Рок

ШЕЛЬФ

С чего все началось? Так, с малой новости. Пришла с работы жена и объявила, когда переобувалась, вшаркивая ноги в тапочки, что ее вызвал шеф и сказал, чтобы собиралась в командировку в Красноводск. На недельку всего. Что-то там надо было поглядеть по бухгалтерской части, проверить отчетность.

— У нас там интересы, как ты знаешь. А у меня там родни сверх головы. Иных и люблю. И этот городок пыльный люблю. Родина. Ее не выбирают.

— Согласилась? Обрадовалась? — спросил муж. Был он в переднике, заканчивал сооружение салата. Он теперь часто дома кухарил, поменьше стало служебных забот, — в прошлое уходила его былая деятельность. И он охотно помогал жене по хозяйству, отдыхал даже, выстаивая у плиты. Если и не отдыхал, то все же отвлекался мыслями. «Альфовец», сохраненный в кадрах, хотя и прихрамывал, оставленный потому, что не все там надо автоматами втолковывать, надо и мозгами шевелить. Не заметил, как набрался опыта, не запомнил, когда стал нужен за смекалку, за навыки, за выучку, за — и это главное! — тот набор всех данных, когда тебя начинают уважать. Его уважали, он был родным в этом сообществе мужчин, профессией которых был бой. Всегда — бой. Он, хоть и прихрамывал, оставался в строю, сберегался. Жена худо знала, чем он там занимается, да и не должна была знать. Работал, прибавлял звездочки на погонах с просветами. Стал полковником. Но и стал вот помогать жене, — ныне, недавно, — по хозяйству. Она была главным бухгалтером в одной из московских газпромовских контор, где дел было навалом. Каких дел? А он не вникал. Работала. И тоже, надо признать, взбиралась по служебной лесенке. Не сразу же стала главбухом.

Так и жили. Она родом из Красноводска, он родом из уральского древнего Соликамска, из семьи уральских казаков. Особенный это был народ, его сородичи. Твердый, смелый, веры придерживающийся старообрядческой, себя блюдящий, хоть уж какие самые разные сотрясения не случались в стране.

А жена, Ангелина, была у него гениальным бухгалтером. Вычесть из любой цифры, сложить или даже умножить могла в уме и делала это вмиг, как счетно-вычислительная машинка, но только на кнопки не нажимая. В уме нажимала. Он не переставал дивиться Ангелине, когда ходил с ней по магазинам. Сразу все подсчитывала. Доллары там на рубли пересчитать — это ей было проще простого. Он всегда путался, она тут просто семечки лузгала. И во многом остальном мигом умела разобраться. Во всех этих хитростях финансовых была, как рыба в воде. Ей бы в банк главный, на пост высокий. Ее в конторе, где работала, так и звали: «наша Парамонова». И еще добавляли: «покраше, правда». Она была из крупных телом женщин, даже покрупней Парамоновой этой, но у нее было лицо завлекательное. Милое-размилое у нее было лицо. Доверчивое какое-то, с распахнутыми к тебе глазами. Такие бабы песни поют задушевно. Она и пела. Хорошо пела. Голос небольшой, но без крика, к тебе обращенный. И не старело у нее лицо, что и красит полных женщин. Годы фигуру начали ухудшать, а лица коснуться не смели. Молодой совсем была в свои почти сорок. Симпатичной была. А как смеялась. Господи, все можно было отдать, когда она вдруг вспыхивала смехом. Но не часто вспыхивала, работа строгая. Все-таки, хоть и не главная газпромовская цитадель, а дела на миллиарды. А она там главный бухгалтер. И ее там уважали. Мужички эти хитроглазые уважали. Она была строга с ними, между прочим. Если что, он бы заметил.

Ответ на свой вопрос он не получил. Знал, что ответит, когда в порядок себя приведет. У нее все было по-порядку. Такая выучка работой. И вот, когда вышла, умывшись, обрядившись в халат, который ей не шел, был широк слишком, а она и сама была не маленькая, но был удобен, был и родным ей — туркменский мужской халат она дома носила, из былых времен вещь, память родных мест, о Красноводске память, где она почти сорок лет назад и родилась. Русская баба, а родилась в Туркмении, за тридевять земель от родного села под Воронежем. Дед ее в эту Туркмению угодил, когда раскулачили его. Едва ноги унес. Вот так.

Ну, вошла в кухню Ангелина его Павловна в своем полосатом и красном халате на рослого мужика, подхватила на вилку салата с блюда, отведала, кивнула, хваля стряпню мужа, и вот и ответила на вопрос:

— Согласилась, поеду. На родные места гляну. Хочешь, тебя прихвачу? И для тебя те места не чужие. Как же, там в госпитале лежал.

— Расковыряли мне там ногу, приятно вспомнить. Да и городок твой — Красноводск тоже приятный. Море рядом, а дышать нечем. Деревья почти все сохлые. Пыль. Зной. Глаза залеплены, губы потрескались. Благодать!

— А вот женился-то там, миленький. И клялся в любви, между прочим.

— Россию в тебе углядел, истосковался по России.

— Ах, вот что!? Я тоже к тебе потянулась, Россию далекую в тебе углядела. Помнишь, на свадьбе, в сорокоградусную жару, мы пельмени все дружно ели?

— Помню. Льдом пересыпанные, а все равно расползлись.

— И водку дружно глотали, помножа сорок на сорок. Помнишь?

— Все помню. У тебя жених был, а ты вдруг меня предпочла.

— Не вдруг. — Ангелина Павловна задумалась, улыбчивые свои мысли заменяя какими-то строгими, из былых забот. Она присела к столу, положила себе салата на тарелку, наклонилась, стала есть, помногу прихватывая на вилку. — Не вдруг, Степан. Ты мне надежным показался. А тот, тамошний, уж очень был видным да громким, чтобы можно было на него положиться в трудную минуту.

— Так ты за меня пошла за надежность мою?

— Мало этого?

— Так ты знала-то меня всего день да ночь.

— Мало этого?

Вдруг вспомнилась та ночь, вплыла в глаза. В беседке они расположились в трех шагах от моря. Пляж был узкий, волны набегали крутые, полизывая ступень беседки. Да и беседка-то была не настоящей, — шалашик с лежанкой и все. И звезды над головой, и волны у ног, и морем дышалось.

Он там, в пансионате опреснительного комбината, по сути из милости красноводского начальства проходил реабилитацию после ранения, после госпиталя, где ему, что ни говори, спасли ногу. Почти без наркоза кромсали ногу, но все же сохранили. Боль та вдруг ударила по глазам, нет, где-то в сердце резанула. Три месяца в той боли жил. И вот выписали, отвезли к краюшку моря, к синеве изумившей. Вокруг деревья, не простые, а фруктовые, с шарами гранат в листве. И — море. Даже не поблизости, а у ног самых шумит, душу выглаживает. И запах морской гонит из ноздрей госпиталь, меняет юдо на чудо. Этот пансионат был частным владением громадного седовласого армянина. Конечно, само строение как-то все же числилось за комбинатом, но его построил и обиходил этот армянин-великан. И все тут посадил, выходил в песке прибрежном. А главное, исхитрился воду провести от Красноводска до этих мест, обсадные бросовые трубы скупил у буровиков, соединил в нитку. Километров до двадцати была нитка, и пошла, потекла в пустыню прибрежную вода. И все тут райским стало. Такой вот кудесник отыскался в Красноводске. Пансионат был с виду просто бараком чистеньким, но был он у самого моря, даже забрызгивало его море. А еще эти вот гранатовые деревья, этот цветник везде из роз, этот пляж, который и вообще жил под навесом волн, и вот беседка, где они в ту ночь слились под звездным небом. Он тогда насмешил ее. Он попросил ее:

— Ангелина, становись моей женой.

А уже тела их сплелись, уже постанывала она под ним забывчиво.

— Так стала же, — стоном в смех ответила она. — Стала же, стала же…

И стала. Наутро объявили хозяину-армянину, что вот, мол, решили пожениться. Она у этого армянина работала поварихой, официанткой и уборщицей. У него на весь пансионат в рабочих было две женщины да двое мужчин. Вторая женщина была стара, была армянкой, женой, вроде бы, была этого седовласого великана. Но, конечно, стара уже была для него. Так кто был ему по-настоящему женой? Кто же тогда? Ангелина, что ли? Если бы что-то между ними было, армянин старый ее бы так просто какому-то солдату не отдал. Да и она бы так просто не сказала бы, что собралась замуж. А она сказала, а он не возразил. Между делом сказала, походя, когда утром их на пляже вдвоем приметил седой хозяин.

— Как ночку провели? — спросил негромко, песок на пляже после ночных волн выравнивая лопатой.

— Да вот, замуж вышла, — сказала она, руками приподняв над головой свои густые волосы. Приподнялась и замятая прозрачная рубашка. Так и пошла к воде. Волна, — он помнил это мгновение, вспомнил сейчас! — подкинула ее рубашку, оголила.

— Вот какая тебе досталась, — сказал седой великан. — Смотри, солдат, не вырвалась бы из рук. — И пошел по пляжу, выравнивая песок, спиной повернувшись к морю.

А солдат кинулся за своей Ангелиной, поплыл, настигая мерцающую в воде женщину. Нагую, им познанную, ему неведомую. Да он тогда ни о чем и не задумывался. Он был счастлив тогда, а в счастье нет места мыслям, расчетам, прикидкам. Кто?… Почему?… Зачем?… Это все вопросы не для счастливой поры. А он тогда в счастливой поре и обретался.

Годы с той поры минули. Где этот пляж и море? Беседку эту наверняка давно уже стопили, разобрав на костерки. Истаила дымом та лежанка. И нет и Красноводска, нет и вообще той жизни, когда вся эта жизнь была каким-то одним порывом, одной увязкой тел, одним сплетенным дыханием. Как жили, что ели — про это не мог бы вспомнить, хоть упрись мыслями. Да и вообще почти ничего не припоминалось в деталях. Ну, укатили вскоре к нему в Москву, там уж и расписались. Еще жива была мама его, жили сперва стесненно, в одной комнате-квартире. И это, что жили тесно, не вспоминалось. Годы промельком сперва шли. Теперь, а вот теперь, как бы приостановились, стали память полнить. Мать померла, но у них сын родился. Зажили побогаче, она выучилась на бухгалтера, ее работа хорошо оплачивалась, он был при деле не без достатка в деньгах, повышался в званиях. Квартиру получили из трех комнат. Машину он купил. Сперва была наша, «Москвич» был, потом купил «Вольво». Жена деньгами помогла. Откуда у нее такие деньги нашлись? А так, как у всех теперь, кто умеет жить. Нет, она взятки не брала, он бы догадался, хотя и далек был от нынешних крутежных дел. Нет не взятками тут пахло, а самой приденежной работой, нефтью тут попахивало. Контора ее на нефтяном, на газовом бизнесе стояла. Что делали? Кто поймет, но и вообще, кто нынче что поймет? Крутились люди.

И вот эта погрузневшая женщина в туркменском мужском халате, ухватисто поглощавшая салат, — удался, стало быть! — красивая лицом женщина, жена его любимая, вот она собралась вдруг по делам службы в свой пеклый, но родной ей Красноводск.

— Как он теперь называется Красноводск этот? — спросил Степан. — Вроде, Туркменбаши?

— А что, пускай. Я, между прочим, этого Ниязова совсем молодым помню. Приезжал к нам, когда был первым секретарем компартии. Глазастый. Улыбчивый. К нам в пансионат заглянул. Но не пил, помню, строго себя вел. Иные из тех, кто тогда правил, многое себе позволяли. За Ниязовым не слышно было.

— Так может и мне с тобой слетать, как предложила?

— Предложила-то предложила, а Колю на кого оставить?

— Подругу какую-нибудь твою поселим у нас, ну из одиноких. Мало ли у тебя сотрудниц — подруг?

— Нынче никому доверять нельзя, Степан. — Ангелина отвлеклась от еды, распрямилась, серьезной стала. — Тебе только одному и верю, Степа. Повезло мне с тобой.

— А мне с тобой.

— Пусть так. — Она все больше в мысли свои вглублялась, в хмурые какие-то, пристарившее ее молодое, не уступающее годам лицо.

— Улыбнись, а, — попросил Степан. — Салат-то понравился?

— Удался, молодец! — Она улыбнулась, похорошела. — Ты у меня и вообще молодец. Надежный ты у меня. Слушай, а помнишь тот шалаш у моря?..

— Я никогда не забуду.

— Правда, правда? — Она привстала, вскинула руки, — как тогда, как тогда. Полы халата у нее разошлись. Она была в прозрачной от частых стирок и короткой рубашке выше круглых, сильных колен. Он потянулся к ней. Она потянулась к нему. Прямо тут, на кухне, на линолеуме, на этом халате красном, который подлег под них, они и слились.

— Морем пахнет, — сказал он.

— Свежим огурцом из салата, — сказала она, и засмеялась, пристанывая, — как тогда, как тогда.

Ну, улетела в свой Красноводск. Думали, что на неделю, а вышло куда на больший срок. Почти два месяца там провела. Часто звонила, подолгу разговаривала с сыном, но коротко с мужем. Степан не обижался, с сыном и надо было матери поговорить. А с ним, а про что с ним-то? Вот вернется, тогда и поговорят. Конечно, вводила его в курс своих в Красноводске дел. Какая-то комиссия там начала работу, оценочная. И не без иностранцев, как это и повсюду нынче. Какие-то месторождения прикупить хотели шведы, французы и немцы, соперничая друг с другом. А она счет вела, цифрами жонглировала, миллиардами этими нынче.

Он всегда спрашивал, не забывал спросить:

— На море-то бываешь?

— Все время на море, — отвечала она. — Куда не погляди, у нас тут море, Каспий.

— А туда, к нам, скатала?

— А как же.

— Купнулась?

— А как же.

Он забывал, что уже спрашивал ее об этом, когда первый раз позвонила, когда второй раз позвонила. Он только про это и спрашивал, но это всякий раз был заново вопрос, о другом о чем-то. Не хотел он вызнавать, а что-то да вызнавалось. Из голоса, как отвечала.

Голос у нее за эти два месяца ее отсутствия стал меняться. Может, телефонные помехи тому были виной. Издалека все же достигал его голос жены. С берега норовистого, хмурого моря. Через горы перескакивая. Через степи пролетая. Он летел через эти пространства, помнил, как под крылом синел и белел Каспий, как открывались пространства, если летом — бурые, если зимой, то в снегу. И всегда голос стюардессы объявлял: «Пролетаем Волгоград». А кто-то всегда поправлял из пассажиров: «Сталинград». И уж потом, двумя часами позже начинался подлет к Ашхабаду или к Москве. А иногда и к Красноводску. Долгий подлет, все над крышами домиков, над людьми-муравьями. А она своим голосом была рядом. Но он понимал, что она очень далеко от него. Потому и голос не всегда узнавал. Отдалился голос.

Но вот вернулась. Он ее встречал в аэропорту вместе с сыном и ее приятельницей закадычной, которую она отрядила помогать ему по хозяйству. Приятельница была цыганистая, бойкая. И очень, очень верной была подругой. Часто оставалась ночевать у них дома. Но ни словом, ни взглядом ничего себе не позволяла с ним, хотя, как Ангелина ему рассказывала, могла, так сказать, и умела. Нет, строго себя вела. А и он строго себя вел, ему такие, пропеченные от рождения, бабенки никогда не нравились. Да он и однолюбом был. Да ему и хватало. Жена у него была не из умелиц-разумелиц, а все же, а все же.

Да, вернулась. Идет навстречу в толпе прибывших. И издали в черноту загорелая. И издали какая-то незнакомая. Там, в Туркмении, солнце меняет людей. И у Каспия человек меняется, простором надышавшись. И возле буровых вышек, в пустыне человек иным сразу становится. В каком-то чудо-месте оказывается. И еще там верблюды запросто бродят, пережевывая колючки. И еще там такое вдруг вспыхнет небо, такую задаст душе вольготность, что вдруг петь потянет. Попробуй, не изменись.

Сын бросился к матери, повис на ней. Она сразу отстранила его, чтобы оглядеть. Даже общупать, огладить. А потом прижала к себе, чуть что не обнюхивая. По-звериному как-то. А мы и есть звери.

Потом и его обняла. И он, — ну, не зверь ли? — сперва в ноздри ее вобрал — дыхание, духи, запах кожи ее. А уж потом они губами друг друга попотчевали. Губы ее ничего ему не сказали, привычно коснулись, коротко. А вот, что какой-то другой она вернулась, вот это он ноздрями учуял. Именно так, звери мы, звери.

И она спросила, по-звериному колко глянув на свою подружку:

— Ты с ним, Зинок, с муженьком моим, не напозволяла ли чего?

— Да ты что?! А он у тебя и вообще бесчувственный.

— Не сказала бы.

— Не знала, что ты ревнивая.

— А я не ревнивая. Это из другой оперы.

Получили багаж, сняв с движущей ленты два ее обширных чемодана. Уезжала с сумкой всего. А вот вернулась с двумя чемоданищами.

— Что тут у тебя? — спросил Степан. — Деньги? Уж больно тяжелы.

— Угадал.

— Нет, правда?

— Скажи человеку правду, а он и не поверит. Салат свой фирменный соорудил?

— А как же.

— Он у тебя повар настоящий, — сказала Зина. — Вот только посуду мыть ты его не приучила.

— Ко многому я его не приучила. Лишь бы главное не позабыл.

— Главное, это чтобы каждую ночку, а? — прижавшись к подруге, спросила шепотом Зина. — Ты про это?

— Нет.

— А что еще от мужика нужно? — Зина погромче заговорила, не утаивая теперь слова от мальчика.

— Надежность нужна.

— О! Девиз нашей фирмы! А для души, мать?

— Надежность.

— Смотрю, тебе там досталось, Аля.

Поехали. Всю дорогу почти промолчали. Ангелина, чтобы не донимали расспросами, сразу заявила:

— Устала! Сил нет, как устала.

Верно, измученным было у нее миловидное, распрекрасное ее лицо. Все равно молодое, но с тенями под глазами, с какой-то неуверенной пока морщинкой у носа, будто она там, в Красноводске, все время морщилась брезгливо.

Москва, Москва наползала на машину. Коля, севший рядом с отцом, приглядывался, как тот ведет машину. Ему обещано было, что скоро и сам поведет.

— А почему здесь скорость скинул? — спросил. — Вроде, ровное шоссе.

— Светофор скоро. Могут и в засаде гаишники именно тут оказаться.

— Для штрафа?

— Для порядка, чтобы не гнали.

— Для штрафа, для штрафа, — сказала Зина. — У нас теперь, Коля, штрафное время.

— Это его время, сына, — сказала как бы издалека Ангелина. — А если что, и заплатит. Были бы деньги.

— Не напасешься, — сказала Зина.

— Смотря сколько их.

— Ты-то умеешь добыть, это известно, — сказала Зина. — В фирме дня не было, чтобы о тебе не вспомнили. Ты все смогла, управилась?

Вроде.

— А расскажешь?

— Нет.

— Так и думала. Ох, Аля, смотри, не вляпайся. Наши мужики огромадные химики, как погляжу. Я — что, я на подхвате.

— Каждому свое, — сказал Степан.

— Понял уже? — остро глянула на него Зина. — А что, если она тебе там?…

— Коля, тебе там удобно, не дует? — спросила мать, обрывая Зину.

— Прошения прошу, — спохватилась Зина. — Да по-старинке пора бы отвыкать воспитывать. Чего только наши детки по телеку не углядывают. Иной раз в краску меня «ящик» вгоняет, а уж я-то не без выучки.

— Всему свое время, — сказал Степан.

— Рассудительный он у тебя, Аля. Не скучно с ним?

— Надежно.

— Затвердила!

Въехали в Москву, миновали неказистые строения ранней советской поры, справа вдали прошли белые, свежей покраски стены и колокольни, а впереди разворачивала себя столица, в необъятную ширь вводя, загадки суля, опасности.

— А ведь ты из заграницы прибыла, Аля, — сказал Степан. — Начудили, так начудили.

— И еще начудят, — сказала Ангелина.

— Распродаемся, это точно, — сказала Зина. — В Небед-Даге наша нефть или уже не наша?

— Уже не наша, — сказала Ангелина.

— А — чья? Ниязова — красавца?

— И его тоже. Ты можешь купить акции, если два-три миллиона имеешь зеленых. Иностранцы могут купить. В Красноводске от иностранцев в глазах рябило.

— В следующий раз с тобой увяжусь, — сказала Зина. — Там, где нефть да золото, там и женщина в цене. Найду шведа-блондина и стану миллионершей. Блондинам я нравлюсь. А, Степан?

— Я не совсем блондин.

— Вот тут ты прав. У метро притормози, покину я вас — голубков.

— Завтра загляни, привезла тебе кое-что, — сказала Ангелина.

— Поняла, что не сегодня. Завидки берут, какие вы еще притягательные друг к дружке, хотя давно женаты. Не остыли, а?

— Не остыли, — сказала Ангелина.

— А на два месяца укатила. Смотри, Степан! Женщина — всегда загадка.

— А я и смотрю. — Степан остановил машину. — Вот и метро, как просили, мадам. Я ваш должник, между прочим. Завтра сочтемся. Заходи прямо с утра, попируем.

— Сонным ты будешь, Степа, завтра с утра. Ладно, зайду, гляну на счастливую супружескую пару. — Зина чмокнула подругу в щеку, перегнулась через спинку и чмокнула мальчика в затылок, а Степану пальцем зачем-то погрозила, досадливо как-то. И вышла, хлопнув дверцей. И шибко пошла к метро, будто куда-то очень заспешив.

— А она в тебя влюбилась, Степан, — сказала Ангелина. — Не понял?

— Не понял.

— Да, потеряла я подругу…

В магазинах все есть, это так, а все же, когда приезжает человек из дальних странствий, так сказать, и когда принимается распаковывать свои чемоданы, то родня его у этих чемоданов слегка замирает, ожидая неких заморских даров. А чего нынче-то ожидать? Рядом, за углом, в супермаркете там или шопе, даже в лавчонке тесной, — ну все заморское, и имеется в наличии. Плати только. Теперь, уезжая, командировочные свои деньги, какие на командировку им выдали, дома оставляют, чтобы жены могли дома сбегать да купить без хлопот. И редко кто вещи из командировки привозит, даже если там ему заплатят за что-то. Деньги привозят, утаив от декларации. Были бы деньги, доллары, марки или фунты — и все у тебя будет, все жена найдет в ста шагах от дома. А много денег, так и кати, вернувшись, вместе с женой в самый центр столицы, где роскошные магазины, где и такое есть, что в иных европейских городах не сыскать, где норовят лишь своего производства товары сбыть. Там в магазинах бывает скучновато, если с теперешней Москвой сравнить. Вот, дожили, дотянулись. Но там, правда, товары без обмана, жратва наисвежайшая. А вот в Москве норовят обмануть.

А привычка, что ни говори, укоренилась. Привычка застывать в ожидании всей семьей у чемоданов того, кто прибыл, ждать подарка. Так и Степан с Колей застыли, когда началось это священнодействие в семье, это раскрывание чемоданов и извлечение из недр чего-то нежданного, особенного, желанного.

Туркмения и раньше могла удивить. Не заграницей была, но чужедальной сторонушкой. Ну, дыни — это уже не новость, на любом московском рынке их навалом, были бы деньги. Ну, какие-то там гранаты, урюк там, словом, фрукты — это не новость по той же причине. Халаты, ткани, украшения из серебра — вот это уже что-то такое, что таило новизну, подарком могло оказаться. Но если б мужчина приехал из командировки, так бы и понятно было, чего от него следует ждать. Мог и шкурки каракулевые привезти, набор на манто для жены. Мог бы браслет чеканный из серебра, мог бы папаху белую, — это для сына — вынуть, нахлобучить парню на голову. Тельпеком такая папаха называется. У Коли уже было два или три таких тельпека. А раньше, когда таможни не было, из Туркмении можно было и кинжал привезти, в старинном по серебру чекане на ножнах. Все это и привозилось, когда Ангелина Павловна, хоть и редко, но улетала в Красноводск, чтобы навестить родню. Сперва привозила игрушки, потом, когда сын подрос, стала привозить халаты да вот эти тельпеки. Ковров туркменских в доме было сверх меры, на каждой стене, на тахтах и креслах, — на них накидывались молитвенные коврики. Но это были ручной работы коврики, они были в большой цене.

Словом, стала мать распаковывать чемодан первый, а Коля уже заскучал, ожидая очередной тельпек. И все же и напрягся, ожидая чего-то нового, внезапного, заветного, хотя, что там может быть в этой Туркмении, — видики-то, компьютеры-то, телефоны-то переносные там не изготавливают. Ждал чего-то и Степан. Напрягся и он. Может, не вещи какой-то, а внимания, сигнала, извлеченного из чемодана, что жена думала о нем, прикидывала, чем бы порадовать. Сигнала ждал, но через вещь. Бывает, вещь как вещь, ну, подарочек, а просигналит, что хочет мужчина женщину или женщина мужчину. Что тот, кто был в отсутствии, желанием залит до краев, истосковалостью телесной. Вот так вот, сигналят подарочки-то. Духи, белье, обувь, а уж журналы блескучие и подавно. Стали нынче дарить и какие-то штучки, чтобы могли они пособить, если что не так. Откровенничать стали подарки, перенимая бесстыдство у телевизора. Ну что там — у нее в баулах?

Ангелина Павловна не спешила с распаковыванием чемоданов. Сперва пошла в ванную, долго там шумела водой, появилась в своем обширном туркменском халате, небрежно перепоясавшись — выпархивала между полами короткая комбинация, высовывались круглые колени.

Степан уже разложил на тахте чемоданы. Но сам их раскрывать не стал. Да ему и не важны были эти чемоданы с загадками их известными. Он больше к возне жены в ванной прислушивался. Не сын бы рядом, пошел бы к ней. А что, к ней тянуло. Второй десяток вместе, а этот прерывистый шум воды в ванной, когда женщина под душ встает, — нагая женщина, его женщина, — это было чем-то таким, каким-то таким, что все прочие мысли перепутывало. Даже невозможно было установить, а какая все же мысль оставалась. Про что эта оставшаяся мысль смела помыслить? Глаза начинали то разглядывать, чего невозможно было углядеть за закрытой дверью. Но глаза помнили, вспоминали. Пошел бы к ней, рванув дверь. Но сын рядом, да и не денется никуда его Ангелина.

Но вот появилась она, оперлась на тахту круглыми коленями, стала отмыкать замки одного из чемоданов. Про второй, рукой поведя, сказала:

— Там документы.

А в первом, когда распахнула, были из Туркмении дары, но не той земли, не тамошнего изготовления. Коробки завлекательные открылись глазам. И сын, хоть мальчик еще, все сразу углядел и назвал:

— Ого, сотовый аппаратик! Ого, «сонька» новой серии! Ого, компьютер — зверюга, а с виду маленький! Ого, классный и полароид! Кому!?

— Тебе, тебе, Коля.

— Все мне, а папе? — Мальчику важно было установить, что тут все только ему, что он сейчас прямо может сгрести и унести подарки в свою комнату. Не об интересах отца была забота, а об установлении размера собственных владений.

— И папе вот сотовый аппаратик. Тут и для меня такой же есть. Удобные вещицы. А остальное — все тебе, сын. Бери! Владей! — Ангелина Павловна вынула из чемодана две всего небольшие коробочки, одну мужу передала, а потом весь чемодан, со всеми его коробами дорогими пересунула в руки сыну. Он подхватил и просто побежал к двери, даже спасибо забыл сказать. В дверях обернулся все же, крикнул:

— Молодец ты у меня, мам! Можно, я к ребятам во двор сгоняю, покажу им сотовый?

— Сгоняй. Да только не отняли бы во дворе, — насторожилась мать.

— Не отнимут! Там все пацаны и дядьки знают, кто мой отец! — И мальчик исчез. А вскоре хлопнула вдали входная дверь.

— А кто его отец? — спросила Ангелина Павловна, придвигаясь к Степану. — Вот, глянь, — она достала из другого чемодана, торопливо отомкнув замки, какой-то сверток в глянцевой бумаге. Глянь, что я поверх документов уложила. — Она взмахнула рукой, высвобождая из бумаги какую-то прозрачную, почти без веса ткань. — Примерить?

— А что это? — спросил Степан, поняв и не поняв, углядывая лишь, что вот и выкладывается перед ним тот самый подарок, желанный и важный ему.

— Интимное бельецо французское. А мы чем хуже? Примерить?

— Примерь, — сказал Степан, хотя ему это бельецо было без надобности. Ему ее тело в золотом густом загаре было представлено. Вся, вся встала перед ним, скинув халат, сдернув рубашку.

— А почему нет следов от купальника? — спросил Степан, дивясь, что охрип вдруг. — Нагишом загорала? И купалась так?

— А кого там было стесняться? Смотрю, оголодал ты у меня. Рядом с полураскрытым чемоданом с документами расположились, сдвинув его к стенке. Чемодан крышкой помахивал, когда они сплетали тела, он как бы соучастником был их тайны из тайн.

Все так, все как всегда, но этот чемодан мешал Степану, он его чуть что не стеснялся. Все так, такая же она была с ним, но что-то в ней не узнавалось, какой-то в ее теле новый знак пребывал, новый жест, новая, что ли, повадка. Откуда? И желанней ему показалась, чем всегда, хотя и всегда ему, однолюбу, была она желанна — эта его грузноватая, но молодоликая жена. Уступавшая всегда, только лишь без выдумок всяких там. А на этот раз, хоть все было совсем таким же, без затей было, женщина с новизной ему раскрывалась, с какой-то незнаемостью в ней. Впрочем, чего разбираться. Все и так ясно-понятно. Два месяца не знали друг друга. Он, это точно, оголодал, но и она, видать, тоже.

Отстранилась от него, грузно прошагала к ванной. И всегда так бывало, когда сразу потом он вдруг углядывал, что грузна, что и ноги в бедрах уже поплыли. Сейчас и он прошагает в ванную — все, как всегда. Нахлынуло, схлынуло — дело семейное.

Она вышла из ванной смешноватой какой-то. Все же напялила на себя эти интимные предметы туалета, что-то там укрывавшие в женщине, не укрывая, а как раз подчеркивая, что вот и грудь приподнятая, вот вам и все остальное, едва сокрытое, считай открытое. На ней эти прозрачности были не совсем уместны. Грузновата была, рослой была, а эти штучки прозрачно-кружевные были рассчитаны на молодых бабенок, разных, да одинаковых, что голозадо мелькали по телевизору, по всем программам, чуть ли не с самого утра. Там еще мелькали рядом с этими розовыми задницами изношенные лики полулысых мужичков, молодящихся тщетно, слюнявогубых чаще всего. Иные были хоть до пояса, да голые. Полагали, что еще в силе, что вот заросли как обезьяны, а это красит мужчину. Но зубы были уже не свои, но глаза уже не светились. Срамота какая-то мелькала. А уж о чем эти мужички и девы беседовали, а уж как острили, сноровисто опускаясь ниже пояса, — про это и вспоминать было тошно.

— А ты у меня ничего, — сказала Ангелина Павловна, оглядев мужа, когда сошлись в дверном проеме. Оглядела, рукой огладив распахнутую, борцовскую его грудь. — А я как тебе? — Она отошла от него, вступила в комнату, на свет вышла, прошлась, помня, в чем она сейчас. Так и прошлась, незнакомую ему являя женщину, бедрами обширными поводящую. Почти пятнадцать лет вместе, а он ее такую в первый раз углядел. Это из-за бельишка этого срамного? Ну, так. А все же нельзя молодую еще бабу столь надолго отпускать, пусть хоть к родным местам, пусть хоть в строго нравную Туркмению. Жарко там, потно там бывает, в той Туркмении возле знойного моря.

— Слушай, а откуда эти все аппараты японские? — спросил Степан. — Так думаю, на большие деньги вещицы.

