не застал Суутари, который уже договорился с Мяки насчет забитой свиньи и другого беспокойства. Мяки не требовал денежного возмещения, Суутари полагал, что за то время, пока Мяки держал «собачью конуру», он привык и к более буйному поведению. Вечер и ночь были, как считал Суутари, веселыми и запоминающимися.

14

Ильмари, Тим и я сидели и смотрели, как парни ковырялись в своих тарелках; Тимо выпил кофе, Тайсто не смог проглотить ничего, кроме апельсинового сока. Он огорчался тому, что на новом материке не смогли получить приличной работы, а все, за что мы брались, кончалось неудачно, ссорами и драками.

Тимо считал, что нечестно доставшиеся нам деньги не принесли счастья. При напоминании о деньгах Тайсто немного повеселел, ибо благодаря деньгам ему не требовалось идти попрошайничать, как, по слухам, в тридцатые годы, во время кризиса пришлось многим финнам, вынужденным годами вести бездомную жизнь, и воровать, и выпрашивать себе на пропитание. Нам-то ничего подобного делать не требовалось, но нам следовало бы придумать, куда поместить наши деньги, чтобы это было во благо. Тайсто мечтал, чтобы мы купили в каком-нибудь штате в прериях несколько расположенных рядом участков, которых сейчас продавалось сколько угодно, ибо американское сельское хозяйство переживало жестокий упадок и большие фермы каждый день шли с молотка или переходили в собственность банков. Такие хозяйства мог бы теперь выгодно получить человек, оказавшийся в состоянии выложить банку достаточное количество долларов. Мы могли бы обзавестись фермами и начать возделывать землю, поскольку все были сыновьями крестьян и понимали в этом деле. Могли бы счастливо жить на своих фермах до самого конца жизни. Я бы мог и Кайсу привезти туда. Кайсу была бы хорошей хозяйкой, и у нас родилось бы много детей, которые смогли бы расти в здоровом деревенском окружении и с детства имели бы настоящий контакт с природой. Мы купили бы дома посреди огромной прерии, такой равнины, чтобы низин не было видно, а вдали все скрывалось бы в мареве и в трепещущем воздухе, поднимающемся с земли. Почва была бы плодородной и давала бы большие урожаи, и, обзаведясь машинами, рассчитывая, что выращивать, мы все зарабатывали бы умеренным трудом достаточно для благополучного существования. Он и Тимо нашли бы себе жен и других бы финнов привлекли в округу, когда добрая слава об этом мирном месте стала бы распространяться. Мы могли бы составить письменный договор о том, как будем делить работу и оплачивать машины, а также на владение постройками и землей. Согласно договору, справедливо распределяли бы и доходы. Жили бы в согласии, вели бы хорошую жизнь. Земля давала бы нам средства существования, и вокруг простирались бы всегда по-домашнему равнинные пейзажи, равнины пересекались бы большими реками, богатыми рыбой, а вокруг наших домов были бы сады. Тайсто долго болтал об этом.

Ильмари рассказал, что в провинции Саскачеван есть деревня Ууси-Суоми[70], в которой жило около ста финнов, деревня была в прерии, мы могли бы купить себе дома там. Тайсто не верил, что в Ууси-Суоми нам удалось бы легко договориться с давно живущими там людьми о формах нашего сосуществования. Лучше было бы все начать с нуля теперь, когда мы решили строить свою жизнь на здоровой основе. Тимо сказал, что Тайсто может начинать строительство здоровой жизни один, а ему надо быть через полчаса в шахтоуправлении «Фалкон Бридж» на переговорах о продаже установок. За них он может получить столько денег, что Тайсто понадобится сто лет, чтобы надергать их с опустошаемых ветром полей в прерии. Я тоже велел Тайсто лучше запить плохое состояние бутылкой пива, вместо того чтобы мечтать о ненадежной профессии земледельца. Этой профессии мы в свое время поимели достаточно, и я не верил, чтобы кто-нибудь из нас мечтал переворачивать навозные кучи. Тайсто утверждал, будто в Америке даже закладку удобрений производят машины, и столь гигиенично, что по чистоте с этим не сравнится даже реанимационное отделение окружной больницы в Сейнайоки.

