Рогатый папа

– Сейчас… я все соберу. Простите, пожалуйста, я такая неловкая…

Еще никогда прежде Герман не видел столь нарочито эротичного собирания скрепок. В первые секунды он даже сам не понял, что к чему. Светлана выгибала спину и поднимала ягодицы, пытаясь прогнуться, чтоб достать скрепки из-под стола. Причем, судя по тому, как обтянуло ее короткое, обнажающее ноги платье, нижнего белья на ней не было.

«Вот…» – он грязно выругался. И ведь не отвадишь ее прямо сейчас. Если бы не Светлана, он бы так и не узнал о том, что Ирина не просто задумала избавиться от детей, но уже предприняла конкретные шаги в этом направлении. Да даже в этот проклятый клуб он пошел только потому, что его об этом предупредила эта женщина.

А если бы его не оказалось рядом в тот момент, когда Ирана выпила отраву…

При мысли об этом неприятно передернуло, а зубы скрипнули друг о друга. Пожалуй, даже смерть будет недостаточной карой тому, кто виновен в этом. О, нет. Этому отравителю уже готов билет в один конец на экскурсию в подвалы театра оперы и балета.

– Я почти все… – с придыханием прошептала девица.

Он невольно облизнулся от чрезмерной сладости во рту. Один раз такое попробовать, может, и интересно, но есть постоянно – явно закончится несварением.

– Молодец. – с сарказмом откликнулся Нагицкий. – теперь можешь встать и уйти. Но ты хорошо поработала.

Девица сарказма, кажется, не заметила, да и подниматься не спешила.

– Герман Игнатьевич. – Грудь ее часто вздымалась. Светлана явно нервничала. – Вы… довольны? Все правильно сделала?

Нагицкий фыркнул. Переживает за обещанные ей сольные партии и гастроли? Хотя кто бы ее упрекнул? Но убедить Ирину у нее пока явно не получается.

– Молодец, что позвонила мне, – на этот раз без сарказма. – Спасибо. Я оценил. – Он чуть прищурился и уже гораздо строже добавил: – А теперь не заставляй повторять меня дважды.

Светлана чуть побелела и мелко-мелко закивала, поспешно поднимаясь с пола.

И все-таки эта женщина явно не умела сдаваться. Пока поднималась, дважды успела повернуться к нему спиной, выпячивая все прелести своей фигуры.

– Герман Игнатьевич… я хотела спросить…

– Ты все-таки заставишь меня сегодня потерять терпение. – процедил он сквозь зубы.

– Простите… – пролепетала та, наконец убираясь из его кабинета.

Оставшись один Герман посидел какое-то время за столом. Нужно было успокоиться. Ира не виновата, в том, что решила избавиться от нежелательной беременности. В этом виноват только он.

Может быть, прав был отец, когда говорил, что такие как они не могут быть счастливы.

При мыслях о родителе, кулаки сами собой сжались, и захотелось хоть кому-нибудь ими съездить по морде. Желательно дражайшему родственничку, но коли уж его рядом нет и не предвидеться, то можно вообще любому.

Герман поднялся с места. Сейчас нужно думать не об этом, а о том, как найти отравителя. Да и в свете последних событий упавший прожектор в театре уже не выглядел такой уж случайностью.

Решив, что лучше всего сейчас будет ему проявить галантность и самому зайти за Ириной, он поднялся к ней в спальню. Однако девушки там не оказалось.

Нахмурившись, спустился вниз. Антон как раз заканчивал сервировать для них с Ириной ужин.

– Да, она спускалась, попросила кофе, но сама куда-то ушла. Я думал, поднялась наверх… – нелепо пролепетал парень.

А уж когда обнаружилось распахнутое окно на первом этаже.

«Светлана, же говорила, что где-то в коридоре оставила ее сумку!» – вспомнил Герман, наконец понимая, что произошло. Должно быть, Ирина уже успела вызвать такси и уехать.

«Демон!» – сдержаться, и не разбить что-нибудь неудачно попавшее под руку, стоило больших трудов. Нужно было срочно решить, что делать дальше. Возвращать девушку силой – это оттолкнет ее от него еще больше. Но ведь и одну ее оставить нельзя! Не после того, как ее чуть не убили.

В этот момент телефон в кармане завибрировал. Звонок сразу насторожил. Вряд ли бы сразу после побега, Ирина стала бы звонить ему. Что-то случилось?

– Ирочка. Ты где? – он постарался говорить, как можно ласковее и спокойнее, не смотря на то, что внутри все кипело от негодования и раздражения.

– На дороге, не далеко от твоего дома. Мне нужна помощь… Герман. У меня кровь.

Последние слова эхом отразились в ушах. Кровь? Ее ранили? Ей нужна помощь?

К воротам он бежал так, как не бегал никогда в жизни прежде. Его сущность подстегнутая адреналином вырывалась наружу.

Она была совсем рядом. Всего в паре сотен метров от его дома. И на первый взгляд с ней все было в порядке.

– Что с тобой? Ты поранилась? – Он бегло ее осмотрел. Втянул носом воздух вокруг. Пахло кровью.

Он сразу понял, что произошло. Не спрашивая разрешения, он тут же подхватил ее на руки.

Ира была легкой, словно пушинка. Тонкой, как полевая трава. Он ждал от нее возражений, но вместо этого, девушка лишь прильнула к нему, и указала куда-то в сторону.

Герман развернулся всматриваясь в темноту. И в этот момент к нему на встречу шагнул тот, увидеть кого он ожидал меньше всего на свете.

– Ну, здравствуй. Сын. – папаша растянул губы в плотоядном оскале.

– Я думал ты уже сдох. – абсолютно искренне кивнул ему Нагицкий, и отвернувшись, понес Ирину к дому. Сейчас главным было, вылечить ее.

– Да ладно тебе. Ты не рад меня видеть? – отец, ускорившись, пошел в след за ними.

И если в ворота, Герман еще позволил ему пройти, то дойдя до дверей дома развернулся, пресекая путь.

– Это частные владения. Тебе тут делать нечего. – твердо произнес он.

– Да ладно тебе. Ты же не хочешь, что бы я разгуливал по улице в таком виде. – Усмехнулся мужчина, небрежно проведя здоровенной рукой, по своим рогам.

– Это уже не мои проблемы, где и в каком виде ты ходишь. – Герман уже собирался захлопнуть перед носом отца дверь, но тот подставил ногу в проем.

– А что если я скажу тебе, что приехал не просто так? Что я видел кое-что. И пришел предупредить.

В любом другом случае он бы лучше обломал себе рога, чем пустил отца в дом, но сейчас, когда у него на руках была Ирина, а на кону была не только ее жизнь, но и жизни его детей, возможно, стоило хотя бы выслушать этого самовлюбленного ублюдка.

– Дьявол с тобой. Можешь пройти. – прошипел Герман, унося Иру в гостиную, и укладывая на диван.

Девушка доверчиво смотрела ему в глаза, прижимая руки к низу живота.

– Ничего не болит?

Она отрицательно помотала головой.

Отец зашел за ним следом.

– Я тут навел о тебе справки. Ты не плохо устроился. Заполучил неприкосновенность… Да еще и целый театр в качестве кормушки. Молодец!.. – начал вещать мужчина, хотя похвала в его устах звучала как оскорбление.

В прочем Нагицкому было не до него, он аккуратно ощупывал живот девушки.

В этот момент в комнату вошел Антон.

– Герман Игнатьевич, я все разложил, все подготовил. Могу идти… домой, – парень замер, явно заметив незнакомца. – Мужик с рогами…

Нагицкий выругался про себя, переведя взгляд на Антона. Парень стремительно начал бледнеть, его глаза закатились, и он как какой-то мешок с картошкой, с громким стуком грохнулся на пол.

– Ты пугаешь прислугу. – укоризненно бросил он отцу.

– Кто ж виноват, что ты набрал малахольных. – пожал плечами мужчина.

Глава 10

Я лежала на диванчике в гостиной, куда меня принес Герман, и завороженно наблюдала, как с его пальцев соскальзывают серебристые искры. Словно живой огонь, разумный, не жалящий. Они просачивались сквозь платье, принося облегчение, успокоение. Внутри зрела твердая уверенность, что теперь малыши в полном порядке.

Малыши… еще недавно я думала о них только как о двух точках на экране УЗИ. И вот уже переживаю за их жизнь больше, чем за свою.

Если бы еще не странный рогатый мужик, существование которого я изо всех сил старалась игнорировать, то можно было бы смело сказать, что я в полном порядке.

– Герман Игнатьевич, я все разложил, все подготовил. Могу идти… домой, – парень замер, явно заметив незнакомца. – Мужик с рогами…

Глядя на растянувшегося в проеме двери Антона, я искренне ему посочувствовала.

– Ты пугаешь прислугу, – укоризненно покачал головой Герман, на мгновение убирая руки.

Должно быть, львиную долю той отстранённости и умиротворения приносили именно они с волшебными искрами, поскольку мне моментально стало неуютно и холодно.

– Кто ж виноват, что ты набрал малохольных, – волосатый мужик недовольно скривил рожу, а затем плотоядно облизнулся. – А ты продолжай, продолжай. Одно удовольствие наблюдать за тобой.

В комнате стало тихо. Разве что было слышно, как Герман скрипит зубами.

– А мне не хотите объяснить, что происходит? – воспользовавшись моментом, вставила я.

– Воссоединение семьи – осклабился рогатый.

– В гробу я видал такую семью, как ты, – прошипел Нагицкий. – Рога спрячь, пока я сам их тебе не обломал.

– Ой. Боюсь-боюсь-боюсь! – притворно затряс руками незнакомец. И в тот же момент словно просел в росте.

Рога над его головой растаяли, словно и не было, и даже ноги и руки стали менее волосатыми. Теперь это был уже не зловещий выходец из фильмов ужасов, а вполне обычный мужик средних лет. Не слишком опрятный и ухоженный качок.

«Очешуеть…» – я на всякий случай себя ущипнула. Было больно. Даже очень.

– Так лучше? – хмыкнул мужик, склонив шею сначала влево, до противного хруста, затем вправо. – Но неудобно, ей-богу. Рога сразу жать начинают.

– Унеси его отсюда, – кивнул Герман в сторону Антона. – Придумай, что-нибудь про маскарадный костюм.

Мужчина пожал плечами и, подхватив парня подмышки, потащил его в другую комнату.

Я все еще лежала на диванчике в испачканном платье. Но как только назвавшийся отцом Германа скрылся из виду, то осторожно села.

Сюрреализм какой-то.

Как тогда, на сцене, когда Галю ранило, в голове начала крутиться абсурдно весёлая мелодия.

«Наверное, так и сходят с ума…»

– Ты меня вылечил? – осторожно уточнила я. – Вот этими искрами? Детям больше ничего не угрожает?

– Искрами? – Нагицкий приподнял бровь, удивленно посмотрев на меня. – Хм… с детьми пока все в порядке, но я бы рекомендовал все же показаться обычному врачу. Помогать взрослым не всегда просто. Детям – уже гораздо сложнее. А уж не родившимся детям... Равновесие новой жизни очень хрупко.

– Но сейчас с ними все в порядке? Ты в этом уверен? – это сейчас было самое важное.

– Сейчас да. – он выглядел настороженным. Явно мне не доверял.

– Хорошо, – я облегченно вздохнула. – Тогда… расскажешь, кто вы такие? Надеюсь, про маскарадный костюм заливать не будешь?

Очень надеялась, что это звучит требовательно, а не жалобно.

– А ты как думаешь? – мужчина осторожно присел на краешек дивана.

– Понятия не имею. Если бы ты был наполовину лошадью, предположила бы, что кентавр, – то ли от нервов, то ли от накопившегося напряжения, начавшийся словесный поток остановить оказалось сложно. – Но у тебя и мужика, который утверждает, что он твой отец, – рога. Может быть, ты наполовину козел? Баран? Корова?

– Ты хоть раз видела рога у коровы? – совсем не обидевшись, фыркнул Герман. – Ничуть не похожи.

– На оленьи тоже не похожи. Лосиные? Кажется, тоже мимо. Какой-нибудь буйвол? – я сделала вид, что всерьез задумалась. – Пожалуй, я остановлюсь на козле или баране.

– Почти угадала, – неожиданно подвел итог Нагицкий.

– Что ты сказал? – не слишком вежливо переспросила, не понимая, что он имеет в виду.

– Есть такой балет, на музыку симфонической поэмы Клода Дебюсси.

Нахмурилась. На музыку Дебюсси я знала не так много постановок, и, пожалуй, самой известной была «Послеполуденный отдых…»

Окончание мысли сорвалось с моих губ еле слышным эхом:

– Фавн. Ты… фавн? – это было настолько шокирующим, насколько одновременно очень логичным.

Любитель искусства, вечно окружен танцующими девушками. И эти его Рога и странные манеры.

– Но… как? – если до этого все странности я могла списать на начинающуюся шизофрению, галлюцинации, воздействие наркотиков, которые мне кто-нибудь мог подсыпать, то сейчас неожиданно перевернувшуюся реальность нужно было просто принять.

– Мир не такой, каким иногда кажется, – пожал плечами Герман.

– Если бы всякие там… фавны, существовали на самом деле, об этом бы все давно знали!

– Ну лет двести назад люди примерно то же говорили о микробах. «Если бы они существовали на самом деле, все бы об этом знали!» – последнее произнес с преувеличенной серьезностью.

Взял меня за руку, зажав мои холодные пальцы между ладонями.

Я так была поражена услышанным, что не отреагировала на это, пока он не поднес руки к своим губам, касаясь в невесомом поцелуе.

– Но вы ведь не микробы… – нервно дернулась.

– Суть не в размере. А в том, что все видят только то, что привыкли видеть, – кашлянул он. На лице проскользнули грусть и какая-то скрытая темная печаль. Видимо решил, что руку я убрала из-за брезгливости.

Мне стало стыдно и неловко.

– Что ж. – Он снова кашлянул. – Я рад, что ты передумала избавляться от детей. Но тебе все равно придется пожить у меня, что бы я был уверен в твоей безопасности.

Для меня на сегодня все это было слишком. Это было гораздо больше, чем я могла понять и принять за один вечер. Да и спорить сил не было. Так что просто кивнула.

– Только оставь меня одну. – это все, чего мне действительно хотелось.

Герман кивнул.