— Всего в двадцать пять тысяч долларов обошлись, — сказала Ангелина Павловна, встав перед зеркалом комода, себя там разглядывая, так и сяк поворачивая себя.

— Так это ж миллионы и миллионы в рублях! — прикинул и изумился Степан. — Откуда, Аля!?

— Разве это деньги, Степа. Времена-то какие, забыл? Вот где деньги. — Она подошла к чемодану, уткнутому к стене, наклонилась над ним, себя со спины открыв мужу. Прозрачности на ней не очень ее укрывали. И Степан отвлекся от строгих и тревожных мыслей, опять какую-то в новизне для него углядев женщину.

— Что еще за деньги? — опять хрипло спросил он.

— А вот. — Ангелина Павловна двинула на середину тахты чемодан, распахнула, грудью высвободившейся прижавшись к папкам и папкам в недрах чемодана. Может, и нарочно так себя вела, демонстрируя, телом играя, а может, не осознавала, что делает, какой-то иной схваченная игрой.

— Вот, смотри, Степан. — Ангелина Павловна стала доставать из чемодана самодельно склеенные папки, обширные, пухлые. Она раскрыла одну, распахнула другую, выстелила на тахте какие-то кальки с непонятными чертежами, вроде бы рисунками. Иные кальки были расцвечены. Но это были не рисунки, а обозначения каких-то пятен, каких-то наростов ступенчатых. И синева во многих местах проступала. Вроде бы, море проступало между пятнами — островками.

— Что это? — изумился Степан, близко наклонясь над кальками. — Такие карты или вроде них местность рисуют, где расположился противник. А это что — море? А обозначения о чем? Масштаб какой? Почему? Что сие означает, Аля?

— Если скажу… — Она задумалась, построжала лицом. И стала нелепой окончательно в своих интимных тряпочках. Рослая, пристарившая от дум простодушным и миловидным молодым лицом. — Если введу в курс дела, Степан, то ты у меня и в большой риск будешь мною введен. А ведь у нас сын. Может, в сторонке останешься? Может, пускай уж одна я буду в ответе, если что?

— Не выйдет, Аля.

— Верно, с тобой таким не выйдет. Ты не шибко вникливый, но шибко мужик. Не обойти тебя, не заговорить, если дознаваться начнешь. Это, Степан, кальки, карты, ну, обозначения нефтеносных шельфов. Никто доселя не ведал, что шельфы эти вот в этих вот местах на Каспии. И думать не думали. На Челекене, в прибрежных там местах, да, есть. И уже разведка идет полным ходом. Но шельфы там не очень близкие, глубоковато там, а все же есть места с промышленным будущим. В Азербайджане, по другую сторону Каспия, там бурят, давно нащупали морское донышко. Там всяких иностранных компаний пруд пруди. В очередь встали, затылок в затылок. А тут, а вот тут… — Она стала листать кальки, папку еще достала, ее растормошила. — А вот эти местечки, они никому еще не ведомы. Ну, никому, если не считать тех, кто эти разведочные работы уже два десятка лет втихаря ведет. И вот, Степан, эти данные и есть деньги, огромадные деньги, миллионы долларов. Торги назначат, аукцион назначат на эти тут места, но без деталировки. Вообще, на побережье. Вообще, на сотню-другую квадратных километров. Но — в темную, цены не ведая. И тут-то, кто будет знать, истинную будет знать цену участка, тот и купит, будто переплатив, эти нефтеносные шельфы. Нефти там и попутного газа — за край, на миллионы тонн нефти, на миллиарды кубометров попутного газа. А это — миллиарды долларов, Степан. И если шельф не очень вдали от берега, если не очень заглублена нефть, то не так уж и дорого обойдутся платформы. Шельф, а знаешь, что сие означает, — шельф этот? В переводе на нормальный язык — это материковая отмель. Вот что такое — шельф. Отмель. Чем отмель мельче, тем лучше. Сто метров в воде — это по колено для платформы, это уже находка, подарок судьбы. А знаешь ли, Степан, что я… — Но тут она задумалась, пошла к зеркалу, глянула на себя, углядела всю свою нагую нелепость, быстро накинула на плечи туркменский краснополосатый халат, укуталась в него, будто мигом озябла.

— Договаривай, договаривай, Ангелина, — сказал Степан. Ему тоже стало зябко.

— Мне и велено было все тебе рассказать.

— Кем?

— Но, может, не надо, а? Живи, как жил. У нас сын. Живите, как жили.

— Кем велено? Что велено?

— Степан, Степушка, есть пляжи с пологим потом морем, для купания места, а есть сразу в обрыв. Кто умеет плавать, тому по силам. А если не очень хороший пловец, — что тогда?

— Кем велено, что велено? — уперся Степан. — Разговор начался, Аля.

— Да родней моей красноводской и велено. Тимуром и Чары. Решили, что без тебя мне не управиться в Москве.

— Братья твои? Кто, да кто они тебе, — эти полутуркмены? Никак не пойму, что там у вас за родство. Ты, вроде, чисто русская, они, вроде, туркмены на какую-то часть, а по фамилии и вообще туркмены. Да и по повадкам всем.

— Я же объясняла. Сестра деда, когда приехала к нему из-под Воронежа, вышла замуж за туркмена. А потом и ее дочка вышла замуж за туркмена. Вот эта линия и пошла. А все же, хоть как гляди, троюродные они мне братья. И всю дорогу помогали мне, когда отец и мать мои померли. Они в один год померли, в один месяц. От тифа. Налетел в тот год на Красноводск брюшняк. С килькой приплыл от берегов Ирана. Было мне тогда, Степа, всего-навсего шесть лет. У моих туркмен и выросла. Родные, что ни говори.

— Шибко бойкие они у тебя, Аля. Знаешь ведь, не заладилась у меня с ними дружба.

— А они тебя хвалят. Одобрили мой выбор. Помнишь, как одарили нас после свадьбы? Подняли попервоначалу на ноги. У тебя тогда кроме смены белья и костыля и не было ничего. Если не считать трех орденов и шести медалей.

— Если не считать.

— А что они тебе дали — эти награды замечательные? Только гимнастерку всю изрешетили. Забыл, с какими чемоданами мы в Москву отбыли? Забыл о денежных переводах каждый месяц, пока не встали на ноги? Москва — она слезам и вправду не верит. Тут у вас никакого родства не знают. Живут, затворившись друг от дружки. А у нас там — семья в почете, семьями живут, друг друга выручая. Вот так. Что парни разбойные, про это не спорю. Но кровь такая, джигиты, воины, выучка с малолетства такая. Другие там, у моря сурового, в песках тяжелых, уцелеть, прожить бы не смогли. А мои братаны на всем побережье в славе. От Красноводска и до Кара-Калы их знают — уважают. В Ашхабаде они в почете. Какие только у них знатные гости не перебывали. И в Москве их многие, кто нефтью занят, знают и уважают.

— Я-то им зачем тогда? Скромный да битый? Отставной полковник.

— Не им ты нужен. Мне. Так они рассудили, что такой ты мне и нужен. Сильный, честный, надежный. Вот ты какой. Они за глаза тебя «нашей Альфой» зовут. Да ты знаешь. Ты, когда предложение мне сделал, в креповом берете еще ходил. За берет этот братья мои тебя и возлюбили. Помню, кто-то из них сказал: «что голый — не важно, а важно, что — смелый и сильный». Ты, Степан, по-всякому сильный, по-всякому. — Она подошла к нему, прижалась к нему, но вдруг оттолкнула. — Нет, боюсь я тебя впутывать! — Она выкрикнула эти слова. — Так живи! В стороне будь!

— Уже, Аля, уже впутала. Раз начала говорить, так договаривай. Как раз потому, что сын у нас. Как раз потому, что и ты у меня. Вали, выкладывай!

— Да я почти все и выложила. Ну, ладно. — Она отошла, сильно затянула пояс, отрешаясь от близости с мужем, но решаясь на откровенность с ним. Деловую, стало быть, откровенность.

— Эти карты, эти данные разведки на нефтеносные шельфы, вот эти все бумаги из чемодана, — они копились годы. Втихаря шла разведка, партизанским способом. Наш край, он весь с утайкой, весь с месторождениями под слоем песка, да только знать надо, где шурф закладывать. Веками лежат богатства, под песком, под водой у берега морского, под водой на отмели, — а это и есть шельф, — но и вдали, в глуби. Одно место можно взять, другое не ухватить. Одно место с десяток лет назад было недоступно, нынче, когда стали платформы буровые лепить во всем мире, это место стало промышленно пригодным. Вся земля там была когда-то плодородной, орошалась. Века четыре назад. Потом песком все занесло. А нынче, если в хорошие руки эта земля попадет, теперь, когда можно многое, когда с головой люди могут себя раскрыть, — нынче и надо начать действовать.

— Твои братцы и начали?

— Издали шли. Годы и годы подбирались. Эта разведка на шельфы — их идея. Все спали, а они дно прибрежное обшаривали. В аквалангах, в батискафах. Будто, спортом водным занялись. Годы и годы. К ним привыкли, их там за чудиков считали. Мол, пускай кладут свою энергию на спортивные игры. А то хуже будет, в загул кинутся. Они и кидались. Весь там край их боялся. И вдруг — опять за свое ныряльство начинали приниматься. Парусный еще спорт освоили. И искали, искали, вынюхивали воду около берега. Там пятнышко нефтяное всплывет, здесь выброс грязевой застолбят. И рисовали, чертили эти карты. Ждали своего часа.

— Дождались?

— Поглядим. А вот теперь — поглядим.

— За этими картами ты к своим братцам и рванула на два месяца?

— Формально, как знаешь, я там в комиссии была ревизионной. Обсчитывали мы, что там на буровых ушло в недостачу, ушло на сторону.

— А фактически, вы там на сторону решили весь край сбыть? Я правильно понял?

— Ты все считаешь, что землица та — наша, российская? Не наша она теперь. И если туркмены зазеваются, то и не ихней будет. Шведы купят, французы, американцы, японцы. В Красноводске на улице на всех языках нынче лопочут, а русского не слыхать.

— Ну, а карты-то эти секретные, они шведам или там немцам предназначены? Не русским же?

— В России и своей нефтью не умеют распорядиться. Да и купцы наши еще под лоскутными одеялами спят. В складчину норовят купить. Это не покупщики.

— Так кому же ты, Аля, карты эти привезла? И за сколько велено отдать?

— Кому привезла? — Ангелина Павловна порылась в чемодане, отодвинула папки, достала из чемодана какой-то в маслянистом полотне сверток, протянула его мужу. — А тебе привезла, Степан. И карты эти, чтобы надежно пока спрятал, и этих вот лещей каспийских, чтобы могли мы с тобой пивка отведать под лещи-то. Любимая твоя закусь. Пошли на кухню. Пиво-то припас?

— Полный холодильник. Что это значит, — мне привезла? Куда я ваши карты должен спрятать?

— Пошли, пошли, глотнем пивка заморского. — Ангелина Павловна стала подталкивать мужа, за руку взяла, повела на кухню.

— Тимур, старший мой братик, хитро надумал. Мол, твой Степан у себя в афганском своем офисе и упрячет в каком-нибудь сейфе. Туда, к афганцам, никто не сунется. Вот пусть там документы пока и полежат. Хитро, а? Не откажешь, а?

— Хитро, хитро. — Они уже очутились на кухне, уже отворил Степан холодильник, достал и выставил на стол золоченые бутылочки. — А потом к кому перейдут эти карты?

— Не наша забота, Степан. Найдут покупщика. Я в доле, и ты будешь в доле, если поможешь нам. Не нам, а мне. Вот так. Или трудно сунуть в какой-нибудь сейфик? Я знаю, у тебя там свой стальной ящичек есть. Что там у тебя? Может, пиво хранишь?

— Бывает, что и пиво. Эти двадцать пять тысяч долларов, которые ушли у тебя на аппаратуру, они из твоей доли, Аля?

— Это пустяк, Степан, это считай подарочек. Ты никак не поймешь, гляжу, что нефть свой голос подала. Нефтью запахло, газом.

— Газом — это точно, горелки износились. Ладно, Аля, давай-ка отведаем каспийского леща. — Степан присел к столу, жена ему на колени уселась, обнялись привычно, сведя бутылочки с пивом, крышки с которых Степан сорвал о край стола, — солдатский жест. Припали к бутылкам, жажду утоляя. А потом за лещей принялись. Руками, руками раздирая тушки. И вымаслились мигом их губы, хищнозубо помолодели улыбки.

— Хорошо сидим! — невесело как-то пошутил Степан. — Удобно тебе, жена?

— Надежно. Сильный у меня мужик.

— И верно, — Степан принюхался, — пахнет газом.

— Как там, Степа, как там, как тогда. Помнишь, на берегу? Пивко, лещь, ну и газом воздух пропитан, нефтью. Там весь воздух такой.

— Там еще морем пахло.

— От шельфа дух доходил, с отмели в ста метрах от пляжа. Никто только об этом не догадывался.

— А теперь догадались?

— А теперь догадались. Плохо разве, если это мы догадались? Плохо разве, если сына можно будет в Англию послать учиться? Плохо разве, если построим мы с тобой домик, где сад будет, где сауну себе соорудишь, где бассейн будет?

— И пива навалом, лещей навалом. Пей, Аля.

Казалось бы, ну и что? Случай, всего лишь случай. А нынче и вообще вся жизнь в случай вступила. Мелкота вчерашняя, какие-то консультанты и референты, стали вдруг миллионерами. И жируют, и не скрывают своих богатств, в откровенности пребывают. Да, подфартило его Але, его милоликой рыхло-рослой жене, да, братики у нее такими шустрыми оказались. Но они не крали, они работали. Не день и не год даже, а годы, как оказалось. Искали, прикидывали, ждали своего фарта в жизни. И молодцы, хватило у них терпения, выдержки, которая в большой цене в любом деле. Десантников «альфовцев», а раньше-то были «краповые береты», еще и по-другому их звали, но суть-то была одна, бойцовая суть, — так их разве не учили перво-наперво выдержке, оглядке? Сперва осмотрись, прикинь, что к чему, а уж потом действуй. Зато уже так действуй, чтобы быстрее молнии. Не так ли был взят дворец Амина? В ночной тьме, в чужом городе, в лабиринте дворцовых комнат и переходов, где тесно было от охранников, а вот — налетели, нашли, убрали. И все сделали, кажись, с перевыполнением плана. За два часа до того срока, когда бы надо было убрать одного диктатора, чтобы воцарился другой. Впрочем, это уже не солдатского ума дело. Тут осматриваться надо иным, тут начальникам надо явить свою выдержку, свой огляд. Немногие, хоть и вырвались в начальники, умеют соображать, что к чему, умеют рассчитать ходы.

Эти два троюродных братца Ангелины, красноводские бузатеры и бабники, они, как оказалось, умели и работать, и выжидать, и рассчитывать. Вот потому и вошли в свой случай. Вот потому-то его Аля привезла чемоданчик с такими всякими аппаратиками, которые потянули на двадцать пять тысяч долларов. А это, как она говорит, всего лишь подарочек. Пошли, пошли деньги. Похоже, что большие. Ну и что? Время такое. Подвезло, что ты в этот случай угодил. Вот это вот действительно так — подвезло.

Но бывший десантник, «краповый берет», но бывший участник страшной и откровенной бойни, повидавший там всякого, во многом и сам поучаствовавший, он все же не мог не знать, не мог не угадать хотя бы, что там, где запахло нефтью, запахло большими деньгами, там случай становится каким-то особенным, с большой буквы случаем. Судьба это уже, а не случай. И запахло для него на их кухоньке, когда пили пиво, когда рвали руками и зубами каспийских жирно-сохлых лещей, запахло не, — ну пусть газом конфорочным, похоже дохнувшим морем, — а запахло — Судьбой.

Вернулся со двора сын. У него в руках уже был полностью изученный им сотовый аппаратик, уже покорный в ладонях, мол, подключай, хозяин, рыскай по пространствам.

Мальчик сказал отцу:

— Научить тебя, пап, как им пользоваться? Надо только в сеть войти.

— А ты-то сам как научился? — удивился Степан, вроде бы, всяких дел умелец. — Я еще с этими штучками не работал. Знаю, конечно, держал в руках.

— Наладить — плевое дело, — сказал сын. — Вот, смотри. Этот рычажок — это включение на питание. Эта вот кнопка, это уже сигнал на спутник. Батареи тут такие, целый блок питания, года на два хватит. Этот блок стоит больших денег. Гляди, какая обойма. — Мальчик открыл батарейную секцию, безбоязненно вертя в руках загадочный ящичек, но ведь чудо-ящичек. — Пап, а сколько всего такой аппарат стоит? Мам, ты сколько отдала?

— Подарок, сын.

— Все три штуки?

— Да, и еще там что-то. Соображай, что мама у тебя не баклуши бьет на работе.

— Это вроде взятки, мам? — спросил сын и, кажется, уважительно глянул на мать.

— Да ты что!? Подарок. И вообще, даже и не … не подарок. От твоих троюродных дядей привет. Они там при деньгах, ну вот и … Родные ж.

— А я подумал… — Коля был явно разочарован. — И сколько же, на сколько же потянул этот привет? Пап, сколько стоит этот сотовый? Должен бы знать, у вас там, у начальников твоих, они уже появились. Я по телеку видел стол твоего шефа. У него там навалом было телефонов, а еще и этот, у руки, он им игрался.

— Приметливый, ничего не скажешь. — Степан не без удивления разглядывал сына. — И вот, освоил сразу космическую машинку. В твои годы…

— В твои годы, Степан, в наши годы мы и обыкновенный телефон не очень умели в дело пустить, — сказала Ангелина Павловна. — Помню, звонила когда из Москвы в Красноводск, так измучивалась, вертя и вертя диск. И телевизором едва могу управиться. А наш Колюня его настраивает, новые программы находит запросто.

— Зато отец может кого угодно кинуть, — вступился за отца сын. — Он может, хоть уже старый, ну, не совсем старый, — поправился, — троих запросто раскидать, хоть пусть накачанных. Он у нас не хуже Шварца там. Ребята во дворе его уважают. А на парашюте ты мог бы, пап, или уже все, отвалил?

— Мог бы.

— И затяжной?

— И затяжной. Это дело нехитрое. Надо только знать, сколько секунд полагается для заданной высоты отсчитать. Только и всего.

— Вот я и говорю, ты у меня еще молоток. — Сын приник к отцу, к матери тоже, — она ведь сидела у Степана на коленях. Так и побыли недолго, втроем, родней и некуда.

— Может, не станем связываться, Аля? — попросил Степан. — Какой-то не тот, чувствую, затяжной прыжок мы затеваем. А, Аля?

— А он у нас, сынок, робковатым становится, — сказала Ангелина Павловна, приголубливая сына, к груди своей обширной прижимая.

— Это от пива, — сказал рассудительный сын. — Ребята, что постарше, в таких бутылках пиво заморское не уважают. У них своя гордость есть. Ну, я побежал. После ваши аппараты введу в сеть. Но нужна еще регистрация номера. Перезваниваться начнем. Прямо с улицы. Прямо с урока, когда занятия начнутся. Учителя глаза на лоб выкатят. Пап, так сколько же одна штука стоит?

— Тысячи четыре, сын.

— Зеленых?! — застыл в дверях Коля. — Так это ж целая машина!

— Целая машина.

— Да, подарочек! — и сын исчез.

— Да, подарочек, — повторил Степан. — Нет, Аля, я не трус, да что-то знобит, как перед прыжком затяжным.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанское, — сказала Ангелина Павловна, покидая мужа и еще туже перепоясываясь. — И такое пиво даже не пьют, Степан. Зажмурившись жизнь не прожить, если она такой вдруг стала. Ну, в полковники возвели. Ну, пенсия большая. Нищета!

— Не пойму одного, Аля, как это тебе такие ценные документы доверили перевозить? — Степан поднялся, развел руки, свел руки, выбросив вперед сжатые кулаки, в стойку встал борцовскую. Надобности не было, привычка осталась. Теперь он часто обходился без костыля, но чуток прихрамывал. Вот и сейчас, чуток прихромнув, вышел на балкон, перегнулся, зорко глянув с пятого этажа во двор. Нечего было ему там высматривать, но всмотрелся, привычка осталась всматриваться изначально во все. А уж потом гасить, так сказать, фары.

Ангелина Павловна последовала за мужем. Встала рядом, какой-то цветок на полке балконной распрямила. Тоже глянула вниз.

— Смотри-ка, наши-то купчики машину поменяли. Был старый «фордик», а теперь вон какой блескучий экипаж. Что за марка, Степан?

— «Мерседес-600». Мечта, а не машина.

— Купишь себе, Степа. Запросто. Не долго теперь тебе ждать. Как, спрашиваешь, доверили мне эти документы перевозить? А вот так, рассчитав все до мелочи. Я там — своя. У меня там даже на таможне все свои парни служат в начальниках. Вместе в школу ходили. А туркмены дружбу чтут превыше всего. Да и братцев моих там все кругом знают. На той же таможне, во всем аэропорту — все свои, всем свои. Вот и повезла запросто документики. Никакого досмотра, конечно. До самолета скопом провожали. Вот так.

— Своя… Своя… А знаешь, что нас вели из Домодедова? Помнишь, я притормозил в пути, мол, гаишники могут быть в засаде? Это я так Коле объяснил. А на самом-то деле, я хотел понять, как поведет себя «Жигуль» мышиного цвета, влипший мне в зад. Он так и повел, как надо. Он тоже притормозил. Все машины пошли в обход, в обгон, а этот серяк скинул скорость.

— Мнительный ты очень, Степан. Хотя вообще-то и не мнительный, не замечала. Что с тобой?

— Этот серяк неказистый у нас во дворе стоит, Аля. Не высовывайся, погляди сбоку. Вон, за ракушкой, вон там, за помойными баками. Ну, стоит?

— Стоит какая-то машинка. Ну и что?

— Тот же «Жигуль», Аля. У него, я заметил, левая фара запылена. У того, кто шел за нами, у этого, кто во дворе стоит, левая фара в пыли, нырнула где-то. И это одна и та же машина, все та же. Ясно? Кто может знать, что ты прилетела сегодня рейсом «701-м»?

— На службе знают. По телефону предупредила.

— Почему не встретили?

— Сказала, что муж встретит. Да и что я за птица, Степан? Бухгалтерша всего лишь. И не всей конторы, а одного отдела.

— А кто послал в командировку? Отдел?

— Нет, включили в комиссию от всей конторы.

— И знают, что ты можешь за документы привезти?

— Да ты что?! Да я, Степан, и не вникаю в глубины. Это братья станут вникать. Есть у них уже и покупщик. Он там остался, в Красноводске. Вот он бы перевезти эти документы не смог бы. За любые деньги не пропустила бы таможня тамошняя. Они там, туркмены эти, самолюбивый народ. Свое берегут, вцепились в свое.

— А месторождения нефти и газа толкают и толкают иностранным фирмам.

— Толкают, но с оглядкой. Контрольный пакет акций всегда у них остается.

— Если только знают, что контролируют. В твоем чемодане, вроде, дополнительные сведения лежат. А? Стоит, стоит серяк у помойки. Спущусь, набью морду. А?

— Валяй, спустись. Нет, не ходи. Ты напролом попрешь. Если, действительно, кто следит, так это установить надо. Раз. И надо срочно документы увозить из квартиры. Два. К тебе и надумали обратиться, чтобы припрятал.

— Понял, понял.

— Свой ведь.

— Установка на своих? Да, клановая выучка. Впрочем, чеченцы тем и держатся. Вообще, на семью ставку делают мусульмане лучше, чем мы, православные.

— Мои Тимур и Чары никакой религии не знают. Деньги, денежки — вот их религия.

— А все же, как помолились, — свои, своя, свой… Смотри, стронулся серяк, покатил. А знаешь почему? В окуляры установил, что мы его заметили. Блеснули разок линзы, я приметил. Вот и в машине приметили, что приметил. Верно, из квартиры папочки надо убирать. И прямо сейчас. Пока «Жигуль» в пути, мы тоже покатим. Давай свои папки.

— Их пять. — Ангелина Павловна вернулась в комнату, стала вынимать из чемодана пухлые папки, передавая их мужу. — Четыре ты отвези к себе, Степан. А одну я, как велено, покажу кому-то там у нас в конторе. Братья велели. Это как наживка. Главное — в этих папках, которые ты увезешь.

— А кто в конторе-то, знаешь его?

— Мельком. Какой-то иностранец, приятель нашего шефа и нашего Багина, твоего в прошлом коллеги. Этот иностранец говорит по-русски не хуже Черномырдина. Мне с тобой ехать, Степан?

— И сына прихватим. — Степан ужал папки под локтем.

Этот старинный особняк в два этажа с мезонином, хоть и находился в самом центре Москвы, был никому не ведом, даже старым москвичам неведом. Знали, что какие-то руины стоят, затесавшись между двумя новыми высотками, знали, что давно уже эти руины обречены на снос, но не помнили, что да что тут было раньше, когда-то там, еще до них, хоть и до самых старых из еще живущих.

И вдруг воспрял особняк. За кротчайшее время. Сперва в полотнища себя упрятал, — нынче часто загораживают руины от глаз, чтобы не пугать иностранцев, чтобы не позорить центр столицы. Это как богатая семья, у которой есть нищий родственник, оборванный и жалкий. Заявится если, его мигом препровожают на кухню, упрятывают от знатных гостей.

Спрятали руины, зашторили, тройку месяцев продержали в таком виде, и шторы, подобно занавесу, развели. И возник нарядный, теплый для обозрения, особняк. Старинный, вправду старинный, всеми лепнинами своими, бронзой ручек дверных, дверями дубовыми, но и молодой, наполненный живой жизнью, красивый, не просто красивый, а — симпатичный. Такой самый, в котором некогда — не так уж давно для древнего города — жил-поживал какой-нибудь сановник, рода высокого. И вот даже и герб обозначен на фронтоне. Не ясно, что он втолковывает своим всадником с копьем, своей птицей хищной на плече у всадника. Но и ясно. Воин и землевладелец утвердил этот древний род, царев слуга. Вот такой вдруг возник особняк в два этажа с мезонином. И в этом особняке разместилось, сразу заняв его, некое содружество людей, новых и молодых, но родственно похожих на людей из прошлого, на воинов в погонах, с орденами, ну, регалиями и, что важно, важней всего, лицами, похожими до умиления на тех, кто еще недавно — в старине-то все недавно — утверждали, прославляли Россию. Словом, в доме этом обосновались воины недавних сражений, ветераны-афганцы. Им положено было и в мирные будничные дни часто появляться и в форме и при орденах. Они не бахвальства ради, а во имя идеи, были и после войны, уже и на пенсии иные, военными. Не себя защищали, а честь солдата. Вот такие воины входили в дом, покидали его, подкатывали и укатывали на разных марок машинах. Больше всего было полувоенных «джипов», мощных, стальными бамперами атакующих автомобилей. Хоть через минуту — и в бой. Прикажут — и в бой.

К этому нарядному особняку, обжитому смелыми и сильными участниками недавних сражений, и подкатил на своей «вольве» Степан Седых. Нашел место для парковки, смело поставил машину почти у парадного входа. Там не всякий — это ясно! — мог паркануть машину. И при парковке — это ясно! — соблюдалась субординация. Степан Седых смел тут паркануть свою «вольву», рядом с «фордами» и «мерседесами», ну и «джипом-чарокки». Он тут был не последним в ряду даже и первых.

— Пошли в дом, — сказал Степан жене и сыну.

Коля выскочил из машины, он был горд отцом. Он-то понимал про то, кто и где тут может парковаться, кто и в каком тут пребывает авторитете, а если точнее, в какой кто весовой категории. Мальчишки все понимают, но только, конечно, про главное. А что могло быть главней авторитета среди афганцев, возглавивших целое братство солдат?

— Может, я в машине тебя подожду, Степан, — сказала Ангелина Павловна. — Не люблю я ваш форсистый народ. Ну, да, да, воевали. Пора бы за дело взяться.

— Как твои братишки?

— Хотя бы.

— Пошли, пошли, жена. Еще не поняла, что в минное поле вшагнула? Этот серый «жигуль» опять за нами увязался. Наверное, мотор у него с иномарки, пер за мной без малейшего усилия. — Идем! Не то похитят ненароком. Я у тебя, мать, нынче в охранниках.

Вошли в дом. На вахте, на пропусках подполковник стоял. При боевых орденах. Ну, не стоял, сидел за утлым столиком, но — при дверях все же, а был офицером боевым. Еще не старый совсем. Он чуть не кинулся обнимать Степана Седых. Друзья! А тут все всем были друзьями. Если и спорили, если даже и враждовали, то это промежду собой. Для всех остальных — друзья. И так оно и было на самом деле. Тронь хоть кого из них, все стеной встанут на защиту. Внутри у них, да, бывали, случались разногласия.

Коля горд был за отца. Сразу усек, что батя его тут пользуется большим уважением. Он и раньше знал это, и раньше бывал здесь. Но хочется всякий раз заново пережить это гордое и сладостное самоощущение, что ты сын вот такого вот человека, воина среди воинов.

Поднялись по мраморной лестнице из холла на первый этаж. Не тот, конечно, мрамор, по которому ступал сам Петр Великий. Теперь разведали про особняк, — кто да кто жил тут, бывал тут. Не те и стены, и лепнина под потолком не та. Все, как ни старались, новодел. Историю не поторопишь. Извольте уж сами и делать эту историю. Вот лет через сто, лучше двести… А какими вы будете в глазах своих потомков лет через двести? Да и будет ли что тогда на Земле — тогда, лет через двести?

Поднялись, пошли мимо дверей, на которых сверкали имена и звания владельцев кабинетов. А должности были не обозначены. Тайна. Тут вершились дела, близкие к военной службе, к защите Родины.

Те офицеры, что шли навстречу Степану Седых, его жене и сыну, здоровались с радушием, но в разговоры не вступали. Они жили заботой службы. Но — радушие чувствовалось, хотя Степан Седых прибыл в штатской одежде, шел, хоть и без костыля, но все же прихрамывая. Вот в том-то и дело, что мог явиться сюда не в форме, что был по сути не строевым уже. И даже как-то уж очень в штатской манере нес под мышкой громоздкие папки-самоделы. И все же, уважаем был, как даже генерал. Из уважаемых генерал.

— Пап, ты теперь какой тут начальник? — спросил почтительным шепотом сын.

— Инструктор, — сказал отец.

— Главный?

— Равный. Сберегатель опыта. Старейшина, так сказать.

— Тогда понятно, — сказал Коля, хотя мало что понял.

Вошли в одну из комнат, дверь в которую была приотворена, а за дверью кто-то радостно хохотал, жизнерадостно хохотал, перемежая смех словами — вскриками.

Вошли. Степан в дверях пропустил вперед жену и сына.

Кабинетик был небольшой, но занятный. Здесь стены были из былого, могучей клади, аркой была комната наделена. Эта арка уходила за утлую перегородку, здесь был налицо тот самый передел, когда век нынешний потеснил былой, чиновный скудный интерес возобладал над дворянской размашистостью. Но тут, в тесноте пребывая, столько было всяких-разных компьютеров, клавишных вычислителей, телефонов, ну, и телевизоров — большого и маленького, — и видиомагнитофона, конечно же, что комната превращена была в какой-то современный блок управления. А была комната вполне жилой, между тем. Диванчик, слегка прогнутый, низко приник к полу, к реставрированным узорам дворцового паркета. И был диванчике застлан пледом, был при подушках обжитых. Холодильник еще был, явно не пустой, как-то угадывалось, что не пустой. По хозяину, что ли, угадывалось, что в холодильнике есть и что выпить, и чем закусить. Хозяин, громко говоривший сейчас по телефону, был в форме морского офицера. Но китель был распахнут, да и сам по себе распашливым был этот почти квадратный, сильный, усатый, веселоглазатый капитан третьего ранга. Такие в подводном флоте служат. Дух легендарного Маринеску воплощался тут в образе офицера, витал в самом кабинетике, где было тесно, как в небольшой субмарине, но веселье и сила должны были себя оказывать, что было и обязательным, когда сотни две метров воды морской над твоей головой. А за парой узких, как бойницы, окон первоэтажно жила Москва, мелькали женские ноги, которые внимательно провожал взглядом громко-веселый моряк, квадратный и сильный и еще молодой, хотя и пристарил себя обширными усами.

