Рогатый папа

По его коже прошла волна, он стал больше, рога на голове уперлись в крышу автомобиля.

Я крутанула запястьями, плотнее натягивая ленту. Сейчас или никогда! Отклонилась назад всем весом.

Нагицкий-старший хрипел и, хватаясь за шею, одновременно локтем пытался удержать руль. Но дороги он уже не видел. Уверена, он вообще не видел ничего, кроме тёмных кругов перед глазами. Щеки,

раскраснелись, ногти скребли по горлу, но никак не могли подцепить гладкую атласную ленту.

Машина начала тормозить. Нас сильно крутануло, но каким-то чудом все-таки не забросило в кювет. Остановились посередине дороги. Со всех сторон лес, другие машины за все время поездки навстречу так и не попались. Если удастся выбраться, придется бежать в глушь. Шанса, что помощь придёт сама в лице случайных прохожих и проезжих, – практически не было.

Со своего места я видела кнопку блокировки дверей. Она была совсем рядом. Водителю – только руку протянуть. Мне же пришлось бы отпустить его и лезть через весь салон...

Облизала пересохшие губы. Нет уж, отступать поздно.

С трудом разогнув правую ногу и изо всех сил упираясь в сиденье левой, я села в подобие шпагата. Владимир Витальевич был бы доволен растяжкой! Не зря он добивался от своих подопечных лучших результатов.

Боже, как же неудобно! Носок балетки почти дотянулся до кнопки, но фавн, сообразив, чего я хочу, ударил меня по голени. Я сцепила зубы, но не дёрнулась.

Напугать балерину болью? Ха! Придумай что-нибудь получше!

«А теперь на выдохе наклон, – слышала я про себя голос Владимира Витальевича. – Эльтова, никакой халтуры!»

– Никакой халтуры, – прошептала я.

Выдохнула. И села на такой немыслимый шпагат, что сама себе удивилась. Носок балетки ткнул в кнопку, замок на двери отщёлкнулся, и почти одновременно с этим звуком я дёрнула ручку. Выскочила на дорогу и кинулась в сторону деревьев. Лента выскользнула из рук. Я бросила мимолетный взгляд назад, на машину.

Нагицкий-старший медленно, чуть шатаясь, выбирался из нее. Огромный рост, мускулы, устрашающие рога – все это было ничем, по сравнению с красным, искаженным яростью лицом, на котором чернели огромные злые глаза. По губам скользнул длиннющий раздвоенный язык:

– Ты об этом пожалеешь!.. – проревел он. Голос был похож больше на голос демонов из фильмов ужасов, чем на голос человека.

Глава 22

Кровь заледенела при мысли, что он действительно сможет меня достать. Тело прошиб холодный пот, все мысли вылетели из головы, осталась только одна.

«Бежать!»

Всего через пару секунд я была уже у кромки леса. Под ногами хрустели сучья, ветки, шишки. Тонкие балетки явно не предназначались не то что для бега, а просто даже для ходьбы по подобной местности. Каждый раз, когда я наступала на особенно большой камушек или острую ветку, ступню пронзала боль.

Но останавливаться было нельзя. Перепрыгивая через поваленные стволы, ломясь в самый бурелом, я бежала на пределе своей скорости. Ветки царапали руки, плечи.

«Слышала легенду о Дафне и Аполлоне?..»

Падала, рассадила колени в кровь, затем поднималась и снова бежала, все дальше и дальше углубляясь в темную чащу.

Смотрела только вперед, кожей спины чувствуя приближение отца Германа. Я слышала его крики, которые становились все ближе, слышала топот его ног, треск сломанных сучьев.

Себя при этом видела словно со стороны. Белая, маленькая, хрупкая, почти прозрачная девушка бежала от огромного существа. Один его шаг словно три моих, и он стремительно приближался, кривясь от злобы и гнева. Рогатое сильное чудовище против того, кто был гораздо слабее.