– Пойдем, я провожу тебя. – Поднялся, и с шутливым поклоном протянул мне руку. – Не хочу, что бы ты заблудилась. А потом принесу ужин. Не советую лишний раз ходить по дому. Как сказал мой папаша, у нас тут «воссоединение семьи».

Еще никогда прежде я не слышала, что бы словосочетание «воссоединение семьи» использовали как ругательство.

Глава 11

Вчера после недолгих уговоров Герман согласился съездить со мной до квартиры, привезти вещи, чтобы мне не пришлось идти на работу в дурацком красном платье. Заодно я забрала все принадлежности с репетиций.

Правда, сначала он предлагал надеть что-то из того, что было у него дома…

А что могло быть у него дома? Правильно, только то, что оставляли или забывали его предыдущие пассии. По крайней мере, глядя на предложенные вещи, я решила именно так, а потому даже не притронулась ни к одной из них.

Впрочем, сейчас больше всего меня беспокоила не одежда. А чтобы Герман не подъезжал к парковке, а высадил у ближайшей автобусной остановки.

Подумаешь, пройти пару сотен метров.

Но, несмотря на мои настоятельные просьбы, он даже скорость не сбросил, когда мы ехали мимо. Лишь скептическим взглядом окинул выбоины в асфальте и одиноко торчащие тут и там ржавые арматурины, заменяющие бордюр.

Я нарочито демонстративно вздохнула и закатила глаза, на что услышала с водительского места что-то подозрительно похожее на «И как она ещё жива?»

Скрестив пальцы, накинула на себя тонкий платок, который выудила из дамской сумочки, и солнечные очки, водрузив последние себе на нос. Попыталась замотать голову, но не преуспела и на полпути в принципе сообразила, насколько этот киношный способ скрыть свою личность на самом деле безнадёжен.

Сделав глубокий вдох, сгребла с сидения пакет с балетным скарбом и едва не зашипела рассерженной рысью на протянувшего было к нему руку Германа. Тот со смехом отдёрнулся, поднимая руки в защитном жесте.

– Спасибо, ты уже помог на год вперёд, - сквозь зубы пробормотала я и открыла дверцу.

Театр с этого ракурса казался непривычно праздничным. От запасного выхода до остановки было ближе, и я почти всегда пользовалась им.

Парадные двери со всей этой позолотой, лепниной и монументальными колоннами производили на неподготовленного зрителя впечатление не меньшее, нежели само представление. Афиши пестрели красочными нарядами и знаменитыми названиями.

Стараясь как можно быстрее отдалиться от машины Нагицкого и быть при этом максимально незаметной, сверлила взглядом вожделенные двери. Ещё пару шагов. Ну пару по паре. Никто же не мог видеть из окон?

– И-и-ирка, приветик, – настолько елейно-приторным голосом пропела встретившаяся в фойе Ксюша Энерджайзер, что последние сомнения в её наблюдательности отпадали.

Я растянула губы в улыбке и молча помахала, пытаясь сделать невозмутимое лицо.

В раздевалке Ксюша показалась спустя добрых полчаса после меня, в сопровождении Анжелки и Маринки.

Последняя выглядела какой-то зелёной, постоянно тёрла красные глаза и поминутно зевала.

Я хотела было подойти к девчонкам. После пережитого в клубе мне казалось, что мы могли подружиться. Но всякое желание пропало после ехидного взгляда, которым меня поочерёдно окинули все трое.

Я стиснула зубы, припомнив про себя парочку-другую выражений, которыми, бывало, отец выражал своё отношение к любителям посверлить стену утром воскресенья.

– Привет, ну как домой добралась после субботы? – Галка плюхнулась рядом со мной на скамейку. – Долго еще сидели?

Я не успела ответить, как Анжела с Мариной, мимолетно кивнув мне в приветствии, подхватили ее под руки и под каким-то предлогом увлекли в сторону.

Вот сплетницы! Зря, видимо, я помогала вчера Маринку в такси сажать.

Я переоделась и села завязывать пуанты. За этим монотонным занятием мозг отвлёкся и ухватил часть разговора.

– … Прямо к дверям. Парадным, прикиньте? Показывает, кто у нас тут теперь королева.

Ксюшин резкий голос, с характерным деревенским говором выпаливающий фразы как пулемёт, раздражал сейчас как никогда.

Наскоро затянув ленты, встала, проверила устойчивость и, схватив сумку, вышла в репетиционный зал.

Наушники были как никогда кстати. Никакого желания не было слушать всё новые вариации своего триумфального появления в компании спонсора, с фанфарами и красной дорожкой. С Ксюхи станется к сотой версии превратить мои джинсы и футболку в платье от Dolce & Gabbana, короткую перебежку по разбитой тротуарной плитке – в высокомерное шествие с видом королевны, а Герману для солидности добавить ещё парочку телохранителей.

Разминка шла своим чередом, пока не появился балетмейстер. По своему обыкновению понаблюдав за артистами минут десять, он хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и объявил:

– Кто у нас в «Спартак» претендует? Гончарова, ты?

Галка с готовностью выдвинулась вперёд с видом победительницы. Но тут взгляд балетмейстера скользнул ко мне.

– И ты, Эльтова.

Я округлила губы в немом изумлении. Да, я готовилась, репетировала, ловила иногда на себе оценивающие взгляды. Да и в день, когда упал прожектор, вместо Галки на первую линию поставили меня…

Радость, которую я испытала в первую секунду, как об айсберг разбилась о недоумённые хмурые взгляды остальных девчонок. Даже Светка держалась словно в стороне. Галка и вовсе не скрывала недовольства, скривив аккуратные губы в презрительной усмешке.

Не нужно было работать в театре даже дня, чтобы понимать значение этой гримасы.

На сцену я выходила словно под дулами автоматов, так ощущались все эти взгляды. Это было совсем не то сладкое волнующее чувство, когда ты солируешь перед переполненным залом. Когда за каждым твоим движением следят с восторгом.

Здесь, пожалуй, приняли бы меня с восторгом, лишь упади я здесь и сейчас и сломай ногу.

Покрытие, повреждённое от падения прожектора, оперативно переложили, восстановили разметку, и лишь слегка другой оттенок краски напоминал теперь о том, что только чудом это место не стало для кого-нибудь последним.

«Чудом, как же».

Как сказал Герман вчера? «Мир не такой, каким иногда кажется». Но хоть и Голливуд, и даже отечественный кинематограф усердно старались готовить меня ко всему, вполоть до нашествия зомби, я до сих пор не была уверена, что все случившееся мне не привиделось.

В этот раз Галка танцевала как обычно. Я с досадой подумала, что отчего-то Нагицкий не торопится почтить эту репетицию своим присутствием. Но тут же одёрнула себя. Не такой ценой я хотела бы победить и получить партию.

Труппа, в основном, девушки, проявила к Гале неожиданную лояльность, подбадривая, хлопая и улыбаясь. Я почти слышала, как в этот момент скрипнули друг о друга мои зубы. В принципе становилось ясно, к чему всё идёт.

– Сносно, – сдержанно похвалил балетмейстер. Довольная Гончарова упорхнула в кулису, – Эльтова, давай.

Я тряхнула головой, отгоняя нехорошие мысли, и в такт музыке влилась в партию.

Медленное вступление. Вокруг тишина, только плавная тягучая мелодия и стук пуант о покрытие.

Сосредоточенно двигалась, ничего вокруг не замечая, следя лишь за разметкой и музыкой. Вот я оббежала сцену, делая широкий круг, снова плавные печальные движения.

Жете. Ещё жете.

Наконец финальная серия туров.

Предвкушая триумфальную точку, отдалась музыке и танцу, двинулась к краю разметки в цепочке поворотов, и тут…

Неосторожно приблизившись к одной из кулис, я почувствовала движение воздуха и сразу – рывок. Не удержавшись на ногах, с коротким вскриком упала, краем глаза заметив, как толкнувшая меня фигура мгновенно исчезла в кулисе.

Подобравшись, я вскочила и докрутила туры. Но впечатление, разумеется, было уже безнадёжно испорчено.

– Поздравляю, Галь, – тем же приторным голоском протянула Ксюша, и к ней присоединился нестройных хор других голосов.

– Тихо! – недовольно бросил балетмейстер. – Рановато тебе, Эльтова, пожалуй… Хотя я ещё подумаю.

Последняя фраза вызвала в рядах труппы недовольное гудение, но вслух никто не высказался. Я же внимательно всматривалась в лица, стараясь понять, кто меня толкнул. Выходило, что кто угодно мог.

– Ну молодец, Ирочка, – дождавшись, пока балетмейстер отвлечётся на кого-то из парней, ехидно бросила Галя, – всего своим трудом добилась.

«Да если бы не я, тебя бы прожектором…» – едва не сорвалась с языка ответная реплика, но я вовремя осеклась.

– Ты на что-то намекаешь? – холодно вежливо процедила я взамен.

– Ну что ты, нет, конечно, – хмыкнула Гончарова и удалилась, обдав меня волной тяжёлых духов.

Ну и где сейчас та милая веселая девушка, которая еще недавно беспокоилась о том, как я добралась до дома? Или, может, это она меня и толкнула? Устраняла конкурентку?

Сейчас, кажется, я не удивилась бы уже ничему.

Когда репетиция закончилась, я нарочно задержалась дольше всех, чтобы теперь одной стоять под струями воды в душевой, расположенной в раздевалке.

И теперь остервенело шоркала себя мочалкой. Обычно я никогда сильно не намыливалась, и уж тем более не натиралась, когда мылась на работе. Главным было просто смыть усталость после длинных скачек на сцене, да вернуть себе немного сил и энергии.

Но сейчас я изо всех сил терла кожу, несмотря на то, что та уже покраснела. Мне просто физически нужно было избавиться от всех слов, что я слышала сегодня в свой адрес, от всех косых взглядов.

И ведь я до этого искренне считала, что Герман менял девушек, бросая то одну, то другую. Но что если виноват в этом был вовсе не он? Просто те, с кем он начинал общаться, сами не выдерживали подобного натиска коллег и прекращали общение?

Все разом сговорились, решив сделать мою жизнь невыносимой. Откуда такое единодушие? Или это ревность? Каждая уже успела побывать в его постели и теперь мстила мне, как более удачливой конкурентке?

Нагицкий сказал, что заберет меня после репетиции, и сейчас, должно быть, уже ждал в машине. Но я не хотела к нему выходить. Не после того, что было сегодня.

Я ведь даже не знала, общается ли Светка со мной как прежде. Она спросила перед выходом, ждать ли меня, а я мотнула головой. Хотела побыть одна.

Но ведь она тоже могла подумать, что это из-за того, что я теперь зазналась!

Резко подняла лицо, подставляя под теплые струи. Если единственная подруга отвернется от меня, то как тут выдержать? У меня не останется ни одного близкого человека, к которому я могла бы обратиться.

– Прокрути еще раз, – требовательный голос прорезал напряжённую атмосферу маленькой прокуренной коморки.

– Герман Игнатьевич. Ну четыре раза уже смотрели. Хотите, я вам на флешку запишу? – с надеждой попросил высокий широкоплечий парень.

Его карие глаза грустно взглянули на часы.

– Куда-то торопишься? – Нагицкий недовольно побарабанил пальцами по клавиатуре рядом с экранами видеонаблюдения.

– Так будний день же. Клуб закрыт. Я только ради вас сюда пришел. Отец после конфликта с Алмазовыми психанул, отошел от дел. Весь клан на мне… вернее, то, что от него осталось.

– Прекрати это нытье. И я что-то не понял. «Только ради меня»? – прошипел Герман. – Руслан, дорогой мой. Напомни мне. Это разве в моем клубе произошло отравление?!

– Я не то хотел сказать… – парень разом побледнел. – Ну и она ж это, жива. А нет тела, нет дела. Да и Алмазов же вам сказал, что яда не было.

Нагицкий раздраженно цокнул, понимая, что еще чуть-чуть, и он придушит этого парня собственными руками.

– И это я тоже не хотел говорить… – поспешно поднял руки Руслан, – Герман Игнатьевич, ну может, повторный анализ выявит что-то? И если кто-то что-то подбросил, то мы с ребятами весь город прочешем, найдем источник заразы. Ну а пока-то что себя изводить? Вы же сами видите, что камеры стол не засняли.

Нагицкий прикрыл глаза, устало потер виски. Все было бесполезно. Если лаборатория с первого раза не выявила подозрительных примесей в остатках лимонада, то, скорее всего, и на второй раз ничего не будет. Может, действительно нужно признать, что у Ирины был приступ анафилактического шока, и сейчас он ищет то, чего нет?

– Прокрути еще раз, – упрямо повторил он.

Руслан вздохнул, но все же запустил повтор записи.

Кадр за кадром Герман всматривался в одни и те же картины, столики, толпа людей, нелепо раскачивающаяся из стороны в сторону. Сейчас, когда он смотрел все это без звука, а не присутствовал лично, люди в клубе выглядели особенно глупо.

– Стой, – он сказал это раньше, чем понял, что именно его смутило в очередном кадре. – Покажи дальше покадрово.

Руслан послушно остановил картинку. Ирина на ней как раз встала и находилась спиной к объективу. В одной руке – стакан, в другой – раскрытая сумочка. Германа при этом видно не было. Но он знал, что стоял там в это время и Ира смотрела на него, испуганная, шокированная тем, что он узнал очередной ее секрет.

Все-таки это чудо, что она, испугавшись крови, позвонила ему, решив, в итоге, сохранить беременность. Это, по крайней мере, решало основную проблему.

Вот Ирина на мониторе, подносит стакан к губам. Медленно, кадр за кадром.

«А это, черт возьми, что еще?..»

– Герман Игнатьевич, а это что? – одновременно с его мыслями спросил Руслан.

– Увеличь, – скомандовал Нагицкий.

Уже несколько секунд спустя оба мужчины всматривались в размытое из-за резкого увеличения размера изображение. Как только сразу этого не заметили? Может, просто были настолько зациклены на том, чтобы понять, кто имел доступ к стакану, что даже не подумали о других вариантах?

– Эти двое стоят к ней слишком близко. Вот тут ее за плечо трогают… – Руслан потыкал пальцем в монитор, озвучивая то, о чем Герман как раз думал. – А что, если?..

– Ее отравили не через лимонад, – закончил за него фразу Нагицкий.