Не вешая трубку, он кинулся, встречая, к Степану, он натянул шнур, попытавшись поцеловать руку Ангелины Павловны, он ухитрился подхватить Колю и усадить к себе на сильное плечо. И при этом кричал в трубку, закругляя беседу:

— Буду! Готовься! Нет, не она! А вот это — она! Жди! Тут ко мне легендарный мой друг пожаловал со всем своим семейством. Знаешь, какая у него жена? Не знаешь? В трубку разве не углядел? Верно, красавица! Пава! Ну, будь! — Наконец усатый и веселый капитан третьего ранга повесил трубку и смог полностью отдать себя гостям.

— А парень-то вырос, — сказал он, оглядев, покрутив мальчика. — А Ангелина-то Павловна-то, а ведь и верно, ну, прощения прошу, пава. У нас, у русских, если уж красавица, то… Степан, а ты что здесь забыл, на службе своей? День зарплаты еще не скоро.

— От зарплаты до зарплаты, стало быть, появляюсь? — Степан Седых не выпускал из-под локтя папки, а потому и был скован в движениях. Но все же коротко втолкнул в друга распяленную ладонь, а тот ловко ушел от толчка. Чуток они повозились, каратисты, так именно и приветствуя друг друга, вроде бы начав рукопашную.

— Дядя Икар, — изумился Коля, оглядываясь. — У вас тут столько всего, что глаза разбегаются. Можно даже со всем миром поговорить. Через спутник.

— Да они у меня не включены, эти звери экранные.

— Как так?

— А я не умею их в дело пускать.

— Как так? — Коля не мог понять и поверить.

— А вот так. Полагаются, взял, установил. А включать, осваивать, это уже другое дело. Лучи они, говорят, из себя в человека вводят. Еще вдруг проблемы начнутся семейные. А, Степан? Ты-то понял меня? Не для морской это пехоты.

— Хотите, дядя Икар, я включу этот компьютер? — Коля уже был за столом у стены, уже включал шнур. Вылез, присел к компьютеру, кнопки быстро перестучал пальцами, и вдруг засветился экран, засеребрился.

— Стой! Стой! — не в шутку испугался хозяин кабинета. — Как это ты так?!

— А так. — Коля нажимал на кнопки, втолковывая что-то в экран, но тот скупо откликался. — Он у вас еще ничего не набрал, — сказал Коля. — Хоть какую-нибудь информацию хотя бы. Его научить надо, дядя Икар.

— Сколько тебе лет, парень?

— Скоро тринадцать.

— Господи, что же будет с вами, друзья, когда мальчуган ваш чуток подрастет? А со страной что будет, когда эти вот, такие вот усядутся всем скопом за компьютеры? Взлетим, а?

— Эта модель из старых, — сказал Коля. — А вообще, мир на пороге рывка в компьютерный век. Дядя Икар, хотите, я вас введу в программу, в ознакомительный блок? Так полагается. Вы какого года рождения?

— Потом, потом, Коля. Выключай. Облучимся. А ведь мы с твоим отцом люди женатые, нам соответствовать надлежит. Степан, чем обязан?

— Да вот, приволок папочки Ангелины, пойду в сейф суну. У нее на службе ремонт, а папки все же казенные, не след их дома держать. Она только из командировки.

— Из каких мест, Ангелина Павловна? Смотрю, шибко загорела. Не с Каспия ли, раз при нефти?

— С Каспия, угадал.

— Теплое море. Суровое море. Рыбку там всю повычерпали? Килька-то хоть осталась? Вы там обженились, а я там служил.

— Вечерком заскочи к нам, Икар, леща каспийского отведать.

— Привезла? Вот умница! А что, и заскочу.

— Побудь тут у Икара, — сказал Степан. — Можно, Икар? Я мигом обернусь. Зачем вечера ждать, сразу и покатим к нам. — Он подправил папки под локтем, вышел из кабинета.

Всего несколько шагов по коридору и Степан Седых очутился у двери с табличкой с его именем и званием. Постоял, поглядел на табличку, как если бы к кому-то, а не к себе пришел, в свой собственный кабинет сейчас вступит. Пожалуй, что и не к себе — такое ухватил чувство. Редко стал бывать тут, мало, что ему поручалось, почти и совсем ничего не поручалось. Но — держали и даже старательно не отпускали. Он был хромоват, да опытен, он мог научить, растолковать, как следует бойцу действовать, когда он сам — один, когда вокруг неведомое, могут и подстрелить. От Афганистана жила в нем выучка, с той войны наитруднейшей обозначилось его мастерство, да, да, солдата-одиночки, умельца в бою, профессионала в деле ликвидации врага. Он был — умелым, был обученным, был мастером по части ликвидации врагов. Самолично. Не на картах, не в штабах всяких, а когда сам себя подставляешь. Себя, любимого. И тут уж не до ошибок, прикидок, тут либо ты его, либо он тебя.

После Афганистана, подлечив ногу, стал инструктором. Так и шло. Его ценили даже не за умелость, а за характер. Какой такой характер — он понять бы не смог, даже если б очень задумался над этим вопросом. Сам себя со стороны и не поймешь, изнутри же самого себя как-то иначе понимаешь, чем все остальные. Он себя — так понимал, другие — иначе. И ценили за что-то. Не отпускали на пенсию, хотя пенсию он уже давно начал получать. Но можно совмещать пенсию и работу. Он — совмещал. Себя, солдата-профессионала молодым бойцам демонстрировал. И чувствовал, что ему верят, что его уважают. Что ж, выходит, его держали потому, что уважали? Много это, тянет на оклад полковника, на этот полупустой кабинетик, куда, наконец, вступил, отомкнув дверь.

Тоже зауженный был кабинетик, тоже из дворянского времени выгороженный. Но оконца зарешеченные выходили тут во двор, в еще не прибранное после капитального ремонта пространство, где свален был строительный материал, где привольно было прогуливать собак. Какой-то хмурый дядя в серой куртке, каких многие тысячи, и прогуливал сейчас тут собаку. Конечно же бультерьера. А в арке, вдали, но и недалеко, почти собакой показался серый «жигуль», тот самый, сразу узнанный, хоть и был серо-незаметен. Узнан был потому, что узнавать Степан был обучен. Неприметность бывала для него сигналом, чтобы приметил. Вот так. Парканулся, стало быть, этот автомобильчик совсем там, где нужно ему было. Зашел со спины, затаился, высматривал.

— Ну, ну, — сказал Степан. Он себя послушал, свое это «ну, ну». Настораживаться начал. Привычный холодок поймал в себе. Может, это мнительность засела в нем, как радикулит какой-нибудь? Может, и мнительность — этот радикулит на опасность военного профессионала.

Степан прошелся, прихрамывая по кабинету. Когда задумывался, он сильней хромал. Огляделся, скользнув глазами по оконцам, во двор глянул. Да, какой-то хмурый дядя все бродил там с собакой, натягивающей поводок. Ну и что? Ну, заглянет к нему в оконца, и что за беда? Кабинет полковника Степана Седых был почти пуст, не обихожен для длительного в нем сидения каждый день. Сюда лишь иногда входил хозяин, недолго здесь пребывал. Его служба была не кабинетной.

Вот у капитана третьего ранга Икара Пашнева, вот там было навалом всяких вещьдоков, всяких обозначений, чем офицер занимается. И даже с избытком, поскольку компьютеры там его не говорили правды о его работе. Кабинет полковника Степана Седых и вообще ничего не говорил, имея стол с пустой поверхностью, кресло не из престижных, ну и этот сейф-ящик. Были и три телефона. Меньше уже просто было бы неприлично. Была и фотография большая на стене. Так, какой-то групповой снимок. Со двора, между прочим, не разглядеть. А если подойти и глянуть, как это сделал сейчас Степан, то снимок ему напомнил друзей, школу офицерскую, ту самую, о которой нигде не прочитать в справочниках. Друзей было на снимке много. Молодые и крепкие лица. На погонах у всех лейтенантские звездочки. Редко, кто тут был в капитанском звании. Давний снимок.

Себя нашел на этом снимке. Стоял в правом ряду, не у стенки все же, но и не среди первачей их выпуска. Был он тогда старшим лейтенантом. Что — звание? У них, у «альфовцев», а это были они, те самые, — у них по-иному звания образовывались. И чтили у них не за звездочки на погонах, хотя и стремились заиметь их, сперва вот с одним просветом, а там и с двумя. Армейское стремление к званию им было ведомо, но исповедовалось между ними нечто повыше, превыше звания и наград. Особый был род войск. Пожизненный род войск. Из «альфовцев» не выбывают.

Степан подошел к ящику-сейфу, выложив на стол возле сейфа свои папки. Открыто положил. У себя был, без свидетелей, чего ему утаивать? От этого, что ли, дяди с собакой с розовыми глазами убийцы? Пусть смотрит, если только смотрит. Степан с шумом отворил сейф, громко набирая цифры кода, отшвыривая дверцу. Сейф его был великолепно пуст за ненадобностью. Да такие ящики и не спасут, если что. Их можно просто увезти, если надо. Для проформы стоят, для мелкой утайки. Этот сейф иногда служил для короткого хранения банок с пивом. Но они там быстро угревались. Не холодильник был, а сейф. Сейчас и банок в нем не было. Разве что какие-то бумажки в тонкой папочке. Так, какая-то служебная писанина, не имеющая значения. Степан взял со стола, поднял даже, беря, четыре большие папки-самоделы и движением открытым, когда и плечо работает, зашвырнул папки в сейф. И — все. Но не совсем все. Загородив собой сейф, он тотчас же эти четыре папки сдвинул к краю, помог им соскользнуть на пол. И только потом с шумом, размашливо захлопнул дверцу сейфа, зашумел ключом. И отошел от сейфа, поглядывая на папки в углу на полу, прикидывая, что же с ними делать. В окна он не глядел. А что туда глядеть-то? Ну, гуляет свою собаку красноглазую хмурый дядя. То удаляется, то идет за собакой, тянущей поводок, — к окнам она тянет, на запах жратвы. И не исключено, что и дядя — просто дядя, что и собака действительно тянет, унюхав, что кто-то в доме варит сосиски или нарезает колбасу.

Нет, исключено! Машина-то та самая. Выйти, схватить дядю за шкирку, дознаться, что он тут делает, а? Нет, а вот это — исключено. Еще не подставился, да и мало чего сам по себе значит. Оборвется сразу ниточка. Пускай, пускай вынюхивает по-собачьи. Открылся.

Степан подошел к столу, к трем своим телефонам, — к совсем малому чиновному престижу по нынешним временам, — набрал коротко на одном из аппаратов нужный номер. Двумя нажимами набрал, то был служебный телефон, местного значения. А ведь иные так же вот самому президенту страны звонят, коротко набирая. У них и аппарат стоит с табличкой: «президент». Горды, наверное, необычайно, что такой у них аппарат. А все же, все же, к Богу ни у кого аппарата нет. А решает-то Бог.

Сразу откликнулся в трубке женский голос:

— Фирсова слушает.

— Бога там в твоей кладовке нет, Таня? — спросил Степан.

— Степан!? Явился все-таки!? Какой еще Бог?! Ты для меня бог. Или не знаешь? Забежать или сам зайдешь?

— Ты там одна?

— Одна. А тебе не все равно?

— Не все равно. Жди. Сейчас буду.

Степан опустил трубку, глянул во двор. Хмурого с красноглазой собакой уже не было. И «жигуль», прощаясь, успел мелькнуть, отъезжая. Может, и никакой не «хвост», может, впал ты, Степан, в свою радикулитную мнительность?

А все же, утаиваясь от кого-то, а все же по низу, пригреб к себе папки Степан, вынес их в коридор, спиной отгораживаясь от окон.

Фирсова эта, для которой Степан Седых был богом, обреталась в тупиковой комнатушке без окон, с полу до потолка высокого в стеллажах. И на этих стеллажах заманчивые виднелись автомобильные запчасти, заманчивые громоздились разные хозяйственные разности. И пахло в кладовке деловым, прельстительным запахом лака, кожей пахло, белилами и даже, вроде бы, одеколоном. Тем самым, тройным, который пригоден в трудные мгновения и для употребления вовнутрь. Словом, отрадным чем-то благоухало тут для всякого мужчины.

Татьяна Фирсова, хоть и в синем невзрачном халате пребывала, но все же причесана была затейливо, успела за пару минут и губы обвести. Она в тех годах была, когда, как говорят, в сорок пять — ягодка опять. Она кинулась к Степану. Нет, не обнимать-целовать, как можно, на службе тем более? — но кинулась, встречая, как встречают друга. Он ей вместо себя вручил папки, нагрузил сразу. Скомандовал:

— Прибери, мать.

— А что тут?

— Так, наброски на местности. Из былых времен память. Но надо их спрятать, Таня. Поняла, спрятать? Нам с тобой они не нужны, а вот кто-то может по ним что-то там прочесть. Сунь в ряд всякого прочего. И забудь про них. Поняла, забудь?

— Поняла, поняла, Степа. Ты ведь у нас из бывших разведчиков. Все в игры старые играешь? Мужики это любят. Иной и на пенсии, но если был судьей, так даже в жэке у себя товарищеский суд создает. Играет в судью. Между прочим, в моем жэке такой суд есть. Житья просто нет, все вынюхивает бывший судья. С кем ты, когда пришла? А ты, Степа, гляжу, картами занялся. Бои былые исследуешь? Так проиграли войну-то. Чего уж.

— Татьяна, много говоришь. Хотя, знаю, не болтлива. Потому и прошу эти папки упрятать. На день-два всего. И — молчок. Уговорились?

— Я бы, Степан, с тобой о чем угодно б уговорилась. Ты у нас еще в молодых ходишь.

— У кого это — у нас?

— У женщин. Но ты с репутацией однолюба. Не наскучило?

— Кстати, у Икара в кабинете сейчас моя Ангелина Павловна гостит.

— Да ну? — Татьяна Фирсова сразу же себя одернула, свой халат синий ладонями одернула. — С чего бы это? Она же в командировке у тебя?

— Вернулась.

— А я все думала, оголодает мужик, тут я его и приглашу на пельмени.

— Очень ты, Таня, откровенничаешь. Завела кого-то? Блефуешь?

— Да, ты умный, Степан. А что, нельзя?

— Отчего же, можно. Но учти, будем утверждать всей командой. Нам твой Костя другом был. Учти, в плохие руки мы тебя не отдадим.

— Я, что же, вещь какая-то для вас?

— А хотя бы. Жена друга, Татьяна. Друга!

— И ничего мне нельзя? Шесть лет прошло.

— Будем решать.

— Решайте, решайте. Да мне и самой ничего не нужно. Траур в душе. Зайдешь? Ну хоть с парнями, командой всей? Честное слово, я скучаю, хоть вы и диктаторы.

— Друг — всегда диктатор. Зайду, через денек-другой и зайду. Но один. И сперва скажу, чтобы перенесла папки к себе домой. Засунь их только в авоську, не прозрачную. Вот за папками и зайду.

— Ясное дело, за чем же еще. Сходить, что ли, поздороваться с твоей королевой?

— В другой раз, Таня. Она в заботах.

— Ее папки эти? Ох, Степан, поберегись! Она у тебя — баба шибко современная. Как же, бухгалтер!

— Главный.

— Вот я и говорю. У нее там нефтью торгуют. Так?

— Я пойду, Таня. Молчок, ладно?

— Можешь не повторять. А плата за страх, Степан?.. — Татьяна придвинулась, но не весело, хотя, вроде, шутила, притронулась губами к щеке Степана. Не чмокнула, не поцеловала, а прижалась губами. Опечалилась. — Ступай, полковник. Смотрю, Седой, впутываешь ты меня…

Степан Седых строго поклонился женщине. Вышел.

А в кабинете Икара, когда Степан вошел туда, было весело. Сынок Коля сидел за компьютером, экран которого светился и оживал строчками. Коля задавал вопросы, Икар, как ученик, отвечал, явно напрягаясь от слишком уж прямых, даже недозволительных вопросов мальчика. Но ведь мальчик, чего с него взять. Коля как раз спросил, чтобы внести ответ в память машины:

— Вы сколько раз были женаты, дядя Икар? Но не формально, а фактически. Формально всего два раза. А по правде, если?

— Два с четвертью, — отшутился Икар.

— И сколько всего женщин в этой четверти? — спросил Коля, нависая рукой над клавишами, чтобы тотчас же и зафиксировать ответ.

Икар беспомощно оглянулся на Ангелину Павловну, которая, посмеиваясь, стояла у окна, смотрела, что там — на бойкой улице, где нескончаемо мелькали ноги. Икар обрадовался Степану.

— Слышал, что парень спрашивает? Сколько раз я был женат. Зачем это ему, между прочим?

— Должны же знать люди, кто ты такой, — сказал Степан. — Вдруг назначение тебе выйдет. А сколько раз ты был женат, а про это начальство не знает. Вдруг да не внушишь доверие.

— Ты-то сам сколько раз был женат?

— Я — однолюб.

— Аля, врет, а?

— Пойми вас. — Ангелина Павловна отошла от окна. — Поехали, Степан. Мне еще в офис надо заглянуть. Подбросишь?

Коля слез с высокого стула. Выключил экран, сгас он, унося в мрак какие-то там строки из биографии Икара Пашнева. Но уже и застолбила машина эти строки, уже превратила игру в документ. Глядишь, кто-то да и прознает что-то, нажав на кнопку.

— Выставляю я эти машины, — сказал Икар. — Степан, бери, отдаю.

— Мне они не нужны. Я по-старинке доживать стану.

— И мне в опаску. Так как же насчет лещей с Каспия?

— Поехали с нами. Подбросим Алю, а потом закатимся к нам. Пивом я запасся, лещей навалом.

— Как везла, в целлофане, небось? — спросил Ангелину Павловну Икар.

— Да ты что? В полотно обернула.

— Понимает у тебя жена! — похвалил Икар. — Лещ, хоть пусть сохлый, а должен дышать.

— Интересная мысль, — сказал Степан. — И про человека можно так же сказать. Суши-засушивай, но давай дышать.

— Философия! А я по-простому, на основании векового опыта рыбаков на Каспии, Раньше леща там в рогожку обертывали, потом стали в полотно, ну, хоть в тряпки. Но ни в коем случае нельзя оборачивать в газету. Заскользит лещ.

— Может, занести в память, что капитан третьего ранга Икар Пашнев обожает пиво и леща из тряпочки? — спросил Коля и стал взбираться снова на стул.

— Только не про алкогольные пристрастия! — всерьез взмолился Икар. — Тебе шуточки, а машина эта чертова наследит. Выставлю в коридор. Вернусь, и выставлю.

— А как быть? — спросил Коля. — Вы уже о многом наговорили. И где служили, и какие виды личного оружия предпочитаете.

— Молю, Коля, сотри!

— Это не простой процесс, стирание памяти. Тут время нужно, надо проверять, стерлось ли.

— Потом, потом, — сказал Степан. — Поехали. Тебе, Икар, отпрашиваться надо?

— Не надо. Старший по званию увозит. Может, на задание какое.

— Пути Господни не исповедимы. Запирай кабинет, ждем тебя в машине.

Сперва домой вернулись, чтобы взять чемодан с документами бухгалтерской ревизии, и чтобы взять пятую папку, ту самую, которая должна была исполнить обязанность наживки.

За чемоданом пошла Ангелина Павловна. Икар кинулся было ее сопровождать, но Степан его повернул:

— Назад, майор. Пиво станем пить, когда все дела обделаем.

Икар не стал возражать. Но все же пробурчал:

— Формалист ты, Степан. Между прочим, я не майор, я капитан третьего ранга.

— Вы какой корабль можете вести? — спросил Коля. — В смысле, каким командовать. Крейсер вам поручат?

— Брать?

— Как это?

— Я, парень, десантник. Мы с твоим папочкой умеем брать, захватывать, и учти, численно превосходящего противника.

— Умели, — сказал Степан. Он вышел из машины и заглянул зачем-то за рядом стоящий гараж-ракушку. И все оглядывался, осматривался.

— Раз умели, значит умеем, — сказал Икар. — Забыл, кто мы с тобой? Ты чего там высматриваешь?

— Повели нас с Ангелиной, — негромко сказал другу Степан.

— То-то я смотрю, ты какой-то не совсем спокойный. Кто повел?

— Еще не установил. Это по делам Ангелины. Нефтью запахло. Она из нефтяных мест прибыла. Какие-то документики при ней. Ну…

— А ты говорил — лещи.

— И лещи — тоже.

— Ладно, Степан, подсоблю, если что. А лещи все же мне будут?

— Будут.

Вышла из подъезда Ангелина Павловна, волоча тяжелый чемодан, по-нынешнему снабженный колесиками.

— Икар подскочил, подхватил чемодан.

— Так думаю, воблой для начальства забит, — сказал он и нагнулся, принюхиваясь к чемодану. — Клянусь, Каспием запахло!

— Не ошибся, Икар, каспийский чемодан, — сказала Ангелина Павловна. — Степан, сунь его в багажник.

— Пусть возле меня побудет. Поехали.

И они поехали. Пересекая двор, Степан Седых все поглядывал по сторонам, обшаривая глазами двор. — Нет никого, — сказал. — Установили, что им нужно, ну и отстали.

— Кто? — насторожилась Ангелина Павловна. — А ты не нафантазировал, Степа? Пока нет никаких причин.

— Это ты так думаешь, Аля.

— Вы о чем шепчетесь? — спросил Икар.

— Мнительный он у меня очень, — сказала Ангелина Павловна. — Да ты его знаешь.

— Это точно, я твоего полковника знаю. Между прочим, прислушиваюсь.

— А по телевизору его никогда не показывают, — сказал Коля. — Всяких уродов показывают, плешивых всяких. А отца или вот вас, дядя Икар, ни разу. Потому что вы тайной службы?

— Именно, парень. Удачно сказал. — Икар был доволен, плечи расправил. — Нас нельзя показывать, мы сами показываем.

— Машина шла через центр. Не узнать было Москву в этих местах. Вроде, все та же Москва, а какая-то и не та.

— Два месяца всего не была, а новизны очень много, — сказала Ангелина Павловна, глядя за стекла. — Хорошеет Москва.

— Только не для нас, — сказал Икар. — Я не робкий, а в иной тут магазин заглянуть страшусь.

— Это потому, что не шибко при деньгах, — сказала Ангелина Павловна.

— А что делать? Платят, как платят.

— Зарабатывать — вот что делать, — сказала Ангелина Павловна.

А вот этот дом прошлого не имел. Возведенный по-быстрому из блескучих плоскостей, высокий и узкий, пролезший между домиками, в самом центре встав, в самой сердцевинной части Москвы, этот дом был построен разве для будущего. Тогда, там, в далеком далеке, такой и будет Москва. Высокой, блескучей, закрытостенной и зашторенной, со стремительными лифтами, возносящимися промельком в узких прозорах между стенами. Ясно, что богатые этот дом возводили, но ясно, что и нетерпеливые. Им не важен был архитектурный лик, важна была визитнокарточность дома. Так наряжают себя выскочки-дамы, блестя и выпячиваясь, но это не женщина уже, а ценник драгоценностей на показе. Витринный это был дом. С подъездом в мраморе, со ступенями, на которых тесно стояли камуфляжные молодые богатыри, эти нынешние наши атланты. Вот к этому подъезду и подрулил Степан, подвез жену к дому, где она бухгалтерствовала в каком-то из отделов, на каком-то из этажей, взлетающих к небесам.

— Подождите меня здесь, — сказала Ангелина Павловна. — Я только доложусь.

— Все же провожу тебя, чемодан весомый. — Степан вышел следом за женой из машины. — Икар, постереги моего наследника, не отпускай никуда. Уж очень он пытлив.

— А тебя тут и не пустят, — сказал Коля. — Меня даже раз не пустили с мамой. Отдельный пропуск надо заказывать.

— На ребенка? — спросил Икар.

— Я не ребенок. — Паренек обиделся. — Тут, я знаю, в программистах работают чуть только постарше меня. Эта работа требует свежих мозгов. Вы отстали, дядя Икар.

— В хвосте пребываю, — согласился Икар. — Сиди, программист. Отец велел тебе не дергаться. Ангелина Павловна, мужа своего там в обиду не давайте. Он у вас робкий.

— Заступлюсь, если что. — Ангелина Павловна смело вступила на ступени, запруженные атлантами. Иные из них почтительно здоровались с ней, цепко вглядываясь при этом в чемодан, который волок ее прихрамывавший спутник. Невидный в общем-то. Ростом, едва с ней вровень. Может, помоложе ее чуток, может, и постарше чуток же. Из таких мужчин, какие не запоминаются. Но всякого надо запоминать, служба такая у атлантов тут. И всматривались на всякий случай в спутника сотрудницы этого офиса. Русый, но уже с проседью в висках. Не рано ли? Костюмчик самый обыкновенный, и, конечно, без галстука. Нынче, вот в этот, к примеру, дом, мужчины часто с бабочками на вороте вступали. В наряднейших пиджаках. А уж обувь была у них великолепной. Этот был скромно одет, скромно обут, даже рубашка на нем была отечественной. Охранник? Из новых, еще атлантам не представленный? Да, плечи имели размах, да, руки были притяжелены. И глаза были смелыми, зоркими, хотя и прижмуривался малый. Наш? Не наш?

Ангелина Павловна вошла в подъезд, где конечно же, автоматически раздвижными были створы дверей. И сразу за створами встали на пути еще два атланта. Ангелину Павловну признали, ее спутника сразу стали оттирать, выкинув вперед ладони.

— Пропуск!

— Я только чемодан поднесу.

— Еще поглядим, что за чемодан. Отойди в сторону, в нишу.

— Он со мной, мальчики, — сказала Ангелина Павловна.

— Вас знаем, а его нет. — Напыжился охранник. — И чемодан будем проверять.

— Бухгалтерские документы, — сказала Ангелина Павловна.

— Поглядим! — напыжился другой атлант.

— Будете читать? — усмехнулась Ангелина Павловна. — Не исключено.

Но тут произошла внезапность. Вдруг от стола, где сидел дежурный, главный атлант, этот уже, седой дядя, вскинулся и, семеня почтительно, подбежал к Степану, возопив:

— Товарищ полковник! Господи, сам Седых к нам пожаловал! — Он любовно оглядел Степана, даже ладони молитвенно свел. — Господи, а вы все такой же! Пружина!

— Капитан Захаров? — узнал седеющего атланта Степан. — Что, слинял к долларам?

— А никто и не удерживал, товарищ полковник. Вы-то как? На пенсии уже?

— Но и при деле малость.

— Как же, как же, драгоценнейший кадр. Помню, как вам Почетный знак вручили. Не каждому генералу такой отваливают.

— Я с женой, Захаров. Пропустишь? Чемодан ей поднесу.

— Господи, так Ангелина Павловна Седых ваша супруга!? А я-то еще задумывался над ее фамилией. Но спросить не решился. Нет, Степан Андреевич, с чемоданом не пропущу. Вас, куда угодно, а чемодан надо досмотреть. Уж вы извините меня. Служба.

— Правильно, Захаров. Чемоданы нынче разные бывают. Ангелина, ведь будут досматривать. Там у тебя вобла не заминирована?

— Сейчас, сейчас. — Ангелина Павловна подошла к телефону на столе дежурного, набрала номер. В трубке тотчас же отозвался сильный, с напором начальственным, голос:

— Багин.

— Николай Николаевич, это я, Ангелина Седых. Не пускают с чемоданом. Знают-то, знают, но не пускают. Смотрю за последние два месяца устрожились вы очень.

— Приветствую вас, Ангелина Павловна. А за последние два месяца был налет. Раз. Была попытка поджога. Два. И все звонят, не устают, что здание заминировано. Сейчас спущусь к вам.

— Сейчас наш начальник спустится, — сказала Ангелина Павловна. — Ты знаком с ним, Степан. Это Николай Николаевич Багин, заведующий отделом.

— Внимание! Багин на подходе! — оповестил Захаров. — Ну, дела! Полковник Седых! Заведующий спецотделом Багин!

— Знаком, когда-то пересекались по службе.

— Смотрю, тут у тебя навалом пересекателей.

— Страна-то все та же, Ангелина. Как ее не назови, а устои все те же. Это как снег зимой, который для России не новость.

Вдали, в глубине мраморного холла, торжественно раздвинулись стальные створы лифта, и в холл, спеша, вышел и издали начальственный мужчина, издали же явно очень нарядный. Он скользящей походкой одолел пространство холла, подошел к Ангелине Павловне, еще издали ей улыбнувшись, склонился умело к руке.

— Заждались! Привезли!?

— Вот… Что-то там в чемодане. — Ангелина Павловна кивнула в сторону мужа, который был при чемодане.

Багин шагнул стремительно к чемодану, он даже не заметил сперва человека, который стоял рядом с чемоданом. Глазами впился в чемодан, сузил зрение, нацелил. Но все же спохватился:

— Батюшки, сам Степан Седых! Сколько лет, сколько зим! Знаю, что вы супруг нашей Ангелины Павловны, знаю, знаю. Как дела? — Багин протянул руку, как на Западе умеют только, вскользь как-то. Да и спросил на западный манер. Там перво-наперво о делах спрашивают.

— В порядке, — сказал Степан. — Вот, решил подсобить жене, уж очень чемодан тяжеленный. Тяжелое поручение, смотрю.

— Ответственное, скажем так. Но ее должны были встретить. И проводить и встретить.

— Провожали, — сказала Ангелина Павловна. — Целый экскорт был. Там у меня полно родных, В Туркменбаши этом. А тут встретил муж.

— Туркменбаши! — Багин позволил себе улыбнуться, сановно так, не осуждая, не обидно. — Что ж, баши, так баши, — были бы барыши.

— Будут, будут, — сказала Ангелина Павловна. — Так, может, вы и унесете чемодан, Николай Николаевич? А я с дороги еще, домой подамся.

— Разумеется, Ангелина Павловна. Завтра переговорим. Расскажете, как и что. Прямо утром. Идет?

— Идет. Там, в чемодане, сверток с лещами. Отдайте, Николай Николаевич, этот сверток моим девочкам в отделе. Они распределят. Каспийская закусь.

— А мне, хоть лещик один достанется, Ангелина Павловна?

— Конечно. И еще там кое-что. До завтра! Пошли, Степан. Ангелина Павловна смело шагнула прямо на отгораживающее выход стекло, которое — не волшебство ли? — тотчас раздвинуло створы. И Степан успел прошмыгнуть.

— Сам полковник Седых, — сказал атлант Захаров, почтительно кланяясь в спину Степану. — Из «альфовцев», «альфовец» был когда-то. Да вы о нем наверняка наслышаны, Николай Николаевич. Нашего профсоюза человек.

— Наслышан. Да… — Багин потянул за ручку чемодан, как бы взвесил его. — Да… Набит… Лещами? — Он ходко пошел к лифту, изящно изогнув стан.

Покатили домой. Икар сел за баранку и гнал машину, как на задание.

— Куда так спешишь? — спросила Ангелина Павловна. Была она сумрачна, за стекла перестала глядеть. В себя ушла.

— К лещам, — сказал Икар. — К пиву. Знаю, что Степан припас мое любимое, бутылочки эти с золотой этикеткой, которые канцлер Коль уважает. Дельный мужик. Приятный противник.

— Все еще враг тебе? — спросила Ангелина Павловна.