«Аполлон… смог… обратить ее в дерево…»

Попытавшись перепрыгнуть через очередной ствол поваленного дерева, я запнулась, рухнула на мох. В тот же момент сзади, словно два железных каната, меня обхватили чужие руки, дергая вверх:

– Попалась!.. – рыкнул отец Германа мне в ухо. – А я ведь хотел по-хорошему. Я старался.

Попыталась вырваться – тщетно. Он уже тащил меня, но не назад, а в сторону.

– Но ты удачно прибежала, – глумливо засмеялся он. – Мой портал тут совсем близко. Еще немного, и я запру тебя там, где ты и твои ублюдки проведут всю оставшуюся жизнь…

На мои гетры налипли травинки, листья. Они были собраны по всему лесу. Но я откуда-то знала, что тот самый лист, с того самого дерева в подвале, все еще вместе со мной. Где-то среди них.

«Это всего лишь люди…» – словно наяву услышала я странный шепот из видения. У меня перехватило дыхание, я перестала сопротивляться из-за охватившей все тело внезапной усталости.

– Вот и умница. Чем больше сопротивляешься, тем хуже для тебя – держать взаперти тоже можно по-разному.

Он похотливо провел рукой по моей шее. Но мне уже было все равно. Я его почти не слышала.

Вокруг солнце, деревья. Много-много деревьев. Я знала, что могу быть одной из них. Они шепчут мне что-то своими ветвями. Сплетни, собранные по миру и принесённые сюда ветром. Много сплетен. Много чужих историй, чужой боли…

– Что за?!.. – отец Германа закричал, пытаясь оттолкнуть меня от себя.

«Это всего лишь люди… и он тоже, пусть и с рогами, но всего лишь – человек. А я больше не человек. Я – выше, сильнее, больше…»

– Как… что происходит?! Прекрати! Отпусти меня!

Должно быть, это были галлюцинации и я просто окончательно сошла с ума. Но в этот момент я видела, как мои руки превращаются в ветви, становятся длиннее, заполняют собой... все.

Кажется, мои ветви проткнули одежду Нагицкого-старшего, он рванулся в сторону, послышался треск ткани. Громкий отборный мат был полным отражением его бессилия.

Он ударил по мне кулаком, но я почувствовала лишь легкое прикосновение.

«Что ты мне теперь сделаешь?»

– Я… я тебя спилю! Все сучья повырываю, тварь! Изрублю топором! – бесновался он.

Если бы он перестал орать и хоть немного прислушался к тому, что происходит вокруг, он бы наверняка заметил, что мы больше не одни.

А вот я слышала все, чувствовала землю своими корнями.

– Отойди от нее, – услышав голос Германа, я потянулась к нему ветвями, попыталась развернуться, но не сдвинулась и на несколько миллиметров.

– Еще один гаденыш пожаловал, – оскалился его отец, резко разворачиваясь. Вся злость огромного фавна моментально перенеслась с меня на него.

– Мне уже не пять и не десять лет, – прошипел Нагицкий. Его рост моментально увеличился, сравнявшись с ростом отца, на голове показались рога. Он был не таким мускулистым и смотрелся рядом ним как эльф бы смотрелся с троллем. И, тем не менее, был не менее внушительным. – Зря ты приехал, Игнат.

– Думаешь пободаться со мной? – рассмеялся Нагицкий-старший. – В прошлый раз я тебе поддался. Чтоб ты знал, я выпил силу стольких людей, что легко переломлю тебя голыми руками…

– Угу. Шесть трупов. Из них – одна моя балерина. Ты ответишь за каждого из них, – Герман шагнул вперед, угрожающе качнув головой.

– Балерина была ничего. Оргазм имитировала очень талантливо, – Игнат поманил сына рукой. – Давай. Нападай. И сразу умрешь. Тебе не победить меня. Я все предусмотрел…

Даже в том состоянии, в котором я была, внутри все скручивалось от беспокойства. И, вместе с тем, краем сознания я ощущала, что кроме этих двоих поблизости есть кто-то еще…

– Уверен, что предусмотрел действительно все? – Герман качнул головой в мою сторону. – Кажется, она внесла коррективы в твой план. По которому даже меня здесь быть не должно.