Тимо ушел, договорившись встретиться во второй половине дня в «Террасе». Он велел нам позаботиться о Тайсто и отвлечь его от мысли о профессии земледельца. После ухода Тимо мы остались сидеть за столом, официанты уже накрывали к обеду. Тайсто обдумывал, не выпить ли ему бутылку пива, но не стал, потому что никто из нас не согласился пить с ним за компанию. И он принялся уверять, что никогда не пил один, он считал это признаком пьяницы.

Тайсто был захвачен идеей покупки ферм, он придумал это еще вчера вечером, сидя в кузове грузовика Суутари и обнимая безглавую тушу свиньи по дороге в Бивер-Лейк. Тогда-то он и вспомнил про детство и родной дом, где ему пришлось и ухаживать за скотиной, и забивать ее. Он считал, что если бы каждый человек видел, как резали животных, мясо которых потом подавали на обеденный стол, люди относились бы с почтением и к пище, и к животным, отдавшим жизнь ради людей.

Тайсто чувствовал себя неважно. В ванной он полил себе голову водой, и теперь волосы, высохнув, торчали в разные стороны, а одежда Тимо была ему слишком велика. Он спросил, не обидимся ли мы на него и не сочтем ли его пьяницей, если он все-таки выпьет бутылку пива. Мы пообещали не обижаться, и Тайсто заставил нас поклясться, что мы не дадим ему сегодня выпить много. Мы пообещали позаботиться и об этом. Тайсто принесли пива, он выпил, немного приободрился, а идея о покупке земли ему разонравилась. Мы, пожалуй, не смогли бы договориться насчет денежных дел, и было бы, мол, неразумно затевать между нами ссоры. Мы были добрыми друзьями и оставались в хороших отношениях, потому что между нами никогда не было деловых отношений.

Тим сказал, что его жена уже ждет нас к обеду и Тайсто тоже был бы желанным гостем. Тайсто соглашался только посмотреть, как мы будем обедать, а сам он не в состоянии есть так рано. Я сказал, что уже почти полдня прошло.

Мы вышли на улицу. Идя к машине, Тайсто обнаружил, что забыл бумажник в номере, и пошел взять его. Мы ждали его во дворе. Был теплый солнечный день. Я пожаловался Тиму и Ильмари на самочувствие, они успокоили меня, что недуг мой скоро пройдет. Я и сам верил в это. Ждать пришлось долго, и когда Тайсто наконец пришел, он сказал, что Тимо забыл ключ от номера у себя в кармане и ему пришлось объяснять все по-английски портье. А тот взял с Тайсто за открывание двери два канадских доллара. Деньги были мокрые, потому что Тайсто, смывая с одежды кровь, не заметил, что бумажник лежит в кармане блузы; паспорт-то он утром, укладываясь спать, сунул, слава богу, под подушку. Я спросил, возит ли он с собой ключ от моей машины, он сказал, что отдал его Тапани во Флориде и что я должен ему десять американских долларов, потому что он однажды заправил ее бензином. Я пообещал когда-нибудь заплатить.

Сунув Тайсто в машину на заднее сиденье, я влез следом. Тим тронулся с места. Тим и Ильмари на переднем сиденье беседовали о вещах, которые меня не касались, поэтому я не следил за их разговором. Тайсто за всю дорогу ни произнес ни слова, вертел в руках мокрые бумаги и деньги и пытался подсушить их между ладонями.

Тим поехал мимо станции и муниципалитета, свернул на железнодорожный мост и выехал на другой берег. Ильмари принялся рассказывать нам про сооружения, мимо которых мы проезжали, но Тим перебил его, сказав, что он уже все рассказал про них.

15

Дома у Тима нас дожидалась Мартта. Она сказала, что нашла еще несколько фотографий деда и решила подарить их мне на память, ибо после ее смерти смотреть на них здесь будет некому. Жена Тима скомандовала нам сразу садиться за стол, Мартта отказывалась и церемонилась, утверждала, что она не есть сюда пришла. По-фински она объяснила, что в приготовленной обманщицей пище слишком много специй и от этого у нее всегда портится желудок. Тим и Ильмари усадили ее за стол. Поскольку мы все говорили по-фински, жена Тима не хотела и садиться с нами, но сын Тима сидел за столом и все время спрашивал, о чем мы говорим. Отец переводил ему самое важное, по мнению Мартты, было очень стыдно, что ребенка не научили языку его отца.