— Обязательно. Ты что же, Аля, решила, что у нас нынче с Германией мир да согласие? Не-а! Интересы разные. И всегда будет так. Погоди, чуть выждут, и станут у нас назад требовать свой Кенигсберг.

— Так свой же.

— Не надо было начинать войну.

— Так не он, а Гитлер.

— Чуть зазевайся, и Гитлеров этих понабежит со всех сторон. К примеру, бывший советский генерал. Японцам вот гони острова.

— Не можем мы без политики, — сказал Степан. — Следи лучше за дорогой, гонщик. А я и не знал, Аля, что у тебя там в конторе шурует Багин. Он кто там у вас?

— Какой-то загадочный отдел у него под рукой. Разведка недр.

— Он и всегда был любознательным. Разведка недр. Его задание выполняла?

— Отчасти и его. Он был в кабинете шефа, когда меня решили послать в командировку.

— А иностранец тот, который лучше Черномырдина говорит по-русски, он тоже был в кабинете?

— Заглянул, но вскоре ушел.

— Думаю, завтра заглянет к тебе.

— Зачем это? Я только перевозчица.

— Но не все довезла, Аля.

— А они не знают, сколько я везла папок. Никто кроме моих братцев про это не знает. И дело они будут иметь уже не со мной, а с Тимуром и Чары. Я свое дело сделала. Курьер, не более того.

— Ну, ну. Не смею спорить.

— А этот Багин разодет не хуже Джеймса Бонда, — сказал Коля. — И звать Николаем и даже Николаевич.

— Хочешь стать супер-шпионом Бондом? — спросил Икар.

— С английским у меня слабовато.

— И мы с твоим батей в английском не сильны. Ничего, справляемся.

— Так вы же не шпионами работаете, — сказал Коля.

— А — кем? А против кого?

— Ну, если штурмом взять автобус или самолет. Конечно, не теперь, а когда молодыми были.

— Мы и сейчас можем. Мы все можем, Коля. Поверь, я не хвастаюсь. Только бы не мешали. Только бы не дергали. Я уже запутался, где служу, под кем хожу.

— Как где? Вы же афганцы. Вы там в комитете и работаете. Вам почет. Заслужили.

— Под зад коленом мы заслужили, парень. Но ничего, еще не вечер. А, Степан?

— Боюсь, что не вечер.

Хоть и редко встречались в последнее время, и все реже и реже, но традиция таких встреч ими оберегалась. Сперва по стопке, чтобы чуток прибалдеть, а потом только пиво, чтобы раздобриться, разговориться. В традицию включалась и закуска. Ни в коем случае какие-то там разносолы, особенно теперь, когда их легко раздобыть. Вобла, лещ этот самый, сушеная салака, ну, если салат, так уж и совсем пир горой. Хлеб должен был быть непременно черным. Хорошо, если свежим, но годился и черствый. Приближали свое застолье к тем местам, где в боевой обстановке могли бы подсесть к столу, а то и к газетке на полу. Милость Господа свидетельствовали. Живы! Вместе! Как хорошо!

Вот и сейчас, войдя в дом, изобразили мигом свое нехитрое застолье. Разумеется, не в большой комнате, где был телевизор, уселись. На кухне им было место, согласно традиции. И Ангелина Павловна должна была непременно участвовать, но не обязательно все время сидеть за столом. Ей можно было и к плите отлучаться, где варилась картошка, можно было к телефонному звонку поспешить, если кто позвонит, чтобы ответить правдивым голосом, что Степана нет дома. Один Икар остался из друзей, из самых-самых. Было и еще два друга, а дальше — только приятели. Потерялись во времени друзья. Кого убрали войны, — Афганская, Чеченская, — кого убили мирные их дела, а они, их дела, и в мире были войной. Кто слинял куда-то ради денег. Платили за верную службу плохо, должая. А соблазнов вокруг становилось все больше. И еще то мрачнило душу, что перекидывали их, «альфовцев», с рук на руки. Добро бы руки были умелыми. Иные политики брались вести дела безопасности, ничего в этих делах не смысля. Престиж устанавливали, мол, Андроповым он будет, ну и соглашались. Один милейший Бакатин чего стоит. Нырнул, даже не вызнав, а есть ли глубина, не башкой ли сразу об дно. Не умея, не понимая, сути не ведая, политики мигом начинали в органы внедрять свои идеи. Какие? Когда созрели? Это были идеи сродни экспромту. Но экспромт хорош в застолье, в шуточном самолюбовании, а не при серьезном деле. Пилот не станет экспромты выдавать, ведя самолет на посадку. Законы есть, как сажать машину. Законы! Сомнительно, что хирург вдруг станет внедрять не выверенный практикой разрез или шов, ведя операцию, вскрыв полость. А политик — может. Надумал миг назад и уже внедряет. Распустить, развести, переименовать, переподчинить. И стали переподчинять, никак не остановятся. И уже отчетливо не обозначить ни одного отряда, чтобы существовал без перетасовок, без толков о скорой реорганизации, о новом переподчинении.

Что тут поделаешь? Те, кто все же остались, ну, в «Альфе», в «Вымпеле», в «Витязе», — они все же работу делали. Самоорганизовались. Сами себя взяли на учет, сами про себя запомнили, кто есть кто, кто есть где. Поубавилось тех, что остались, не слиняли куда-то, где платили, чтобы достойно можно было жить в этом мире новых обстоятельств. Поубавилось, но если надо будет, если действительно надо будет, сбегутся парни, прибудут на пункт сбора. Их служба — это не служба. Это — дружба. Солдатская дружба. Выверенная под пулями. Ну, а кто не прибудет на пункт сбора, что ж, стало быть, выбыл. Иные умирают, иные выбывают, оказавшись слабаками.

Беседа не ладилась. Стопка проскочила, не задев. Пиво пошло, не обрадовав. Лещей, когда их много, уже и не замечаешь. Закуски должно быть в обрез. Вот тогда на закусь жадничаешь. Да и пива должно не хватать. Вот тогда пьешь, поспешая. А тут, на кухне у Степана Седых, все было в избытке. Но как-то невесело было, не налаживалось застолье.

— Ты чего мрачный, Степан? — спросил Икар. — Предчувствие?

— Что-то вроде этого.

— И зря разволновался. — Ангелина Павловна у стола не сидела, у плиты стояла, как ей и полагалось, чтобы следовать традиции. — Обычный бизнес. Обычнейший. Если вдуматься. У братцев моих есть информация, которую они хотят продать. А кому-то эта информация необходима. Не исключено, что покупщиков будет несколько. Что ж, тем лучше. Кто больше платит, тот и станет владельцем информации. Бизнес. Ты сильно отстал, Степан.

— Это так, мы нынче замыкающие, — покивал Икар и забывчиво потянулся к графину с водкой.

— Но Степан его руку отвел.

— Ты мне трезвый нужен.

— Прямо уже сейчас? — напрягся Икар. — что, часики уже затикали, полковник?

Степан не ответил, его отвлек сын. Он появился в дверях кухни, насмешливо глянул на этих взрослых за столом, объявил не без капризности:

— А мне что делать? Маму два месяца не видел, а она вот на кухне и на кухне. Мам, пошли, погуляем, прошвырнемся по магазинчикам. Еще открыты. Ты, я так думаю, при деньгах. Угадал?

— Пошли, — сказала Ангелина Павловна. Она обрадовалась, что сын высвобождает ее от трудного разговора. — Пошли, пошли, сынок. Дадим мужикам поворчать и даже поскулить. Им это иногда необходимо.

— Останетесь дома, — сказал Степан.

Ничего не стоило его ослушаться. Да и не такой она была, Ангелина Павловна, чтобы ей можно было приказывать. И сын, считай, уже отбился от рук. Время, времечко такое. Все так. Но когда в голосе мужа улавливала Ангелина Павловна такие вот стальные нотки, а он сейчас в стали отлил свои обыкновенные слова, вот тогда Ангелина Павловна умела и покориться. Загадочный все же у нее был муженек. Даже безудержные ее братцы, Тимур и Чары, его уважали, всегда отзывались о нем с изначальным почтением. «Альфовец», что ни говори. Что он там делал, когда отлучался, — раньше, не теперь, — никто не знал. Он отмалчивался. Но что-то да делал, загадочное и очень суровое что-то. Шли ордена, набегали звезды на погоны. Сын, подрастая, им очень гордился. Это не малость, когда сын тобой гордится.

— Пап, так еще светлым-светло, — сказал Коля.

— Темным-темно. Мало тебе того, что привезла мать? Осваивай технику.

— А во двор к ребятам хоть можно?

— Нет.

— Ты какой-то испуганный, Степан, — сказала Ангелина Павловна. — За два месяца, что меня не было, отчего-то в страх вступил. На себя не похож.

— И тебя, Аля, не совсем узнаю. Два месяца не в счет. А вот сегодня я и вправду убоялся чего-то.

— Предчувствие? — спросил Икар и стал серьезен. — Познабливает?

— Пожалуй.

— Аля, он у нас предчувственник. Это особый дар. — Икар опять машинально потянулся к графину и опять Степан отвел его руку.

— Смотрю, накручиваете, вы, парни, — сказала Ангелина Павловна. — А вся-то загадка, что захотелось вам надраться. Повод вам нужен. Ну, пейте. Алкоголиками вы все равно уже не станете, упустили свое время. Да и я с вами даже выпью. Меня тоже познабливает. В Красноводске-то было за тридцать. А тут у вас просто холод стоит. Тоже мне весна. — Она подсела к столу, сама налила водки в стопки. — Поехали! — И первая выпила, как-то уж очень лихо запрокинувшись.

— А братцы твои тебя там кое-чему подучили, — сказал Степан. Нельзя, Икар, отпускать жену на целых два месяца.

— Я это давно понял, Степа. Потому и не женюсь во второй раз.

— В третий, если точно, — сказала Ангелина Павловна.

— Ведешь учет, Аля?

— Друг как-никак.

— Тогда выпьем за дружбу, — Икар поднялся, подхватил графин, наливая снова. — За ту самую дружбу, которую мы потеряли в стране, но сберегаем кое-где на местности.

Поднялась и Ангелина Павловна. Нехотя поднялся Степан.

— Стойте, стойте! Я вас таких запечатлю! — Коля кинулся в глубь квартиры, мигом вернулся. В руках у него был новенький «полароид». Коля нацелился им, присел, нацеливаясь. «Вспышка» озарила кухню. И тотчас пополз из аппарата прямоугольник фотографии.

— Да ты что, парень?! — Икар всерьез испугался. — Это же вещьдок! Спивается, мол Пашнев! Завернут представление к повышению!

— Надо же, представление к повышению, — сказала Ангелина Павловна. — Запеленали тебя в эти слова, Икар. Смелый, а трус.

— Получилось, — сказал Коля, разглядывая снимок. — И часть стола с бутылками видна. Замрите! — И он опять щелкнул «вспышкой». И опять поползла из аппарата готовая фотография.

— Дай сюда, — сказал Икар. — Ликвидирую.

— Не обязательно, Икар, — сказал Степан. — Времена переменились, что ни говори. Теперь за рюмку не осудят, если без особой надобности.

— А главное, если деньги есть, — сказала Ангелина Павловна. — Пора бы понять вам, доблестные воины, что времена нынче настали у нас капиталистические.

— Временно! — убежденно молвил Икар. — В России всегда пребудут российские времена. А это… — Он задумался, чтобы повесомей сказать. Но слова не находились, нужные слова, весомые чтобы.

— А это все выдумки, — сказала Ангелина Павловна. — Лень на выдумки хитра. Работать надо. Конечно, работать трудно, но — надо.

— Мы разве не работали? — обиделся Икар. — Весь в шрамах.

— Да, работали. Сколько я без сна ночей провела, когда отбывал на свою работенку Степан. Ну и что? Много ли наработали? Это не та работа, Икар, хотя и рисковая она у вас. Не та, не та.

— Шельф, материковая отмель, — вот это работа, — сказал Степан.

— Вот именно. Раз шельф, значит, нефть и газ, — сказала Ангелина Павловна. — А это миллионы, Степан. Эта такая работа, где даже курьерам отваливают десятки тысяч долларов.

— Не платят столько просто за курьерство, Аля. Так не бывает. И учти, шельф — это отмель. Как не прикидывай, а — отмель.

— С вязким дном, как правило, — сказал Икар. — А вы про что толкуете, супруги? Ввели бы в курс дела.

— На отмель потянуло? — усмехнулась Ангелина Павловна. — Введем. Степан без тебя и шагу сделать не может. Что ж, введем, всем хватит. В охранники возьмем.

Зазвонил телефон из глубины квартиры.

Степан поднялся.

— Я подойду.

— Сиди. Традиция. — Ангелина Павловна, бедрами раскачиваясь крупнотело, пошла к телефону. Но и Степан пошел следом, прихрамывая, попрямев. Аппарат стоял у зеркала в прихожей. Ангелина Павловна подняла трубку.

— Слушаю…

— Ангелина — свет — Павловна! — забился в трубке уверенный и расположенный мужской голос. Близко зазвучал. Степан узнал этот голос.

— Да, это я, Николай Николаевич.

— Узнали?

— А как же. У вас баритон для оперной сцены.

— Что вы, что вы, я рядовой нефтяник.

— А в недавнем прошлом кем ты был, Багин? — спросил Степан, деля с женой телефонную трубку. — Помню тебя при полковничьих погонах. Забыл только, какой род войск.

— И я забыл. Приветствую, полковник Седых. А мне бы, если можно, хотелось бы поговорить с вашей супругой. Или вы всегда на пару разговариваете?

— Нет, в исключительных только случаях.

— Степан, пусти, — сказала Ангелина Павловна, отстраняя мужа. Но он не отстранился и его было не сдвинуть.

— Впрочем, никаких таких секретов у меня нет, — промолвила бодро трубка. — Фактор, что у нашей Ангелины Павловны в мужьях аж полковник «альфовец», с самого начала учитывался.

— А с чего началось? — Спросил Степан.

— С фактора, что у вашей Ангелины Павловны в Красноводске весьма ценные для нас живут два троюродных брата. При нефти живут.

— При шельфе, — сказал Степан.

— Вот, вы в курсе дела. И все же, где там у вас наш главбух Ангелина Павловна?

— Я — здесь, Николай Николаевич, — сказала Ангелина Павловна, тесня от трубки своего настырного мужа. Но его не потеснить было. — Слушаю вас?

— Мы ждали большего от вашей командировки, Ангелина Павловна, — сказала трубка. Был в ней голос все еще дружелюбен, но и уже раздражался. Мы ждали пять папок. А вы нам оставили в чемодане всего одну. Да, полезные сведения, да, общие соображения, так сказать, ввод в суть вопроса. Но сути-то нет.

— Какие еще пять папок? — изумилась и очень даже искренне Ангелина Павловна.

— Ну, голубушка, вы же имеете дело с опытными людьми.

— Свой человек там у вас возле ее братцев? — спросил Степан. — Разведочка на местности, так сказать?

— Осведомленность никогда не помешает, — Николай Николаевич начинал злиться, — что за разговор у нас за такой, Ангелина Павловна? Мы направляли в командировку не вашего полковника, а вас. Короче, где еще четыре папки?

— Что передала, то передала. Что велели, то велели.

— Ах, так это ваши братцы игры с нами затевают?

— Вы с ними, они с вами, — сказал Степан. — А что, где нефть да газ, там и игры начинаются. Еще вот там, где золото или алмазы. Еще вот там, где норильский никель, в котором сорок процентов мировой платины.

— Сдаюсь, не понял. Оказывается, и вы, полковник, вошли в игру. Что же, ну что же. Но нам нужны, с вашего ли участия, без оного, нам нужны все пять папок. И даже хорошо, что вы вступаете в наш общий бизнес. Учтите, бизнес. Законнейший! А за ценой, как в песне поется, не постоим. Ангелина Павловна, шеф ждет вас у себя завтра к девяти утра. Николай Николаевич умел и так разговаривать, приказнообразно. — Отдыхайте.

В трубке забились короткие, досадливые гудки. Ангелина Павловна опустила трубку.

— Зачем ты полез, Степан? Не твое это дело! — Жена, родной человек, а Степан не узнал ее голос, не слыхал такой даже тогда, когда случались ссоры у них. Официальный, чужой, казенный. Таким голосом говорят с досадившим клиентом, таким выпроваживают из кабинета.

— Мое, мое, Ангелина Павловна. И нашего сына, Коли, между прочим.

— Да брось ты!

Похоже, она его сейчас запрезирала. Мол, куда ты суешься, полковник-пенсионер? За такой голос, за тон этот стальной, можно было и прибить бабу. С катушек съехала. Но никогда, — и подумать не мог! — не поднимал он руку на жену. А тут рванулась рука. Повисла.

Опять зазвонил телефон. Степан схватил трубку, крикнул:

— Отвали, Багин! Иначе будешь иметь дело со мной! Учти, я еще функционирую.

— Я не Багин, — послышалось в трубке. — я, товарищ Седых, дежурный по вечерне-ночной вахте, майор Струев. Тут вам в кабинет привезли новую мебель, новый сейф больших размеров. Все чин-чином, документы, накладные в порядке. Говорят, вы у нас идете на повышение. Поздравляю, конечно. Но… Сомнение вдруг взяло… Уж больно быстрые…

— Так, так. Сигналь тревогу. Табельное оружие при тебе? Бей на поражение.

— Кого? Они уже слиняли. Говорю, уж больно быстрые.

— А мой старый сейф с собой уволокли?

— В том-то и дело. Вот я и подумал…

— Быстро подумали, майор. На какой машине отбыли?

— Фургончик иномарочный.

— Номер запомнили?

— Да, вроде, не было надобности. Но вот вам позвонил.

— Уж больно ты смекалистый, майор Струев. Ладно, сейчас буду в нашем караван-сарае. — Степан опустил трубку, пошел, прямясь и прихрамывая, на кухню.

— Началось, Икар, — сказал он другу. — Собирайся.

— Что там? — поднялся Икар и стал застегивать китель.

— Налет. Уволокли мой сейф.

— Вместе с папками?! — ужаснулась Ангелина Павловна. — Меня же убьют, Степа! — Она привалилась к стене, стала сползать к полу. Ужасом выбелилось ее молодо-круглое лицо.

— Нет там твоих папок, Аля. И не было. Но они об этом не знают. И это, как думаю, уже не шайка Багина. Это еще кто-то там. Пошла охота.

— Ты правду говоришь, что папок там не было? — Ангелина Павловна, веря и не веря, всматривалась в глаза мужа, только в глаза, только в их там ей ведомую правду.

— Правду, Аля. А вот ты мне все подвираешь. Убьют? За папки, где карты шельфов? Просто карты, просто шельфов? Ну, новые месторождения, ну, геология. Убивать-то зачем? А, жена? — Степан поглядел на Икара, недоумевая, сосредоточиваясь на своих мыслях. Так принимают решения. И он принял: — Десять минут на сборы. Увозим тебя и сына отсюда. Сейф именно сейчас вскрывают, его пустота вот-вот будет установлена. У нас не больше пятнадцати минут, чтобы действовать с опережением. Собирайся, Ангелина!

— Куда? Что брать? — Ангелина Павловна умна была и была она напугана смертельно. Тут уж надо подчиняться. Особенно, если муж полковник, той самой службы полковник, когда вся жизнь в войне.

Вот когда Коля начал распонимать своего отца. Да и Ангелина Павловна не знала такого Степана Седых, своего супруга. Он вел машину, не считаясь с сигнальными огнями, как могла бы «скорая помощь» просекать улицы, да и то в самом исключительном случае, когда спасала исключительного кого-то, и когда счет шел на секунды. Обычно, Степан катал своих тихоходно, оберегая. Он был уж очень осторожен, чем досаждал сыну, который ждал от отца геройств, подтверждений, что он действительно офицер из «Альфы». Но нет, за баранкой сидел какой-то пенсионер. Даже мать водила машину бойчее. И вот теперь Коля дождался. Как в боевиках американских мчалась «вольва», провожаемая свистками разгневанных гаишников. Кто-то и погнался. Какое там, не догнать было. Выскочили мигом из Москвы, понеслись по пустынному в сумерках шоссе.

— Идем на Быково? — спросил Икар.

— Там наши служат, — сказал Степан. — Подхватят вас.

— И меня?

— И тебя, Икар. Не отпускать же их без сопровождающего.

— А куда? — поинтересовался Икар, соглашаясь, смиряясь.

— Найдем «борт» на Красноводск или хотя бы на Баку. Назад к братцам ее направляю. И сына пусть поберегут.

— Без папок мне к ним нельзя, Степан. Шутишь, что ли? Что я им скажу?

— Скажешь, что если хоть пальцем тебя тронут, то папки их драгоценные я, полковник Седых, передам куда надо. А потом штурмом возьму их крепость. Всей командой нагряну. Они знают, какая у меня команда.

— Кому ты передашь папки-то, Степан? Земля эта теперь не наша. Забыл?

— Все время помню. Земля эта твоя, Ангелина. Ты там родилась. Мы там поженились. Не людям землю делить, не политикам. А вот торгонуть землей, шельфами этими вашими, люди могут. Хоть американцам, хоть французам, хоть шведам. Схватят куш — и в сторону. Как в Чечне, к примеру. И тогда проступает на земле не нефть, а кровь. Где торгуют землей, там проступает кровь.

— Ух, как гонишь!? — восхитился, убоявшись и сжимаясь, Коля. — А мне там в школу не идти? — Это была радостная мысль, он приободрился.

— Отдохнешь немного. Потом наверстаешь.

— Степан, ты свихнулся, что ли? — Ангелина Павловна стала приходить в себя. — Мне завтра к начальству. Что ты такое выдумал?

— А если похитят по дороге к начальству мою Ангелину Павловну? А если похитят по дороге в школу нашего сына, Аля? Мол, гоните папки, вот тогда отпустим.

— Как в кино? — попыталась улыбнуться Ангелина Павловна.

— Как в жизни, Аля. И знаешь это. Сама до побелости испугалась.

— А ты тогда почему не с нами?

— А я при папках останусь, чтобы гарантировать вашу безопасность. И разобраться надо. Сейф брали не из шайки Багина.

— Он не такой. Тертый, да, но вполне обычный бизнесмен.

— Вот я и говорю, он из шайки, где и твой шеф. Но сейф брали другие. Проведали. Как же, миллионами долларов запахло. Твои шустрые братья не все умеют, Аля. Любители.

— Ты не знаешь их, они многое умеют.

— Тем хуже. Раскрыли их. Тем хуже. Сколько у тебя денег, Аля?

— Осталось тысячи три, не считала.

— Долларов?

— Не рублей же.

— Поделись с Икаром.

— Мне много не нужно, — сказал Икар. — Согласно командировочному предписанию.

— Пистолет с собой?

— Сроднились.

Какое-то время ехали молча, загипнотизированные скоростью. Даже Коля притих.

— Вон и огоньки Быково замелькали, — сказал Степан. — Быстро дошли. — Он глянул на часы. — Но сейф уже вскрыт. И сейчас мрази там раскидывают мозгами, как эти папки все же добыть.

— В твою квартиру сразу не полезут, — сказал Икар. — Знают, с кем имеют дело. Засады побоятся. А вот выкрасть, заложника взять, это нынче в моде. И станут диктовать условия.

— Кто кому? — Степан подвел машину к воротам из стальных прутьев, за которыми вызвездилось небо, и там, вдали, странные существа, китообразные, громадные, передвигались неуклюже, подвывая моторами. — Отправлю вот вас и начну разбираться.

— Грузовые, — сказал Коля. — А нас возьмут, пап?

— К себе домой прикатили, сын. — Степан вышел из машины, пошел к пропускной будке. Там, за стеклами, стал что-то втолковывать, показал документ. Дежурный сперва не пропускал, но вот и пропустил.

А потом и машину их пропустили. За баранку сел Икар. А потом покатили они по бетонным плитам, далеко отъехали, поблуждали по бетонным пространствам среди китовых туш. Крошечной стала тут их машина.

А потом, коротко переговорив с одним из пилотов возле одного из китов с четырьмя громадными винтами, Степан Седых добился своего.

Он вернулся к машине, помог жене и сыну выйти, повел их к киту. Икар подхватил две небольшие сумки, все их вещи.

— У меня с собой почти ничего нет, даже еще одного платья! — вдруг вспомнила Ангелина Павловна и тут вдруг заплакала. — Степан, что с нами будет!?

— Я и вообще без всего, — сказал Икар.

— Купите, купите. В этом Туркменбаши наверняка есть всякие там шопы. Вон какую аппаратуру привезла.

Командир кита узнал Икара, козырнул ему.

— Давненько… — Только и сказал.

— Да, порядочно… — Сказал Икар. — Когда отбываем?

— Минут через пять начнем выруливать. Мне позвонил дежурный. Поспели в самый раз.

— Прямо на Красноводск путь держим? А какая там вода сейчас, купнуться смогу? — Икар уже загорелся пламенем путешествий.

— Штормит сейчас Каспий, — сказал пилот. — Когда вылетали оттуда, седым был до горизонта. И волны крутые.

— А все же там весна потеплей, чем наша, — сказал Икар. — Степан, а меня не уволят?

— Растолкую.

— Себя побереги. Кликни ребят.

— Обязательно. Побереги моих. Икар. Мне пока здесь надо быть.

— Поберегу. Так ведь к братьям летим.

— К братьям. А все же.

— Понял.

По высокому и крутому трапу поднялись отлетающие к кабине пилота. Только оттуда, с площадки трапа, где рвал одежду ветер, Ангелина Павловна помахала слабо мужу. И Коля вскинул руки, вертясь и заглядывая в китовую утробу. Козырнул коротко Икар.

Тронулся кит, пополз по бетонным плитам. Потом задвигался, все убыстряя и убыстряя неуклюжий ход.

Степан не стал дожидаться, когда взлетит самолет. Сел в машину, рванул с ходу.

От аэродрома ехал, хоть и быстро, но тихо, если сравнить, как мчался к аэродрому. Законопослушно ехал. И еще так, чтобы можно было собраться с мыслями. Их разу столько налезло, таким сразу все клубком завязалось, что надо было повытягивать ниточку за ниточкой, распутывая. И странно, тревога, даже просто настоящий страх, узнаваемый по каким-то вот пузырькам, разбегающимся в крови, — не за себя страх, за близких, за самых близких, — странно все же, что страх этот смешался в нем с азартом, с чувством предбоя, у которого тоже были свои пузырьки. Дело опасное. И опасность вроде как бы начинала пьянить. Он все же был выучен на опасность. Он был в той самой дрессуре, которая называется профессией. Он был отравлен, пусть так, профессией. Наверное, летчики свою в себе носят отраву, небом больны, полетом. А шахтеры, как они? Там, у них душно, тягостно бывает. Но вот и шахтеры в свои шахты спускаются, как к себе домой. Если бастуют, так там, в штреках низких и посиживают неделями. Недуг профессии, кровь уже такая. Обученная профессией группа крови.

Ему было сорок три года. Он был давно на пенсии, как инвалид. Он был в кадрах, хоть и прихрамывал. Держали, уважали. Но уже и придерживали. Он больше советовал, чем действовал сам. Нужны были, конечно, советы профессионала. Его ценили. Но дела, чтобы пузырьки эти в крови лопаться начали, чтобы дерзко задышалось, — такого дела он давно не знал. Вот, нагрянуло. И не со стороны, не для кого-то там, чтобы он помог — и все, а у себя, в своей семье, чтобы он своих кинулся спасать, да и себя самого. Либо-либо! Страшно становилось, азартно становилось.

На работе, куда прикатил, хоть и поздний уже был час, много господ офицеров собралось. Судили, рядили, вызнавали. Майор Струев все же пробил тревогу. Молодец майор. Сперва дал всю дерзкую операцию по вывозу сейфа провести, а потом начал тревогу нагнетать. Даже начальника их сборной конторы, где бывшие воины свили гнездо, вызвал, сорвал с койки. Генерал был у них еще не старый, но в пузо пошел, щеки раскормил. Не побежать такому в солдатской цепи. А там, в Афгане, в звании капитана, был хоть куда парнем. Годы, годы.

Генерал встретил Степана Седых усмешливо.

— С новыми мебелями, полковник. — Генерал был в кабинетике Степана, сидел, с удовольствием крутя свое полное тело в явно престижном кресле. И стол сюда приволокли начальственно просторный. Что ж, можно было понять майора Струева, обдурили человека блеском дорогой декорации. Додумались гады. И не пожалели денег, чтобы сменить железный ящик на блистательный сейф. Но — сменить. Ради папочек? Именно!

— Докладывай, полковник, — сказал генерал. — Говорят, уволокли твой несгораемый ящик? Что там было, чтобы такой спектакль стоило затевать?

— Пустой был ящик, — сказал Степан. — Товарищ генерал, я попросил капитана третьего ранга Икара Пашнева отбыть вместе с моей женой и сыном в пункт… — Он помедлил, поискал определение оного пункта. — Ну, в такое место дачное, где их не найдут. Глухомань.

— Пашнев, вроде бы, еще на службе. Почему мне не доложили?

— Все шло на минуты. Моих могли похитить, чтобы меня припереть к стеночке.

— Зачем? Кому надо? В чем суть?

— Сам еще не разобрался, товарищ генерал. Разберусь и доложу. Работа жены с нефтью связана. Косвенно, но…

— Так, так… Нефть! Черное золото. А ящик, стало быть, ничего такого не содержал?

— Не содержал.

— Провел, полковник, кого-то там, а?

— Ошиблись люди. Но очень уж стремительные. Горячие очень.

— Заставил подставиться кого-то там, а?

— Ошиблись они.

— Так, может, наш Струев тонкая бестия? Может, он знал, что полковник Седых не станет в служебном ящичке что-то тайное хранить, — так или не так?

— Умнее умного себя повел. Считаю, наградить надо майора Струева.

— И уж хотя бы не гнать волну, что у нас ЧП. Все было продумано, а?

— А что, — а?

— Вот я и говорю.

— И отпуск Пашнева с вами, товарищ генерал, был согласован.

— Именно. — Генерал поднялся. — И тебе, полковник, разрешаю действовать согласно предписанию.

— Понял.

— А мебель эта шикарная пока постоит в моем кабинете. Махнемся?

— Мне она и не нужна. За пределами кабинета возникает дело.

— Надо же, дожили, за семьями нашими ведется охота. Что-то ты такое прознал, полковник, о чем тебе знать было нельзя. Так?

— Сам не пойму, товарищ генерал.

— Ладно, молчи. Если что, подможем. Ну и времена! «Альфовцев» стали запугивать! Советуйся все же.

— Обязательно, товарищ генерал. Уже помогаете. Эти, кто побывал тут, записку мне не оставили?

— На клочке бумаги начертали шифр сейфа, оставили и ключ. Любезный народ. Что ж, попользуемся. Хотя, конечно, сейф этот уже та еще невинная девица. Ну, перешифруем.

— Я спишу вам шифр, а клочок себе оставлю, — сказал Степан. — И в цифрах есть почерк.

— Вот, этот клочок, на столе, списывай. — Генерал уже был в дверях. — Значит, махнулись мебелишкой? Со вкусом гады. — Генерал вышел в коридор; громко крикнул: — Майор Струев, ко мне!

А Степан Седых, разгладив на ладони клочок бумаги с шифром сейфа, надолго задумался, тщетно пытаясь что-то да высмотреть в рядочке цифр.

Его окликнул женский в тревогу голос:

— Степан, что стряслось? — В дверях стояла Татьяна Фирсова. Была она не в своем служебном халате, время работы было позади, и была она в нарядном платье, плащ модный накинула на плечи. Совсем новенькой была у нее прическа, замысловатая и красившая ее. В кабинете распространился сладкий запах парикмахерской.

— Весь вечер ждала твоего звонка, — сказала Татьяна. — Сразу после работы в парикмахерскую сбегала, на всякий случай. И вдруг звонок со службы. Вот и прибежала — примчалась. Что стряслось, Седой?