– Да я… – Игнат по-бычьи шаркнул ногой, готовясь сорваться с места и ударить рогами противника.

Но в этот момент вокруг нас троих словно из ниоткуда появились… нелюди. Странные существа. Похожие на людей, но гораздо выше. Один был с огромными черными крыльями. Двое – с зеленой кожей, покрытой какими-то спорами, словно у жаб, и еще два человека с вытянутыми жуткими лицами, слишком длинными руками и тонкими ногами.

– Игнат Лаврентьевич Нагицкий. Вы арестованы в связи с признанием в убийствах людей! – громогласно объявил крылатый. – Приговор будет вынесен и приведен в исполнение в течение трех суток.

– Что? – отец Германа шокированно озирался вокруг. – Но… это невозможно… я все предусмотрел… вы должны были взять этого щенка, а не меня!

– Неприятно, когда силы дают сбой? – противно ухмыльнулся один из жаболицых и протяжно добавил: – Понима-а-аю

Игнат попытался рвануть в сторону, но стоило ему сдвинуться с места, как оба человека с вытянутыми руками подняли свои странные конечности. Повинуясь этому движению, Нагицкий-старший взлетел в воздух.

– Спасибо за сотрудничество, – кивнул крылатый Герману. – Насчет следующей партии товара я позвоню отдельно.

Через мгновение все шестеро растворились в воздухе, оставляя после себя лишь легкую искрящуюся пыль. Со мной остался только мой фавн.

Он сделал шаг, еще один:

– Ирочка… – его голос казался надломленным. – Прости, я должен был, я… я подвел тебя…

Его глаза скользили по моему стволу, и я качала ветвями, надеясь, что он поймет. Не надо сожалений. Так лучше для всех.

– …Вернись ко мне… – просто попросил он.

Его искренность отдавалась горечью той боли, что чувствовалась в каждом его жесте, каждом движении.

Вернуться? Нет. Слишком страшно. Этот мир слишком жесток для меня и для моих детей. Зачем он зовет меня туда? Не лучше ли мне навсегда остаться здесь, где листья успокаивающе шуршат колыбельную?..

– …Что ж, тогда я подожду… – Герман сел на землю прямо в своём баснословно дорогом костюме и прислонился спиной к коре. От того места, где он коснулся моего ствола, разлилось тепло. – Я могу ждать очень долго, Ирина. Столько, сколько потребуется. Но без тебя я отсюда не уйду…

А если я не захочу уходить?

– …Я не уйду, – он упрямо тряхнул рогатой головой. – Я не оставлю тебя.

Тепло его тела разливалось по всему стволу, доходило до самых кончиков листьев, уходило в корни.

Его «Ролекс» на запястье мерно отсчитывал секунды, минуты, часы... Тиканье тонуло в шуршании листьев и стрёкоте кузнечиков. Время перестало существовать, только прогретый солнцем воздух становился всё прохладнее по мере того, как светило клонилось к закату.

Сколько он просидел так? Час? День? Или ждал меня целую вечность?

Мне захотелось стать к нему ближе. Наклониться, обнять за плечи. В какой-то момент, когда солнце начало клониться к горизонту, а Герман, кажется, уже задремал, я и сама не заметила, как сделала это.

Обняла его сзади, уткнувшись в плечо, пахнувшее дорогим парфюмом. Отчего-то это показалось неправильным. Он должен пахнуть лесом, хвоей, травами, ручьями… Надо будет сказать ему, чтобы выкинул этот аромат, он ему совершенно не подходит.

Герман вздрогнул, резко пробуждаясь, обернулся и со священным восторгом посмотрел на меня:

– Ирочка… это не сон?

– Нет, это я.

Мне было так приятно видеть его восхищение, его волнение, что сдержать улыбку было невозможно.