Руслан вытер выступивший на лбу пот.

– Я пропущу через фильтры, попробую пошаманить, чтоб улучшить качество кадра, – предложил он.

Герман заторможенно кивнул. Это все могло оказаться очередной пустышкой, а могло и вывести к реальному следу.

Вдруг телефон в кармане издал знакомую трель. Номер был незнакомым, но на мгновение подумалось, что снова звонит Ирина. Вдруг опять нужна помощь? Или она попала в больницу, и теперь звонят оттуда?

Не надо было ее все-таки с утра отпускать одну в театр!

– Слушаю!

– Привет, мой единственный, а потому самый любимый сын, – хохотнул в трубку знакомый голос, который Герман предпочел бы не слышать. – Это Игнат Лаврентьевич, твой папа. Ты где сейчас?

– Где бы я ни был, тебя это не касается, – Герман собирался отключиться. И почему у него нет дара предвидения, как у того ничтожества, что именует себя его отцом?

– Стой. Стой! Я же вчера так тебе и не рассказал, зачем вообще приехал, – поспешил объясниться мужчина.

– Вообще-то рассказал. Ты видел двойню. Одаренных детей. И решил поживиться.

– Это ты так решил. Я просто предпочел не спорить, ибо на диалог ты все равно был не способен.

– Так какого дьявола ты мне звонишь, если я не способен на диалог? Просто выметайся из города.

– Герман, я видел, как твоя девушка умирает, – эти слова вызвали неприятные мурашки по телу.

Умирает. Ирина. Какие страшные слова. Жуткие. Неправильные.

– Что?

– Что бы ты ни делал, она погибнет через месяц. И только я могу это остановить.

– Ты лжешь.

– Хочешь это проверить? – усмехнулся голос на том конце.

Нагицкий замолчал, но не надолго. Отец ничего не делал просто так. Даже родных внуков он не стал бы спасать, если бы это не сулило ему выгоды.

– Что ты хочешь за спасение Ирины?

Он предполагал, Игнат попросит денег или услугу. Или даже потребует договориться о чем-нибудь с Арбитрами. Те были чем-то вроде третейского суда в мире нелюдей, с которым сам Герман имел самые дружественные отношения.

Но реальность оказалась куда более шокирующей.

– Когда дети родятся… ты отдашь мне одного из них на воспитание.

Сначала он решил, что ослышался. Но, прокрутив в голове сказанную фразу несколько раз и наконец осознав ее полностью, понял, что старый ублюдок не шутит.

На языке крутились тысячи самых изощрённых ругательств.

– Нет.

– Я предвидел, что ты так ответишь, – засмеялся Игнат. – Ну что ж, если передумаешь, то я пока буду в городе. Звони на этот номер. Договоримся о встрече.

И, не дожидаясь, пока Герман сбросит вызов, отключился первым.

– Все в порядке? – подозрительно спросил Руслан.

– В полном, – прошипел Нагицкий, вставая с кресла. – Позвони, как будут результаты.

Он кивнул на монитор компьютера, а затем встал.

Репетиция у Ирины скоро должна была кончиться, нужно было ее встретить.

Вот только, подъехав к театру и прождав там битых полтора часа, он так и не дождался девушки. Местный консьерж, Федор, должен был проследить за тем, чтобы Ира не покинула работу через черный вход. Тот не позвонил, значит, девушка еще в здании.

Могло ли с ней что-нибудь случиться? Герман побарабанил пальцами по рулю в нетерпении. Она будет не слишком довольна, если встретит ее сам, но, кажется, остальные танцоры уже успели покинуть здание.

С такими мыслями он вышел из машины и, поднявшись по парадным ступенькам, прошел внутрь.

Через парадный вход попасть к узкому коридору, ведущему в репетиционный зал и гримерные комнаты артистов, можно было двумя способами. Первый – непосредственно через сцену, и второй – пройдя в маленькую неприметную дверь под широкой парадной лестницей.

– Есть еще кто в здании? – спросил Герман зевающего Федора, стоявшего неподалеку.

– Так вот только Эльтова и осталась. Сегодня даже оперные закончили раньше. Спектаклей-то сегодня нет. Все по домам разбежались. А она все сидит. Чего сидит… – начал причитать старик.

Нагицкий кивнул ему и вошел в узкий коридор под лестницей.

Невольно облизнулся. Тут даже пахло по-особенному. Чарующая атмосфера, когда много талантливых людей собирается вместе. Кто-то забыл ленты на приставленном к стенке стуле, а вот, сваленный в кучу, валяется забытый реквизит с позапрошлого спектакля.

Уверенным шагом направившись в гримерную, открыл дверь. Шумела вода, а дверь к закутку с душевыми была чуть приоткрыта.

Сердце на миг дрогнуло. Вдруг что-то случилось?

Просто чтобы убедиться, что все в порядке, он сделал несколько крупных шагов, заглядывая в закуток.

Ряд из пяти смесителей, вмонтированных в стену, был отгорожен один от другого лишь легкими фанерными стенками и не имел четвертой стены или двери.

Ирина, слегка ссутулившись, стояла в том, что был посередине. Повернувшись на шум, она сначала испуганно схватилась за полотенце, пытаясь обернуть его вокруг себя.

– Вы что здесь делаете? – она завернула кран с водой.

– Проверяю, чтобы не утопилась случайно, – хмыкнул Нагицкий, уже было разворачиваясь.

Ирина упрямо сжала губы, а затем вдруг тряхнула головой, словно что-то для себя решила. Полотенце на ней мягко полетело на пол, она, нисколько не смущаясь собственной наготы, шагнула назад, снова включая воду.

– Тогда, может быть, потрете мне спинку?

Глава 12

Понятия не имею, сколько я так простояла под душем в странном оцепенении, с чувством полного опустошения. Лишь когда сзади хлопнула дверь, я дернулась, схватившись за полотенце.

Нагицкий стоял у самой двери. На лице было написано явное беспокойство.

– Вы что здесь делаете? – я завернула кран с водой, прижимая к себе полотенце.

– Проверяю, чтобы не утопилась случайно, – съязвил он, но все же отступил на шаг.

«Он сейчас уйдет… или я могу задержать его… – решение нужно было принимать прямо сейчас. – Он же обещал отпустить, если притронется без согласия…»

Я упрямо сжала губы. Готова ли я поступиться своими принципами?

Вспомнился наш разговор у него в кабинете. Когда он намекнул, что терять мне больше нечего.

Разозлившись, я тряхнула головой, принимая наконец решение.

Полотенце полетело на пол. Стараясь не обращать внимания на свою же наготу, я сделала шаг назад, опять включила воду.

– Тогда, может быть, потрете мне спинку? – мой голос прозвучал неестественно. Фальшиво.

Я мысленно сделала заметку. Лучше вообще не говорить. Любое мое слово может быть использовано против меня, а я ведь не должна давать ему согласия.

Герман не шевелился и, кажется, даже не дышал. Он не сводил с меня темного мрачного взгляда. Настолько недоброго, что на миг стало страшно. Понял мой план? Сейчас наорет, ударит, вытащит из душа. Голышом протащит через весь театр, затем бросит в машину, увезет в свой огромный мрачный дом и уже точно никуда не выпустит до самых родов.

Все это в один миг пронеслось в моем воображении. Благоразумие вопило, что нужно капитулировать.

К черту благоразумие. Или, в данном случае, – к фавну.

Взяла в одну руку губку, а в другую баночку с гелем для душа. Звучно щелкнула крышкой.

Герман медленно-медленно облизнулся. Я замечала у него этот жест, он часто сидел так на репетициях и облизывался. Будто мы все для него были лишь кусками мяса разной степени прожарки. Но если на репетициях он пугал меня, то сейчас выглядел дико порочно.

Не глядя, выдавила гель на губку и несколько раз сжала ее, вызывая густую мыльную пену, а затем, отставив баночку в сторону, начала медленно водить губкой по своему телу.

Кожа под взглядом Нагицкого горела не хуже, чем от его прикосновений, под этим тягучим пьянящим вниманием я и сама невольно начала дышать глубже, внутри скручивалась тугая пружина желания.

«Что же я творю?»

Но отступать было поздно. А Герман по-прежнему не двигался, словно завороженный моими движениями.

Руки предательски дрожали, и, чтобы хоть немного расслабиться, я прикрыла глаза, закусив губу. Только шум воды, теплые капли, обволакивающие тело, и мягкая пена.

«Ну же… давай… – мысленно подначила я мужчину. – Неужели тебе не хочется?»

Неожиданно мою ладонь накрыла чужая. Властная, сильная. Губка скользнула из моих рук в его.

Вентиль скрипнул – Нагицкий перекрыл воду, а затем чуть подтолкнул меня к стене. Я не сопротивлялась – послушно прижалась к холодной кафельной поверхности.

Сердце колотилось как бешеное, все внутри предательски сжималось от предвкушения. И я действительно этого желала, хоть и не хотела признаваться даже самой себе.

Он коснулся рукой моей талии, отчего по внутренней стороне бедер пробежали мурашки. Я выгнулась ему навстречу, с силой кусая губы. Словно боль была способна отрезвить меня, но она лишь сильнее погружала в пучину возбуждения.

«Сделай хоть что-то!» – взмолилась я. Попыталась повернуться, чтобы посмотреть назад. Но он мягко, но твердо удержал меня за шею, не давая этого сделать.

– Стой так, – придвинулся почти вплотную. Я ощущала кожей ткань его дорогущего костюма и его ответное желание. Его дыхание обжигало шею, Герман наклонился еще ниже. – Мне будет удобнее.

Его язык коснулся мочки уха. Я скосила глаза и увидела, что он совсем не человеческий. Длинный, раздвоенный. Вот только вместо того, чтобы испугаться, я начала представлять, каково это – целоваться с таким. А если целовать будет только он и не только в губы…

Краска прилила к щекам от возникших в голове образов.

В этот момент Нагицкий чуть отодвинулся, а я все же не удержала разочарованный стон. Мужчина, одной рукой по-прежнему удерживая меня, второй начал осторожно тереть мою спину губкой. Это длилось всего минуту. После чего он положил губку в сторону и, наклонившись, снова лизнул мое ухо:

– Я закончил, – его голос пробирал до самых костей.

Герман отступил, а затем снова включил воду. Прохладные капли вновь обняли мое разгоряченное тело, смывая густую пену. Я несколько раз сглотнула набежавшую слюну. Он не фавн, он – демон, сам дьявол. Самый настоящий.

Как получилось, что я попалась в собственную ловушку вместо него?

Повернулась – он стоял всего в полуметре, костюм чуть потемнел от воды. Но на фоне больших, загнутых к затылку рогов это было мелочью. Черные белки, словно каждый глаз – один огромный зрачок – смотрели в самую душу.

– Ты ведь не думаешь, что я забыл о нашем маленьком уговоре? – его губы дрогнули в подобии улыбки, и он снова плотоядно облизнулся. – Думала избавиться от меня?

Возбуждение не стало меньше, но к нему прибавился страх. Густой, проникающий в сознание, заставляющий делать глупости.

Стук сердца был громче шума воды, а тряслись теперь не только руки, но и ноги.

Вот теперь точно наорёт, вытащит из душа, голышом бросит в машину и увезет.

Что мне еще оставалось делать? Взяла всю свою волю в кулак, чтобы не показать того, что действительно творилось у меня на душе.

Вышла из-под душа, подхватывая полотенце. Вскинула голову, подбородок подняла вверх.

«Представь, что ты на сцене, – мысленно подбодрила я себя, проходя мимо Нагицкого с невозмутимым видом. – А он просто такой же танцор, с реквизитом на голове…»

– Скажем так, я на это очень надеялась, – я постаралась сказать это как можно более холодно, но собственный голос подвел меня, дрогнув.

Все обиды сегодняшнего дня, все преследовавшие меня сплетни разом обрушились, придавливая гнетом своей тяжести.

Герман ухватил за руку, когда проходила мимо него, развернул. Его внимательные глаза заскользили по моему лицу, что-то выискивая в нем.

Я думала, он начнет язвить. Или скажет что-то очевидное, вроде «признайся себе, ты надеялась не уйти от меня, а чтобы я тебя взял…»

– Тебя кто-то обидел? – хмуро спросил он.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно и настолько в точку, что я не выдержала прямого взгляда и отвернулась.

Ну скажу я ему, что он сделает? Ноги всем переломает? Прикажет уволить весь театр? Приставит телохранителя? Да упаси боже!

Нет, проблемы с безмозглыми сплетницами мне придётся решать самой.

– Кроме тебя – никто, – в итоге, безрадостно отозвалась я, подняв голову.

Вот только по темному прищуру его глаз становилось ясно, что он уже уловил мое настроение и попытается докопаться до правды сам.

Этого допускать не хотелось. Его заступничество вполне могло сыграть прямо противоположную роль. Еще решит, что мне опасно бывать в театре, и отправит в досрочный декретный отпуск.

Краем глаза я заметила, что дверь распахнулась. В душевую влетела Ксюша, не сразу заметив, что она тут не одна. Девушка рванула к вешалкам, вернее, к торчащим штырькам в стене, что их заменяли. Она подцепила одиноко висящий полиэтиленовый пакет с какими-то вещами, облегченно выдохнула и лишь затем заметила нас с Нагицким.

О двусмысленности позы и говорить не приходилось. Я была завернута лишь в одно полотенце, Герман был хоть и одет, но стоял так близко, что вопросы отпадали сами собой.

– Оу… извините… – проблеяла Ксюша, пятясь назад, – пакет забыла…

Нагицкий же по-прежнему смотрел лишь на меня. Вопросительно приподнял бровь, словно ожидая, что я сама попытаюсь что-то ответить нашей нечаянной свидетельнице. А может, думал, что я начну демонстративно вырываться? Или же просто начал о чем-то догадываться?

Мысленно представила, что будет твориться завтра на репетиции, новый виток сплетен, возможно, опять какая-нибудь гадина попробует испортить мое выступление…

«А не пойти ли им всем к черту!» – мысленно выругалась я и неожиданно для самой себя обхватила мужчину руками за шею, притягивая к себе.

Это было словно прыжок в реку с разбега, словно выпить холодной воды в полуденный зной, словно из зимы сразу оказаться в лете.