— Жену и сына под Москву отправил.

— На дачу? Не рано ли?

— В самый раз. Ты иди, мне подумать надо.

— Степан, беда, да? Опять эти ваши затеи? Кругом враги, да?

— Через денек и я на дачу закачусь. Ты иди, мне надо подумать.

— Костя тоже все думал, думал и надумал пулю на пороге своего дома. Устала я от вас, мальчики.

— Хорошую тебе прическу соорудили. Царственная прямо особа.

— Вдова я, Степан.

— Ты иди, мне надо подумать.

— Позвони, если что. Может, заглянешь, жену проводив? Вы — такие.

— Такие, такие. — Степан рукой покрутил, будто диск набирал. Мол, позвоню. Рукой поторопил Татьяну, чтобы шла. Она догадалась, тоже руками стала разговаривать. Очертила ими некий прямоугольник, успокаивая, ладони свела, чтобы понял, что все в порядке с этими там прямоугольниками, с папками этими, которые он принес ей, чтобы спрятала.

Он кивнул ей, она кивнула ему и исчезла. Тогда он громко произнес, будто прощаясь с ней:

— Ангелина велела тебя в гости звать. Ну, на субботу и воскресенье. Езды всего минут сорок. Речка. Ты это место не знаешь, совсем новый адресок. Да, вот такие дела, сперли мой ящик, а там… — Говорливым, как оказалось, был этот полковник Седых. — А там… Могли бы и договориться, чем на такую мебель расходоваться. Да, загадка… Ну, иди!

А уж Татьяны и след простыл.

— И я пойду, — сказал Степан. — Выспаться надо. Утро вечера мудреней. — Он покинул свой кабинет, с порога зорко глянув на шикарную мебель, небрежно приткнутую к стенам. Поблескивал сталью солидный сейф. Тревожно как-то стояла эта мебель.

В длинном коридоре, придерживая шаг, Степан списал в записную книжку шифр сейфа, потом свернул в приемную своего генерала.

— Я на минуточку, — сказал он все тому же майору Струеву, который сейчас был тут за секретаря. Майор Струев важно кивнул, разрешил войти к генералу. Этот майор-перестарок уже уверовал, что действовал умно и даже хитро. Ему втолковали, видимо, эту легенду, чтобы спасти можно было лицо учреждения, где опытнейшие офицеры собирались, дослуживая судьбу.

— А я уж испугался, что станете на меня кидаться с кулаками, — сказал майор. — Я бы, конечно, ответил. И пошло-поехало.

— Ответил бы?

— А как же! Помню, в Кабуле, когда один там полковник меня обматерил не по делу, я сам себе сказал, что еще слово и выхвачу пистолет. И тогда…

— Но не выхватил?

— Не случилось этого слова.

— Ты у нас герой. А слово и не может случиться, если не знаешь, что тебя может взорвать. — Степан вошел к генералу. Застал его за разгрузкой письменного стола. Видимо, генерал всерьез решил освоить дорогую мебель, с неба свалившуюся в его военизированную контору.

— Только сперва проверьте, товарищ генерал, а не прилеплен ли там жучок, — сказал Степан. — Вот, эта бумажка с шифром. Но сперва надо осторожненько проверить, а не подложено ли взрывное устройство какое-нибудь в чрево сейфа.

Генерал поднял голову от своего занятия по раскладыванию бумаг. Глянул на Степана, зорко, промылись у него приуставшие глаза.

— Недаром я тебя держу, полковник, — сказал. — Профессионал.

— Профессионализма у нас хватает, утрачен дух, — сказал Степан.

— Хорошо сказал. Спиши мне эти слова.

— Это не мои слова, в газете прочитал.

— Спиши, как народную мудрость. Утрачен дух. Точно! Именно! Твоя супруга, полковник, она что там делает у Черномырдина?

— Она не у него непосредственно работает.

— С нефтью дело имеет, а это Виктор Степанович. Черное золото.

— Она бухгалтер в газпромовской конторе. Таких контор в Москве с десяток.

— Вот я и говорю. Смотри-ка, прятать пришлось супругу. Да, времена! Выберемся, как думаешь?

— Попробуем. — Степан Седых четко повернулся, но хромая нога не помогла ему в этом повороте. Рукой махнул, пошел прихрамывая, прямя спину.

Выдумка с дорогой мебелью, которую не вывозили, а привезли, — эта выдумка имела свой стиль. Взломать, дерзко налететь, рискуя пулю схлопотать, особенно, если налет делается на офис, где полно офицеров, — это был именно наш стиль. А вот отдать дорогую мебель, бросить за так, чтобы выхватить взамен ржавый железный ящичек, — это была придумка иностранного стиля. Кто же были эти иностранные, налетных дел мастера? Исполнители, конечно, из наших. А вот идею подал кто-то из привыкших не жалеть какие-то там пять-шесть тысяч долларов. А то и побольше. Привезли что-то внушительное, утянули что-то пустяковое. Быстро, чисто сработав. Умно. И не без юмора. И с явным расчетом на нашу российскую бедность, на рабство перед блескучими вещами, мебелями. Но это не наш стиль, а он все же давал какую-то возможность сократить зону поиска. Можно было хотя бы установить, что на папки вышли люди из некой иностранной фирмы. Нефть-газовые интересы у этой фирмы. Район интересов тоже обозначен. Это — Красноводск, это и вообще Каспий. И нечто новое в тех местах, если глядеть на карту в районе Красноводска. Это такие там места, которые еще не разведаны, не обозначены даже на перспективу. Это — шельф, континентальный шельф, материковая отмель. Та самая отмель, которую годы разведывали, уточняли братья Ангелины, нанося на карты, тайные карты, сокрытые, как скрывают золотоискатели ими обнаруженную золотоносную жилу. Там, у золотоискателей, потоки крови пролились и ныне еще проливаются, когда кто-то у кого-то пытается перехватывать тайну, отнять заветную карту, некий набросок, где что на местности у них затаилось. Золото! От века заман! А нефть, а газ — это разве не золото? Подороже золота, если в зеленые обратить. Покрупней будут суммы. Это уже не старательство. Это фирмы с мировым именем. Или такие фирмы, которых почти еще нет, но, если подфартит, если найдут месторождение, если фонтанчик забьет, то тогда…

Ясно, что на сокрытые карты братьев троюродных Ангелины вышли две, пока ясно, что две, нефтяные фирмы. Одна, если обозначить, имела имя — «Багин», другая, чтобы обозначить, имела имя — «Сейф». Таились братья, напускали тумана, хитрили, нашли вот ход к нему, мужу сестрицы, поскольку он был полковником, «альфовцем», чтобы он, полковник, помог им припрятать до поры их карты, — все так. Но не уберегли свою тайну. И фирма «Багин» прознала о пяти папках, и фирма «Сейф» про них проведала. Может, и еще кто объявится? Впереди торги на прикаспийские участки, впереди аукцион. Там, кто дороже даст, тот и владеть станет. Но надо знать, за что миллионы отдаешь. Надо знать, как далеко заходить в торге. И особенно хорошо вести торг, когда тайную информацию имеешь. Земля, вроде, не шибко прельстительная, — десяток-другой километров побережья, где нефтью никогда и не пахло. Покупаем, мол для души, чтобы там пляжи заложить, курортик соорудить. Возможно, что и нечего пока там делать, с землей той бесплодной, хоть и рядом море. Просто законсервировать пока что участок до лучших, более инженерно продвинутых времен — и все. Дорого платить за такие земли, конечно же, было бы безумием. Да и особенного соревнования не возникнет. Даже не кот в мешке, а просто давно распонятые бесплодности. Это, если не знать про шельфы, про эту материковую отмель. А если знать?… И знать по возможности подробно?… И чтобы знал ты один, всего один лишь покупщик на всех торгах? Вот это знание и стоило громадных денег. А деньги — они свои порядки диктуют. Эта диктовка началась.

Все ясно, все понятно, но ничего не ясно и не понятно. А вот жена и сын уже срочно отправлены в сопровождении друга, чтобы их не могли похитить, вымогая папочки. Такие времена! И уже совершили — кто? — налет на его кабинет, уволокли, проследив, его сейф. Кто проследил? Чей это план в незнакомом стиле? И что собирался сказать Ангелине этот Багин, эта фирма номер один, когда Ангелина пришла бы в кабинет к своему шефу, к Багина шефу? И вообще, что это за жизнь такая началась, где детективность на каждом шагу, будто криминал стал формой бытия, а всякие там обычности жизни — это что-то из прошловековья? По телевизору пошлость, срамота, сплошное вислотелое голье. В жизни — детективные на каждом шагу ситуации. Крадут детей, вымогая выкуп. Убивают бизнесменов в подъездах их домов. Уже целыми больницами берут заложников. Уже и целыми морскими паромами берут заложников. И попутно врут, жрут, плут на плуте. Это — жизнь? Это та самая жизнь, которая дана человеку на очень даже короткий срок? Да, возводятся храмы. Но — зачем? Это всего лишь стены из кирпича или бетона. Стены не спасут. Верная мысль, пронзительная эта мысль: «Профессионализма хватает, утрачен дух». Он, полковник Степан Седых, был профессионалом. Ну и что? Он — растерялся. Ехал по Москве, плутая по улицам, сворачивая на зеленый огонек, ехал и ехал, думая и думая, не умея что-то надумать, пристопить мысль, чтобы начать действовать. Да, угнал жену с сыном под крыло ее братцев бедовых. Всего лишь первое решение. А дальше — что?

Ехал, сворачивая, куда светофор разрешал, куда глаза глядели, а все же прикатил туда, где, пожалуй, и надо было ему оказаться. В данный, вечерний час, чтобы подготовиться к близкому уже утру, когда начнется та самая операция, из тех самых операций, вникать в которые он был обучен. Одна только разница, новизна грозная: на кону был сын, была жена.

К Татьяне Фирсовой он прикатил, в арку ее дома въехал, парканул машину на знакомом пятачке, где всегда все же было свободное место. Дом был старый, сталинской постройки, и жили-доживали тут люди из былого благополучия, — иначе бы квартиру в таком солидном доме не получили бы, — но те времена сгинули, люди былых заслуг, молодыми и крепкими тут селившиеся, уже стали небылью, уже сменившие их удачники своего времени стали дряхлыми стариками, но, конечно, были тут еще и сравнительно молодые жильцы, были и дети-внуки былых умельцев жизни. Им, тут живущим, нынешнее время не благоволило. Потому и свободен был просторный двор от «ракушек», от машин. Кое-где лишь куковали сиротски старые «жигули» и «москвичи», а то и «запорожцы» — спутники неудачников.

В этом доме и жила Таня Фирсова, вдова ныне. Ее муж, Костя Фирсов, успевший дослужиться до полковника, «альфовец», как бы его не переиначивали, кидая из группы в группу, приручая то к одному шефу, то к другому, нелепо погиб при какой-то очередной обменно-валютной операции, когда захватившие пункт юнцы стали стрелять в этих ментов, ну, как в боевиках американских. Да только в фильмах постреляют и умчатся на звероподобных машинах, а в жизни как-то все скучнее получается. Они пальнули, в них пальнули. Почти и стрельбы не было. Пошли парни сдаваться, задрали руки за головы. Как в фильмах тех. Но гонор себя оказал. Захотелось перехитрить полковника, поверившего, что парни сдались. Староватый уже был полковник, из былых времен, мешок в портупее. Вот, поверил парням, «сынками» их нарек. Тут-то один из «сынков» и выхватил припрятанный пистолет, пальнул почти в упор, свалил полковника. Вот и все? Нет, конечно. Через минуту не стало и этих парней, живших по фильмам, где стреляют понарошку. Жизнь — не умеет в игры играть.

Отличный был мужик — полковник Костя Фирсов. Его любили. Он тянул свое военное прошлое от той бесславной войны, которая сумела все же многих ввести в ранг прославленных воинов. Все так, война была не правой, но иные на ней воевали в полный рост человеческого достоинства, за честь своей Родины сражались. Ошибались? Разумеется. Но ошибались как-то вот с честью.

Константин Фирсов был другом Степану. Его Таня, овдовев, стала другом Степану. Плохо только, что потянулась к нему, вдовам не заказано, храня память о муже, кого-то вдруг и полюбить заново. Храня память, полюбить заново. Не заказано. Трудней другу, если ты действительно был другом. По-иному у мужчин с памятью. У женщин по-своему память устроена, у мужчин по-своему. Пожалуй так: женщины помнят, забывая, а мужчины забывают, помня. Не мог переспать с этой все еще молодой женщиной Степан, не мог, ну, не мог и все. Если б влюбился, разве что. Но не мог влюбиться. Рядом с Костей она перед ним была. А Костя, там, на войне, был рядом с ним. И в квартирке у нее на стенах было полно фотографий, где ее Костя был снят со своими боевыми друзьями. Полно было таких молодых фотографий, из той жизни окликов. Музей просто у нее в квартирке. Как же было можно? Все можно, но не все.

А вот собираться у Татьяны Фирсовой друзья по былой войне и по последующим годам совместной службы очень любили. Как в фильме «Белорусский вокзал». Так бывает, редко правда, когда фильмы делают по жизни, а жизнь делают по фильмам. Те, из фильма, были командой уцелевших после Отечественной войны. У Татьяны собиралась команда, уцелевшая после войны в Афганистане. Тем, из фильма, было легче жить, они угадали попасть в срок жизни страны, когда было попонятней, почестней, цель какая-то была. Все не так? Все как раз совсем наоборот? А у вас, господа, все так? Нет ведь. Совсем, ну, совсем не так. Тем было легче, чище жить, хоть как бы не втолковывали нам, нынешним, что сейчас нам легче жить, потому что честней стала жизнь. Не стала. Сплошной обман. И цель, если о цели потолковать, какая-то неразличимая, размытая, не прицелиться в эту цель. И что за цель, если жену и сына надо прятать?

Припарковал свою «вольву», поставил на «охрану», которая не спасет, если умелец станет уводить машину. Вот для такого умельца и нашлась цель. Но это будет цель вора, всего лишь вора. Вот и вся цель нынешняя. Украсть, обогатиться. Или не цель? Карты континентальных шельфов загнать — или не цель?

Подъезд был обшарпан. Стены исписаны, но надписи были затерты. Одни писали, впадая в срамоту, другие затирали, стыдясь. Покажи мне подъезд твоего дома, и я скажу, кто ты. Не в смысле, какой ты человек, а в смысле — каков твой достаток. Даже не достаток, а уровень жизни. И то, что надписи все еще стирались, замывались, — и это говорило о многом. Застенчивость тут еще пребывала, борясь с наступающей пошлостью. Читался подъезд.

Лифт был тряский, того и гляди встанет. А уже поздний вечер, никто не вызволит до утра. Опасный лифт, рисковое взмывание. Не лучше, чем путешествие в кабине подвесной дороги, плывущей, вздрагивая, по истертым тросам. Читался и лифт.

У Татьяны Фирсовой квартира была без второй из железа двери. Совсем не солидная дверь, все та же, что поставили лет пятьдесят назад, когда еще жив был сам товарищ Сталин. Тогда не ставили железных дверей, люди вверяли себя друг другу, — иного боясь, ночного стука страшась. Тогда убивали, уводя. Теперь убивают, входя. Одно время спорило с другим. Читалась и дверь.

Степан не успел позвонить, как дверь отворилась. На пороге возникла нарядная, в нарядном передничке Татьяна Фирсова. Разрумянилось у нее лицо, блестели глаза.

— Пришел! — оглянулась она в глубь квартиры, оповещая. — А я что говорила?! — Она обернулась к Степану. — Входи! Ждем и ждем!

Он вошел. Квартира у Татьяны была однокомнатная, но из былого времени, когда в большой цене были такие квартиры, хоть и в одну комнату, но не затесненные, с большой прихожей, с высокими потолками. Он вошел, сразу углядев через дверь из прихожей в комнату, что там у круглого стола сидели его друзья-приятели. Два его друга из трех. Третьим был Икар, но Икара не было. Он сам был четвертым. Вот и вся команда, все, кто еще жив. Опять как в кино. Но, если по жизни, то печален слишком итог. Был целый взвод краповых беретов, а осталось… Из войны выбралось двенадцать, в мирные потом годы еще восьмерых не стало. Такая вот служба и в мирные годы. Теперь у них была общая кличка: «четыре костыля».

Его поприветствовали без особого азарта. Налили. Он, не присаживаясь, выпил.

— Что это? — спросил. — Слабенькое винцо?

— Ты на машине, сказал первый друг из трех первых. — Не пить на ночь глядя пришли. Что там у тебя? — Тот, кто произносил эти слова, был тучен, лыс, но сила чувствовалась. Ему уже было за сорок, наверняка. Служил еще где-то, в кадрах пребывая. Полно развелось нынче контор, где дослуживали, оберегались такие вот будто бы уже отслужившие свое, но еще сильные мужчины. Кто-то умный, — а все же есть умные, — приберегал этих парней, не отпускал их на все четыре стороны, полагая, что сохранилась какая-то и еще сторона, которую именно эти парни смогут отстоять. Их пристраивали на должности почти липовые, но все же не упускали из виду, из службы. Менялись начальники, менялись названия ведомств, ставились и такие и сякие задачи, но было, существовало вот и ведомство постоянной службы. Может, ведомство во спасение Родины? Попроще бы надо сыскать слова. Их держали на всякий случай, на какой-то грозный случай. Кто-то все же умел понять, что такие опаленные могут быть, случись что, полезны, нужны, необходимы. Хитрая эта штука — политика.

Вот и явилась пара опаленных дружков его. Их позвала Татьяна. Догадалась, что ему понадобится помощь. Он еще не решил, что да как будет делать, а уже за него начали решать, подсоблять начали. Татьяна и могла так поступить, что-то все же зная. Про налет с подменой мебели она тоже первая узнала. Но как догадалась, что он явится к ней на ночь глядя? Если за папками, то папки еще в кладовой. Когда они руками жестикулировали, он папки трогать не приказывал. А вот прикатил.

— Куда тебе без нас? — сказала Татьяна. — Садись, перекуси. Сам решишь, что рассказать, про что умолчать. Про налет парни знают. Гудит уже Москва. Какой-то не нашенский налет, подарочный какой-то. Ты выпей, Степан, разожмись. Грибки твои любимые. Сама собирала, не бойся. И водка не фальшивая, из заветного запасца.

— Тогда не травили еще техническим спиртом, — сказал второй друг, но тоже из первых трех. Тут у них все были друг для друга первыми. Этот, второй из первых, был обаятельно улыбчив, весь запас молодости из былого в улыбке уберег. Ныне он был потерт жизнью, которую наверняка расходовал не скупясь. А улыбчивость его была привычкой. Зубы сохранились. Одет он был бедно, маловатая ему спортивная куртка была штопана по вороту. Но гордилась на куртке громадная буква «Д». Как же, спортсмен, «динамовец»! Этот улыбчивый, налил себе, выпил сам — один, задумался ненадолго, важно изрек: — Это что-то новенькое, этот мебельный налет. Не сталкивался с подобным. Могу, Степан, если нужно посодействовать. Из любопытства. Я, ты знаешь, книжку пишу о разных там случаях. Факт занятный.

— Могу и я, Степан, рядом с тобой побыть, — сказал лысый друг. — Я, как всем вам известно, тоже книгу собираюсь писать, материалы подбираю.

— Писатели! — сказал Степан. — А ты, Таня, тоже книгу задумала писать?

— Я и пишу, — сказала Татьяна, вдруг погрустнев. — Воспоминания о полковнике Константине Фирсове. Вы-то, дружки закадычные, его забыли. Кому, как не мне…

— Не забыли, Таня, — сказал улыбчивый. — Почитаем.

— Вот и почитаете. Но сейчас не о Косте речь. Степан, как думаешь, кто на тебя наехал? Почему?

— Я с боку, — сказал Степан. — Дела жены. Она, как вы знаете, в нефтяном бизнесе трудится. Бухгалтер в какой-то «газпромовской» конторе.

— Тогда все ясно-понятно, — сказал лысый. — В смысле, что туман.

— Деньги-денежки, — сказал улыбчивый, просияв улыбкой. — Ангелина Павловна у тебя, Степан, хваткая женщина. Полагаю, что шантаж. Угадал? Не исключено, что сейчас, пока ты с нами беседуешь, твою квартирку обследуют. Отыскивают что-то там у тебя.

— Не думаю, — сказал Степан. — Не с глупыми дело имею. Уж очень просто бы было. Да и риск велик. Моя квартира на сигнале. Не могут не учитывать, что я все же в службе нахожусь.

— А вдруг они тебе новый холодильник привезли, — сказал лысый? — Двухкамерный, громадный. Долларов тысячи на две. А? Вскрыли дверь, втащили. Даже соседей позвали, чтобы дверь придержать. А?

— У него, я помню, хороший холодильник, сказал улыбчивый. — Давно у тебя не был, Степан. Перестал звать. Говорю, Ангелина Павловна твоя, ты уж прости, чуток забурела. Они все, кто при нефти, гордые нынче.

— И меня перестал звать, — сказал лысый друг. — Повсеместное расслоение идет в стране. На богатых и бедных.

— У меня собираемся, мало вам? — сказал Татьяна. — Нет, не думаю, что они повторят прием. Ждать надо чего-то другого.

— А его самого захватят, даром что полковник, — сказал улыбчивый и просиял улыбкой. Азартной даже. — Легко и просто. Подкатят на машине, цап — и все. Как в боевиках американских цапают. У нас в Москве сплошной сейчас боевик, а не жизнь. Взрывные устройства бабахают.

— Не исключено, могут сцапать, — сказал лысый. Он расправил налитые под скромным и тесным пиджаком плечи. Из донашиваемых был пиджак. Донашивалась и сила в человеке, но ее еще было достаточно. — Могут, могут сцапать нашего полковника. Да только не учли, что мы у него есть. А? Вот тут у них выйдет ошибочка. Писатель, как думаешь?

— Так же думаю, как вы, господин писатель, — сказал улыбчивый и расцвел улыбкой. — Трое нас да плюс Икар, ну, четыре костыля, словом. Мы можем и сами кого хочешь сцапать. Степан, план у тебя уже вызрел?

— Ясности пока нет. Завтра утром, думаю, прояснится.

— Тогда, может, выпьем для ясности? — предложил лысый. — Утро вечера мудренее. Начнем жить по ходу пьесы.

— Я на машине, — сказал Степан.

— А тебе все равно здесь ночевать, — сказал улыбчивый. — Не покатишь же на засаду напарываться?

— Ночуй, Степан, не бойся, — сказала Татьяна, рукой укрывая улыбку.

А друзья наклонили согласно головы, первенство отдавая своему другу, тем более, что угодил он в трудную полосу.

Посидели мужики еще недолго, заторопились уходить. Каждый на свой аршин мерил: если б Татьяна пустила ночевать, он бы захотел побыстрей остаться с ней наедине. Три костыля были влюблены в Таню. А вот четвертый костыль, которому Таня, не скрывая, оказывала предпочтение, был верен своей рослой полковничихе. Такова ирония судьбы. Но друзья Степана и Тани не сомневались, что роман у этой парочки давно уже тянется. Не такой, чтобы объявлять о нем, руша семью Степана, но такой уже, что друзья смирились и отвалили. Татьяне решать. Она и решила.

По-быстрому выпили еще пару рюмок и отвалили, чтобы не мешать. Уговорились, что наутро перезвонятся, уточнят план на дальнейшие действия. Уговорились, что подсобят другу. А пока вот подсоблять выпало на долю их Татьяне. Что ж, что ж…

А у них, у Степана и Татьяны, не было ничего. Друзьями были, это так, хотя какая может быть дружба между мужчиной и женщиной, если он ей желанным стал, либо она ему желанной стала? Опасная это дружба. Нельзя тут ему ее отвергать или ей его отвергать. Тогда дружба может во что-то иное вползти. Может, и в ненависть даже. Но не сразу, разумеется. Или он еще станет уповать, что крепость падет, или она еще будет рассчитывать на капитуляцию. Испытующее, так сказать, время.

У Степана и Татьяны Фирсовой это время затянулось. Работали в одной конторе, он ей доверял, она его обожала. Вот так. Залучить его к себе на целую чтобы ночь, этого ей не удавалось. Подходящего случая не было. Но вот случился случай.

— Я тебя на тахте в комнате уложу, полковник, — сказала она. А сама в кухне отлично проведу ночку. У меня электрическая плита, как ты знаешь. От газа не задохнусь. Чайник поставить или сразу спать?

Степан не ответил. Он двигался вдоль стен комнаты, разглядывая фотографии на стенах. Их было тут много. И на всех фотографиях был Костя Фирсов. Сперва лейтенант, потом старший лейтенант, капитан, ну и вот уже и полковник. Конец пути. На фотографиях часто встречался и Степан Седых. И тоже повышаясь в звании. И мелькало милое личико девушки, потом милое лицо женщины, потом уже и не шибко молодой женщины, хотя еще с подманом, с той зазывностью женской, которая сулит много больше, чем сулила она же смолоду.

— У тебя тут целый музей, — сказал Степан. Всякий раз, когда он оказывался у Татьяны, он обходил стены с фотографиями и всякий раз именно эту фразу и произносил, устанавливая, что в музее дружбы находится. А в музее — в нем нельзя себя забывать. Вот так. И не забывал, хотя женщина выбрала его, решилась на него. Это действительно так: женщины помнят, но забывают.

— Музей, музей, — сказала Татьяна. — От Кости осталась совсем новая пижама. Дать?

— Я сплю в трусах.

— Может, голый? Костя мой голым спал.

— Когда и голый.

— Иди, принимай душ. Я после, еще посуду надо помыть.

Степан послушно пошел в душ. Разделся, встал сперва под очень холодную струю, крутанул кран, и сжался под очень горячей струей. Замер, почему-то ожидая, что отворится дверь и войдет Татьяна. К этому шло. Не отворилась дверь, не вошла Татьяна.

Когда он вышел из ванной, ему уже было постлано на тахте. Но намерения горячие не проглянули. Одна всего подушка была в головах. И узкий плед был на простыне. Женщины стелят продуманно.

— Спи, Степан, — послышалось из кухни. — У тебя завтра трудный день будет. — Деловито и отрешенно звучал голос Татьяны.

Степан улегся, погасил торшер, а верхний свет уже был погашен. Улегся, натянул простыню, стал слушать, как шумит вода в мойке на кухне. Слушал, слушал, чего-то ожидая. Смутно стало ему, или, как под душем, из холодной в горячую воду сердце стало перекидываться. Слушал, слушал заснул. Татьяна не пришла к нему. Пойми их, женщин.

А наутро попили они чайку на кухне, избегая встречаться глазами. Может, он обидел ее, может, она упустила свой миг? Какое-то вопросительное вышло у них утро. Еще одно такое, и дружбе мужчины и женщины будет положен конец. Да ее и не бывает этой дружбы, когда молодые еще мужчина и женщина, и когда остаются они наедине. Либо любовь, либо отчуждение, обида, а то и вражда.

Впрочем, надо было начинать действовать. И в темпе. От Татьяны Степан позвонил на службу жене, узнал у Зины, — она подошла к телефону, — как звонить Багину, записал номер телефона, сказав Зине, что Ангелина приболела слегка, велела известить.

— Умаял бабу? — спросила Зина.

— Как догадалась? — спросил Степан, снова вслушиваясь в шум воды в мойке на кухне.

— А ты такой, можно ждать от тебя, не истратился.

— Все знаешь.

— И то еще знаю, что Багин к телефону не подойдет. К тебе — нет. Зазнался наш Ник. Ник. Большие деньги, как правило, портят мужиков.

— Откуда у него большие деньги, у кадровика или кто он у вас там? — спросил Степан.

— При деле, не сомневайся. Он у нас из вращающихся. Привет, Ангелине. Зайти? Звала.

— Не сегодня, Зина. Действительно приболела.

— Верю и не верю. Сыну привет. Сынок у тебя, Степан, с большим будущим. Все сечет. — Зина повесила трубку.

А Степан, помедлив, подумав, сразу звонить Багину не стал.

— Из автомата позвоню, — сказал он Татьяне, вставшей в дверях, — у него наверняка телефон с определителем.

— Входишь в операцию? — спросила Татьяна.

— Там уже, в операции уже. Спасибо, Танюша, что приютила.

— Друзья.

— Друзья.

Они расстались, она проводила его, стоя в дверях, дождалась, когда приползет лифт.

— Удачи тебе, Степан. Не кидайся, оглядывайся. — Вот только теперь, прощаясь, поглядела она ему в глаза. — Костя мой кинулся…

Лифт, скрипя и подрагивая, опустил Степана и выпустил. И едва он вшагнул за порог во двор, как натолкнулся на своих друзей. Они стояли у подъезда, лениво прислонясь к стеночке, покуривали. На удивление были они подстать этому хмурому двору, обшарпанному подъезду, даже этому мелкому дождичку, сеевшему сырость с неба.

— Вы-то что тут делаете? — изумился Степан. Но не изумился, конечно. — Я и сам подумал, что вы меня с порога подхватите.

— Мог бы и попросить, — сказал лысый. — Но ты у нас гордый.

— Знал, что сообразим, — сказал улыбчивый. — Пованивает чем-то серьезным. Так, Степан?

— Пованивает отмелью. — Степан подошел к своей «вольве», обошел ее, недоверчиво вглядываясь, нагнулся, заглянув под кузов. Рукой отстранил подходивших друзей, когда отмыкал дверь.

— Ничему сразу нельзя довериться, — сказал лысый и его потянуло пофилософствовать: — Время даже не смутное, а террористическое. Еще не ведало человечество такое времечко. Тут нам повезло, явно.

— А что, Дим, и повезло, — сказал улыбчивый. — Мы как раз для этого момента истории и выпекались. Сила от природы, от корней. И смелость от корней. Даже дерзость. Ты, Дим, с Марьиной рощи?

— Ну.

— А ты, Степан?

— Мы уральские.

— Но из казаков?

— Из.

— А я тоже не лыком шит. Я, как вам известно, отчасти поляк, но московского разлива. Взрывная смесь. Икар наш с Волги. Словом, бойцовские петухи. А такие и нужны сейчас. Драчливое время. Террор.

— Садись в машину, Георгий, — сказал Степан. — Пора нам определить себя на местности. Прикроете меня, если что.

— Будет, будет это самое «что», — сказал лысый. — Вот ты уже стал машину обнюхивать, не подложили ли чего. А у тебя интуиция.

— Это я для порядка, — сказал Степан. — Пока я им живой нужен.

— Кому?

— И одним и другим. Пока вот так, две компании на меня наезжают.

— В смысле шайки? — спросил улыбчивый, которого звали Георгием.

— Нет, компании. Шельф. Нефть. Газ. Одной компании нужны материалы, которые привезла из Красноводска Ангелина, но и другой компании нужны эти материалы. А мне было велено Ангелиной, их спрятать. Вот я и спрятал.

— И сразу налет на тебя, — сказал Дмитрий. — Стилек все же бандитский. Не находишь?

— Нахожу. Потому жену и сына сразу же спрятал. Их Икар сопровождает. Такие дела, такие обстоятельства. Начал жить, будто кино смотрю. Боевик.

— Мы этого кина насмотрелись, — сказал Георгий.

— Одно дело, когда у других что, другое, когда у тебя самого.

— И куда мы сейчас? — спросил Дмитрий. Он полез в машину неуклюже, он тоже был из прихрамывающих, хотя ходил без костыля.

И поляк Георгий полез в машину, ногу приволокнув. Не мигом уселся за баранку и Степан. Все трое были из подраненых, из битых, недаром их в общую кличку определили, окрестив «костылями».

Три эти «костыля», три такие вот мушкетера, расселись наконец, и машина, сильная машина, медленно тронулась с места.