Он облегчённо выдохнул, но тут же погрустнел и, кашлянув, произнес:

– Больше тебе ничто не угрожает. Все несчастные случаи были подстроены моим отцом, так что теперь ты вольна делать что хочешь, и я пойму…

Приложила палец к его губам, прерывая:

– Все, что захочу?

– Все, что захочешь, – подтвердил он.

Я зажмурилась, а затем призналась, словно шагнула с обрыва в воду:

– Я хочу тебя.

Стоило это произнести, как в глазах фавна блеснуло нечто первобытное, дикое. Он притянул меня к себе и поцеловал так, словно от этого зависела его жизнь.

Я отдалась во власть этого чувства, этих неистовых жадных рук и губ, нежных, но первобытно страстных. И теперь я точно знала, что все будет не просто хорошо…

Все будет идеально. Ведь наш идеал творим мы сами.

Эпилог

Я стояла за кулисами, часто дыша и мысленно проделывая все те движения, что сейчас мне предстоят. В своем воображении я уже порхала по залу, отдаваясь во власть музыке.

Рядом со мной коллеги. Все волнуются, у всех нервы на пределе. Ради этого дня они работали весь год. Костя позади меня машинально тренирует шажман дэ пье, а сам пожирает глазами Галку, продолжающую делать растяжку. Кажется, эти двое нашли друг друга.

Навстречу вышли несколько девушек из приезжей труппы. Столичный театр показал себя во всех красе. Лица слегка раскраснелись, довольная улыбка показывала, что для них все прошло хорошо. Будет особенно сложно чем-то удивить жюри после них.

– Пора, – хлопнул в ладоши балетмейстер. – Не подведите.

И вот я снова на сцене. Перед огромным темным залом. Я знала, что там сейчас и члены жури, и представители иностранных трупп. Сегодня первый день фестиваля. Мы танцуем две сцены из «Ромео и Джульетты», а чуть позже покажем его целиком.

«Танец рыцарей», пары кружатся в танце. И каждое движение резкое, рубленное. Музыка не оставляет шансов, она подчиняет себе, управляет нами.

Затем все уходят, и на сцене остаёмся только мы с партнёром. Аджио звучит на контрасте особенно мелодично.

Как показать танцем любовь? Особенно если я знала, что тех, кого я люблю, сейчас нет в зале. Но моя душа и сердце с ними, и мне достаточно было думать об этом, чтобы люди в зале начали аплодировать стоя.

Шквал оваций сбил с ног, словно мощный поток водопада. Еще мгновение назад умолкли последние звуки музыки, а сейчас я не слышала даже стука собственного сердца.

Когда вышла за кулисы, волновалась еще больше, чем до выхода на сцену. Меня все поздравляли, похлопывали по спине, говорили приятные слова:

– Триумфальное возвращение!

– Вот это да! Кто б думал, что можно так быстро вернуть форму?

– Эльтова, там какой-то журналист требует у тебя интервью!

– Да что там журналист! Народ все хлопает, хотят увидеть на поклон!

– Но ведь регламент первого дня… сейчас же уже следующие должны программу представлять.

Я не понимала, кто и о чем говорит, увернувшись от балетмейстера, пытавшегося снова утащить меня на сцену.

– Регламент, Владимир Витальевич! – дерзко улыбнулась ему, убегая в заветный кабинет, где меня ждала моя семья.

Ворвалась без стука и тут же попала в объятия любимого мужчины:

– Ты сегодня блистала! – он запечатлел на моих губах полный восхищения поцелуй.

– Жаль, что тебя не было в зале… – грустно вздохнула я, бросив мимолетный взгляд на огромный экран на стене, на который передавалась прямая трансляция, а затем повернулась к двум маленьким переносным люлькам, в которых мирно спали мои дети. – Как они?

– Ну мы же за честную конкуренцию, – усмехнулся Герман. – И без моего присутствия им до тебя как страусам до журавля. А детки проспали все мамино выступление.