Ксюша, сплетни, сама душевая, где они сейчас находились. Все исчезло в обманчивой мягкости его губ. Обманчивой, потому что стоило лишь немного поддаться ей, как тут же накрыла штормовая волна, погребая под собой, сминая все на своем пути.

Хлопнула дверь – Ксюша выбежала, наконец то оставляя их, торопясь должно быть разносить сплетни. Но кого это сейчас волновало?

Руки, дразнящие прикосновения.

Не те, практически целомудренным поглаживания губкой минутами ранее, а такие, что все тело буквально сгорает страстью, заставляя иступлено прижиматься к желанному мужчине.

И я покорно изгибалась на встречу его рукам. Кажется, еще чуть-чуть и полотенце – последний оплот моей брони – падет к его ногам вместе со мной.

Прямо здесь и прямо сейчас. У стены в незапертой душевой, куда в любой момент может войти еще кто-нибудь.

Герман на миг отстранился:

– Если хочешь, что бы мы продолжили, ты должна сказать мне об этом в слух.

Я отчаянно замотала головой, отступая назад, мутным взглядом осматривая все вокруг.

Мужчина облизнулся, но, вопреки моим опасениям, не стал настаивать.

– Оденься, я покажу тебе кое-что. – улыбнулся краешком губ, и кивнув, вышел из душевой.

Одеться, после всего что случилось, оказалось ой как не просто. Руки не слушались, джинсы не желали налезать на влажное тело.

«Может дело вовсе не в том, что тело влажное, а я просто поправилась?» – отогнав не добрую мысль еще раз насухо вытерлась полотенцем.

Располнеть – было тайным кошмаров всех, кто танцует в балете. За слишком резкую прибавку могли и уволить, как профнепригодных.

В прочем, месяц, два – и мне в любом случае придется отказаться от выступлений на сцене. Все что я могу, это попытаться получить роль в Спартаке, который мы будем показывать на балетном фестивале, ведь следующая моя роль, будет уже не скоро.

Думать обо всем этом было страшно, муторно. Пока я не готова была представить себя матерью, и понятия не имела, как собираюсь со всем справляться.

Да, зарплата у нас в театре была выше средней по городу, но в декрет из коллег практически никто не уходил, и посоветоваться было не с кем.

Наконец закончив с переодеванием, взяла свои пакеты с балетным скарбом, и вышла в коридор.

Нагицкий с невозмутимым видом стоял прислонившись к стене, и скрестив руки на груди.

– Оставь это пока. – кивнул Герман. – Мы сюда вернемся.

От взгляда на него, кровь невольно прилила к щекам.

«Я не такая, я жду трамвая…» – вспомнилась мне шутливая фраза. – «Да уж, не такая! Еще как такая! Такая же, как и остальные курицы, вешающиеся ему на шею! Сама же целоваться полезла!»

Распекая себя, я двинулась вслед за мужчиной. Пусть показывает, что он там задумал, главное, что б это не оказалась двуспальная кровать, которую он тут со всеми использует.

Мы спустились по широкой лестнице, выкрашенной по краям синей краской в тон стен подвала. Тут пахло сыростью, что-то капало с протянутых вдоль труб.

Нагицкий принялся шарить по карманам, пока наконец не выудил связку позвякивающих ключей.

– Какой тут пол грязный… – машинально произнесла я, с досадой оглядывая потемневшие носки балеток.

– Уборщики сюда не заходят обычно. Раньше вон там архив был, – он кивнул в сторону одной из многочисленных дверей. – но из-за высокой влажности перенесли. Прямо под зданием проходят грунтовые воды.

– Это не опасно? Они могут размывать фундамент. – ужаснулась я, воспоминая, как слышала о том, что до того, как Нагицкий стал вливать деньги, это здание считалось аварийным.

– Могут. Да еще и сам театр когда начинали строить, наплевали на технику безопасности, не провели гидроизоляцию как следует…

– Тут неверное все в плесени… – я огляделась, пытаясь увидеть потемневшие от влажности стены – но нет. Все выглядело, как новое, разве что ужасный слой пыли на полу портил все впечатление.

– Тут выросло кое-что поинтереснее плесени. – фыркнул Герман, и выбрав один из ключей, открыл им ничем не приметною дверь. – Идем, тебе понравится.

Я шагнула за ним в темный проем, но Нагицкий тут же щелкнул выключателем на стене и одна за одной с небольшим запозданием по всему периметру загорелись лампочки.

Потолок был низким – протяни руку, поднимись на цыпочки – и достанешь, но при этом само помещение было по размеру как зал для репетиций, а возможно даже под ним и находилось. Пол был вымощен старой расколотой плиткой, краска со стен кое-где облупилась, и тем не менее здесь действительно было на что посмотреть. Странное дерево торчащее ровно по середине. А может быть это лишь корни этого дерева или просто выточенная из камня скульптура?

Это нечто состояло из множества перевитых между собой веток каждая толщиной в мою руку. Они пробивались из пола, напоминая сначала корни, потом сплетались в единый ствол, а затем снова расходились подпирая собой потолок здания.

Листьев было не много, я заметила всего пару пожухлых, висящих на самой верхушке.

Сделала несколько шагов вперед, и обернулась на Германа. Он, закрыл на за нами дверь, отрезая от остального мира, и теперь не сводил глаз с этого странного дерева. И странное дело, он вроде бы улыбался, но взгляд при этом был таким тоскливым, что у меня невольно щемило сердце.

Тишина слишком давила.

– Подумать не могла, что у нас под зданием растет такое. Пожалуй, от этого фундамент разрушится быстрее, чем от грунтовых вод. Давно оно тут? Или оно уже сухое?

Сделала еще пару шагов, обходя странное растение по кругу. На очередном шаге замерла, так и не донеся ногу до земли. Дерево было вовсе не деревом. Скульптурой. По крайней мере, в тех ветках, что сплетались в ствол, четко угадывались черты женщины. Руки, поднятые к потолку, ноги, врастающие в пол, обнаженная грудь, лицо.

– Она не разрушает. Она наоборот, удерживает, – произнес Герман с трепетом.

– Она? – я нахмурилась и осторожно протянула руку к ветвям. Кора была теплой и словно пульсировала.

Я вдруг почувствовала себя огромной. Как Алиса из Зазеркалья, съевшая неправильный пирожок и теперь вынужденная лишь смотреть в маленькую дверцу, вместо того, чтобы свободно войти в нее.

Надавила на кору чуть сильнее, придвигаясь ближе, коснулась второй ладонью и тут же ощутила легкое головокружение. Мне начало казаться, что то ли я падаю, то ли пол вдруг резко покачнулся. Пришлось обхватить ствол обеими руками, только бы удержаться на ногах.

И в этот же момент меня словно выдернуло из этого подвала, из этого театра. Я полетела куда-то вниз головой. И, вместе с тем, осталась на месте.

Накачанный, волосатый, смутно знакомый мужик в белой растянутой майке орал на сидевшую за столом женщину. А рядом с ней стоял мальчик лет пяти-шести. Опущенные к полу глаза и полный смирения вид никак не вязались с крепко, до побелевших костяшек сжатыми кулаками.

– Еще раз узнаю, что ходил на улицу, неделю у меня на задницу не сядешь, понял? – цедит качок, обращаясь к мальчику. – Я тебя не услышал.

Тот морщится, но все же кивает.

– А тебя так вообще убью, – вновь переключается на женщину.

Я наблюдаю за этой сценой со стороны, но в то же время вижу глазами каждого из этих троих. Меня ощутимо мутит.

Все трое расположились на какой-то советской кухне. Старый кухонный гарнитур, старые обои, старый стол с потертой клеенчатой скатертью, за которым все и происходит.

Я бы хотела это прервать, не видеть чужую драму, но как – не имела ни малейшего понятия.

– Толку от тебя как от козла молока, раз даже за восьмилеткой проследить не в силах.

На это могу лишь вяло удивиться. Восемь лет? Этот заморыш даже на шесть выглядит с натяжкой.

– Мама не виновата, – с дрожью в голосе произносит мальчик. – Я ушел сам.

Качок вдруг резко опускает кулак на стол, по всей квартире эхом отдается громкий глухой стук.

– Мне плевать, кто из вас виноват. Ты должен сидеть дома и учиться, развивать свой талант. Ты понял меня?

– А я плевать хотел на свой талант! Мне он не нужен, а только тебе, чтоб жрать! – сорвавшись на фальцет, вдруг закричал мальчик.

– Ты как с отцом разговариваешь, Геша? – расширив глаза от ужаса, прошептала мать, на всякий случай, отодвигаясь назад.

И сделала это она весьма вовремя, потому что ребенку в тот же момент прилетела смачная оплеуха. Голова мальчонки покачнулась в сторону, и в один момент мне показалось, что она и вовсе отлетит назад.

Из глаз ребенка сами собой брызнули слезы, но он даже не всхлипнул, лишь поджал губы и несколько раз сморгнул. Зато на его голове словно сами собой проявились маленькие черные рожки.

– Жрать… да что б ты понимал в голоде, сопляк, – процедил качок. – Думаешь, я это только для себя делаю? Что ты как нимфа какая-нибудь сопли распустил! Тебе мало того, что ты уже сделал со своей матерью?

Женщина на этих словах вздрогнула и ссутулилась, а вот мальчик разом растерял весь свой пыл, коротко покачав головой.

– Никаких развлечений. Никаких игр. Раз прежний график тебе казался слишком мягким, будет тебе новый. Подъём перенесу на шесть утра. Завтрак, зарядка, а потом чтоб учился, не поднимая головы. И еще раз увижу, что ты включаешь телевизор, – выброшу и его с пятого этажа, и тебя вслед за ним. Понял меня? Понял?!

Это громогласное «понял» эхом отзывалось в ушах, даже когда образы несчастливой семьи исчезли из моей головы, а я осознала, что все еще стою в подвале театра, держась за странное дерево.

Мать в детстве тоже частенько доставала меня с учебой, стараясь, как я теперь понимала, реализовать собственные комплексы, но то, что я увидела, было чем-то за гранью разумного.

Вот только что это было?

– Ира, Ирочка… – Герман взволнованно взял меня за руку. – Все в порядке? Ты как-то побледнела. Голова закружилась? Душно? Живот не тянет?

«Он не понял, что я что-то видела», – дошло до меня.

Слабо улыбнулась ему, покачав головой. О том, что это было за видение и что оно означает, я подумаю позже.

– Оступилась просто, – неуклюже соврала. – Так что это за дерево?

– По официальной версии, это нерукотворная статуя богини Терпсихоры, – чуть откашлявшись, произнес мужчина, все еще подозрительно косясь на меня. – Ключи от подвала сейчас есть только у меня, так что хотел с тобой поделиться. Думал, тебе понравится.

– Что в нашем захолустном театре делает статуя древнегреческой богини? Да к тому же нерукотворная, – с сомнением протянула я.

Нерукотворная – это, вроде как, значит «сама по себе выросла»?

Странное, странное дерево. Живое. По крайней мере, пара листочков на нем есть. Но если с водой все более-менее ясно, то откуда оно берет свет? Или чем там оно питается вместо фотосинтеза?

– Наш, как ты выразилась, захолустный театр носит гордое имя Ивана Евстафьевича Хандошкина и входит в двадцатку лучших в стране.

Я постаралась подавить смешок. Двадцатка лучших была не самым удачным комплиментом, учитывая, что всего в стане оперных театров было не многим больше.

– Исключительно благодаря пожертвованиям одного мецената, – с предельной серьезностью постаралась ответить я.

– Благодарю, – кивнул Герман, но сам же не выдержал и улыбнулся. – Возвращаясь к нашей Терпсихоре… она появилась здесь в девяностые годы, и именно из-за ее появления я, по большей части, и начал восстанавливать весь театр.

– Сама выросла? – недоверчиво покосилась я на дерево. – Она волшебная?

– Что-то вроде того, – уклончиво ответил Герман, а затем вдруг хитро прищурился. – Станцуй начало «Спартака».

– Что?

– Ну я же знаю, что ты тренировала партию для фестивальной постановки. Покажешь?

– На мне даже пуант нет, – я не понимала, к чему он клонит. Зачем танцевать здесь? В подвале? Вряд ли его смущают посторонние, ведь одно его слово, и весь театр закроют без объяснения причин. – Я же в джинсах…

– Хотя бы сделай пару па, – настаивал Нагицкий с непривычной для него мягкостью, – пожалуйста.

Пожала плечами и поднялась на носочки, расставляя руки в стороны. На мгновение прикрыла глаза, настраивая себя. Представила, что слышу музыку.

Сделала несколько шагов вперед, затем жете, повернулась, поднимая руки. Плавные движения вторили музыке, звучащей внутри меня. Еще одно жете…

Я приземлилась после прыжка на пружинящие ноги и замерла, не веря своим глазам. Дерево начало словно светиться изнутри. Теплое золотое свечение охватило кору, на самых верхних ветках, кажется, даже почки набухли и вот-вот грозили распуститься.

Но ярче всего выделялась сама фигура женщины. Она сейчас действительно выглядела как олицетворение древнего божества. Прекрасная, неземная, вечная.

– Ничего себе… – ошарашено прошептала я. – Оно… она… прекрасна.

– Я рад, что смог тебя впечатлить, – в голосе Германа проскользнули горделивые нотки, но, вместе с тем, казалось, что это напускное. Его взгляд метался от таинственного дерева на меня и обратно. Он был взволнован, хоть и старался не показывать этого.

Свечение медленно угасало.

Я сделала еще несколько медленных движений, завороженно наблюдая за тем, как от них вновь загорается внутренний свет Терпсихоры.

И от этого света словно все становилось на свои места. Появлялась странная непоколебимая уверенность в лучшем.

Сложно было выразить все то, что я чувствовала. Наверно, единственное, что подходило:

– Это волшебно…

– Нет, – Герман покачал головой, подходя ко мне со спины, и осторожно приобнимая, – это ты волшебная.

Его объятия не вызывали ни сопротивления, ни протеста в душе. Они казались уместными и желанными. Была ли это странная магия загадочной статуи? Так или иначе, я лишь откинулась назад, упиваясь этим мгновением умиротворения.

– Когда наверху танцуют – здесь тоже загорается свет? – я доверчиво повернула голову, и мои глаза оказались прямо на уровне губ Германа.

Я непроизвольно сглотнула.