В потоке машин мигом очутилась «вольва», в утреннем рабочем потоке устремившихся на службу москвичей. Всмотреться если за стекла этой «вольвы», сидели в ней трое отяжелелых и явно бедно одетых мужчин, мирных, невеселых, даже унылых. На «шабашку» какую-нибудь катили, кому-то там дверь поставить, балкон застеклить. Может, уже и выпили с утра. Работяги, проморгавшие лучшую часть своей жизни, пропившие. А эти работяги в бедной одежде, а они были — один полковник, два майора. И той службы офицеры, когда смерть в глаза заглядывает изо дня в день, из месяца в месяц, годы и годы. Азартные люди. Умели все, если о войне разговор. Знали, проверили себя в бою, отлично стреляли, могли упасть с неба на парашюте, затянув до края выдерг кольца. Жизнь все же задалась у них. Так считали, в это верили. Еще недавно. Но нынче очутились на каком-то распутье. Зачем они? Кому нужны?

И вот встрепенулись, ехали на дело, по делу. Наверняка их скудевшие и ожесточающиеся души грел этот порыв сотоварищества.

Возле блескучего дома-акселерата, где работала Ангелина, Степан остановил машину и пошел к будке автомата, торчащего здесь гнилым зубом. Через пыльное стекло Степану виден был нарядный и чахлый, но вознесшийся дом, куда сейчас — в какую-то из его стеклянных ячеек — сообщит Степан свою новость, важней которой ничего на свете и не было для него.

Трубку подняла секретарша. Не дослушав, кто звонит, отбубнила, отрешаясь:

— У Николая Николаевича идет совещание.

— У меня очень важное дело, — сказал Степан. Он заспешил, чтобы секретарша не оборвала разговор: — Скажите ему, что звонит материковая отмель.

— Это что еще за отмель? Пароль? — Степан услышал, как секретарша соединилась с Багиным: — Николай Николаевич, вам звонит какая-то отмель и даже материковая.

И тотчас в трубке послышался настороженный голос Багина:

— Слушаю вас, отмель…

— Это Седых говорит, муж Ангелины Павловны. Звоню, чтобы уведомить, что она срочно уехала из Москвы.

— Как так? А служба? Мы условились о встрече.

— Вчера был налет на мой служебный кабинет. Искали те самые папки. Понятно, что не ваши люди налетели. А вот кто, как думаете?

— Завладели?! — выкрикнул Багин. — Эх вы! А еще!..

— Не паникуйте, не завладели. А вот у вас там кто-то действительно дыряво работает. Не догадываетесь, кто это?

Багин долго не отвечал, обмозговывал новость. Потом сказал тусклым голосом:

— Надо поговорить. Вы где?

— Рядом с вашей конторой.

— К себе не зову, погуляем. Сейчас спущусь.

— Что ж, погуляем, — сказал уже в смолкшую трубку Степан и вышагнул из смрадной кабины, где взмок от разговора и зловония.

Друзья покинули машину, пошли ему навстречу.

— Устройтесь так, чтобы вас не видно было, — сказал Степан. Вон хоть возле той витрины, в которой автомобили торчат.

— Самое видное тут местечко, — сказал лысый Дмитрий.

— Вот вас и не заметят.

— И по цене нам не подходят слегка, — сказал улыбчивый Георгий.

— Вот потому и торчите тут. Багин не один выйдет. Не думаю, что он пойдет на захват, не из таких все же. Но люди меняются.

— Чего удивляться, эпоха сменилась за одну белорусскую ночку, — сказал Дмитрий, которого так и тянуло пофилософствовать.

— Эх, прибить бы кого-нибудь! — сказал шляхтич Георгий. — Терпение мое кончается.

Из обширных дверей подъезда вышел Багин. Стоявшие там атланты в комуфляже, расступились перед ним уважительно. Багин огляделся, быстро и зорко, мигом углядел Степана, застывшего неподалеку от телефонной будки. Рукой издали помахал, подзывая. Но Степан к нему не пошел. Тогда Багин сам пошел, с каждым шагом поторапливая себя. Он был один, никто его не сопровождал. Подошел, чуть запыхавшись. Привык на машине ездить. Если и был когда офицером спецслужб, так и призабыл, каким был. Тело его призабыло, оплывая.

— Что случилось? Докладывайте. Какой еще налет? Где Ангелина Павловна?

— Не только ваша фирма, но и другие всякие знают о заинтересовавших вас шельфах. Те, другие, действовать стали в мафиозном стиле. Народ решительный. Вот что случилось. Жену и сына я счел за благо спрятать в надежном месте. Вот что случилось.

— Надеюсь, папки вы не отправили вместе с супругой в какое-то надежное место? Им велика цена, как мы думаем.

— Папки при мне.

— Прихватили? Не вижу. — Багин обшарил глазами Степана. Потом на двоих неприметных мужчин у автомобильной витрины нацелился. — Знакомые все лица, — сказал он. — Что, под бомжей решили замаскировать свою охрану?

— Под самих себя замаскировались! — подал голос Георгий. — В соответствии с образом жизни. Привет, полковник Багин. Узнали? Кстати, может, вы уже генерал? У кого?

— Узнал, узнал, товарищ Байда. И товарища Краснова узнал. Нет, я в коммерцию ударился. А что, нельзя? Небось, осуждаете, что я раз в двадцать больше получаю, чем вы на своей службе?

— Хорошо, если в двадцать, — подходя, сказал Дмитрий Краснов. — Это еще терпимо. Это еще в возможном порядке вещей.

А в невозможном?

— А там миллионы мелькать начинают зеленоватого цвета. Вот там-то и зона опасности.

— Вам она не грозит. Так где же папки, полковник Седых? Ваша супруга обязана была привезти пять, а вручила нам одну.

— Про это разговор у нас уже был, — сказал Степан. — Еще по телефону, еще до налета. Вы сейчас о налете задумайтесь. Кто там у вас допустил утечку информации? Шутить изволите, полковник. Влезли во что-то серьезное, в государственные интересы, а работаете, как дилетанты-торгаши. Тайны, секретные курьеры, даже пароли, а все ваши ходы прослежены. Разучились, полковник.

— Это вы шутить изволите, полковник. Это вы еще не научились работать. — Багин сдерживался, но голос возвысил. — И никаких, учтите, тайн, если разобраться. Да, вели исподволь разведку, чтобы не вляпаться в неперспективщину. Что тут от дилетанства? Да, у нас там, в районе Красноводска, есть свои люди, если угодно, свои глаза. И это в порядке вещей.

— Все у вас в порядке вещей, а жену и сына мне пришлось срочно прятать. Что это за глаза у вас там? Чьи?

— Ума не приложу. Будем разбираться. Но пока, Степан Андреевич, и даже для блага вашей супруги, прошу вас передать мне те четыре папочки, которые она привезла, но забыла сунуть в чемодан. Кстати, за лещей спасибо. Все в Москве есть, а таких лещей не сыскать.

— У этих папок, как думаю, есть хозяева, — сказал Степан. — Вот они пускай и прикажут мне.

— Прикажут. Незамедлительно.

— Вот и хорошо. А пока я и о себе должен подумать. Вы хоть поняли, что у вас появились соперники?

— Все полковник Багин понял, — сказал улыбчивый Георгий, но улыбнулся сейчас как-то по-хищному, недобро. — Торопливо стали работать, коллега.

— А это и не его работа, — сказал Дмитрий Краснов. — Каждому — свое. Был специалистом по части народонаселения, а вот по части нефти и газа он, думаю, дилетант. Кадровики — это все же не универсалы. Вот, за витринным стеклом стоит «форд-универсал». Вот эта вот машина многое может. Мотор — зверь, все колеса на движке, вездеход, словом. И ценой всего-то в тридцать тысяч долларов. Вам, Багин, конечно, по карману?

— Представь себе, майор, по карману.

— Я и говорю, дилетант. Это когда человек не свою работу делает и от левых денег умом поплыл. Ну ладно, подставляйся, а зачем людей подставляешь? Вот втолкнули семью полковника Седых в горе. Прятать полковнику пришлось жену и сына. А вы про папки какие-то гундите. Отдаст вам, предположим, эти папки наш полковник, — ну и что? В тот же день у вас эти папки уведут, а вас в багажник засунут или квартиру вашу подорвут. Могут и весь офис ваш вскинуть к небу. Думайте, Багин, думайте головой, кто да кто на эти папки вышел. Как прознали?

— Разболтались, майор Краснов, — сказал Багин. Он подошел к Дмитрию Краснову, поправил ему ворот замятый, пиджак даже одернул на нем. — Что за вид? — Отошел, ладони оттирая. — Вот что, разговор затянулся, Степан Андреевич. Гоните папки. Это в ваших интересах. Учтите, Ангелина Павловна не просто там какой-то курьер. Она, так скажем, в доле. И еще, как полагаю, чем скорей вы освободитесь от папок, тем скорей от вас отлипнут всякие там налетчики. Это-ты вы должны понять.

— А кто гарантирует мне безопасность жены и сына, если я отдам вам папки?

— Ну, побудут где-то у вас в тайнике, ну, выждут с месяц и острота момента сама собой сникнет. Вот так.

— Легко и просто, когда не твоя беда, — сказал Георгий, всматриваясь в Багина, колко и зло, хотя и забывчиво улыбался.

— У меня, майор Байда, своих тревог выше головы. Что ж, Ангелина Павловна сама взялась за гуж, как говорится. И не за так, уверяю вас. — Багин обернулся к Степану, руку протянул, будто тоже хотел ему ворот поправить. Но Степан резко отстранился, резко сказал:

— Вы-то сами, Багин, за какой гуж ухватились? Того и гляди, стрельба начнется.

— Напугались, гляжу. Вас же трое. Сила!

— Да, сила, тут вы правы.

— Принимайте решение, звоните! — командирски сухо сказал Багин, коротко кивнул и быстро пошел к своему блескучему дому. — Надо спешить, уже назначена дата торгов. — Отойдя порядочно, он обернулся. — Бизнес, бизнес это, господа костоломы! Привыкайте жить по-человечески! — Багин взбежал по мраморным ступеням своего офиса и атланты в камуфляже, толпившиеся у входа, почтительно расступились перед ним.

Коля сразу влюбился в своих туркменских родственников, в двух черняво-облыселых мужчин, громадных, крепких, с животами на выкате, с плечами борцов, с лапищами, а не руками. Это были его родные дяди, ну, пусть хоть не сразу дяди, а через ступеньку-другую. И это были такие сильные дяди, что его, Колю, а он уже был не маленький, они стали перекидывать, любя, с рук на руки, как баскетбольный мяч, мягко ловя. Ему было не страшно в их лапищах, хотя они высоко его подбрасывали. Ему они так приглянулись сразу, что он их мигом вспомнил и назвал:

— Вы крестные отцы! Мои!

Верно, совсем таких же Коля запомнил по одному американскому фильму, где два брата, родом из Сицилии, но жившие в Чикаго, были грозой всего города, руководили целой армией тоже сильных мужчин, стрелявших с обеих рук, мчавшихся на зверях-мотоциклах, падавших, но не разбивавшихся, с крыш небоскребов. Думал, что такие люди только в кино возможны, а они — вот они, и они его родные, ну через две ступеньки, дяди.

Восхищенный, задохнувшийся в перебросах с рук на руки, Коля их и назвал крестными отцами, а они с ним не стали спорить, они смеялись белозубо, соглашаясь, что так оно и есть — прав парень, они у него настоящие крестные отцы.

Они и были настоящими крестными отцами города Красноводска, прикаспийского, портового. Но и припустынного, где лишь нефтяные вышки торчали и бродили одичавшие верблюды. И еще был этот город в традиции приморской. Ему, Красноводску, выпала честь быть главным на Каспии поставщиком отчаянных, рисковых, сильноплечих мужчин. На весь Каспий таких тут хватало, даже и на те земли, что омывались Каспием в Казахстане, даже и на те, что омывались Каспием в Азербайджане.

И часто невозможно было понять про этих рисковых мужчин, а кто они, какой национальности хотя бы. В Красноводске заведено было, что и в обычаи для приморского города, смешивать крови, так вязать судьбы людей, что и туркмены были тут, и казахи, ну и русские или украинцы, — и все вместе складывали семью. И уж в семье, когда как им надо, определяли себя то туркменами, то казахами, то русскими. Тут еще и племенная принадлежность была важна, в Красноводске главенствовало племя иомудов. Прикаспийские это были туркмены, часто рыбаки, а из прошлого, когда пустыня тут была орошаемой, часто землепашцы. Вода ушла из этих мест давно, века три назад. Но пустыня была, хоть и затянутая песками, барханами, а все же почти готовой пашней, так обустроена была предками, что сток полива возможен был, наклон земель был земледельческий. Ныне вода вернулась. Недавно. Иомуды становились снова всерьез землепашцами и в Прикаспии. Впрочем, виноградарями они все время были, обихоживали свои оазисы, такие города-поселки как Кара-Кала или Гасан-Кули. Рыбаки, садоводы, конечно, нефтяники, газовщики, мореходы — вот какой работой на Земле обозначали себя иомуды. Вековое безводье возле моря кончалось. Каракумский канал по трубам подогнал свои воды к Красноводску, где еще во всю работал опреснительный комбинат, поставляя горожанам мутновато-желтую, скудновкусную воду. Ее все еще пили, она была все же надежней водицы и совсем в желтизну, которая вытекала из труб от далекого канала, бравшего свое начало на Аму-Дарье. Но все же пришла вода, надвигалась большая вода, меняя все тут, суля громадные перемены в жизни. И вот еще стала Туркмения суверенной. Все сразу нахлынуло на местных жителей. Даже Красноводск перестал именоваться Красноводском, а стал городом Туркменбаши. Шли перемены, наступали, но и Восток себя начал сильней заявлять. А Восток — дело хитрое. Тут умели в старину и поклониться до земли, пасть ниц перед эмиром, и рукав богатого поцеловать, моля о куске хлеба. Тут знали такую лесть, которую можно было возводить даже в обряд, в установление, в традицию. Что ж, пусть этот город будет носить имя своего первого президента, самого первого в веках истории туркмен. Отчего же, можно и так назвать город. Но все равно еще долго город Красноводск будет длить свои традиции приморского озорника, где вырастали сильные мужчины, широкогрудые, надышавшиеся с младенчества вольным воздухом моря и пустыни. Красноводские распознавались во всех каспийских портах, да и в Иране тоже, в Турции тоже. Те распознавались, кто подался в рисковую жизнь. Рисковый человек и вообще угадывался. Не из них ли, из рисковых, и вербуются во всем мире политики и грабители, первопроходцы и террористы. Рисковые мужчины, молодые и сильные, это те, кто спешит ухватить свой кусок от сладкой жизни. И чтобы быстрей, быстрей. Они и затевают дележ, затевают войны, очень похожие на обыкновенный разбой. А все прочие люди — расплачиваются. Выходит, что жадные и быстрые правят миром. Какой уж тут мир? Дерется человечество, наделяя свои драки за кусок пирога, за место под солнцем какими-то там идеями народовластия. Лганье сплошное. Подмена.

Два брата-погодки, Тимур и Чары, мать которых была русской, а отец туркмен, исхитрились от русской матери взять многое, — были в своем воинственном туркменстве смягчены славянской добродушностью, чуть увальнями казались. Они были похожи, как близнецы, но были и очень разными, приметно отличались друг от друга. Тимур был потяжелей в плечах, помедлительней, Чары стройней был, быстрей в движениях. И был смазливей старшего брата. Наверняка женщины предпочитали Чары, если для любви, но выбрали бы Тимура, если для замужества. Оба брата были не женаты, меж тем. Некогда им было обзаводиться семьями, дорожили своей бойкой свободой. Брак у туркмен, минуя сунны корана, а туркмены сунниты, свой строгий обряд хранил. Это был обряд от кочевничества, от установок племени. Не баловской обряд. Наказывали за провинность не муллы, а племенной сход. Наказывало общественное мнение. Не шутка такое мнение. Многое дозволялось этим мнением, но семья сурово оберегалась. Холостым было вольнее.

Коля, конечно же, сразу влюбился в своих троюродных дядей. И в дом этот, странный и загадочный, куда вступил. Дом шаг за шагом ему открывался, очень, просто очень пленяя мальчика. Это был обширный дом, отчасти в два этажа, отчасти даже в три, если считать за этаж башеньку — маяк. А к морю на спуск дом был одноэтажным, но высокостенным, каменностенным и всего лишь с оконцами-прорезями. Крепостью была эта часть дома, обращенная к Каспию. Ступени тут были вырублены в скале, шли узко к приливной полосе. Там, в заливчике, бились на канатах, вскидываясь крутыми бортами морской ялик и морской катер. Это были суда братьев. Ялик с мачтой для паруса, моторный катер с каютой. Коле сразу обещано было, что он выйдет в море либо на ялике, либо на катере.

— Когда спадет волна, — посулил Чары.

— А попривыкнет, и в волну, — сказал Тимур.

Крепостью был дом и с той угловой стороны, которая выходила и на море и в узкий переулок, пробитый в прибрежной скале. Дувал был вровень со стеной дома. Ворота, видные с моря, тоже были почти до крыши. В переулок не выходили окна, сплошняком тянулся дувал, белый от штукатурки, но с проступью вмазанных в глину громадных камней. Ворота были закованы в железные полосы, утыканы расплющенными шляпками древних гвоздей. В давние времена отковывались ворота, на долгий срок встали у самого моря, бившего волной яростно и неустанно.

Но зато за воротами, если переступить порог узкой калитки с зубастыми замками, глазам открывался мир из сказки. Сразу в сказку был вход.

Младший из братьев, Чары, водивший, показывая, Колю по дому, знал, что удивит и даже поразит мальчика, распахнув перед ним калитку с зубастыми замками. Чары и сам когда-то приобщился к этому чуду весны в затаенных двориках хмурого и почти без деревьев Красноводска. И небо тут было чаще всего дырявым от зноя, и седой, вечно штормящий Каспий был почти всегда тревожно неприветлив, и вот мало было в городе, вросшим в скалы, деревьев, за которыми трудно было ухаживать при скупой воде, — все так, не красавцем был этот город, не лучшее это было место на земле. Все так, но, если войдешь в иной из затаенных за дувалами двориков, и если весна, как сейчас, то душа может обомлеть от открывшейся глазам красоты. И душа мальчика обомлела. Он, может быть, в этот миг родился художником. Потом когда-нибудь, когда далеко отодвинется этот дворик, мальчик станет художником, потому что в детстве увидел этот красноводский дворик по весне.

Розы здесь только начинали распускать свои бутоны, встав у стен. Это были не те цветы роскошные и броские, какие продавались в переходах метро. Это были лишь народившиеся в цвете своем божественном существа, с неба павшие на землю, к небу тянувшиеся с земли. Еще не зазеленевшие, но уже чуть все же очертившие себя зеленью, плели над двориком свои причуды виноградные лазы. А на иных лозах, как бы в сплетении старушечьих рук, виднелись прижохлые, но живые виноградные гроздья. Это еще с прошлого года были гроздья. Они источали аромат вина, могли вскружить голову. И струился фонтан, слабую подкидывая струю, но живую, прозрачную. По коричневой земле растекались ручейки, зазеленив пронзительно старую траву. И были во дворике укромности, сплетенные из могучих ветвей пока еще не проснувшихся гранатовых, ореховых деревьев. И вот уже розовым цветом обозначили себя деревца урюка. Двор был вымощен скальными плитами, вросшими в землю. Древний это был дворик. Такой самый мог быть и в Неаполе, неподалеку от Везувия. Или в том же Риме, неподалеку от Собора Святого Петра. Никакой разницы, ничем этот красноводский дворик не уступал великим древностям. И это мог быть сицилийский дворик, где-то в городе Палермо возникший, стараниями многих поколений женщин и мужчин, чьи сыновья пошли опасной дорогой, предпочтя разбойное богатство медленному трудному достатку.

Может быть, Коля не станет художником. Как знать? Но если станет, то потому, что мальчиком увидел этот красноводский дворик по весне.

Не он один тут дивился всему. Дивился, ко всему приглядываясь, и капитан третьего ранга, «альфовец» Икар Пашнев. Он служил когда-то в Красноводске, он бывал в подобных домах-крепостях с райскими за дувалом двориками. Когда-то и его пленяли эти дворики. Еще и потому, что там, не страшась чужого взгляда, ибо верили надежности могучих дувалов, резвились прелестные в своей полунаготе девушки Красноводска. Возле моря особой красоты бывают девушки, как бы из русалок они. Под этим небом неумолимо-знойным, зорчайшим небом, и возле пустыни в тюльпанах, тем более хорошеют девушки. Красноводск рождал рисковых и сильных мужчин. Он рождал прелестных, как цветы весной, девушек. Но ни тем, ни другим не обещал Красноводск счастливой жизни. Сперва — да, а потом — совсем не обязательно. Суровый был город, — в скалах, рядом с яростным морем, под яростным в зной небом. Но одаривал и сказкой.

Икар Пашнев тут даже влюбился не на шутку. Был отвергнут. Его друга по Афгану, Степана Седых, взяли в здешнюю семью. Икара не взяли. Он тут тоже долечивал свою афганскую рану, заполучив сердечную, которая и сейчас, спустя годы, нет-нет да саднила. Вот прибыл сюда внезапно, и заныла рана. Может, все еще живет здесь та девушка, которая сказала ему «нет»!? Отыскать ее, что ли? Ну, отыщет. Пожилая женщина встретит его и не сразу узнает. У нее и времени на него не будет. Дети ее будут теребить, много детей. Какая-то тетка, сестра мужа, выйдет и станет сверлить глазами. Нет, прошло-проехало. И еще ныла в нем сейчас подозрительность, эта скверная почти боль, которая началась в нем, едва он, Икар Пашнев, что ни говори, а мент, вступил вместе с Ангелиной Павловной в дом ее родственников, в этот дом-крепость, не хуже чем в городе Палермо.

А прилетели они посреди ночи. С борта был пробит дежурному по Красноводскому аэропорту звонок, еще когда были в пути, чтобы дежурный оповестил, кого надо, дабы встретили пассажиров, прибывающих на грузовике.

Громадный грузовик, показавшийся Коле взлетевшим ангаром, лишь едва встал, как подкатил к трапу армейский вездеход, прибыли встречающие. Это были два рослых дяди, громкоголосых и сильноруких, сразу подхвативших и мальчика и его маму. Оказалось, что это были даже родные Коле дяди. Вот, оказывается, какие у него тут родственники. Коля мечтал прокатиться как-нибудь на таком громадном вездеходе, попирателе земли, с фарами, далеко пронизывающими мрак. На таком и покатили. Город спал. Огней на улицах было совсем мало. Зато огненно пронизывал своими фарами дорогу вездеход.

И сразу, едва с рук на руки, ступил Коля на землю, в ноздри ему ударил странный, загадочный, совсем новый для него запах.

Это был завлекающий запах. Это был и такой запах, который сердце заторопил, ноздри поширил.

— Чем это пахнет? — спросил Коля.

— Морем, — сказал один из его дядей.

— Пустыней, — сказал другой его дядя.

Ехали сперва молча. Нет, не совсем молча. Ангелина Павловна о чем-то нашептывала тому, кто вел машину, а она села рядом с ним. Другой ее брат сидел позади, обняв Колю. Иногда он все же произносил два-три слова, обращенные к Икару.

— Проезжаем центр.

А никакого центра за стеклами не было видно. Стены, стены, чуть мерцающие редкие фонари.

— А вот и наша лучшая гостиница, — говорил дядя, указывая в темноту. А никакой гостиницы не было. Разве что тусклый фонарь был над какой-то в стекле дверью.

— Идем резко к морю, — говорил дядя Икару, прижимая к себе племянника, даря ему свое расположение и влекущий запах кожаной куртки.

— А в этом здании когда-то было областное управление милиции, — сказал Икар и тоже протянул руку в темь с единственным фонарем. — А теперь, что тут?

— И теперь тут отсыпаются ваши коллеги, — сказал дядя. — Вспомнил вас. Вы у нас подлечивались. Потом служили недолго в береговой милиции. Верно говорю?

— Верно.

— Вспомнил. Степан здоров?

— Здоров.

Море уже дышало где-то поблизости. Волны слышны были, их удары о крутой берег. И еще резче обозначился этот ни на что не похожий запах, залепивший ноздри, поширив грудь.

— Почему оно так пахнет? — спросил Коля. — Чем?

— Волей, — сказал дядя и прижал его к плечу, которое бугрилось силой.

Вскоре машина стала круто спускаться, высвечивая фарами белые стены домов. Странные стены, без единого окна, с врезанными в них узкими дверями.

Машина спускалась, подвывая мотором, часто на тормозах вздергиваясь, фары метались по стенам. И вдруг вольно засветились фары, вырвались в пролет между стен, упали на какую-то гладкую бесконечность, бурлящую белыми гребешками.

— Что это?! — вскрикнул Коля.

— А это наш Каспий, — сказал ему дядя.

В темноте громко зазвучали отворяемые ворота, зашуршал гравий под колесами. Машина встала.

Дядя отнес Колю в дом. Передал с рук на руки какой-то женщине, у которой были мягкие руки, она вся была мягкая. Коля еще на руках у этой женщины заснул.

И вот — утро. И все вокруг незнакомое, изумляющее, во что еще предстоит вглядеться. А пока вместе с Чары, дядей Чары, спуск к морю, где ялик и катер, а потом возвращение к дому и вступление в тайный рай за калиткой, в этот сад из роз и с фонтаном, огороженный со всех сторон высоким дувалом, за который не заглянуть.

Коля был отпущен погулять по саду, когда мама появилась в саду, какая-то хмурая, не выспавшаяся и опять в красном мужском халате, — нашелся и здесь для нее такой халат. Вышла мама, дядя Тимур и дядя Чары подошли к ней, увлекли ее в глубину сада, Появился в калитке и Икар. Он тоже был в халате, но коротком. И через плечо у него было перекинуто полотенце.

— Удалось купнуться! — крикнул он. — Хотя вода не ласковая. Нет! А все же, могу считать, искупался в Каспии в эпоху Ниязова! — Он пошел в угол сада, где сидела на скамеечке прихмурившаяся Ангелина Павловна, но передумал туда идти. Да его и не позвали. Покрутился на пятках и пошел к Коле.

— А ты не хочешь искупаться? — спросил. — Такой случай когда еще случится. Мы, парень, в редкий с тобой случай угодили. Не находишь?

— Мы тут надолго? — спросил Коля. — На катере бы прокатиться.

— Штормит Каспий. Нет, не думаю, что надолго. Полагаю, что события замелькают.

— Икар, ты нам нужен! — позвала Ангелина Павловна.

— Поиграй, Коля, сам один, — сказал Икар. — Подыши морем, подыши волей. А я пойду на совещание к ним, в муть погружусь. — И он пошел к скамейке, на которой сидела Ангелина Павловна, мрачная и понурая. Ее троюродные братья стояли перед ней, вопросительно наклонились к ней. И они в хмурости пребывали.

Сад был невелик, и доносились до Коли из угла, где разговаривали взрослые, иные из вдруг громко произнесенных слов. Самым громким словом и чаще всего произносимым было слово — «КТО»?

Из переговорной на центральном телеграфе, где в зале с кабинами гомонили люди на самых разных языках, добираясь в дали вселенной, Степан Седых позвонил в Красноводск, в дом родственников Ангелины своей, в их крепость проник из Москвы.

Пока звонил, возле его кабины, несколько поодаль, встал на охрану Георгий Байда. Он смотрел, вобрав в сектор внимания кабину, но еще и Дмитрия Краснова, который стоял на выходе из переговорного зала, вбирая в сектор внимания громадные входные двери телеграфа, что-то и за дверями, на ступенях за ними, но и своего друга Георгия не упускал из виду. Ясно было, три костыля вступили на тропу войны. И делали все по науке. Это были ассы своего дела, хотя и израненные и уже не шибко молодые. Почти что списанные на пенсию, но еще востребовали их иногда. Сейчас они сами себя востребовали, занялись делом, которое можно бы было назвать — личным. Да, личное дело полковника Степана Седых, который вынужден был срочно упрятывать жену и сына, чтобы не похитили и не стали бы потом вымогать какие-то там секретные папки взамен заложников. Ну и времена! Рассказать кому-нибудь лет с пять назад, всего-то лет на пять отступя, никто не поверил бы в этот сюжет. Выдумываешь! Подняли бы рассказчика на смех. Потому и встали на охрану два майора из спецслужб, покуда их друг, полковник тех же служб, звонил жене, — туда, куда упрятал ее. Позвонить из дома он не мог, прослушки боялся. Да и отсюда, из телеграфного многолюдья, звонил с опаской, с оглядкой. И никакой воли своему разговору дать не смел.

К телефону сразу подошла Ангелина, угадав по напрягу звонка, что звонит ее Степан.

— Да, Степан? — спросила. — Мы никак не могли до тебя дозвониться. Ты из дома звонишь?

— Как добралась? — спросил он.

— Хорошо. Вот сидим, гадаем, кто прознал? Коллегу своего бывшего повидал?

— Разговаривали.

— Что он?

— Говорит, обычный бизнес. Говорит, что я устарел.

— Может и устарел. Минут двадцать назад он позвонил сюда. Жаловался на тебя. За кого, мол, ты его принял.

— За пройдоху, Аля. Из тех, у кого все на продажу.

— А ты для кого это все собрался сохранить? Эх, Степа! Не мы, так другие. Всеобщие, так думаю, начались всероссийские торги.

— У нас сын, Аля.

— Вот и подумай о нем. В милиционеры отдашь, когда подрастет? Он еще о флоте мечтает. В матросы отдадим?

— Но не в спекулянты же.

— Брось, Степан! — У Ангелины Павловны такая была усталость в голосе, что даль и помехи не сумели эту усталость заглушить. — Кончились ваши идеи. Проморгали вы. Еще не понял?

Трубку у сестры отобрал Тимур. Не поздоровался даже, не назвал по имени, а сразу начал распоряжаться:

— Вот что, раз такое дело, мы решили отдать материалы, ну, этому, твоему коллеге. Мы приняли условия его контракта, а у нас и выхода нет. Утекла информация, надо спешить. Тебя вот подставили.

— Отдать — и все? Гора с плеч! Но только моих попридержите, пока у нас тут все не остынет.

— Отдашь сегодня, скажем, в девять часов вечера по московскому времени. Созвонись, назначай место встречи, с оглядкой, не мне тебя учить. И отдавай.

— А он вас не обманет?

— К девяти вечера, по-московски, будет полная ясность. Ты ему, а кто-то там — нам. Контракт уже летит. Через пару часов будет здесь.

— Ясно. Понял. А все же, поосторожнее вы там, господа бизнесмены. Какой-то у вас с душком бизнес. Чую! Нюх у меня профессиональный.

— А! Мы за себя сумеем постоять!

— Полагаю, надеюсь. Но зря не кидайтесь, но учтите, что у вас мои сын и жена. Я доверился вам. В вашу игру влез ради них. Учтите!

— А ты учти, что мы на те самые материалы, которые у тебя, всю жизнь ухлопали. Восемнадцать лет, если посчитать. Или даже все двадцать. Жениться позабыли.

— Вот что, сократите круг приятелей. Уж больно вы широкие. Прознайте все же, кто там у вас протек. Охота началась в Москве, но может перекинуться и в ваши края. Под парусом ходите?

— Иногда. Почему спрашиваешь?

— Сокращайте свои ходы-выходы. Запритесь.

— В девять вечера, по-московски, мы закончим наши дела.

— Не уверен. От меня, скажем, отвалят. А от вас? Стилек у тех, кто налетел на меня, уж больно бойкий. Прикаспийский какой-то. Точнее, если точнее, очень хитроумный стилек.

— Опыт у тебя есть, согласен. Сегодня, ближе к восьми вечера, будь дома, мы позвоним тебе. Учти, Ангелина твоя в обиде не останется.

— Уже учел, что парень школу пропускает.