Я склонилась на кроватками, поправляя одеяльца и вглядываясь в любимые личики. Внутри при взгляде на них все сладко сжималось, и я чувствовала переполняющую меня нежность.

Девочку мы назвали Алисой, а мальчика Владимиром. Балетмейстер считал, что это именно в честь него, и был горд, пожалуй, даже больше, чем мы – родители.

Раньше мне казалось, что для меня главное – это карьера. И я хотела добиться всего ради того, чтобы получить признание совершенно чужих людей. Мне и теперь мне хотелось добиться всего – но ради моих детей. Чтобы именно они мною гордились. Чтобы показать им, что ничего невозможного нет. И эта мотивация давала гораздо больше сил идти и двигаться дальше.

– Поверить не могу, что еще полгода назад мы жили без них… – тихонько прошептала я и обернулась к Герману.

Да так и замерла с открытым ртом. Он стоял передо мной на одном колене.

– Герман…

– Я знаю, что ты скажешь, – он прервал меня жестом. – Год назад ты мне уже отказала, потому что не хочешь, чтобы моя фамилия рядом с твоим именем влияла на то, как тебя воспринимают в балете. Но посмотри на то, как ты выступила сегодня. А я просто хочу быть рядом с тобой. Помогать тебе. Всегда. Ведь я очень люблю тебя и наших детей. Прошу, выходи за меня.

На глаза навернулись слезы. И все, что я могла прошептать, это короткое:

– Да!

***

Я стояла перед зеркалом, любуясь элегантным длинным платьем. Кусая губы и волнуясь, пожалуй, больше, чем перед всеми выступлениями мира.

Из-за театрального сезона я уговорила Германа перенести свадьбу еще на полгода, чтобы выступления не помешали медовому месяцу. И теперь думала – а не сошла ли я с ума?

Какая свадьба, когда в зале двое детей?

Но вот зазвучала торжественная музыка. Шаг. Еще шаг. Сейчас я наконец встречусь со своим женихом, которого не видела со вчерашнего дня. Мои уже подросшие малыши в это время были у моей мамы.

Наконец я в зале. Вокруг столько лиц, что они все воспринимались смазанным пятном. Высокий потолок, всюду цветы. Туфли на каблуках больно натирают ноги. Мне не привыкать, но лучше бы я надела пуанты! Они бы давали уверенность в себе, были бы хоть чем-то знакомым.

Собравшиеся смотрят только на меня. Щелкают камеры, слепя вспышкой.

Сердце колотится часто-часто, но стоит мне увидеть, как мои ангелочки неуверенно шагают передо мной, разбрасывая лепестки, а впереди стоит мой будущий муж и смотрит на детей с безграничной любовью, все волнение тут же проходит.

Я понимаю, что хочу сделать. Легкомысленно скидываю туфли и иду босиком.

Мы с Германом берем детей на руки.

Регистратор вздергивает брови, но ничего не говорит против и начинает свою речь.

– …Согласны ли вы?..

Мы отвечаем «да», но стоит жениху попытаться поцеловать невесту, как дети вклиниваются между нами. И мы целуем их и лишь затем – друг друга.

После Эпилога

Людмила проснулась от того, что кто-то настойчиво орал:

– Люся, принеси выпить!

Она никому не разрешала сокращать мое имя до Люси, так что была уверена, что зовут не ее.

Но голова так раскалывалась, что хотелось уже самой этой самой Люсе пинка дать для ускорения, а еще лучше тому, кто так громко орет.

И только потом до нее дошло. Одна же живет. Кто это может орать?

Резко села на кровати, открыла глаза и обомлела. Она на грязном запятнанном диванчике в каком-то бараке, вокруг пыль, грязь, а рядом двое чумазых зареванных детишек.

– Мама, ты проснулась! – сквозь слезы прошептал один из них. – Мама, мы тебя будили-будили, а ты все не просыпалась…

Малыши начали всхлипывать, испуганно утирая слезы. А Людмила просто вжалась в диван от всего этого.