Тайсто рассказывал Мартте о своей столярной мастерской и о том, как много денег он зарабатывал в Финляндии на изготовлении мебели, и что изготовление мебели могло быть весьма прибыльным делом и в Америке, если только наладить сбыт. Мартта считала, что нам было бы разумно поступить на рудник и добывать себе деньги шахтерской работой, которая всегда обеспечивала тут хлеб людям; господа из горнодобывающих компаний считали финнов хорошими работниками, усердными и умелыми, хотя и злоупотребляющими водкой. Мартта утверждала, что, по мнению многих, шахтеры-финны были бы лучшими в мире, не будь у них этого порока. Тайсто попытался объяснить ей, что у него не было намерения лезть под землю, чтобы заработать на хлеб. Этому Мартта не хотела верить, она считала, что никто не мог обеспечить себя без «Большого никеля». Ильмари сказал, что Тайсто не стоит спорить с Марттой о делах, она человек другого времени. Тайсто уверял, что у него всегда складывались добрые отношения с пожилыми женщинами. За едой Тим поил Тайсто пивом, и хотя Тайсто возражал, пиво за столом не иссякало.

После обеда я позвонил в Финляндию. Дома сказали, что Кайсу пришлось ночью отправиться в Сейнайоки, роды начались на месяц раньше, чем рассчитывали. Я испугался и попросил номер телефона больницы, его долго искали, я нацарапал номер на краю газеты, лежавшей на телефонном столике; дома сказали, что там была большая суматоха из-за того, что Кайсу попала в больницу и никто не знал, как до меня можно дозвониться; весь день звонили во Флориду, но там к телефону никто не подходил. Я сказал, что нахожусь пока в Канаде, пообещал звонить, положил трубку, но тут же снова снял и позвонил в Сейнайоки. На коммутаторе в окружной больнице спросили, какой номер мне нужен, но я не знал этого. Думал, что мне нужно такое отделение, куда женщины идут, когда приходит время ребенку появиться на свет. Телефонистка предложила родильное отделение, я счел, что это годится. В родильном отделении ответила какая-то женщина, я назвал ей себя. Женщина спросила, родственник ли я Кайсу. Я сказал, что родственник — муж. Она спросила, насколько близкий родственник. Я рявкнул, что я законный муж Кайсу. Женщина рассердилась, велела мне научиться говорить по телефону корректно, у нее нет времени на умничанье по телефону, для этого она слишком высокооплачиваемый работник. Я сказал, что звоню из Канады, каждая минута разговора стоит мне три доллара, спросил ее, как дела у моей жены. Она сказала, что ребенок и мать чувствуют себя хорошо. Я спросил, какой еще ребенок. Женщина сказала, что мой или, в общем, ребенок, которого родила моя жена. Я попросил ее рассказать поточнее. Женщина объясняла мне, словно читала по бумаге: девочка, вес — два килограмма семьсот граммов, длина — сорок два сантиметра. Я спросил, могу ли поговорить с женой, медсестра пообещала отнести телефон к кровати Кайсу. Я ждал.

Когда Кайсу ответила, я поздравил ее. Я понял, что она рада моему звонку. Она принялась расспрашивать, где я был, что делал и что собираюсь делать. Я сказал, что сейчас разговор о делах на этом континенте может подождать, и просил ее рассказать о дочке. Кайсу старалась уверить меня, что все хорошо, хотя роды и были преждевременными, девочка родилась маленькой, но здоровенькой, а со временем вырастет, наберется сил и ума. Она решила вернуться в США сразу же, как только дитя будет в состоянии перенести путешествие и жара во Флориде спадет. Я прикинул, что ее приезда придется ждать до осени. Посетовал на столь долгую разлуку. Кайсу сказала, что в нашей разлуке не только она одна виновата, и для нее всегда был бы желанным мой приезд в Финляндию, если захочу взглянуть на жену и ребенка. Я не стал продолжать эту тему. Обещал, вернувшись во Флориду, позвонить оттуда. Кайсу спросила, откуда я звоню, и я рассказал ей о Канаде и о родственниках, обнаружившихся здесь. Прощались долго, никак не могли закончить разговор. Кайсу много раз повторяла, что в будущем у нас все пойдет хорошо, будем жить в полном согласии и ребенок доставит нам много радости. Она спросила, смогу ли я дождаться их приезда осенью. Я обещал потерпеть. С трудом закончили разговор, и я пошел в гостиную, где сидели остальные и пили кофе.