— Эх, Степан, Степан, ты хоть бывалый, а широты в тебе нет, фантазии нет. В Англию пошлем племянника учиться. Квартиру ему там купим. Эх, Степан, Степан. Ладно! Будь! До вечера!

— Береги моих! — крикнул в трубку Степан. Он повесил трубку, вышел из кабины, утирая платком пот с лица. Прихрамывая, а он сейчас был с палкой, пошел к окошечку расплачиваться.

— С вас тридцать пять тысяч, — сказала женщина в окошке кассы.

— Целая «Волга» да еще с гаражом, — сказал Степан, отсчитывая деньги.

— Верно, и я никак не могу привыкнуть, — улыбнулась женщина. — За булку хлеба платим, как за путевку в Сочи.

— С проездом в оба конца в международном. — Степан, как приятельнице давней, хотел было улыбнуться кассирше, но улыбка ему не удалась, затвердели губы.

— Трудный разговор был? — участливо спросила женщина.

— Трудный, опасный. — Он доверился чужой женщине, что и часто случается в наших мимоходных разговорах. — Смертельно опасный. — Он пошел от окошка кассы, сильно прихрамывая, подсобляя себе палкой, костылем этим.

А женщина с застывшим лицом проводила его, поверила, что не шутит.

В дверях сперва поравнялся с Георгием Байдой, который пошел следом. На выходе поравнялся с Дмитрием Красновым, который тоже пристроился во след. На ступенях телеграфа Степан Седых остановился, подманил к себе своих стражей, а когда подошли, обнял их за плечи, придвинул к себе, шепнул:

— Дело упрощается. Хотя…

— И куда мы сейчас? — спросил Георгий. — А я уж настроился на бой кровавый. Адреналинчик в крови почувствовал.

— У меня тоже мурашки появились, — сказал Дмитрий Краснов. — Верная примета. Что-то да будет, Степан.

— Поглядим. Надо мне сейчас опять с этим Багиным повидаться, чтобы уговориться о встрече.

— Повидаться, чтобы уговориться о свидании? — спросил Георгий. — Это уже интересно.

— Не по телефону же назначать место встречи?

— Вот я и говорю. Самим Высоцким запахло.

— Кино да и только, — сказал Дмитрий.

— А такая у нас сейчас жизнь пошла, как в кино, — сказал Георгий. — Я, кстати, шпалер прихватил. А ты?

— Висит на ремешке. Да, живем в сплошном детективе. Дожили.

Тверская апрельским пронизывалась ветерком, когда не понять, весна ли пришла, зима ли вернулась. Зябко было на Тверской. И какой-то из заморского фильма была улица. Из тех самых боевиков, где гонят во всю могучие машины, сминая зазевавшихся прохожих, врезаясь бамперами в витрины ювелирных магазинов, чтобы настигнуть, схватить, вырубить ударом ноги или выстрелом в лоб. И очень пригожей была улица, пестро-нарядной, действительно богатенькой. Здесь и народ передвигался во всем в нарядном. Здесь женщины были в цене, они тут могли и запродать себя. Легко и просто могли пойти на сговор, затеять, так сказать, аукцион, торги собой.

— Никак не умею распонять, кто тут проститутка, а кто порядочная, — сказал Георгий, оглядываясь, ширя ноздри. — Бабец великолепный, нарядный. Но, кто есть кто из них, — никак не угадаю. И какая почем?

— Ты подойди и спроси, — сказал Дмитрий. — Вон к той хотя бы, что греет задок на парапете. Шубка на ней греческая, для весны, сапожки выше колен и дорогие, увешана, как на витрине ювелирного магазина. Спроси, за сколько, мол, милая, баксов можно вами попользоваться?

— А если по морде ответит?

— Ну, попросишь прошения. А мы со Степаном возрадуемся, что не проститутка эта красавица русская, что она тут кого-то ждет, жениха, может быть.

— А если цену назовет? А у меня таких денег как раз и нет. Откуда?

— Опять же извинись и отойди в печали.

— Что денег нет?

— Что продажную встретил.

— Да тут все на продажу, — сказал Георгий, заскучав в огляде. — И эти вот, что на плакатах предвыборных, они тоже в какой-то там цене. В своей цене. Говорят, на каждого кандидата в президенты налогоплательщики, мы, то есть, отваливаем аж четырнадцать миллиардов рублей.

— Стало быть, такая у них продажная цена.

— Не продажная, а закладная, — сказал Степан. — Кто станет президентом, тот свою цену народу назовет. Тут уж пойдет счет на миллиарды долларов.

Георгий вдруг остановился, мешая прохожим, руки развел недоуменно, спросил недоумевая:

— Зачем это нам, ребята? — Сам же и ответил: — Дурят нас, облапошили! — Он двинулся дальше, зло поглядывая по сторонам, но не позабывая про свою улыбку. Злобноглазый был сейчас и улыбающийся. От него шарахались, такое у него было предвзрывное лицо.

— Так куда мы сейчас, Степан? Опять к этому подонку Багину?

— К нему, к нему.

В переулке, неподалеку от стекляшки «Макдональдса», была припаркована машина Степана Седых. И была уже затеснена двумя другими. Здесь тесно было от запаркованных машин. Совсем так же тесно, как там, в западных столицах, которые ныне по-свойски обосновались во всех телеэкранах России. Но одно дело смотреть, как теснятся машины по телевизору, а другое дело оказаться затертым со своей машиной в московском переулке. Впрочем, три костыля не растерялись. Дружно приналегли и мигом сдвинули сперва одну машину, потом другую. Силенки были у этих, не очень уж молодых, мужчин. И не малые силенки, если так легко сдвинули с тормозов мешающие им автомобили. Еще миг, и укатили бы. Но подбежал какой-то плечистый и шибко нарядный парень, крича:

— Да вы что делаете, козлы!? — И с ходу ногой пнул Георгия. Умело, обученно, с поворотцем. И тотчас же оказался на земле. Носом пропахал асфальт, поскольку столкнулся с еще большим умельцем кидать и бить.

Налетели еще двое накачанных и нарядных. На глазок не распоняли, с кем имеют дело. Кинулись бить, но и они зарылись носами в асфальт. Эти трое в подержанных одежонках, скрывающих их бойцовскую суть, профессионально умели за себя постоять. Очень четко умели. Мигом кинули напавших. И вот уже и отъехала «вольва», унося троих ватников. Один даже с костылем был. А трое сильных и нарядных, еще только поднимались, постанывая.

Снова подрулил Степан Седых к грязному стакану телефонной будки, за пыльным стеклом которой блескуче лез в небо офис его жены, где работал некий Багин, когда-то тоже из афганской братии, а теперь вот…

Степан набрал номер, сказал секретарше:

— Опять звонит материковая отмель. Багин ждет моего звонка.

— Опять звонит какая-то отмель! — откликнулся в трубке голос секретарши, оповещающей своего шефа. И тотчас взорвался в трубке голос Багина:

— Наконец-то! Где вас черт носит?! Где вы!?

— Там же, на том же месте. Выходите, есть разговор.

— Ах вот как, появился разговор? Иду!

Степан Седых вышел из будки, где снова взмок от духоты и зловония.

Всего ничего времени прошло, а он уже в сговоре оказался с этим Багиным, с дельцом этим из новых русских. Какой он русский, какой он новый? Купчик и из самых-самых стародавних. Из тех, кто обвешивали, обманывали с незапамятных еще времен. Восстанавливают Храм Христа Спасителя? Благое дело. Но восстанавливаются, прорастают заново и такие вот дельцы, как этот Багин, недавний, кстати, оберегатель устоев и законов советского общества. И в немалом чине. А такие сберегатели — перебежчики, а они тоже не новость на Руси. Не новые это русские, старые это русские. Навесили на шеи крестики, хотя креста на них нет.

Степан, прихрамывая, вернулся к машине, где друзья в радостном возбуждении пребывали, довольные собой. Что ни говори, а кинули троих накачанных, сумели. И обошлись с ними в наилучшем стиле. Самоутвердились, зарядились на бой. Они прознали, что бой будет. Они умели прознать про это, про предсражение. Тем и отличались от кабинетных вояк. Локаторный у них был взгляд. Собровцы — это не только навык к быстрым действиям, к быстрому реагированию, а это еще и особая группа крови, своя там пузырчатость, что ли.

— Вызвал? — спросил Георгий.

— Вон, идет, бежит даже, — сказал Дмитрий. — А был советским полковником.

— Никогда он не был советским полковником, — сказал Степан, поворачиваясь, глядя, как действительно пробежечкой двигался к ним Багин, ускоряя бег. — Всегда он был шкурой. Потому мы и сдались без боя, что впустили в свои ряды таких вот шкурцов. Теперь они себя демократами нарекли. Проиграют выборы, еще как-то нарекут. Националистами, скажем, или социал-демократами. Лишь бы шли денежки.

— Надо думать, большие денежки, — сказал Георгий. — Нам-то хоть что-то отколется, Степан? Я с тобой не из выгоды, ты знаешь, но уж больно скучно стало без денег.

— Ангелина моя что-то там пригребла. Скажу, велю, чтобы поделилась.

— А себе? — спросил Георгий, разулыбавшись.

— Устарелый я, Жора.

— И я, вроде, такой же, — сказал Дмитрий Краснов. — Поздно шкуру менять, не ящерица.

— Ящерицы хвост отбрасывают, — сказал Георгий. — Это змеи из своей кожи выползают.

— Ну и выползай, змея улыбчивая, — сказал Дмитрий. — Да ты не сумеешь, присохла кожа-то.

— Присохла, кажись. Вот только не пойму, кто же мы, братцы? Может, обыкновенные русские дураки, а?

— Ты-то, Жора, наверняка Иванушка-дурачок, — сказал Степан. — Хватит болтать, Багин на подбеге.

И вот он — Багин. Азартно взволнованный. Забыл даже поздороваться, да и здоровались уже сегодня. Но хоть для порядка кивнул бы. Нет, в азарте, делом схвачен. Сразу отвел Степана Седых в сторонку, спросил шепотом:

— О чем разговор? Указание получили?

— Вроде бы.

— Где эти чертовы папки? Не с вами? — Багин оглянулся, на машину навел пытливые глаза.

— Не прихватил. Вот уговоримся о встрече, вот там.

— Все в тайны играете? Да поймите же наконец, это бизнес, бизнес! Контракт уже летит к тем, кто велел вам отдать мне папки. — Багин глянул на часы. — Контракт уже пошел на посадку.

— Вот, вот. — Степан Седых глядел на Багина, старался в глаза ему глазами проникнуть, но никак не мог. Дергалось в азарте лицо Багина. — А что за контракт-то? — спросил Степан.

— А это, дружок, уже вас не касается. Впрочем, скажу, если любопытство заело. Тем, кто разведал шельфы в местах, где их никто раньше и предположить не мог, за такую работу штучную полагается гонорар. И крупный. Верно? Согласны?

— Согласен. А какой гонорар?

— Вот про это и контракт. Там определен процент участия. Если все данные подтвердятся, то и пойдут денежки, заструится процент, все набирая, фонтанируя. С добычи пойдет процент. За тонны. За кубометры. Вот и все.

— А какой изначально процент, если не секрет? — спросил Степан Седых, зная, что ответа не получит.

— Не ведаю, из-за процентов и торг, — улыбнулся ему Багин. — Бизнес, он тайну процента уважает.

— А вообще, предположительно, на что вы там рассчитываете? — спросил Степан Седых, зная, что ответа не получит.

— Нефть, газ… — Багин прижмурился. — Это все равно, как вызнавать, сколь велика золотоносная жила. Поглядим, пороем. Тут многие компоненты вступят в дело. Куда пойдет труба, по чьей земле, с кем делиться за эту трубу. Тут и политики начали совком руки протягивать. Мы с вами, полковник, во всем этом бизнесе не шибко крупные птицы. Разве Ангелина Павловна не ввела в курс дела?

— Не ввела. Папки передам, и конец. В девять вечера сегодня. Где сбежимся?

— Не где-то там в подворотне, как думаю. На людях лучше бы. Прилюдность обеспечивает дополнительную безопасность. А, полковник?

— Так точно, полковник. Скажем, в девять часов вечера в нашем афганском офисе. Подходит?

— Туда к вам нужен пропуск.

— Закажу. Кстати, налетчики ко мне в кабинет проникли без пропуска.

— Романтики какие-то по налетной части.

— Да, нагляделись боевичков заморских. Но все же дерзкий народ. Не вычислили, кто это?

— Для начала понял, что дилетанты. Это уже зацепка.

— А у вас эти дилетанты не уворуют папочки? Подумайте об охране, полковник.

— Непременно, полковник. Все? О делах переговорили? — Багин подхватил Степана под руку, повлек к машине, где увяли Георгий и Дмитрий. — Нехорошо, забыли о друзьях-товарищах. — Багин повеселел, успокоился, осанистым стал. — Обмыть надо! Полагается! Ставлю! Как, майоры, принимаете приглашение? Тут рядом есть ресторанчик совсем новенький. Заглянем?

— Время к обеду, — сказал Георгий. — Обмыть, так обмыть. А — что?

— Он не скажет, — сказал Дмитрий. — Так думаю, в темную идет игра. Верно, Степан?

— Почему же, кое-что и скажу, — посулил Багин. — Сядем, сведем рюмочки, ну, я и проболтаюсь. Шутка ли, такие опытные собеседники. Раскрутите вы меня, предвижу. Пошли.

Через дорогу, если срезать путь, то и совсем рядом, был этот новенький ресторан, поблескивающий зазывным своим именем: «К нам!» Вот так вот, простенько и красиво, просим, мол, загляните запросто «К нам». Все три окна выглядывали на улицу у этого ресторанчика, с десяток всего столиков разместилось за прозрачными и свежими занавесками. В неглубокой глубине посверкивал новенький бар.

Вошли. Багин, приглашая, пропустил всех вперед, вошел последним и сразу стал давать указания, встретившему их в дверях молодому человеку в белоснежной куртке и при бабочке. Этот парень был знаком с Багиным.

— Давненько, давненько не заглядывали, Николай Николаевич, — сказал парень, кланяясь радушно. — Ваш столик как раз свободен.

— Тут у вас все столики свободны, — сказал Багин. — Еще не раскрутились? Ничего, я вам клиентов нагоню. Дела в гору. Что у вас сегодня прямо с рынка? Из холодильника на стол не подавать. Только с рынка! Запад нам сбывает из залежалостей мороженных: у вас потом эти залежалости припухают во льду. Нет, только с рынка, только российскую неприхотливость!

— Согласен, согласен! — Парень кинулся в дверь за стойкой. — Разделяю ваши убеждения, Николай Николаевич!

Багин подвел гостей к столику, который любой бы выбрал, кто привык перед глазами иметь обзор. Эти трое, да и Багин, давно были схвачены такой привычкой. Столик в углу у стены, а из угла видна дверь, видны окна, можно проконтролировать и дверь за стойкой. Вот такое место тут. Зачем весь этот контроль в тихом ресторанчике? А так, на всякий случай, в силу привычки, которая увы, у собровцев, «альфовцев», омоновцев в крови. И рады бы были разжать себя, но пружина настороженности ввинтилась в них, в тела их будто бы была вправлена. Мешала телам, но они уже обвыкли, смирились.

Официант подбежал к столику, радуясь своей выучке плавно ступать. Он еще пребывал в удовольствии от своей профессии, которая хорошо кормила, которая была нынче почетной. Раньше бы, недавно бы, такой ладный парень попер бы служить во флот, стал бы завоевывать офицерские звездочки. А теперь в роли старшего официанта был горд и доволен.

Пока рассаживались, забавно не желая сесть спиной к входной двери, полумесяцем усевшись, официант уставлял столик явно рыночной снедью. Капусточка, огурчики, грибочки, розовый срез сала, навалом зелени с Кавказа, которая в отличие от людей, не враждовала, была сейчас на столе как бы пальмовой ветвью. Встала посреди стола и припотевшая со льда бутылка «столичной», встал посреди стола и графин припотевший с квасом. Что-то еще и еще, что радовало глаза.

— Понимаешь! — похвалил Георгий, добро одаривая официанта улыбкой. — Русский человек! Совет тебе дарю. Служи, но не прислуживай.

— Драгоценнейший совет, — усмехнулся Багин. — Подарок, а не совет. Но практически он не имеет смысла. Это как у незабвенного Чубайса, который дарил, но не давал. Если уж начал служить в ресторане, то должно уметь и прислуживать. Закон жизни! Да не только про ресторанную работу речь. Все мы, служа, прислуживаем. Только богатство, причем, большое богатство дает свободу быть самим собой. Да и то… Ладно, поехали! — Он торопливо налил всем, но не в рюмки, а в фужеры, перехватив бутылку у официанта, отстранив его, отпуская. Он встал, замыслив тост, замер на миг, вкушая пришедшие к нему слова, промолвил торжественно: — Все мы вместе! Верно говорю?

— Наш девиз, бывших афганцев, — сказал Дмитрий. — А мы разве вместе, Багин?

— Впусти, впусти хоть на минуточку. — Багин был миролюбив, не дозволял себе обижаться. — Да, разбежались, но в душе-то, в душе… — Он руки протянул, каждого добро коснувшись, как бы обнял всех троих, севших с ним за один стал, что ни говори, а примирительный стол, заставленный явствами. — Поехали! — Багин первый и фужер опрокинул, позабыв чокнуться. Да и не надо было сводить фужеры, звон из них извлекая, — не принято это стеклокасание, скажем, на Западе, а там умеют вести застолья.

Выпили, пожевали. Багин садиться не собирался. Его на речь потянуло. Он слова в себе искал, слушая, как в нем, бодря его, расплывалась водочка. Искал слова. Такие какие-то, чтобы помогли обрести былую дружбу с этими хмурыми и недоверчивыми. Да, не ваше время, не тянете, так не смотреть же на все вокруг буками. Эти мысли он, конечно, утаил, иное что-то надо было сказать бывшим сотоварищам, не обидеть чтобы. О себе решил заговорить. Себя решил им открыть, дабы не подумали, что так уж он счастлив, дорвавшись до больших денег. Есть и у него заботы, эти вот проблемы, — прицепилось ныне, вошло в жизнь это словечко, без которого западный народ никак не умеет обойтись. Проблемы, проблемы у них там на каждом шагу. А у нас?

— Есть, разумеется, и у меня проблемы, — сказал Багин, приспосабливаясь к своим застольникам. — Мне не легко, парни, ох, не легко.

— Понимаем, — сказал Георгий. — Это мы сразу поняли.

А вот и не поняли ни черта! Он их пожалеть собрался, себя к ним придвинуть, а они уже и возгордились, уже, вроде бы, и его самого жалеют.

— Буду с вами откровенен, — сказал Багин, решив замкнуться, не пускать в душу. Он сел, налил всем, снова поднял руку с фужером для нового провозглашения, отвердевшим голосом заговорил: — А если не врать, не темнить, так свобода, — она в деньгах только. В них, в них только. Много денег — много свободы. Идеи? Да пошли вы с вашими идеями! Вот я, к примеру, могу легко и просто закатиться куда-нибудь на недельку, на две. Хотя бы в разлюбезную мне Финляндию. Международный вагон, номер-люкс в престижнейшем отеле Хельсинки, хотя бы в том же «Президенте», двухкомнатный, пятиоконный, с морским простором за стеклами, с парусниками там, как на картине мариниста. А потом, созвав приятелей из посольства и торгпредства, совершить обход с ними лучших ресторанов города. В одном раки замечательные. В другом изумительная форель, угорь копченый, седло барашка. Но это все мелочь. Надумал я, ребятки, купить домик в озерном краю, в финском городке Куопио. Домик в пяти шагах от озера, — там этих озер навалом, — лодочка с мотором у самого дома, не просто лодочка, а катерок с каютой на четыре человека, с холодильником, с телевизором. Вот так… утром встал, пробежался, и в путь. К островку заветному поблизости, где у меня будет весельная лодочка на берегу. Кстати, никто ее не уведет, лежит, ждет хозяина. Спущу лодочку на воду, — с катера сеть не забросить. Поставлю сеть не хитрую, но умную, вернусь на остров. Можно будет и виски пососать, а прежде всего тишину попить. — Багин отмахнулся от притворства, глаза у него победно блестели. — Что, парни, потянуло и вас на тот островок? Но вам туда путь заказан, у вас таких денег нет и не будет. Если конечно…

— Устали, полковник? — спросил Георгий, зорко и сочувственно поглядев на Багина. Через стол перегнулся, чтобы в упор глянуть в глаза. Багин быстро отвел глаза, признался:

— Есть немножко. — Но сразу и одернул себя, осудив за слабость вдруг. — Или могу любую женщину осчастливить! — похвастал. — Даже ничего не требуя в оплату. Могу вот купить любой шубу или цепочку золотую. Могу, словом, могу!

— И что дальше, полковник? — спросил Георгий.

— Глядишь, вдруг полюбит, — усмехнулся Багин и отпил из фужера. — В знак благодарности.

— В знак? — Георгий повторил это слово, пожевал будто. — А вам не одиноко, полковник, среди тех, кто по ценнику живет?

Багин вздернулся, хотел было резко ответить этому полуоборванцу, но сдержался, все еще пытаясь сохранить застольное миролюбие. И даже признался уступчиво:

— Есть немножко.

— Отстань ты, Георгий, от человека, — сказал Дмитрий. — Каждому свое.

— Именно! — подхватил Багин. — Основополагающая мысль. И нечего нам спор затевать. Именно так — каждому свое. Исхитрился — и успех. И при деньгах. А все прочее, — оно от невезухи, друзья. Как в бою, когда один уцелел, а другому — пуля. Припоминаете? Вместе ведь напереживались. Один Кандагар чего стоит.

— Помним, — сказал Степан. — Было дело.

— Отвоевались, отмучились, надо все же и кусочек уютной жизни отхватить, — сказал Багин, добрея, разжимаясь. — Пусть политики разбираются, что к чему. Политика — это фарт. И еще какой! Но не без риска, не без риска. А мы… Нужно суметь, конечно, дерзнуть. А мы…

Тут с грохотом распахнулась входная дверь и на пороге — кино какое-то, нелепость, неправда! — возникли два рослых парня в мешках с прорезями на лицах, с черными, хищными стволами автоматов в руках. Зачем?! Почему?! Не людское же дело!

Миг еще и началась пальба. В них, в них пальба, по их столику!

Но миг промедления все же был, покуда ворвавшиеся нацеливали цель. Всего на миг задержались. Но его, этого мига, хватило для тех, кого обучила война, и еще не отпустила война.

И они, эти три солдата, пусть ныне и «три костыля», сумели уйти из-под огня, рванувшись, упав, отшвырнув свои тела. Сумели и ответный огонь открыть из оказавшихся у них в руках, вскользнувших в их ладони, пистолетов.

Нападавшие не могли знать, с кем им пришлось дело иметь. Они дали купить себя для простой задачи: выследить, ворваться, открыть огонь на поражение, имея целью двоих, не боевых лет, мужчин. И — все! И — в машину, что ждала их у ресторана. И — с ревом мотора исчезнуть на яростной скорости. Как в боевике каком-то там, но вот и как в жизни. Уже приходилось им, этим в мешках с прорезями, и убивать, и исчезать. А потом, отсиживаясь в потайных квартирах, попивая, станут они читать газеты, где будут расписывать их подвиги, где следователи станут сулить, что их поймают. Как бы не так! И не поймают! Не было еще случая!

Но вот случился случай. Не на тех напоролись. Да, главная мишень мешком свалилась на пол, но вторая мишень ускользнула, хотя был этот человек, которого тоже велено было убрать, с палочкой, был хром, должен был быть неловок в движениях. Нет, метнулся, откатился, выхватил пистолет, ответил. И еще двое открыли стрельбу. И один из нападавших упал. Достала его пуля. Другой кинулся убегать. Сумел. Вскочил в машину, заревел мотор, исчезла машина.

Тишина воцарилась. Ненадолго. Звук невероятный прорезал себя. Это был стон умирающего, хрип умирающего. Умирал Багин. Вот так, вот такая ныне у нас Москва. Такая демократия по части беспредела и страха.

Закрутилась следственная карусель. Прокуратура — тут. Комитетчики тут. Следователи министерства внутренних дел — тут. Всем есть дело, у всех нашлись вопросы, зоркий и суровый у всех мигом объявился догляд.

Слетелись, сомчались мгновенно. Есть он, этот нюх на громкое дело у расследователей. Сразу секут, азартно берутся, но потом как-то так получается, что все уходит в песок. И кому тут верить? Кто из выспрашивающих есть кто? Возможно, этому господину, хоть он и из Комитета, про нефть, про газ, про шельф и не следует рассказывать. Но, возможно, он честный человек, блюдет интересы государства. Как распознать? Сразу никак. Сперва надо и самому как-то определиться в случившемся. Нефть, газ, шельф этот, из-за чего стрельба пошла, — все это в данном случае уже не принадлежит России. А — кому? Туркменистану? А там знают, что-либо про эти самые шельфы, кем-то разведанные? А там знают, кто да кто нацелился на их богатства? Знают ли, кто возжелал купить потаенные карты, какая из заморских или российских компаний полезла в игру? Навалом таких компаний нынче, расползлись по земле России, Азербайджана, Туркменистана, Казахстана, будто набрели на громадный новый Клондайк. И часто по законам Клондайка и начинают действовать. Это закон беззакония, это закон корысти и вот даже и стрельбы на поражение.

Багин лежал, подтянув колени к животу. Его не трогали, он лишь оглядываем был пристально. Еще тронут, еще растормошат, извлекая пули, дабы понять, из каких стволов убили. Но, пули мало что скажут. Будут опросы, станут искать что-то в документах на службе. Что-то да прознают. Для того, чтобы найти истину, или для того, чтобы ее скрыть? Темно, темно. Уж очень властные силы вступают в игру, когда начинает пахнуть нефтью и газом, когда открываются новые месторождения, эти самые шельфы. Тут начинают возникать могущественные компании. «Тенгиз-шеврон», к примеру, или «Бритиш петролеум», или «Лукойл», «Газпром». Миллиардовладельцы! Можно ли их в чем-то заподозрить? Неловко как-то. Страшновато как-то. Да и бессмысленно. Отобьются, если что.

Багин лежал, подтянув колени к животу. Был большим, рослым, становился ужатым, становился маленьким. Нестерпимо было жаль его Степану Седых. Но жалость к этому человеку, еще недавно такому живо-оживленному, схваченному ветром удачи, эта жалость потеснена была у Степана иным и почти в звон обращенным чувством. Звенела в нем опасность, звенел в нем страх за сына и жену, звенела в нем ясность, что теперь стрельба вот-вот перекинется туда, к дому братьев Ангелины. Не уймутся, начавшие стрелять. Ставка уж очень велика, клондайковцы принялись за дело. Туда, к своим, надо было кидаться, спасать их, себя подставляя. Не медля ни минуты. Какие еще допросы, вопросы, которые все едино уйдут в песок? Туда, к Каспию надо было лететь, там сейчас все себя определять начнет. Одни свои папки, один их комплект братья Ангелины послали в Москву, другой, наверняка был и другой, хранили при себе. Туда, к другому комплекту и кинулись сейчас те, кому для начала надо было ликвидировать в Москве конкурентов. Все ясно, все яростно ясно. И яростным было и сознание, что надо ему, Степану Седых, кидаться туда, — на помощь, на защиту. Двое друзей были рядом, они были с ним. Они мало что знали, лишь догадывались о чем-то, зато их друг знал. Им этого пока было достаточно. Они знали главное: другу надо помочь. Он шепнул им:

— Рву в Красноводск!

— И мы с тобой, — сказал Дмитрий Краснов.

— А как же! — улыбнулся своей хищной улыбкой Георгий Байда, и зачем-то вбил ладонь в ладонь, растер там кого-то в ладонях.

Отговорились, отбились на часок от следователей, мол, надо все же очухаться. Следователи не очень и удерживали. Они, следователи, почти уже владели ситуацией, почти уже все распоняли. Возгордились, давая туманные разъяснения налетающей стае корреспондентов.

— Отпускаю вас до завтра, — сказал важный чин в дореволюционной визитке с какими-то золотыми листиками на воротнике.

И отпустил. До завтра. Даже лучше, если их не будет первое время. Солдаты, пусть офицеры. Но уже в прошлом, из былого герои. Да, сумели, стрельнули в ответ удачно. Впрочем, могли бы и не так ловко попасть. А то теперь раненный едва жив, оклемается ли. И вообще, наступает миг иных истолкователей, не солдатское это дело. Легко отпустили троих этих костылей до завтра, чтобы отдышались за пивком.

Умчались на «вольве» три костыля, вмиг след простыл.

Перед вылетом, заскочив в свой офис, шепнув Татьяне, чтобы берегла папки, и чтобы молчала, молчала, молчала, Степан Седых позвонил в Красноводск. Из кабинета генерала позвонил. Телефон в доме братьев Ангелины не отвечал. Тупо обрывался набираемый номер, как если бы был обрублен кабель.

Татьяна с порога кабинета наблюдала, как Степан терзал телефон. В коридоре, когда Степан вышел, она шепнула ему:

— Ангелине звонишь? Дура она у тебя, вот что я скажу. Впутала тебя по жадности.

— Как зеницу ока! — шепнул ей Степан. — Верю тебе.

— Мне-то верь, мне можно. Береги себя, Степа. Прошу…

Убийство полковника Багина мигом всколыхнуло Москву. Почти так же, как некая театральная премьера в недавние еще, застойные эти времена. Вот на «Таганке» поставлен «Гамлет». Сам Высоцкий играет Гамлета, начав с выхода на сцену с гитарой в руках. Какая находка! Какое приближение ко времени! Вся Москва повалила на «Гамлета» с гитарой. Или вдруг прознавалось, что в доме кино будет показ фильма, который наперед запрещен. Только разок всего и покажут. Для избранных. И избранные кидались к дому кино, прорывались через двери, пугая дежурных своими громкими именами. Как упустить такой фильм, который уже и запрещен! Где запрещен? А на дачах, у самых верхних, где и снимают первую пробу, смотря фильмы в узком кругу. И тогда, если чья-то жена или дочка молвит что-то против фильма, то глава семьи, в миру секретарь ЦК, этот фильм, сняв трубку «вертушки», и похоронит. Мол, не то, братцы, сняли, не так. Не умеете вы, киношники, разглядеть нашу жизнь, ее величие. Очернительством занялись. И фильма как не было. Но все же кто-то успевал его посмотреть, мог похвастаться, что ему-то такая возможность по силам, по росту. Ах, какое это было невинное время, — все эти запреты фильмов и спектаклей! Главным-то было, что после просмотра, пусть даже и ночь, можно было спокойно идти через Москву к себе домой, отпустив машину. Можно было спокойно, не страшась ничуть, входить в свой подъезд, вступать в раздвинувший двери лифт. Ах, какое это было великолепное мирное время! Да, застой, да, загнило все, но…

А вот ныне, когда былое посрамлено, что же в итоге мы имеем? А вот сотрясающие Москву и всю страну убийства. Они, эти убийства, — Меня, Листьева и т. д. и т. д. — это они нынче стали в стране премьерами, которые будоражат общество. Тут не до спектаклей и фильмов. Тут, того гляди, жизни можешь лишиться, хоть бы и были у тебя охранники. У одного авторитетного грузина была целая толпа охранников, он шел из сауны в их тесном кольце, а его беднягу, снайпер сразил. От снайпера никого никакие тела охранников не спасут. Такая жизнь… В решетках у всех дома, обрешеченной вышла свобода.

Всколыхнула Москву эта новая премьера убийства, эта новая жертва новизны жизни. Багин был заметным в Москве человеком. Еще недавно крупный пост занимал в КГБ. Выставили, не сумел приладиться. Что ж, он пошел в бизнес. И там себя проявил, стал набирать в авторитете. Что ни говори, а умели обучивать людей в этом здании обширном, и в здании напротив, и в зданиях в близком переулке, общее имевших наименование: Лубянка. Умели на Лубянке делать из людей людей.