У нее нет детей. У нее есть два красных диплома, любимая работа и бывший парень. Его мать до сих пор ей звонит, плачется, какая она дрянь, бросила ее ненаглядного Боречку. Хотя это Боречка сам ушел, изменив по классике с секретаршей.

Мужику, зовущему Люсю, видимо, надоело ее звать. Послышался какой-то грохот, затем отборный мат. Люда поморщилась – тут же дети, как не стыдно!

Дети же, тем временем, вдруг кинулись к ней, обнимая, прижимаясь, утыкаясь своими зареванными мордашками ей в грудь.

"Что это за пятнистое недоразумение на мне надето?" – опустила она взгляд в низ, на старый линялый халат.

Дверь комнаты, в которой она находилась, вдруг распахнулась и со стуком ударилась о стену. В проеме появился огромный мужик в растянутой серой майке.

– Не трогай маму! – встали защиту дети.

– Не бей ее больше, папа, пожалуйста!

У Людмилы аж сердце екнуло от их голосов, а сама она словно в ступор впала. Просто смотрела, как этот боров подошел ближе, отпихнул детей одной лапищей в сторону, второй взял ее за шиворот и куда-то поволок.

Дыхание перехватило, в глазах потемнело от того, как ворот халата впивался в шею, она даже вырваться толком не могла.

Люду куда-то втолкнули:

– Я тут разлил. Прибирай, – кажется, он прямо носом в пол ткнул. Туда, где лежала перевернутая кастрюля, судя по всему, с бывшим супом. – Или еще тебя поучить надо?

Не дождавшись ответа, он захлопнул за собой дверь кухни и ушёл.

– А ну молчать, малявки, поревите у меня еще! – крикнул мужик на начавших было хныкать детей.

Людмила, пребывая все еще в полном шоке от всего происходящего, повернулась к одному из висящих на стене шкафчиков с посудой. В стеклянной дверце отразилась худая изможденная женщина с фингалом на четверть лица.

Подняла руку – девушка в отражении подняла руку. Она ущипнула себя – отражение сделало то же самое.

Из горла вырвался истеричный смешок. Еще раз оглядевшись, Люда заметила на одной из верхних полок пачку документов. Не медля, схватилась за нее. Пока доставала, на пол упал паспорт. Самый обычный паспорт, не заграничный. Полистала.

Документ принадлежал той самой девушке, что смотрела из двери зеркального шкафчика. Людмила Владимировна Клеева. Имя, отчество и год рождения совпадали

Им обеим было по двадцать три года. Месяц рождения – тоже. Единственное, одна родилась тридцать первого января, а другая тринадцатого, да и фамилии разные.

В паспорте было записано двое детей. Мальчик Миша и девочка Маша. Двойняшки.

«Это во сколько же она забеременела, если им сейчас по пять? В семнадцать, что ли?» – ужаснулась Люда.

Отца детей, судя по их отчеству, звали Василий. Полистала документ. Ну да, так и есть, – стоял штамп о браке с Василием Васильевичем Клеевым.

Что ж, теперь хотя бы ясно, кого как зовут. Но, что же все-таки произошло?

Девушка отпустила взгляд на стол, туда, где лежала пачка остальных вынутых мной бумаг.

– Охренеть… – вырвалось против воли.

Самый верхний документ был договором.

«Галавиц Руслан Раисович… дата рождения, паспорт… с одной стороны… именуемый в дальнейшем «заказчик», и Клеева Людмила Владимировна… дата рождения, паспорт… с другой стороны, именуемая в дальнейшем…»

Пришлось ухватиться за стол, чтобы просто устоять на ногах. Перед глазами заплясали мушки.

– «…Именуемая в дальнейшем… – прочитала она вслух, словно надеясь, что услышит совсем не то, что изложено на бумаге, – суррогатная мать».

Приложила руку к животу.

"Мамочки! Еще и беременна!"

Кажется, она попала.