– Нимфы и фавны – это представители одного и того же вида. Только нимфами называют женщин, а фавнами – мужчин, – Нагицкий чуть наклонился к моим волосам, вдыхая их запах. – Так вот. Свет уже угасшей души способна зажечь только настоящая нимфа.

– Хочешь сказать, что я… – то, что в мире существует нечто за гранью разумного, принять еще было можно. В конце концов, моя мама все детство при любых болячках таскала меня не по нормальным врачам, а по бабкам-знахаркам. Но вот то, что я сама – часть этого мира за гранью, верилось с трудом.

– Ну либо маленькая нимфа сейчас находится внутри тебя, – мужчина положил мне руку на живот, и я, даже не подумав о том, что делаю, накрыла его ладонь своей.

В этот момент беременность мне представилась чем-то сказочным. Словно во мне были не два зародыша-эмбриона, а две маленькие феечки, с крыльями и волшебными палочками.

Глава 13

В дом Германа мы ехали на его машине. Никто не разговаривал, но молчание при этом было уютным, каким-то объединяющим. После увиденного в подвалах театра – в особенности после странного видения о рогатом мальчике и его деспотичном отце – мне о многом надо было подумать.

А Нагицкий словно чувствовал это и не задавал вопросов, не давил. Лишь когда мы проехали тот злополучный шлагбаум, огораживающий улицу с частными домами, тишину нарушил телефонный звонок.

– Слушаю, – лицо мужчины разом стало серьезнее, он нахмурился. – Руслан, есть результаты? Хм… Уверен, что мое присутствие необходимо?..

Герман свернул на участок и припарковался.

– …Хорошо, скоро буду, – тон его был не слишком радостным. Он отключил телефон и повернулся ко мне: – Мне придется уехать, пожалуйста, побудь в доме. Если захочешь куда-то поехать, позвони и предупреди. Договорились?

– Могу ехать куда захочу? – я удивленно приподняла брови.

А мне казалось, что меня в золотую клетку посадили под видом защиты.

– Я, по-моему, сразу дал понять, что силой удерживать тебя не собираюсь, – в его голосе проскользнули обиженные нотки. – Но я еще не разобрался до конца с историей твоего отравления или не отравления, так что, согласись, неразумно списывать со счетов опасность. Я беспокоюсь за тебя.

– Хорошо, – спорить сейчас не хотелось. Не после того, как я танцевала перед статуей Терпсихоры, или кем там была эта древесная женщина. На душе было так спокойно и умиротворенно, что даже мысль о возможном конфликте вызывала отторжение. – Я никуда не собираюсь. Но если соберусь, то позвоню тебе.

– Вот и отлично, – во вздохе было облегчение. – Я постараюсь приехать к ужину. Но если не успею, то и не жди.

Герман подождал, пока я переступлю порог дома, и лишь после этого завел мотор и уехал.

Как все-таки странно. Еще с утра я надеялась никогда больше не возвращаться в этот дом. Днем, после подставы от коллег, я мечтала никогда не встречаться и с самим Германом, а сейчас при мысли о кривляньях Ксюши или бессильной зависти Галки мне становилось просто смешно.

Какие это мелочи по сравнению с волшебством! Настоящим волшебством, свидетелем которого я стала. И не просто свидетелем, а неотъемлемой частью. Волшебством, которое было не только в странных деревьях или потустороннем свете, а главное, в новой жизни, которая сейчас зарождалась внутри меня.

И сейчас я была почти уверена в том, что мальчик, которого я видела, – это Герман, только в детстве. Может ли быть, что его отец был извергом, пытавшимся сделать из сына вундеркинда? Запрещал игры, прогулки… Если все так, тогда и то, что медицинский Герман закончил уже очень давно, не выглядело странным. Посвящая все время учебе, он мог поступить туда, например, в пятнадцать или даже раньше.

Вот только зачем отцу Германа все это надо было? Он не выглядел как родитель, помешанный на успехе своего ребенка.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, о чем шла речь. Сейчас, хоть прошло еще совсем не много времени, точные фразы почти стерлись из памяти. Но вот то, что кричал разгоряченный мальчик, я помнила:

«…плевать хотел на свой талант! Он нужен только тебе, чтоб жрать!».

Что бы значило это «жрать»? Или фавны как вампиры из фильмов и книг? У них тоже особая диета?

И как понять то, что ответил мальчику отец?

«…да что б ты понимал в голоде…Тебе мало того, что ты уже сделал со своей матерью?»

– А Герман Игнатьевич не с вами? – удивленным голосом прервал размышления Антон, вышедший мне навстречу.

– О, он… – я не сразу сообразила, о чем вообще меня спрашивают. – Да, он уехал. Какой-то срочный звонок.

– Ох, черт… – парень смешно поморщил нос. – А я как раз хотел попросить его помочь выбрать текст для поступления… Он ведь знает всех этих театралов, что им нравится, и вообще…

– Если хочешь, то я могу помочь, – ободряюще улыбнулась я. В конце концов, планов на вечер у меня пока не было. – Только сначала переоденусь.

– Супер! Я тогда в кухне буду ждать, сделаю пока кофе! – обрадовавшись, он тут же скрылся из виду.

А я пошла на третий этаж в спальню.

«Интересно, этот Антон кроме кофе что-нибудь делать умеет?» – подумала со смешком.

Но едва я дошла до спальни, как в сумочке раздалась мелодия звонка.

Усевшись на кровать, я вытащила мобильник:

– Привет, ну ты как? Дома? – раздался бойкий голос Светки.

Я обвела глазами комнату, в которой находилась.

– Привет, да. Дома.

Повисла неловкая пауза. Телефон пиликнул, показывая, что зарядки надолго не хватит.

– Слушай, Ир. Ты ведь на меня не сердишься, правда? – жалобно спросила подруга. – Я пыталась девчонкам говорить сегодня, что ты вовсе не зазналась, но им разве объяснишь? Повод для сплетен дали – все равно что кость собакам бросили. Я сама так разозлилась на них, чуть не проболталась, что это все из-за беременности… что тебе самой этот индюк даром не нужен!

Кажется, она даже всхлипнула от переизбытка эмоций.

– Нет! Ты что! – от перспективы, что кто-нибудь в труппе мог узнать мой секрет, меня передернуло. – Не вздумай никому рассказывать! Меня же сразу со всех ролей снимут!

– Я могила! – торжественно поклялась Светка. – Ну как? Не сердишься?

На мгновение мне даже стало жаль подругу. Оказалась между молотом и наковальней.

– Не бери в голову, – отмахнулась я. – Лучше расскажи, что там Ксюша про меня сегодня говорила.

– О… это было представление в лицах. Если б не знала, что она тебя изображает, то решила бы, что речь как минимум о какой-нибудь английской принцессе. А полчаса назад Маринка звонила, рассказала, что Ксюша видела, как ты с Нагицким прямо в душевой занималась се… Хм… А это правда? Этот петух тебя что… заставил?

От того, как она оскорбляла Германа, становилось неприятно.

– Нет. Ничего не было, – сухо отрезала я.

Еще один писк телефона. Вот черт! Скоро отключится. Нужно бы подзарядить.

– Так и думала, что она врет! – Светка говорила с явным облегчением. – А ведь такие небылицы всем нарассказывала…

Подруга пустилась в витиеватые описания того, о чем сейчас гудел весь театр. А я слушала, ужасаясь, насколько извращенной может быть реальность в пересказе из одних уст в другие. И ведь с этим мне как-то надо будет дальше жить. Смогу ли я повернуть ситуацию в свою пользу?

В какой-то момент мне показалось, что я чувствую запах дыма.

– Свет, подожди, я тебе перезвоню… – я не успела договорить, как мобильник окончательно разрядился.

Отложив его в сторону, я вышла в коридор. Снизу валил густой белый дым, от которого першило в горле и щипало глаза.

– Антон? Антон! – закричала, но никто не отозвался.

Сглотнула, пытаясь отогнать тревожное предчувствие. Что могло случиться?

Закрыв лицо локтем, я сбежала на пролет ниже. Там дыма было еще больше. Нужно срочно уходить из дома, вот только, преодолев еще несколько ступенек, я поняла, что все очень серьезно: языки пламени лизали стены коридора первого этажа, и в сторону входной двери было просто не подступиться.

«Быть может, снова через окно?» – рванула к кухне.

Но и оттуда валил дым, а на пороге лежал без сознания Антон.

В первую секунду я растерялась – глаза слезились, дышать было трудно, но, увидев, что у парня уже горит штанина, наклонилась, подхватила его подмышки и дернула на себя.

Вот гадство! Сколько этому неудавшемуся студенту лет? Он же тощий на вид, почему же такой тяжелый?!

Рывок, еще рывок. Я смогла протащить его всего сантиметров десять, не больше.

В коридорчике перед самой лестницей стоял комод, на нем ваза с цветами.

Подбежав к ней, схватила, перевернула вместе с ярко-желтыми герберами прямо на ноги Антону, туша огонь. Остатки вылила ему на лицо.

– Ну же! – я принялась что есть мочи хлестать его по лицу. – Очнись!

Собственный голос казался чужим, я все время кашляла, задыхаясь от дыма.

Нужно было уходить, спасаться самой. Может быть, позвать на помощь?

Из глаз потекли слезы. Поняв, что я его не утащу, схватила за ноги и потянула вперед по гладкому паркетному полу. Может, виной тому была лужа воды из вазы или подскочивший в крови адреналин, но парень наконец сдвинулся с места.

– Чуть-чуть… – кашляя, командовала я себе, – еще чуть-чуть…

Добравшись до лестницы, дала себе несколько секунд, чтобы оглядеться: первый этаж горел уже весь, ни к окнам, ни к дверям не пробиться. Придется подниматься выше.

Тут мне пришла в голову мысль, от которой похолодела спина, несмотря на то, что я обливалась потом от натуги.

«А что, если Антону уже не помочь?» – сглотнув, я сделала последний рывок, втаскивая его поближе к лестнице, и прижала дрожащие пальцы к его шее.

С минуту из-за волнения не могла нащупать пульс, но затем все-таки уловила едва заметные подрагивания артерии. Жив!

Поудобнее схватила Антона и, пятясь, потащила вверх по лестнице.

Закусывала до крови губы, пытаясь сдержать ругательства, сыпавшиеся из меня, как из разнорабочего на стройке. Я даже не подозревала, что у меня такой богатый словарный запас матерных слов.

– Какого… ж… ты такой… тяжелый… – всхлипывала я, давясь дымом.

На первых же ступеньках споткнулась, больно подвернула ногу. Слезы, и без того катившиеся из глаз, превратились в сплошной поток. Но жалеть себя было некогда. Парень выскользнул из рук, с глухим стуком падая обратно на паркет. Я услышала его тихий стон.

Внутри яркой звездой вспыхнула надежда. Я кинулась к нему.

– Антон! Антон! Ты слышишь меня? Вставай, надо идти! – он смотрел мутным неосознанным взглядом, явно не понимая, где вообще находится. – Ну же, миленький, пожалуйста, вставай, обопрись на меня. Вот так…

Меня ощутимо пошатывало, когда я практически тащила его по лестнице. Он вяло перебирал ногами, что-то бессвязно бормоча.

– Давай, Антоша. Еще шажок, еще, – увещевала я парня.

Подвернутая нога болела, но я старалась не обращать на это внимания.

Все же, наверное, есть правда в том, что адреналин добавляет сил, потому что и соображала я предельно четко.

Повертела головой. Из-за дыма разглядеть что-либо уже становилось невозможно. Второй этаж заволакивало им, мне казалось, что и тут я вижу языки пламени, что меня обдает его жаром.

Закусила губу, чтобы не взвыть от боли. Нельзя останавливаться!

На принятие решения оставалось не так уж много времени. Перехватив поудобнее, я поволокла Антона выше.

Несколько раз он заваливался на бок, снова почти теряя сознание. Приходилось останавливаться, я била его по лицу, звала.

Больше всего в тот момент я боялась даже не угореть, а надорваться и потерять детей. Но ведь у меня есть волшебный фавн, ведь так? Главное – выбраться отсюда, не умереть прямо здесь и сейчас. И не дать умереть повисшему у меня руках полуобморочному парню.

Силы стремительно покидали, проклятый дым был везде. Забирался в глаза, уши, нос, глотку. Забирался в саму голову, даже в мыслях, казалось, остался лишь густой непроницаемый дым.

Оказавшись на третьем этаже, я затащила Антона в спальню. Осторожно усадила на кровать. Сама, хромая, побежала в ванную. Намочив полотенце, заткнула им щель под дверью в комнату, распахнула настежь окно, жадно вдыхая холодный вечерний воздух, откашливаясь от угарного дыма.

Вдалеке раздались звуки сирен.

«Все будет хорошо, приедут пожарные и спасут нас!» – как мантру повторяла я про себя, стараясь не смотреть вниз. Этажи в доме высокие, до земли метров двенадцать, а то и больше, так что выпрыгнуть не вариант.

«Лучше бы поискала комнату на втором! – выругала я себя. – Тогда можно было бы попытаться прыгнуть!».

Но сожалеть было поздно. Я снова подбежала к Антону. Если он отключится, то мне его уже не подтащить к окну.

Сил не осталось, даже чтобы самой держаться на ногах.

Меня ощутимо колотило: несмотря на заткнутую щель под дверью, дым все равно проникал внутрь. Словно просачивался сквозь стены, пол. Больше всего на свете я боялась увидеть языки пламени и жалась к окну, забравшись на подоконник с ногами.

Вой сирен приближался, он был уже совсем рядом, вот только я никак не могла понять, где сама машина, пока не увидела, как несколько человек в касках и снаряжении раскладывают большое красное полотно с желтым кругом посередине, которое стремительно начало увеличиваться в размерах. Внизу зашумел компрессор.

– С вами есть еще кто-нибудь? – крикнули мне. – К дому не подъехать, первый этаж полностью охвачен огнем, сейчас мы принесем штурмовку, но, возможно, придется прыгать!

«Прыгать»? Это слово застряло в ушах, и мозг отказывался осознавать его. Людям внизу пришлось прокричать это трижды, пока я отмерла. Отчаянно затрясла головой, впившись в подоконник.

Пожарные притащили длиннющую раздвижную лестницу с крюком на конце, попытались зацепить ею окно. Но до третьего этажа конструкция не доставала.

Я слышала, как мужики внизу матерятся:

– Понастроят хором! Тут больше десяти метров! – а потом снова подняли головы ко мне. Полотно внизу уже выросло до размеров огромного надувного куба. – Давайте!