Тайсто спросил, что слышно дома. Я сказал, что один его знакомый стал отцом. Тайсто задумался, кто бы это мог быть. Мартта начала показывать принесенные мне фотографии, и нам пришлось рассматривать их. На одном снимке дед стоял возле своей новой машины, положив руку на зеркально блестящее крыло. Мартта помнила, когда эта машина была куплена и продана. Ильмари тоже помнил эту машину. Мы сидели, и пили кофе, и рассматривали фотографии так долго, что Тим принялся поторапливать пас идти в кабак на встречу с Тимо. Мартта требовала, чтобы ее отвезли домой на машине, она не останется с женой Тима коверкать английский язык.

В машине Тайсто еще спросил у меня, кто дома, на родине, обзавелся ребенком, но я заговорил о других вещах. С Марттой это было нетрудно.

16

Мартту мы оставили на Киттилянмяки перед ее домом. Я вылез из машины и попрощался с нею за руку. Она велела мне не забывать ее, навещать старуху — жену деда, которую живущие тут родственники совсем забыли. Она бы охотно рассказывала мне о жизни родственников. Я пообещал навестить ее, Мартта обрадовалась, неужто мы еще встретимся в этой жизни. Ильмари опустил боковое окошко и велел матери идти домой.

Я сел в машину, Мартта осталась стоять перед домом и махать. Я спросил у Ильмари, как вышло, что нам в Финляндию прислали вещи, оставшиеся от деда, хотя тут было так много наследников. Ильмари помнил, что после смерти деда пришел запрос из посольства, тогда-то и было отослано какое-то барахло; он спросил, хочу ли я снова рыться в наследстве. Я заверил его, что у меня не было такого намерения, по-моему, Мартта вправе пользоваться мебелью и хранить у себя фотоальбомы, а после смерти Мартты пусть Ильмари делает с этим что угодно. Квартиру, как я понял, Мартта снимала. Ильмари сказал, что общая сумма, уплаченная за наем квартиры за годы жизни деда и Мартты, во много раз больше стоимости самой квартиры, но уж таким был дед, не хотел вкладывать деньги ни в какую недвижимость: он думал, что когда-нибудь все-таки уедет отсюда. Я сказал, что, как бы там ни вышло, я приехал сюда не затем, чтобы оценивать имущество. Тим спросил, стоит ли им отправиться в Финляндию и попытаться заполучить там имущество деда, на которое, как он считал, было, по крайней мере у Ильмари и других прямых наследников, законное право. Я предложил им попытаться, но предупредил, что этим имуществом владеют сердитые мужчины, и ехать к ним требовать наследства, запасшись в дорогу лишь легкими бутербродами, не имеет смысла. И Тайсто тоже подтвердил, что парни в Похьянмаа — крепкие орешки.

Я попросил Тима править к бюро путешествий, где можно купить билет на самолет во Флориду. Тим и Ильмари не желали отпускать меня, по их мнению, теперь, когда мы нашли друг друга, мне следовало побыть в Садбери хотя бы месяц. Они хотели поехать со мной в лес и на озеро, чтобы я увидел красоту провинции Онтарио, о которой в Садбери не получишь верного представления. Здесь земля сожжена газами плавилен, нетронутую природу мы нашли бы за пределами города. Они подбивали меня остаться.

Тим и Ильмари рассказали, что совсем близко от «Террасы» есть финское бюро путешествий «Ритари», где я мог бы купить билет, если действительно намерен отвергнуть их предложения. Я пообещал приехать в более подходящее время. Мы сходили в бюро путешествий, и я купил себе билет во Флориду на завтра. Тайсто пытался вспомнить, когда ему и Тимо лететь во Флориду, но не нашел своего билета на самолет. Он подозревал, что билет остался в кармане выстиранной куртки, сохшей в гостинице, в ванной.

В «Террасе» финнов было уже много, и они закричали от радости, увидев нас. Они заказали на наш стол пива, я хотел «колы», но они не дали мне пить ее, ибо считали, будто я вчера доказал тут, что в состоянии пить пиво, как и другие соплеменники. Пришлось пить пиво. Тимо не было видно, слушали рассказы финнов второй час. Когда Ильмари сказал, что я уезжаю во Флориду уже завтра, они все запротестовали. В июле, мол, в Су у финнов большой летний праздник, где будут музыканты и другие выступающие из Канады и даже Финляндии. Я сказал, что до июля успею еще объехать вокруг земного шара. Они требовали, чтобы я обязательно приехал на летний праздник, поскольку сюда соберется много финнов и у них есть что рассказать мне про житье финского племени по эту сторону океана. Я сказал, что уже наслушался этих историй вдоволь, во Флориде меня ждет дом и двор.

Тимо пришел с отцом и сыном Суутари. Старший Суутари не хотел пива, сказал, что увлекался этим на нынешней неделе достаточно. Билеты на самолет находились у Тимо, он показал их Тайсто, отлет был еще через три дня. Я сказал, что купил билет на завтра и завтра же улечу. Тайсто удивлялся: а ему-то чем заниматься здесь еще три дня, ведь в делах Тимо обходится без него, просидеть же три дня в кабаках он вряд ли окажется в состоянии.

Тимо не соглашался рассказать, как прошли переговоры с господами из горной компании «Фалкон Бридж», хотя я и спрашивал его. Я сказал, что мне в этом кабаке больше делать нечего, Тим и Ильмари тоже готовы были уже уйти. Я пожелал Тайсто и Тимо высоко держать знамя. Мы вышли, Тимо догнал меня, отвел в сторону, за дом, и спросил, достаточно ли тех денег, что он мне дал, чтобы отношения между нами были ясными. Я считал, что так и есть. Он выразил уверенность, что я не стану никому рассказывать о рейсе в автопоезде и о том, как мы с Отто переехали границу; мужчины, которые взяли свой мешок из-за ящиков с омарами, особо родственных чувств к финнам не питают, и поэтому мне имеет смысл помалкивать и во Флориде тоже.

Я сказал, что и без него знаю, когда и о чем рассказывать, но не могу сказать того же про всех тех, кому известно о нашей с Отто поездке в Канаду. Тимо пообещал, что о других он позаботится.

Я пошел к машине, Тимо вернулся в кабак. Приехав домой к Тиму, мы весь вечер сидели, смотрели передачи по телевидению.

На следующее утро я позвонил в Финляндию, в Сейнайоки, и мне удалось поговорить с Кайсу, я услышал, что все хорошо, и рассказал, что лечу во Флориду. Тим отвез меня на аэродром Садбери и подождал со мною самолета на Торонто. Мы попрощались на летном поле. В Торонто мне пришлось менять самолет и отвечать иммиграционному чиновнику, по какому делу я лечу в Соединенные Штаты. Осмотр длился долго, пришлось давать объяснения. Во Флориду я добрался лишь к вечеру.

С аэродрома доехал домой на такси. Тапани подошел к такси, когда я уже расплачивался с водителем, он открыл заднюю дверь машины и ждал, чтобы я вылез. Водитель вынул мой чемодан из багажника. Тапани взял чемодан и понес его к моему дому. Идя за ним, я спросил, какое ведомство назначило его следить за мною. Он уверял, что хотел лишь поприветствовать меня и сказать мне — добро пожаловать в теплый климат Флориды, потому и пришел. Было очень жарко.