Никогда в жизни я никого никуда не сталкивала, но, вытаскивая Антона и помогая ему отпрыгнуть подальше, чуть сама не полетела следом. Еле удержалась в последний момент за раму.

Смотреть на то, как он летит, было страшно, но он мягко приземлился, и его тут же убрали с пружинящего куба. Теперь была моя очередь.

Из глаз текли слезы от дыма и страха. Из горла вырывались только всхлипы. Зажмурившись, я встала в полный рост и, вспомнив все когда-либо слышанные ругательства, шагнула вперед, стараясь оттолкнуться как можно дальше от стены.

Сердце перестало биться. Остановилось, пережидая падение.

Сколько времени нужно, чтобы пролететь три этажа? Пара секунд? А может, целая вечность? Внутри все замерло, сжалось от предчувствия удара. Я заранее переживала всю ту боль, что должна была ощутить от падения. А в голове крутилось навязчивое «прости меня». Хотя я понятия не имела, у кого и за что прошу прощения.

Ноги ударились обо что-то жесткое, но это «что-то» тут же прогнулось, амортизируя, и я рухнула на спину. Несколько секунд лежала, не шевелясь, не веря в то, что до сих пор могу дышать. Но меня уже стаскивали вниз, укладывали на носилки.

– В доме еще кто-нибудь есть? – я даже не поняла, кто задал этот вопрос.

– Нет, больше никого, – прошептала я.

Через пару минут меня уже осматривал врач.

– Несите ее к машине, – скомандовал он

– А я могу остаться тут? И вы не могли бы дать мне телефон? Нужно позвонить…

Мне казалось жизненно важным увидеть сейчас Германа. А ведь он мог даже не знать, что произошло в его доме. Сообщил ли ему кто-нибудь?

– Какое «остаться»? Девушка! У вас, возможно, нога сломана, вся лодыжка опухла. Нужно сделать рентген. Плюс вы прыгали с высоты, нужно проверить на предмет внутренних кровотечений.

– Мне нельзя рентген, я беременна, – ошарашенно пропищала я, хватаясь за живот.

Сейчас, когда адреналин потихоньку отпускал, к горлу начинала подкатывать тошнота, все тело ломило, а сознание затапливал ужас от того, что может стать последствием всех этих прыжков и таскания Антона.

«У меня ведь волшебные дети, мои феечки, они не должны пострадать. С ними все должно быть хорошо», – с отчаянной надеждой думала я, пока меня несли к машине.

Дверь Скорой помощи с громким стуком захлопнулась, отрезая от остального мира. Завелся мотор, и машина тронулась с места.

Глава 14

У Германа Руслан вызывал невольное уважение. После того, до чего довел стаю оборотней его отец, логично было предположить, что в городе вообще волков не останется. Но нет, взяв управление остатками клана в свои руки, за какие-то пару месяцев молодой волк неплохо развернулся.

Вновь открыл клуб, некогда заброшенный из-за кровавых разборок с вампирским кланом. Начал привлекать туда инвестиции, давать рекламу, организовывать концерты. Получалось с переменным успехом, но прибыль, пусть и небольшая, была.

Вдобавок ко всему, договорился с вампирами и, вернув им некогда украденный артефакт, получил взамен неограниченное обслуживание в клиниках Алмазова.

Виктор прибеднялся, утверждая, что Руслан с «бандой оборванцев» его разорит, ибо медицинские процедуры не дешевеют, а оборотень мало того, что лечил теперь у него всю свою стаю, потребовал еще и процедуру ЭКО с участием человеческой женщины.

Герман же считал, что парень продешевил. Возвращенный артефакт стоил намного дороже.

А деньги Руслану были нужны. Прямо сейчас он организовывал в своем клубе подпольный покерный турнир. Азартные игры запрещены, но нечисти закон не писан. Особенно той её части, что отчаянно нуждается в дополнительных средствах на развитие бизнеса.

Герман остановился у «Алисы» и, припарковавшись у входа, пошел внутрь. Вместе с охраной его встретил взволнованный владелец.

– Герман Игнатьевич, пожалуйста, ради всего святого, уберите его из моего клуба! Во-первых, он меня разорит. Во-вторых, тут же люди!

Парень выглядел бледным.

– Что же сами его не выставили? Парочка твоих оборотней уж точно бы справилась с одним-единственным фавном.

У Руслана заметно дернулся глаз.

– Из уважения к вам, – парень нервно сглотнул. – Да и драки мне здесь точно не нужны. Просто уведите его по-тихому, пожалуйста.

– Так и скажи, что боялся не справиться, – мрачно усмехнулся Нагицкий.

В том, что сможет увести отца по-тихому, он сомневался. Но не позволять же ему портить Герману репутацию.

«А Ирина совсем недавно то же говорила обо мне», – мелькнула невеселая мысль.

В помещении клуба произошла перестановка. Теперь в центре стояло шесть круглых столов, за которыми и происходило основное действо. На сцене одиноко сидел саксофонист, выводя грустную протяжную мелодию. По периметру зала располагалось несколько фуршетных зон. Люди сидели за столами, ходили между ними с заинтересованным видом. Периодически крупье объявляли о раздаче карт.

Больше всего зевак собрал крайний слева столик и сидевший там крупный накачанный мужчина в спортивной одежде.

– Поднимаю ставку, – пробасил он.

Нагицкий поморщился. Его всегда раздражал внешний стиль дражайшего родственничка. Тот наряжался как гопник из подворотни, да и вел себя соответственно.

– Отвечаю, – тучный усатый мужик, сидевший следующим, добавил фишки в центр стола.

– Зря. Если спасуешь прямо сейчас, еще домой успеешь, там жена с твоим братом развлекается, – осклабился Игнат, – прямо на твоем любимом кресле, где ты кофе по утрам пьёшь.

Мужик посерел лицом, мгновенно отвлекаясь от карт.

Герман поспешил как раз вовремя – еще чуть-чуть, и все бы кончилось дракой. А так положил руку на плечо усатому мужику, выпуская в нее импульс. Понизить подскочившее давление, замедлить выработку кортизола и снизить его уровень в крови, замедлить частоту сокращения сердечной мышцы.

Мужик раздраженно сбросил с себя руку, подозрительно уставившись на Германа.

– Прошу прощения за моего отца, – улыбнулся он игроку, – его только сегодня выпустили из психиатрической лечебницы.

– Пожалуйста, сделайте два шага назад, – вежливо попросил крупье. – К игрокам нельзя подходить так близко.

– Да, конечно. Я только заберу одного, – Нагицкий вежливо улыбнулся, подхватывая отца под локоть. – Этот уже пас.

– Эй, Геша, сыночек, – просюсюкал Нагицкий-старший, – куда ты меня тащишь? Дай хоть фишки заберу, я сегодня сорвал банк!

А затем, понизив голос, добавил театральным шепотом:

– Я ведь еще не сказал этим утыркам, что кто последний встанет из-за стола, тот сломает сегодня обе ноги.

– Выигрыш отходит казино, – отчеканил Герман, кивнув стоявшим неподалеку оборотням.

Он думал, что вывести отца будет проблемой, но он, на удивление, тяжело вздохнув, спорить не стал. Покорно поднявшись, пошел к выходу из клуба.

гнат, как только они оказались снаружи. – Но бабки ты зря им оставил. Если б забрал, уже через месяц клуб был бы твой.

Владение местечковым клубом Германа не интересовало от слова «совсем».

– Ты что тут устроил?

– А что? Я же правду сказал: тот мужик с усами встанет последним и сломает сегодня обе ноги своему брату, – невозмутимо пожал плечами фавн.

– Ты что, правда идиот? Или только прикидываешься? – захотелось надавать этому козлу промеж рогов. Он вообще понимает, что творит? Как только дожил до своих лет-то таким бараном?

Нелюди всегда скрывались – раскрытие перед людьми грозило слишком большими последствиями.

– Я закон не нарушаю, так что и арбитров не боюсь, если ты на это намекаешь, – пожал плечами Игнат. – Да и чего мне их бояться, когда мой сын один из них?

Он нахально подмигнул, и это стало последней каплей. Герман схватил отца за ворот и, как следует тряхнув, впечатал в стену. Со стороны это, наверное, казалось дико. Нагицкий-старший был вдвое больше, вот только сила фавна зависит не от размера бицепсов, а от размера поглощаемого им таланта. А судя по тому, как поморщился от боли Игнат, он последнее время сидел на жесткой диете.

– Да ладно тебе, – потер он ушибленное плечо. – Ничего бы не было, я все предвидел. Арбитрами тут и не пахло.

Арбитры – в мире нечисти вроде третейского суда, следившего за соблюдением законов и договоров. Герман действительно с ними сотрудничал, но прикрывать отца не собирался.

Да что там говорить – он бы первым сдал эту тварь.

– Сам знаешь, что твое предвидение частенько дает сбои. Да и на большой срок не работает. Только и годится, чтоб показывать балаганные фокусы. Так что я не стал бы на него так сильно рассчитывать.

– Ну-ну. А как там твоя девчонка? – хмыкнул Игнат, меняя тему. – Подумал над моим предложением?

Герман устало потер виски. В детстве он отца боялся, в подростковом возрасте – истово ненавидел, а сейчас ненависть поутихла, оставив после себя легкую брезгливость. Вот только стоило вспомнить о том, что захотел получить этот кретин, как тлеющие угли разгорались с новой силой.

– Ты же так хвалишься своим даром. Неужели еще не догадываешься о моем ответе?

– Это пока ты не согласен. Но выбора-то нет. Если хочешь, чтобы она дожила до рождения детей, тебе придется заключить со мной договор.

Герман вздохнул, мысленно призывая себя не горячиться. Почему он вообще теряет время на этого блаженного идиота, когда нужно вытрясти у Руслана, что ему удалось получить из той злополучной записи камеры наблюдения в клубе?

– И что ты будешь делать с ребёнком? Тебе мало того, что ты испортил мою жизнь?

– У тебя ж будут двое. Отдашь мне девочку, и я буду холить и лелеять милую внучку всю свою оставшуюся жизнь.

На самом деле Герман вполне себе представлял, что может произойти.

Фавны питаются чужими талантами, а талантов всегда мало. Человек легко может выгореть, впасть в депрессию и стать бесполезным, пресным. Единственный способ обрести нескончаемый источник энергии – это найти свою нимфу. Только они способны утолить извечную жажду. Но есть и лазейка.

Человеческие женщины иногда рожают от таких, как они. В основном, мальчиков. Редко, но это случается. Так, например, мать Германа была обычным человеком.

Если бы он родился девочкой – было бы куда проще. Он был бы нимфой и только отдавал, а не брал чужое. Но он родился собой, и с малых лет отец ввел строгую дисциплину, потому что дети примерно лет до пяти не слишком хорошо контролируют свои способности и не нуждаются в подпитке извне.

Его отец все детство и юность питался его энергией, заставляя учиться, лишая общения со сверстниками, запрещая игры. Только бы дражайший отпрыск не нахлебался где-нибудь чужого таланта, испортив вкус своего и сделав его негодным для насыщения.

Если маленького фавна не подпускать к другим, то мальчик очень долго будет практически как нимфа.

– Ты понимаешь, что я ужасно близок к тому, чтобы свернуть тебе шею?

– Нет. Даже если захочешь, ты этого не сделаешь, – усмехнулся Игнат.

– Это еще почему?

Он не успел договорить – раздался телефонный звонок. Снова неизвестный номер.

Пока Герман подносил трубку к уху, Игнат подозрительно улыбался, причем такой улыбкой, какая бывает только у умалишенных идиотов.

– Слушаю.

– Герман Игнатьевич? – голос был высоким, сразу и не понять, мужчине или женщине он принадлежит.

– Да, слушаю, это кто?

– Это ваш сосед. Из тридцать третьего дома. Иван. Вы мне номер телефона оставляли, когда у нас крышу ветром на ваш участок снесло. Я звоню сказать, что у вас сгорел дом.

– Что… – горло моментально пересохло, – что случилось?

Герман бросил быстрый взгляд на отца. Тот гаденько ухмылялся, явно уже зная, о чем идет речь.

– Понятия не имею, если честно. Во всем квартале свет отключился. Я звонил – сказали, короткое замыкание. Шлагбаум долго не могли открыть. Скорая и пожарные только приехали, но сейчас тут уже несколько машин.

Внутри все похолодело от ужаса. Ноги уже сами несли к машине. Окружающая действительность слилась в единое разноцветное пятно.

Ирина. Только бы она была жива!

– Геша, подожди! – отец тронул за руку, когда Герман уже был у машины. – Да все хорошо с твоей девкой. Живая… пока. Давай я с тобой поеду, без меня ты ее будешь долго искать.

Вот зря он это сделал. Просто зря.

Герман развернулся и с размаху ударил отца кулаком в нос. Противно хрустнуло, отец упал на асфальт. Нагицкий удовлетворённо хмыкнул. Если бы этот кретин не устроил в клубе сеанс гадания, то он бы сейчас был с Ириной.

– Вот по взгляду твоему понял, что ты подумал о чем-то не о том… Не предвидел я твой пожар. По крайней мере, когда в карты играть садился. Я на голодном пайке последние года два. Сам знаешь, без чужого таланта свой контролировать невозможно. Ну а что выделывался, ну так да. Как еще тебя по-другому на разговор выведешь? Геша!..

– Ты жалок.

Герман сплюнул на асфальт и сел в машину. Минута – и он уже сорвался с места.

Главное – Ирина жива. Только бы добраться до нее побыстрее.

До дома он мчался, нарушая все правила, схлопотав по пути с десяток штрафов и чуть не сбив мотоциклиста, выскочившего на дорогу. Герман резко ударил по тормозам, а затем, не выдержав, треснул по рулю рукой. Да что за вечер-то сегодня такой?!

В голове крутился лишь мат.

А ведь все так хорошо начиналось. Ирина, душевые, ее слишком очевидная попытка соблазнения, а затем внезапный поцелуй…

Внутри все сжалось. Не должен этот поцелуй стать последним.

Доехав до дома, Герман убедился в том, что сосед не врал. Пожар действительно нанес колоссальный ущерб. Вот только на дом и большинство вещей было плевать. Страховка должна была все покрыть, да и без нее Нагицкий не слишком обеднел бы от досадного происшествия.

Беспокоила его сейчас лишь Ирина. Спросив пожарных, выяснил, что с ней на первый взгляд все было более или менее в порядке и ее действительно увезла Скорая. А вот в какую именно больницу – никто не знал.

Дышать стало чуть легче. Тиски, сжимавшие сердце, ослабли, но ненадолго.

«А если у нее снова начнется выкидыш? А меня не будет рядом? – от подобных мыслей волосы на голове начинали шевелиться. – Дерьмо!»

– Да вы не переживайте так! Она с третьего этажа как сиганула – ласточкой! Прям все засмотрелись. И после тоже ничего, бодрячком, – добродушно подтолкнул его в бок пожарный, сворачивая оборудование. – А вот парнишка сильнее пострадал, но и с ним все нормально будет.

«С третьего этажа?!» – Герман смерил взглядом свой дом снизу вверх, прикидывая расстояние, и тут же бегом побежал к своей машине.

Будь у него время, он бы этого «засмотревшегося» сам отправил полетать ласточкой. Но на счету была каждая секунда.

Уже выехав на дорогу, позвонил на станцию Скорой помощи, но там ему не сказали, куда могли отправить пострадавшую.

– На восьмом шоссе большая авария, развозили по разным приемным отделениям, чтобы не всех в одно место, – отрапортовали по телефону.

– При чем тут авария? Меня интересует…

– Обзвоните больницы, морги, я ничем сейчас помочь не могу.

Морги…

Но ведь он знал, что с Ириной все в порядке. Она, по крайней мере, жива. Но это брошенное впопыхах слово все равно засело в голове, зациклилось.

Как вообще случился этот пожар? Такая же «случайность», как и приступ аллергии? Такая же, как и упавший прожектор?

Он, конечно, слышал про плохую карму и семь лет неудач, которые преследуют, если разбить зеркало, но нисколько в это не верил.

Взглянув на мобильный, Нагицкий набрал номер Руслана.

– Слушаю, Герман Игнатьевич, – ответили ему тут же.

Фавн поджал губы. Просить помощи у посторонних он не слишком любил, но сейчас у него не было даже секретаря, которому можно было бы поручить обзвон больниц, а Руслан ему был должен.

Пока оборотень обзванивал, Нагицкий успел съездить в три больницы. Нервозность росла в геометрической прогрессии. О том, что он все же не взял с собой Игната, Герман пожалел быстро. В конце концов, стоило наступить на свою гордость.

Наконец, Руслан отзвонился:

– Она на улице Возрождения. Четвертая палата.

Двадцать минут ушло, чтобы доехать до нужного места. Еще столько же, чтобы убедить врачей пропустить его к Ирине.

В палате, кроме нее, никого не было. Только две пустые кровати.

Когда он вошел, девушка вскинула голову и искренне ему улыбнулась. Нагицкий, засмотревшись на ее улыбку, сбился с шага и чуть не споткнулся о соседнюю койку. Сердце сделало кульбит, подскочив к горлу.

– Ирочка…

Всего мгновение, и он уже был рядом, держал ее за руку. Ее пальцы были такими холодными, пульс неровным. Магические импульсы шли от его рук – он должен был убедиться, что с ней все в порядке. Что все прыжки и волнения прошли без последствий. И, кажется, это действительно было так.

Разве что растяжение на ноге и небольшая припухлость. Но он быстро сможет это поправить.

– Все хорошо, – по-прежнему улыбаясь, сказала она. – Я рада, что ты здесь. Спасибо, что приехал. Я без телефона, без документов…

– Разве хорошо?

Только когда страх за нее начал понемногу отступать, он осознал свою беспечность. Уже дважды до этого Ирочка, его милая маленькая Ирочка, чуть не погибла. А он так халатно к этому отнесся, оставлял ее одну. Занимался какими-то своими малозначимыми делами, рискуя в любой момент потерять буквально все!

– Ну да. Ты же здесь, – она сжала в ответ его руку, и от этого простого действия внутри заныло от небывалого приступа нежности. – Вылечишь меня, и завтра с утра успею на репетицию. Правда, вещи сгорели, но у меня дома есть запасное. Нужно будет только заехать…

Должно быть, лицо Германа в этот момент знатно перекосило, потому что Ирина осеклась и поспешно добавила:

– …Оу… прости. У тебя же дом сгорел, а я только о постановках и думаю… Прости, правда… Наверное, у меня просто это защитная реакция, но я сейчас не могу вообще о пожаре думать, кажется, что его вообще не было…

– Да при чем здесь мой дом? – Герман искренне старался сдерживаться. – Мне плевать на него и на все, что там было. А вот твое стремление сразу же вернуться на работу мне очень и очень не нравится.

– Но… в чем проблема? Ты меня отвезешь… – на лице Ирины была написана растерянность.

Нагицкий качнул головой:

– Завтра мне некогда будет заниматься театром.

Лучше пусть ездит везде с ним, чем опять подвергает себя опасности.

– Но при чем тут ты? Ты же обещал не мешать мне работать!

– Я и не буду тебе мешать, Ирочка. Но танцевать ты вряд ли сможешь, – он старался говорить ласково.

– Почему это не смогу?!

– У тебя растяжение, дорогая, – он провел кончиками пальцев по ее ноге, наслаждаясь мягкостью кожи. – Придется взять больничный.

Глава 15

– Я и не буду тебе мешать, Ирочка, – Герман говорил мягко и ласково, словно с ребенком. – Но танцевать ты вряд ли сможешь.

– Почему это не смогу?! – прозвучало гораздо более резко, чем следовало, но он меня напугал не на шутку.

Неужели моя травма гораздо серьезнее, чем я предполагала? Он не сможет ее вылечить?

– У тебя растяжение, дорогая, – кончики его пальцев заскользили по моей ноге, вызывая волнующие мурашки по всему телу. – Придется взять больничный.

Мне пришлось несколько раз прокрутить сказанное в голове, прежде чем понять, о чем он говорит. За время работы в театре больничный я не брала ни разу, лишь отгул однажды, чтобы отлежаться, когда подскочила температура.

– Но ведь ты умеешь лечить… – осторожно уточнила я.

Герман поджал губы.

– У тебя еще недавно чуть не случился выкидыш, думаю, будет лучше, если завтра ты пройдешь полное обследование, а не будешь кузнечиком скакать по театральным подмосткам.

Да, это было все разумно. И я была совсем не против полного обследования, особенно после таскания на себе Антона и прыжков с высоты, лучше было перестраховаться. Но ведь можно это совместить!

У меня осталась всего пара месяцев. Возможно, после фестиваля я вообще не смогу больше на сцену выходить из-за того, что фигура станет не идеальна. Неужели он не понимает, насколько это важно для меня?

Я же с трех лет занимаюсь балетом. И вот, когда у меня только-только начало что-то получаться, из-за беременности приходится все ставить на

паузу. Так почему нельзя сделать эту паузу на высокой ноте? Чтобы мне было потом куда и к чему возвращаться.

– Владимир Витальевич еще сегодня хотел решить, кто будет танцевать в «Спартаке», но отложил объявление. Если меня завтра не будет, он выберет Галю, и я упущу эту партию, – сложно было говорить спокойно, когда внутри все кипело от негодования.

Может быть, я сумею его все же уговорить?

– Я понимаю, что для тебя это важно. Но твоя жизнь для меня важнее, – было видно, что он тоже сдерживается, чтобы оставаться спокойным.

Мы словно соревновались друг с другом, кто же сорвется первым.

– Хочешь сказать, что твой дом специально подожгли? Я слышала от пожарных о каком-то замыкании, – нахмурилась, поближе придвигаясь к нему.

– Я пока ничего не хочу сказать, у меня мало данных. Но ты сама не видишь, что совпадений слишком уж много? Сначала прожектор, потом твой приступ аллергии, а теперь и вовсе пожар, – с каждым словом он кипятился все больше и больше.

– Я согласна, что все это очень подозрительно… Кстати, а куда мы пойдем сегодня?

– У меня есть квартира в городе, правда, я там не был уже давненько…

– Но… Мы ведь можем ночевать у меня, – дома лежали все мои запасные вещи, так что жизненно важно было убедить Германа поехать ко мне. – Мне будет гораздо удобнее. А завтра уже решим, что делать. Если ты переживаешь, то можешь пойти в театр со мной. Или прислать кого-нибудь….

Я облизала губы, накрывая его руку своей и заглядывая в глаза, стараясь передать все то, что в тот момент чувствовала.

– В конце концов, твое волшебное дерево наверняка порадуется, если я станцую.

Нагицкий несколько секунд завороженно смотрел на меня. Казалось, еще пара мгновений, и он наклонится для поцелуя, но вместо этого лишь сухо прокашлялся и отодвинулся.

– «Нет» значит «нет», – отрезал он, поднимаясь с кровати. – Сначала обследования. Потом я убеждаюсь в том, что тебе ничего не угрожает. И лишь в третью очередь ты возвращаешься в театр. Побудь здесь немного, я схожу за врачом, чтобы тебя забрать, и приду буквально через пару минут.

***

Ему сказали, что Антон в реанимации. Прежде чем войти туда, Герман нацепил белый халат, оставленный кем-то из медперсонала. Сразу вспомнились рабочие будни в больнице в бытность ординатором, вся эта приятная суета и то, как его захватывало осознание важности его работы.

Непривычный к присутствию других людей, он черпал энергию буквально отовсюду. Но больше всего его захватывало на операциях. Столько таланта, сколько было у обучавших его хирургов, он, пожалуй, не пробовал больше нигде.

Вот только рядом с ним операции одна за одной проходили безуспешно. Скальпели начинали дрожать в руках, разрезы становились неточными, швы расходились.

Он оправдывал себя тем, что все исправляет. Как только операция подходила к концу, Герман, отвозивший пациентов, излечивал их по дороге своим даром. Своим собственным талантом, как он называл это.

Долго, разумеется, так продолжаться не могло. И очень скоро на него вышли представители тех, кто позже стал именовать себя Арбитрами. Оказывается, проделывая свои нехитрые манипуляции, он нарушил добрый десяток всевозможных запретов для нелюдей.

Так его работа в больнице и закончилась.

А сейчас окунуться в воспоминания оказалось неожиданно приятно.

– Вы кто? – не слишком вежливо окликнула его дежурившая медсестра.

Но Герман лишь положил руку ей на плечо, посылая импульс. Здоровый сон – всего лишь одно из состояний человеческого организма. Всего-то и надо, что повысить уровень мелатонина, снизить пульс, уменьшить уровень глюкозы.

Уже через пару секунд женщина храпела на рабочем месте, а Нагицкий остановился у кровати, на которой лежал Антон. Вздохнув, провел ладонями вдоль его тела, взял за руку.

– Герман Игнатьевич!.. – слабо воскликнул парень, практически моментально приходя в себя. – Где это мы?

Он попытался оглядеться, но закрепленные у шеи проводки мешали.

– В больнице. В моем доме случился пожар. Ты помнишь что-нибудь?

Антон нахмурился.

– Я хотел сделать кофе, но кофемашина сломалась, я хотел вытащить вилку из розетки и воткнуть снова. Думал, она перезагрузится. Но меня, кажется… ударило током… – язык парня заплетался, а глаза бегали из стороны в сторону, но говорил он довольно складно.

Герман протянул ладонь к его шее, выпуская еще несколько импульсов магии. Хорошо, видимо, его приложило. Да и повреждения от электрического разряда действительно чувствуются в теле. Значит, не врет.

– Еще что-нибудь помнишь?

– Нет… – парень прикрыл глаза. – Потом я, кажется, отключился. Но сейчас я хорошо себя чувствую. Спасибо.

– Спасибо? – хмыкнул Герман, подозрительно поглядывая на своего работника. За что это он его благодарит? – Спасибо стоит сказать Ирине – она вытащила тебя из горящего дома.

В палату вошла медсестра и накинулась на Нагицкого:

– Тут нельзя находиться посторонним! Вы что здесь делаете?!

– Уже ухожу, – невозмутимо ответил он.

***

Когда Герман ушел, я погрузилась в напряженные раздумья. Все внутри буквально переворачивалось от негодования, требуя действия.

Надавать ему пощечин, накричать на него, сбежать, выпрыгнув из окна палаты. Благо, опыт уже имелся!

Но нужно быть умнее. Если я прямо сейчас разругаюсь с Нагицким, с него станется вообще оставить меня в больнице, сообщив предварительно о моем состоянии в театр.

Лучше всего усыпить его бдительность, уступить в малом, чтобы выиграть в большем. Снова вспомнился мой неудавшийся план с соблазнением… совместить приятное с полезным?

Спустила ноги с кровати. На правую ногу была наложена шина, но врачи сказали, что это временно, с ногой все не так серьезно, и утром уже можно будет наложить просто тугую повязку.

И. тем не менее, стоило попытаться наступить на ногу, как из глаз брызнули слезы, я почувствовала привкус крови во рту. Кажется, прокусила губу от напряжения и сама не заметила.

Как только я с такой ногой умудрилась ходить столько времени? И не просто ходить, практически тащить на себе Антона. Интересно, как там он?

Снова пришел Герман, отругал меня, подхватив на руки, и, усадив обратно на кушетку, вытер слезы с моих щек.

– Тебе же еще нельзя вставать, Ирочка. Что же ты делаешь…

– Ты хочешь, чтобы мне было больно, – прошептала я, по-детски округлив рот. Возможно, попытка манипуляции была сл

что мне оставалось? – Я даже ходить нормально не могу. Может, сразу мне обе ноги переломаешь, чтоб я сидела только подле тебя?

Видимо, все же я выбрала верную тактику, потому что Герман коснулся моей лодыжки холодными пальцами, по коже пробежали искры, и боль в ноге поутихла, хоть и не ушла полностью.

Через какое-то время пришел врач, торопливо меня осмотрел, снял шину, заключив, что, очевидно, ее поставили в спешке – она совершенно тут не нужна. А еще через десять минут мы уже были в машине Нагицкого.

Ходить было еще больно, мне приходилось опираться на руку Германа, чтобы не напрягать лишний раз ногу. Но теперь, по крайней мере, я могла сдерживаться и не обливаться слезами каждый раз, когда наступала на больную конечность.