Я открыл ключом дверь и вошел в дом. Кайсу, уезжая, выключила кондиционер, и в комнате теперь было не меньше пятидесяти градусов тепла по Цельсию. В сыром и жарком помещении завелась сине-зеленая плесень. Она росла на краю покрывающей стол скатерти, на газетах, на деревянных частях мебели и на простынях в спальне. Я включил кондиционер и прочел письмо, которое оставила на столе Кайсу. Тапани подошел, встал позади меня и хотел из-за моего плеча прочесть письмо, но я свернул его и сунул в карман. Тапани сказал, что просил Кайсу не уезжать с моим братом в Финляндию, он был уверен, что мне это не понравится. Тапани спросил, слышал ли я что-нибудь про Кайсу. Я сказал, что говорил с нею по телефону несколько раз. Тапани спросил, уехала ли Кайсу навсегда. Я не стал посвящать его в наши семейные дела.

Из шкафа в спальне я достал шорты, отстирал с них в ванной плесень и мокрые натянул на себя. Занялся чисткой комнат от плесени. Тапани сидел в гостиной и пытался выпытать у меня про мое путешествие и про успехи парней в Канаде. Услыхав, что парни с большой голодухи зарубили в Садбери свинью, он сильно смеялся и ушел рассказывать об этом родственникам.

Я вынес из дома все вещи, какие только было можно, и стал щетками счищать с них пыль и плесень. Оставил вещи во дворе — просушить на солнышке, выстирал одежду в машине и высушил все в помещении для сушки. Сходил поплавать и уселся в комнате покурить. Кондиционер гнал в комнаты прохладный воздух.

Вскоре пришли Тапани и Ээро, они хотели услышать подробности про Канаду. Я сварил кофе и предложил им. Рассказывал им, что считал нужным. Лишь поздно вечером они завели речь про Отто и груз, который мы везли в Канаду, я сказал, что Тимо договорился со мной в Садбери, чтобы на эту тему больше разговоров не было. Они сказали, что Тимо звонил и велел им подтвердить, придерживаюсь ли я канадского уговора. Я рассердился и попросил их уйти. Они рассказали, что два дня назад в Майами убит финн, о котором знали, что он перевозит наркотики из Мексики. Я сказал, что я не тот финн. Когда Тапани и Ээро ушли, я лег спать.

На другое утро проснулся поздно. Позвонил в Сейнайоки и поговорил с Кайсу о ребенке и о нашей жизни будущей осенью. Как только я позвонил Отто, он сразу же приехал и рассказал о своем возвращении. Отто сказал, что видел и тех мужчин, которые извлекли свой груз из нашего автопоезда в Канаде, но они сделали вид, будто не знакомы с ним. Убийство финна в Майами сильно встревожило Отто, он сказал, что еще до наступления вечера отправится на север, в Мичиган, и останется там до октября. Я спросил, заплатил ли ему Тимо за транспортировку дополнительного груза, и Отто сказал, что денег получил достаточно. Мы сидели в гостиной. В час дня Отто ушел.

Я съездил пообедать, на обратном пути заглянул в торговый центр, купил там большой лист картона и несколько фломастеров. В квартире у меня не было линейки, и я использовал в качестве линейки спинку одного из стульев, стоявших в гостиной, и расчертил лист картона столбцами. Все месяцы восемьдесят третьего и восемьдесят четвертого годов я начертил красным фломастером и перечеркнул их черными крестами. Точно так же я обозначил красными квадратиками первые месяцы восемьдесят пятого года вплоть до июня и тоже перечеркнул их черным фломастером. Дальше я стал писать числа. Поглядывал в свой карманный ежедневник и переписывал дни всех месяцев в столбец восемьдесят пятого года. Для восемьдесят шестого и седьмого начертил отдельные столбцы. В ежедневнике на последней страничке был табель-календарь восемьдесят шестого года, и я списал оттуда все даты, но недели и дни следующего года мне пришлось рассчитывать самому, и я написал их тоже красным фломастером. Весь лист картона оказался заполненным красными цифрами. Я занимался этим делом еще и вечером, когда Тапани и Ээро пришли звать меня в сауну. Сказал им, что не успею сейчас пойти, поскольку изготовляю численник. Когда он был готов, я прикрепил лист картона кнопками к стене спальни. Парни сидели в гостиной. Я подсчитал, что мне осталось провести здесь еще девятьсот двадцать девять дней. Тапани и Ээро считали, что это недолго.