Могла, но, естественно, этого не делала. Охала, ахала, стонала, сцепив зубы. И в целом вид старалась делать такой, о котором говорят «легче прибить, чтоб не мучилась». Пусть эта рогатая сволочь знает, на что он решил меня обречь!

Хорошо, что в итоге он все-таки поддался на уговоры и привез меня домой.

– Это только на сегодня, – произнес он, когда мы зашли в квартиру. – Ввиду обстоятельств.

Я не сразу поняла, почему он так реагирует. В конце концов, что такого, если он переночует у меня? Но быстро выбросила это из головы. Самой было неловко, что дома шаром покати. Сама ведь не была тут сколько времени. Даже пыль успела скопиться в углах.

Однако делать мне ничего не позволили.

– Ты что-нибудь хочешь? Может быть, поспишь? – заботливо уточнил Герман.

– Я немного вздремнула в больнице, сейчас точно не усну. Есть хочется, – вот только готовить я была не в состоянии. – В холодильнике пельмени есть. Или, может, закажем что-нибудь?

– Не волнуйся, я все сделаю.

После своей вспышки в больнице сейчас Герман казался образцом покладистости и мягкости. Он усадил меня на диван, подложив под ногу валик. Сам принялся хозяйничать на кухне. Нацепив мой фартук, Нагицкий буквально за сорок минут приготовил нежнейшие отбивные и жареный

картофель. На вопрос, где он взял мясо, – ответил, что в морозилке. Он заказал его доставку, еще когда варил для меня суп.

Я, пока он был в кухне, встала и попыталась сделать несколько танцевальных движений. Вот только стоило после жете опереться на поврежденную ногу, как она не выдержала, несмотря на тугую повязку, подкосилась, и я обессиленно рухнула на пол, вдобавок ударив еще колено.

Проклятье! А я так надеялась, что все-таки смогу танцевать. Ведь дошла же до машины и от машины до квартиры, пусть и опираясь на Германа.

Он вошел в комнату в тот самый момент, когда я, сцепив зубы, снова решила попробовать сделать хотя бы батман.

– Ирочка! – поднос в его руках опасно дрогнул, и Герман спешно отставил его на стол. – Боже, ты что делаешь?!

Я поморщилась, не от боли, а от того, что не заметила, как он вошел.

– Разминаюсь.

– Тебе нельзя этого делать, пока нога не пройдет!

Он попытался усадить меня обратно на диван, но я вырвала руку. Вся эта показная забота начинала порядком утомлять.

– Умеренные нагрузки при растяжении допустимы. Просто нужно конкретную мышцу не нагружать. – стараясь оставаться спокойной ответила я, – Я год назад, когда зимой подскользнулась, уже с растяжением нормально занималась, при контроле балетмейстера, разумеется.

О том, что там проблема была не такой сильной, естественно умолчала.

– Ты сейчас не под контролем вашего постановщика.

– Я не ребенок и вполне способна позаботиться о себе самостоятельно, – глухо ответила.

Нагицкий вздохнул, присел на диван и постучал рядом с собой.

– Хорошо. Давай поговорим как взрослые.

Тон его был настолько серьезным и так отличался от приторного «Ирочка!», что ослушаться я не посмела. Подошла, села с идеально прямой спиной.

– Большинство фавнов обладает даром предвидения, – начал он. – Дар начинает развиваться рано и работает за счет поглощения энергии чужого таланта.

– Ты можешь видеть будущее? – я удивилась. Не слишком было на это похоже.

– Я – нет. Мое детство прошло не в самых обычных условиях, в итоге, в то время, когда мой дар должен был раскрыться, ему не от чего было получать подпитку. Я много времени уделял учебе, мне нравились биология и химия, потом увлекся медициной. И в результате в тот момент, когда попал

в благоприятную среду, неожиданно обрел совсем другую способность. Как уже сказал, я успел год проработать в ординатуре. Лечить людей магией оказалось слишком большим соблазном, и в итоге я этой возможностью пользовался. Из-за чего на меня и вышли другие представители нелюдей… – он сухо кашлянул. – Но речь не об этом. Мой отец тоже фавн, и у него с предвидением все в порядке. Так вот. Он утверждает, что ты скоро погибнешь…

По спине прошелся липкий холодок.

– И насколько точно работает его предвидение? – мой голос моментально осип.

Всего, что я видела до этого, было достаточно, чтобы сейчас поверить в реальность угрозы.

– Даже если есть сотая доля вероятности, что это так, я бы не стал рисковать.

Герман встал, но лишь затем, чтобы плавно опуститься передо мной на одно колено, склоняясь над моими ногами. Его прохладные пальцы проворно прошлись по моей лодыжке. Я увидела, как воздух рассекают золотистые искры.

Мою ступню словно укутало мягким теплым пледом, и боль уходила, оставляя после себя легкость.

– Спасибо, – прошептала я, с наслаждением вытягивая ногу. Здорово, когда ничего не болит!

Герман продолжал смотреть на меня снизу вверх потемневшим гипнотическим взглядом, руками, между тем, лаская мою кожу, осторожно поглаживая лодыжку.

От пристального взгляда сбилось дыхание, я робко улыбнулась. Как же он все-таки красив, притягателен. Выразительные карие глаза, чуть вьющиеся волосы. Нестерпимо хотелось попробовать запустить в них ладонь.

– Ты хотела поесть, – напомнил мужчина, стрельнув глазами в сторону стола, – я приготовил отбивную.

Вот только есть мне сейчас совсем не хотелось. Хотелось отблагодарить его. Пусть он и отказался сначала меня лечить, но ведь он действительно, кажется, заботится обо мне. Переживает. Хочет как лучше.

В груди словно что-то защемило. Меня наполнило небывалой нежностью, и, вместе с тем, хотелось большего.

Я облизала губы, хмелея от одной мысли о том, что собираюсь сделать. Осторожно наклонилась, прильнув к нему. Провела кончиком языка по его нижней губе.

– Это очередная провокация? – его руки сомкнулись на моей талии. Даже если бы я захотела сейчас вырваться, путь назад мне был уже отрезан.

Осознание этого лишь усилило ощущения, заставило их обостриться.

– Я кое-что пообещала себе, – прошептала я с предвкушением. – Когда Галю ранило, я решила, что если ты ее спасешь, то я тебя обниму.

С этими словами я обвила его шею руками, наконец-то с наслаждением зарываясь пальцами в черные вьющиеся волосы.

– И поцелую… – добавила я, выдыхая это прямо в его губы.

Яркое, сладкое удовольствие, накрывающее с головой.

– Там было не совсем так, – с усмешкой поправил он, слегка отстраняясь. – «Обниму… поцелую… да всё, что угодно сделаю…» Это цитата.

– Все, что угодно… – в притворной задумчивости протянула я. – Может быть, ты хочешь массаж?

– Нет. Я хочу сделать массаж тебе, – облизнулся он.

Он начал с того, что легонько размял мои ступни, ноги, затем поднялся выше, поглаживая бедра. Это было нежной медленной пыткой, доводящей до безумного исступления. Не выдержав, я потянула его на себя.

– Все, что угодно… – прошептала, снова срывая такой желанный поцелуй.

Я чувствовала каждое мгновение единения. Когда двое становятся одним целым. По коже прокатывалась жаркая дрожь, хотелось остановить это мгновение, чтобы оно длилось и длилось. Чтобы мы бесконечно упивались друг другом, позабыв обо всем на свете.

Глава 16

Я уже практически смирилась с тем, что репетицию сегодня пропущу, но Герман сообщил, что подвезет меня до работы.

Надо ли говорить, что в этот раз я и не просила высадить меня у остановки?

Герман вышел вместе со мной на парковке у парадного входа, открыл мне двери машины, помогая вытащить балетный скарб.

– Ты со мной пойдешь? – удивилась я, когда он повел меня к дверям театра. А ведь говорил, что не останется.

В больших стрельчатых окнах первого этажа я заметила силуэт кого-то из коллег. И нарочно приобняла Германа. Раз народ желает зрелищ, он их получит!

– Часа два у меня еще есть, а потом тебя караулить будет Антон. Он, конечно, уже доказал свою профнепригодность, и, думаю, позже я его заменю кем-то более компетентным. Но сегодня пока так.

Новость о том, что с Антоном все в порядке, меня порадовала. Последний раз я видела парня, когда его увозила Скорая. Но, должно быть, Герман вылечил своим даром и его.

– Но после репетиции поедем на обследование – ты обещала мне сдать все анализы и провериться.

– Да, капитан, мой капитан! – шутливо отрапортовала я.

Как же давно у меня не было такого хорошего настроения? Хотелось смеяться, шутить, вся жизнь виделась в розовом цвете. Кажется, я еще никогда в жизни не была так счастлива. Даже дурное предсказание отца Германа не казалось мне сейчас чем-то страшным. Я словно обрела крылья, не ходила – летала.

Мы прошли внутрь, в огромный холл театра, откуда я упорхнула в гримерную, звонко чмокнув Нагицкого в щеку. Кто-то из проходивших мимо балетных скривился, но мне было все равно. Пусть все видят и знают, что я – счастлива.

Зашла в раздевалку, бросила вещи на скамейку.

– …Совсем стыд потеряла, мало ей того, что она вчера устроила прямо в душевой. Мне теперь даже противно туда заходить… как вспомню… –

услышала я негромкий голос Ксюши за спиной, обращенный к кому-то из кордебалета. – Она его там ублажала… кхм… ртом.

Вот стерва! Это поцелуи у нас стали ублажением ртом? Она так говорит, потому что не заметила, как я вошла, или хочет, чтобы до меня дошло каждое слово? Надеется на то, что я начну опровергать сказанное и, тем самым, еще больше унижусь?

Наверняка думает, что я, как и предыдущие пассии Нагицкого, долго не задержусь, а потому можно начинать топить меня прямо сейчас.

А может, она так ведет себя, потому что с ней Герман тоже уже спал? Эта мысль неприятно резанула, рождая что-то темное и нехорошее. Если до этого все нападки и сплетни вызывали лишь глухое раздражение, то сейчас нестерпимо захотелось оттаскать эту болтливую курицу за волосы.

Я медленно повернулась и направилась прямо к группе танцовщиц, которую возглавляла гиперактивная Ксюша. Девушки из кордебалета, стоявшие вокруг нее, заметно напряглись, а вот сама Ксюша довольно улыбалась, явно предвкушая веселье.

Я же постаралась принять самый любезный вид:

– О, девочки! Какой у вас интересный разговор! Не знаю, о какой стерве идёт речь, но наверняка она чертовски мстительная и запомнит каждую, кто строит козни у неё за спиной.

Сказав это, я еще раз улыбнулась каждой, а затем развернулась и под гробовую тишину пошла в сторону душевых и туалета. Стоя за дверью, я слышала разговоры и чей-то смех. Но стоило выйти через пару минут, как все разговоры моментально смолкли. Кажется, каждая из находившихся в зале девчонок косо смотрела на меня.

Наплевать на них! Если все будут против меня – я буду против всех!

Отравилась надевать пуанты. Скоро уже должен был прийти балетмейстер. Возможно, сегодня он разрешит еще раз показать ему отрывок из «Спартака».

Вот только стоило мне сунуть ногу в пуант, как я зашипела от того, что что-то острое воткнулось в кожу. Вытащила ногу – множество мелких осколков впились в пальцы. На белой ткани показались капельки крови.

Это уже переходило все допустимые границы. Вскинув голову, я осмотрела каждую из находившихся в раздевалке. Отряхнула ногу и, встав,

вышла на середину комнаты. Демонстративно перевернула пуант, высыпая битое стекло.

– Какой кошмар, девочки! Сегодня какая-то сволочь мне обувь испортила, – я округлила глаза и сделала драматическую паузу, а затем продолжила с явным намеком: – Страшно представить, кому из вас она подгадит завтра!

Вот так, стервы! Ходите теперь и оглядывайтесь. Я вас так проучу, на всю оставшуюся жизнь запомните!

Видимо, по моему взгляду до некоторых все же дошло, что палку они перегнули, потому что Галка в ответ на это легкомысленно хмыкнула, направляясь к выходу:

– Да ладно тебе. Это ж просто чья-то неудачная шутка, – высокомерно произнесла она.

– Ну вот в следующий раз мы с вами все вместе и посмеемся.

Следующие полчаса разговоров о себе я больше не слышала. Если кто и болтал и сплетничал, то делал это исключительно так, чтобы до меня не доходило.

Я же старалась быть со всеми любезной и отпускать многозначительные взгляды, чтобы эти клуши не расслаблялись. Пусть думают, что я задумала какую-нибудь гадость, и ждут подвоха, шарахаясь от собственной тени.

Под конец разминки объявилась Светка. Она кивнула мне и встала рядом.

– Что у тебя с телефоном? – тихонько спросила она.

Сначала раздражение на коллег перекинулось и на нее тоже, но потом я вспомнила, что она ничего не знает ни про пожар, ни про то, что я угодила в больницу. Да и лучше, наверное, ей и дальше этого не знать.

– Батарейка села, а зарядку я… сожгла. Случайно.

А что? Правда же.

– Ого! Как так умудрилась? – удивленно покачала головой подруга.

Я уже успела хорошенько размяться, когда в репетиционный зал вошел Владимир Витальевич, а следом за ним – Герман. Сердце невольно пропустило удар, к щекам прилила кровь.

Вроде бы расстались мы с ним совсем недавно, но сейчас смотрела на этого властного мужчину совершенно другими глазами. Он выглядел собранным, недоступным. Это уже был не тот ласковый и заботливый человек, что делал мне массаж ног и готовил отбивные.

Наши взгляды на мгновение встретились. Но он даже не улыбнулся и не кивнул. По спине пробежал неприятный холодок. Он явно был чем-то недоволен.

– Так, разминка закончена, – скомандовал балетмейстер. – Репетиция будет на сцене.

Обычно Нагицкий всегда наблюдал за репетициями из зрительного зала. Мне даже казалось, что постановщик нарочно проводит большинство прогонов там, чтобы меценату было удобнее смотреть.

Но если так, то зачем Герман сам сюда пришел?

В этот момент дверь зала еще раз открылась, и вошел лощеный молодой мужчина с ярко-зелеными глазами, очень выделявшимися на его породистом лице. Мне показалось, я уже видела его раньше.

– Смотри! – пихнула меня в бок подруга. Придвинувшись и понизив голос, она зашептала: – Это ж Алмазов! Который владелец клиники.