Багин был умелым, хватким, умным. И вот убили. Нагло, как-то даже пошло. Ворвались в черных чулках на лицах, когда сидел он в ресторанчике, — бах, бах! — и нет человека. Нет умного, хваткого, а еще и умелого. Чего же тогда стоит его умелость, выучка, ум его, а ум всегда и предвидение, — если какие-то парни, принанятые кем-то, и среди белого дня могут легко и просто прихлопнуть бывшего полковника КГБ?

Всколыхнулась Москва. Загудели все шесть программ телевидения. Прокурорские чины мигом стали давать интервью, как самые знаменитые лица отечества. Предположениями стали делиться на всю страну и даже весь мир. Версии излагали, но и темнили, конечно, в интересах следствия. Но… Но уже становилось ясным, что и это убийство не сумеют раскрыть. Да, один из нападавших был ранен, он мог все же что-то и рассказать, если придет в себя, — сейчас он в реанимации, — но он мало что и сам-то знал. Нанимали через кого-то там, еще через кого-то там, и еще через кого-то. А вот, кто он, — этот главный из «кого-то»? Кто заказывал, будучи главным заказчиком, это убийство? Стрелявший, разумеется, знать не знал.

Еще никто ничего не понял, но уже все поняли, что и это убийство бывшего полковника, а ныне крупного сотрудника крупной нефтяной фирмы будет спущено на тормозах. Кем? В этом-то и вся суть. Одни в стране правили явно, другие — тайно. Но, может быть, явные и тайные иногда сплетали интересы? Как знать? Тайна! Мрак! И снова и сразу грянули вместо суда пересуды.

А все же было интересно, тянуло отыскать ту тоненькую армяночку, большеглазую, пугливую, которую тогда — когда-то тогда! — хотел взять в жены флотский офицерик Икар Пашнев. Здесь она где-то жила, наверняка здесь все и жила, в этом городе у хмурого моря. Замуж вышла, нарожала детей, у армян всегда много детей бывает, стареть начала. Какая теперь? Еще и не очень старая по годам, если считать годы. Но жизнь наверняка нелегкой была, а тут счет иной идет, год пристаривает, как целых пять. Хотелось глянуть на нее, на эту Тамару из прошлого. Имя ей не шло, не приникало к ней имя царицы Тамары. Маленькая, смешливая, пугливая, прекрасноглазая. А ныне, — какая? Вот найдет ее, поглядит она на него, на ладного еще офицера, на, что ни говори, капитана третьего ранга, и, может, пожалеет, что тогда — когда-то тогда! — отказала ему. Жила бы сейчас в Москве, была бы сейчас, выучившись в Москве, врачом или еще там кем-то. Конечно, у них бы были дети. Сын и даже еще дочь. Совсем другая б у нее была судьба. А у него? Он не жаловался, был женат и любил жену. Была у них дочка. Все путем. Но, а вот первая, ведь первая любовь позвала.

На часок решил Икар отлучиться. Пошел по городу. Заблудился, конечно, хотя и служил здесь когда-то. Прицепилось это — когда-то. Служил недолго. В Москву был отозван. Там нужен стал. Да и легко уехал, потому что здесь не нужен стал. Она, вроде бы, любила его, но он был чужим здесь. Ему и отказано было, потому что он был чужим здесь. Армяне трудно впускают в свои семьи, в родство к себе людей не своей нации.

Брел Икар Пашнев по городу, который днем был уже в объятиях жары, даром, что всего апрель на дворе. Но небо было дырявым от пламенного солнца. А с моря не налетал ветер, даже ветерка не было. Каспий, если утихает, то в штиль себя укладывает, как в сон. Но если пробудится, вот тогда разом заштормит. Вспыльчивое море, внезапное. Брел, брел Икар Пашнев, что-то вспоминая в городе, куда-то сворачивая, и вышел вдруг на узнанную площадь. Это даже не площадь была, а площадка с громадным древним вязом на обочине. И там еще на постаменте из обожженного солнцем песчаника чьи-то бюсты были установлены. Неподалеку от одноэтажного, приземистого, на избу похожего строения. Изба или барак, но из оплывшего от вечного солнца древнего кирпича. Узнал Икар это место. Неприметное, но приметное. Тут ничего красивого не было. Напротив, какая-то хмурь жила на этой пятачковой площади. Но жила здесь Память. Вот потому и узналось сразу место. Это была изба, когда-то служившая городу арестным домом. Но это была та самая тюрьма, куда заточили снятых в порту с корабля двадцать шесть бакинских комиссаров. Здесь их подержали какое-то время, а потом по приказу англичан, высадивших в Гражданку сюда десант, к нефти десант, расстреляли неподалеку от Красноводска. В музее была большая картина, репродукция картины художника Бродского, где этот расстрел был в деталях изображен. Икар вспомнил эту картину. Вспомнил, что поразила его тогда одна фигура на ней. Человек в шляпе с вислыми полями, человек, отвернувшийся в момент расстрела. Экскурсоводша пояснила, рассказывая о картине, что это был священник. Он не помешал убивать, но отвернулся. И это поразило, это запомнилось, что отвернулся священник, только и всего, отвернулся.

Икар пошел к избе, к скорбному музею. Окна избы были заколочены, дверь входная была крест-накрест забита досками. Закрыт был музей. Все с этой памятью! Ныне не те времена. Ныне отвернувшиеся пошли времена. Как вот тот священник на картине, — отвернулись времена от прошлого и даже недавнего. А, может, и прав был тот священник, когда отворачивался? Что еще там за комиссары какие-то? На что замахнулись, если разобраться? А теперь на что замахнулись, если разобраться? На — Память? Тщетная затея.

Музей был заколочен. Бюсты еще сохранились, но сиротливо им было, и хоть были из камня, поникли они. Оказывается, могут и камни поникнуть. И древний вяз был поникшим, иные из его могучих ветвей иссохли. Недолго ему осталось жить — этому старику, хранившему позабываемую память. Срубят. Впрочем, память топору неподвластна.

Расхотелось вдруг Икару искать свою из той поры армяночку. Лучше так, не знать, какая она теперь, а помнить ее такую, когда любил. Память трогать нельзя.

Икар пошел, ориентируясь на проблески вдали моря. По правую руку громоздился опреснительный гигант, трубы загадочные вознес в небо. Не тянуло попить водички, глядя на эти трубы. Еще дальше начинался и совсем загадочный клубок труб, вышек, переходов ажурных. Там, в каком-то пугающем нагромождении, делался из нефти бензин. На километры протянулся бензиноделательный комбинат. Трудно было понять, как там работают люди. Страшноватый то был мир из хитросплетенных труб. Бывал Икар на том комбинате. Запомнилось, что всюду висели предупреждения: «Не курить!» Верно, запали там хоть одну всего спичечку, и мог взлететь на воздух весь комбинат, прихватив в свое пламя весь Красноводск.

Но левее если путь держать, если к бухте засиневшей вдали спускаться, то там для глаз наступала услада. Там море было, прилегшее синевой к берегу. Там сейчас штиль навевал покой. Говорят, лучше гор — только горы. Пусть так. Но вообще-то, лучше моря — ничего на свете и нет. Ему ли, моряку, десантнику, знавшему и море и землю, не уметь разобраться, что лучше. Море — лучше. Море — честней. И вообще… Вот сейчас вернется в дом братьев Ангелины, попросит ключ от ялика и выйдет в море. На веслах пойдет, поскольку ветра совсем нет. Прихватит Колю с собой. Вдруг да влюбится малец в море. Он, Икар, мальчишкой и влюбился.

Заспешил — туда, туда, к синеве.

Но — что это? В бухте, в бухточке, отчасти уже ставшей личным владением братьев, они ее и поширили возле дома, — не они, а те, кто когда-то этот дом — крепость возводил, — вот в этой при доме бухточке вдруг объявился военный катер. С пушкой на носу, с зенитным пулеметом на корме. На борту иностранное было имя. Впрочем, не в имени была суть. Не строили у нас так, не вооружали так, не тот силуэт был, чужой силуэт. Из тех самых, которые в мореходке демонстрировались в качестве возможных мишеней.

Но — что это!? Обдымился ствол пушечки, раздался хлопок выстрела. Что это!? Поднялся столб из камней у ворот дома братьев Ангелины. По дому ударила пушечка. Раз, и еще раз.

Икар кинулся к дому, к морю, на огонь с катера.

В том же громадном самолете-грузовике, который успел вернуться, принять груз, и снова с Быковского аэродрома собирался взлететь рейсом на Красноводск, собрались лететь Степан, Георгий и Дмитрий.

Взяли их, пристроили на мешках с мукой. Свои люди.

Пусть делят страну, пусть устанавливают таможни и шлепают визы в паспорта, — пускай забавляются. Братство солдат, в бою себя осознавшее братство, оно уцелело все же, оно — уцелело.

Взлетел самолет, взревев по-братски дружно двигателями, взял курс на Красноводск, ныне нареченный городом Туркменбаши. Можно и так. Суть этого города была не в имени, а в том, что он был портовым, рисковым, азартные там жили люди. И неподалеку и рядом, в самих недрах города, в подземье его, в водах прибрежных жила, таилась нефть. А там, где нефть…

У Степана Седых в том городе были сейчас сын и жена. Он летел с друзьями спасать их. В серьезный город летел, в хмуро-морской и знойный город.

В самолете не стали разговаривать. К бою шли. Уж теперь-то наверняка к бою. Припомнили себя, когда летали на задание. Тут свои обычаи устанавливались. Вздремнуть было не худо. Выгнать из тела мир, вогнать в тело упругость преддраки. И три костыля, умяв мешки с мукой, попытались вздремнуть. Правда, сперва проверили оружие. Байда не зря слонялся по офису, покуда Степан звонил в Красноводск. Байда раздобыл, упрятав в парусину плаща, три «калашникова» с запасными рожками. Не зря побыл в офисе и Дмитрий Краснов. Он прихватил три камуфляжных комбинезона.

Подремывали, в запас — надо же! — силой наливаясь. Из былого, силой той поры, когда были много моложе.

Степан затих, но не спал, жгла тревога.

Рейс на Красноводск прихватывал ночь. Громадный грузовик пер по огонькам внизу. А там, внизу, проплыл Сталинград, ныне Волгоград. Да хоть как называйте. У Памяти свои права на названия. Там, внизу, море Каспийское чернеть начало, оставив далеко сбоку светящийся с не мусульманской привольностью Баку. Уж если ислам чтите, так спите ночью-то. Нет, им и ислам подавай и Лас-Вегас.

Но вот — Каспий. Его никто не светил. С берега лишь, коротко лишь помелькивали портовые прожекторы. И — тьма. Но различимая тьма. Светилось как-то вот море. Себя из-под себя подсвечивая. Тайный, тревожный то был подсвет.

Самолет, вдруг нырнув, пошел круто на посадку. Тут так был расположен аэродром, такие тесноты скальные были вокруг, что надо было вныривать на посадку, влетая сразу в риск приморского города.

Самолет замер вдали от тускло-светлого здания аэропорта. Когда спустились по трапу, сразу глотнули яростного ветра. Кажется, если судить по спокойным движением пилотов, этот ветер был тут обыкновенностью.

— С востока налетает, — сказал командир корабля, пожимая на прощание руки своим внезапным пассажирам. Но — своим. — Из пустыни прет. Местечко, я вам скажу! На задание, как понимаю? — Пилот оглядел уже переодевшихся в камуфляж пассажиров. Они и «калашниковы» повесили на плечи, не было смысла скрывать оружие. Здесь, чуть ли не сразу это оружие могло им пригодиться.

Они вступили на землю, лишь когда-то, хоть и недавно, бывшею их землей. Теперь это была чужая земля. Тут просто взорвались новые порядки.

Можно было не знать, что тут происходит, хотя и доходили слухи, бубнило телевидение, — но все же сразу с ветром яростным, что ли, прозналось для троих, ступивших на эту землю, что подкарауливает их враждебность. Русских тут ненавидели и любили. И армян, которые здесь обосновались со времени резни в Азербайджане, тоже ненавидели и любили. Но ненависть была свежим чувством, вспомнились разом все обиды, а любовь была чувством обыкновенным, человеческим, родственным, а потому и уступала свежей и даже яростной ненависти. Можно было не знать об этом, но что-то да прознавалось по всей стране, по всему вдруг порушенному великому государству. Умники говорили, что вражда и была, но только скрывалась. Люди попроще не умели понять, что же тогда за жизнь раньше была, когда были и дружба и товарищество? Неужели все притворялись, весь народ фальшивил? Умники кивали, что да, так оно и было, притворялся народ. Весь! И многие годы! Люди попроще горестно недоумевали. И опытом душ своих угадывали, что наваждение случилось, что оно минет, схлынет, как спадает вода после наводнения. Но пока это была земля, забитая недружелюбием, как водой в наводнение.

А тут еще вожделения, как змеи, плели клубки. Они ступили на землю, где нефть и газ добывали. Брали пока не очень много, не очень умело. Но эта была земля, где под песками, где в скальных породах, вот и в шельфах, в отмелях материковых таилось столько нефти и попутного газа, что и трем Кувейтам не угнаться. А когда такая земля, то ухватят момент и набегут на нее жадно-хваткие люди. Они набежали. Вот как раз и настали эти дни набегов, завоеваний, отниманий, откровенной пальбы. Столкнулись интересы. И силы какой! Столкнулась политика и корысть, сшиблись религии в своих крайностях, не угодных ни христианскому Богу, ни исламскому.

Они вступили на землю, где рвал их камуфляжные куртки яростный ветер, не догадываясь, что вступили в ярость планов, в драку, когда пытались тут создать «внутреннее исламское море». Это — одни. А другие просто захватить для себя новые нефтяные пространства. Для себя — это для «Шеврона», но и вообще для Турции, для Ирана, но и вообще для США и Британии. Тут объявились и могущественные немцы, шведы, японцы. Россия «Газпромом» тоже заявляла о своих правах. Спохватились, отброшенные на три века назад. Спохватились! И начались торги, аукционы. В Москве, и там вскинулись, уже и там открыв огонь на поражение. Кто?! А это сейчас и узнано будет Степаном Седых и его друзьями. Если поспеют, если не опоздали…

Они вступили на землю, где шла разборка, один к одному похожая на войну. Пусть хоть чеченскую.

— Удачи вам! — пожелал, перекрикивая ветер, командир корабля. — Завидки берут на вас глядя!

Да, нашел кому завидовать.

Трое в камуфляже, с автоматами, едва ступив на эту землю, сразу стали жить по законам, если честно, любезным их сердцам. Была остановлена властным движением руки, — Георгий руку вскинул! — аэродромная машина с открытым кузовом, и водитель не стал спорить, когда трое вскочили в кузов, когда велено ему было гнать в город. На скорости, на наглости проскочили аэродромные ворота. Может, постовой возле них и заподозрил что-то, но умным посчитал не заметить, пропустить. Трусость часто сродни уму. Остановил бы, мог напороться на пулю. А зачем? У него семья. Война тут была в обиходе. А эти трое были вполне ясно-понятные. Эти могли и прихлопнуть.

Ворвались в город. В темный. Безлюдный. Но иногда попадались парные патрули. И никто из патрульных не пытался остановить аэропортовскую машину, где в кузове сидели, скинув с плеч автоматы, три камуфляжника, даже в посадке своей сулящие пулю. Вот так, умнее так.

Степан знал название улицы, где был дом братьев Ангелины. Но не было смысла называть ее, она носила имя одного из двадцати шести бакинских комиссаров. Наверняка давно переназвали улицу. Какие еще там бакинские комиссары? Их тут где-то поблизости с городом расстреляли в Гражданку. И правильно сделали. Шваль! Коммунисты! Русские и армяне! Пришлый народ. Но их расстреляли-то англичане, тоже пришлый народ. Забылось, что да как, всколыхнулась вражда. Человек слепнет от вражды.

Ехали, стремительно спускаясь к морю. Степан так и велел:

— К морю! К морю!

И вдруг водитель догадался, выкрикнул сквозь ветер:

— К дому братьев — спасателей?!

В городе братья Ангелины служили на спасательной станции, за годы многих поспасали, кто нерасчетливо заплывал. Каспий не любил праздно купающихся, крутой волной топил.

— К ним! — крикнул в ветер Степан. — Скорей!

— Там вокруг дома стреляют! Наверное, из-за баб! Говорят, похитили братья двух девушек из Тебриза. Затащили на свой катер и все. Они — такие. А теперь из Ирана к нашему берегу военный катер приплыл. Отдавайте девушек, или мы вас разнесем из пушки. Я сам слышал пушечные выстрелы. Два раза хлопнуло на весь город.

— Скорей! Скорей! — Степан пересунул себя через борт, к водителю почти влез. Выкрикивал, наглатываясь ветром, лишь одно слово: — Скорей! Скорей!

Где-то вдали, за домами, светили прожектора, упираясь бестолково в черное небо и море лучами. Туда, на эти лучи, мчалась машина, петляя по узким, безоконным переулкам.

И вдруг — море. В проеме между стенами вдруг прорвалось. Обдало своим горьким и вольным дыханием. Не разглядеть было море, но оно угадывалось, из глубин себя подсвечивало. И дышало. И шум волн, набегавших на крутой берег, стал явственнен. Гортанный гул. Море — вот оно!

Свет прожекторов приблизился. Машина свернула раз, еще раз — и ворвалась на площадку, где было светло от прожекторов, от фар, направленно светивших на глухую стену дома-крепости. Это была стена и ворота дома братьев Ангелины. Площадка перед домом была высвечена, и тут, хоть и ночь еще длилась, толпился народ. Сбежались на событие. Что за событие? Стрельбы не слышно было. И тихо покачивался в близкой отступи от берега узкий катер с маленькой пушечкой на носу. Прожектора освещали катер, не по-русски выведенное его имя на борту. Катер пушечкой целился в стену дома братьев. Но стрельбы не было. Людей на палубе не было.

Спокойней, спокойней, тут всего лишь снималось кино!

И любопытные, глядя на ночь, сбежались сюда, как в любом бы городе сбежались. Вдруг да выйдет на камеру Валентин Гафт, такой тут к месту возле моря. Мужественный, смелый, с моряцким лицом. Или лучше даже, если выйдет в тельняшке Армен Джигарханян, которому где и сниматься, как не в Красноводске, отчасти армянском городе. Могла выбежать с тазом белья у сильной груди сама Федосеева-Шукшина. Ночь еще, а она вот побежала босиком по крутым ступеням в скале к морю, полоскать белье. Рыбацкая жена. Экранная жена. Но разве полощут белье в прибрежной морской воде? Нефтью замарать можно белье. Для кино — не важно.

Кино, кино тут снималось! Спокойней, спокойней!

Но где же тогда камера? Ее не было. Зато было тут много милиционеров, прикатили сюда и встали нос к носу милицейские машины. И какой-то очень нарядный офицер, в свете прожекторов почти из оперетты офицер, шел к комуфляжникам вялой походочкой большого начальника.

— Кто такие? Почему? — Он глянул в глаза Степана и обжегся. И разом себя одернул. Семья была у этого офицера, надо полагать. Все же решился спросить, подсказывая ответ:

— Вас прислали, да?

— Да! — сказал Георгий, яростную даря офицеру улыбку. — Почему не действуете?! Что это за катер с пушечкой?!

— А, личные дела тут решаются! — сказал офицер. — Эти братья, они не умеют тихо жить.

— По дому стреляли из пушки, — сказал Дмитрий. — А вы, милиция, что стоите?

— Стреляли, если правду говоришь. Я тут недавно. Может быть, стреляли. Но дом цел. Попугали, предупредили, так думаю. Утра ждут, так думаю. Ультиматум сделали, чтобы девушек вернули. Если уже опозоренные девушки, тогда убивать будут. У нас обычаи. А эти братья наполовину русские.

— Пошли в дом! — рванул Степан. — Вранье! Никаких девушек там нет! Там…

Но нарядный офицер, вдруг выказав силу, схватил Степана цепко за руку. Вытаращился испуганно:

— Подстрелят, товарищ-господин! А мне отвечать за вас! На катере снайперы!

Степан вырвался, отшвырнул офицера. Рванулся к дому. Но тут ему дорогу преградил какой-то седой оборванец. Круглолицый, даже и в этот строгий миг, веселоликий, — веселые морщинки у него разбежались по всему лицу.

— Начальник правду говорит, могут убить.

— Ты кто такой?! — Степан никак не мог вырвать свою руку, железно схваченную оборванцем.

— Меред я, если это вам что-нибудь говорит. Местный житель. Он вдруг шепнул: — Уже одного убили из Москвы. Утром. Подкатил на такси, вышел, а его какой-то снайпер — хлоп и все. Вот так, дорогой товарищ-господин. Хлоп — и все. Тело уже в морге.

— Наверное, это был московский курьер с контрактом, — тихо сказал Краснов, подходя. — Слушай, круглый, а я тебя не знаю? Не встречались когда-то?

— Меред я, — сказал седой веселоликий оборванец. — Конечно, встречались. Это гора с горой не могут повстречаться, а человек с человеком… Вы — из собра, угадал? Ваши люди там, в доме, — угадал?

— А ты чей? Ниязова? Угадал? — Краснов потянул к себе оборванца, привычно ладонями провел по нему, сразу же натолкнувшись на пистолет за поясом. Отвел руки.

— Зачем так высоко меня возносишь? — Оборванец замотал седокурой головой. — Туркменбаши меня совсем чуть-чуть знает, если не забыл. Киномеханик я.

— Верно, тут настоящее кино. — Георгий Байда скинул с плеча автомат. — Прорываться надо, Степан. Рванем, отведем душу!?

— Пристрелен дом, пристрелен вход, — сказал Меред. — Не советую.

— Разберемся по ходу пьесы! — сказал Георгий Байда, уже пригнувшийся для броска.

— А пушка на катере? Не советую. Разнесут дом. Кто там у вас? Какая-то женщина с мальчиком днем раньше прибыла. Вы за ними?

— За ними, — сказал Степан Седых. Он странный сейчас был, он замершим стал. Но глаза в неустанном были поиске.

— Ты — кто? — спросил он Мереда, притянув к себе. — Ты — с нами? Я — полковник Седых. Там, в доме, мои сын и жена. Я весь ваш город взорву, если с ними что-нибудь случится. Понял, весь город взорву!?

— Седых… Седых… полковник Седых… Из собра — да?

— «Альфа»! — сказал Георгий. У него истончились губы.

— Братья мы! — сказал оборванец. — Он припал седой головой к Георгию. — Я был… Я был… Нет, я не дам вам погибнуть! Не позволю!..

— Так где же твоя полиция? — спросил Дмитрий. — Чего вы ждете?

— Версию запустили, что похитили братья девушек иранских. Тонкий момент. Нельзя вмешиваться, если личный вопрос. Версия… Ждут…

— Чего!? — спросил Георгий. — Предательство это!

— Зачем так говоришь? — возразил Меред. — Нам тут не просто. Тут у нас большая политика. Нефть…

Степан Седых вышел из оцепенения, нашел план. Это был не план, конечно. Когда решается человек на смертельный поступок, это планом назвать нельзя. Это уже Бог повел.

Надо брать катер, — сказал Степан Седых, — про нас на катере не знают. Меред, раздобудь лодку. Быстро, быстро!

— Есть, товарищ полковник! Найдем на берегу лодочку не на замке. Хороший план! Утверждаю! Только офицеру нашему ничего не говорите. Он добрый человек, но я его не умею понять. Исчезнем, нырнем в переулок. За мной!

Умел этот Меред исчезать. Миг назад был рядом, а вот и укатился, вкатился в темноту переулка, спускающегося круто к морю.

За ним! — приказал Степан Седых.

И эти трое умели исчезать.

Нарядный офицер изумился, стал оглядываться оторопело.

— Куда подевались русские камуфляжники эти? — вслух спросил. А, ночью темно! Спать пойду. Как это у них? Утро вечера мудренее.

Нарядного офицера внимательно слушали полицейские и в толпе.

— А утром братьев убьют, да? — протяжно спросила молодая женщина. — Они сколько нас в море спасли, если посчитать?

— Знаем мы, как они вас спасали, — сказал нарядный офицер и, лениво ступая, пошел куда-то. Не спать ли на самом деле?

Если не сонливость, то равнодушие наплыло на его лицо с усиками. Равнодушие и вообще тут было разлито в самом воздухе, в самой тьме этой, озаряемой вялыми, не прицельными лучами прожекторов. Вот высветили лучи катер, вот ушли, скользнув, в море. Утонули там.

Лодка была черной, морской, вываренной в гудроне и смоле. Старая лодка сливалась с темной водой. Лодку так и повели, чтобы она в тьме прибрежной оставалась, чтобы потом с боку зайти к катеру, куда лучи прожектора не заскакивали.

Весло Меред нашел под сиденьем, короткое, кормовое. Но и с ним можно было идти, медленно и тихо подплывая. Слышны стали голоса на катере. Там кто-то тихо перебрасывался словами, гортанными и мягкими, как горячая лепешка.

Три костыля уже изготовились, скинули камуфляжные одежды, остались в майках и трусах, повесив на шеи автоматы и кобуры. Меред не стал раздеваться. Он был одет и для суши и для воды, — бедна была одежда, легка. Но пистолет свой в кобуре он тоже навесил ремнем на шею.

Стали подплывать, стали заходить с корпуса катера, отгороженного от берега. А на катере не ждали нападения, не было там вахты у бортов. Зачем? Те, кто приплыл к чужим берегам, хоть и близким, твердо уповали на безнаказанность, на невмешательство. Точнее, они твердо уповали на равнодушие местных властей. Это не был сговор, когда произносятся слова, это был сговор, когда совершаются дела. Кто-то, возможно, был и подкуплен. Где золото, где нефть, — там и подкуп. На этой суровой земле воцарялся торговый беспредел.

Те, кто находился на катере, явно не ждали нападения. Они сами напали на вот тот дом-крепость у самого берега. Крепость для былых времен, чтобы вор не мог проникнуть, чтобы нападающие, хоть бы и много их было, не сразу смогли вломиться в дом. Так и возводились эти мощные стены, из былой жизни, крепостные. Но только не для нынешней жизни, когда атакует военный катер с пушкой. Атакует при полнейшем попустительстве городских властей. Съехалась полиция, вспыхнули фары и — все. Офицер полиции спокойно принял правила игры. Мол, идет разборка из-за женщин, нарушили, де, братья-озорники обычай, столь четко обозначенный и в сурах и в суннах корана. Да и у русских об этом есть свое табу в библии. Но в исламе куда построже с такими насильниками обходятся. Кто тут, в исламском городе, пойдет против установлений корана? Самоубийца разве что. Офицер с усиками, командовавший полицейскими на площади возле дома братьев, поправших коран, себя к самоубийцам никак не относил. Возможно, он уважал светские законы, но еще больше он уважал обычай, шариат.

Пока братья все еще упирались. Их наверняка крепко побили. Не отдали папки, не открывали тайника. Ничего, утром отдадут. Найдутся и другие доводы. Вот эти мальчик и женщина из Москвы, которых прислал сюда полковник Седых, уверовав в дом-крепость братьев жены. Устарел полковник. Нет ныне границ, нет крепостей, когда на кону новые месторождения нефти, шельфы эти на кону. За сына и жену, чтобы освободить их, полковник без лишних слов отдаст какие-то там папки, случайно попавшие в его руки. Но лучше, чтобы карты отдали те, кто их нарисовал, кто знает тайну, разведал новые месторождения. Мало завладеть папками с картами, надо, чтобы и точка на тайне была поставлена. Не в свою игру полезли братья-спасатели, братья-любители. Разбогатеть сказочно пожелали. Не получится с этой сказочкой у вас, искатели приключений. На свою голову нашли приключение. Мелкота! Наглецы! Тут, на этих землях, играть начали люди с мировыми богатствами. Это такие люди, имена которых нельзя даже вслух произнести. Назовешь и сгинешь. Обвинят во всех тяжких грехах. Никто не вступится. Все судьи имеют семьи. Или не так?

Не ждали на катере нападения. Сами готовились напасть с первыми лучами солнца. Не страшились солнца, уверовали, что никто не встанет на их пути. Даже лучше, чтобы солнце светило, чтобы свидетели были, даже умнее так и уж наверняка забавней. На катере не просто какие-то обосновались бандюги. Там сейчас подремывали наглые люди, дерзкие люди. Безоглядно наглые люди, если посмели взять себе в союзники коран. Мол, коран велит им так действовать, защищая честь невинных девушек. А в этом городе у берега сурового моря хорошо знали суровый этикет корана. «Но коран обжигает пальцы неверных…»

Подплыла черно-неприметная лодка к борту катера. С той стороны подплыла, которую не видно было от берега.

Качнулась лодка, накренясь, раз, другой, третий, четвертый. Тени людей с лодки сорвались, нырнули, вскарабкались, очутились на палубе катера. Шума не было, никакого звука — ведь действовали тени.

Эти тени прокрались по палубе на нос катера, где на ковре и подушках разлеглись четыре сильнотелых человека. До пояса были обнажены, тут жарковато им было спать, море по-весеннему уже угрелось и ночью отдавало накопленное тепло, дышало теплом. Четверка рядом с собой уложила, как любимых женщин, громадной силы стволы, эти ныне всепробойные крупнокалиберные автоматы. Их только бы вскинуть, только бы нажать на спусковой крючок, — они сами потом всю работу доделают, разрубив человека — мишень на части. Только бы вскинуть, только бы нажать.

Но не успели ни вскинуть, ни нажать. Тени, неведомо откуда упавшие на них, будто с неба, смяли, прибили походя, их же ремнями от брюк связали сноровисто руки. Четверо на подушках даже крикнуть не успели. В них вбили молчание. Потом их поволокли, втолкнули в каюту с железной дверью. Одна из теней заговорила с ними отрывисто на их языке. Это были слова угрозы, это были военные слова, за которыми могли лишь выстрелы последовать.

— Оставайся с ними, Меред, — сказал Степан Седых. — Охраняй. Передашь утром своим пограничникам.

— Конечно, нарушители, — сказал Меред. Его бедная и мокрая одежда облепила его, он не страшным был, как эти трое, нагие и сильнорукие. Но и у него, седого, мокрого был в руках пистолет. Боевой пистолет, потертый до блеска от частой работы, страшноватый своим нацеленным, взведенным оскалом. Дрогнет рука, дрогнет палец — и залает пистолет, отхаркнет пули, к чему давно и яростно готов.

Очухались связанные, бурно заговорили. Меред долго слушал их выкрики, коротко перевел:

— Говорят, не имеем права! Говорят, иностранцы!

— Даже шлепнуть мы их имеем право! — сказал Георгий и так вздернул автомат, что вот-вот мог не удержать себя от короткой в упор очереди.

— Их свои шлепнут, — сказал Дмитрий. — Здесь не уважают неудачников.

— Это так, верно говоришь, — согласился Меред. — Нарушители границы! Как шакалы!

Четверо повязанных закричали на него. Меред долго слушал, склонив голову к плечу, будто винился.

— О чем они? — спросил Степан.

— Казнить обещают. Могут, могут. У них большие покровители.

— Может, шлепнуть и делу конец!? — Георгий снова вскинул автомат.

— А у них и в Москве найдутся большие покровители, — сказал Дмитрий. Рассудительный был человек.

Береги их. Сдашь утром, — сказал Степан. — В этой каюте нет окошек, обшивка стальная. Не уйдут. Дверь на засов. Будь при двери. Не уйдут.

— Подкупать станут, сулить станут большие деньги, доллары, — сказал Георгий и, оценивая, поглядел на мокро-жалкого Мереда.

Степан Седых тоже поглядел на Мереда, которого сейчас знобило в мокрой одежонке.

— Ты не понял, Георгий, — сказал Степан Седых. — Это наш человек, он не покупается.

— Я не покупаюсь, — кивнул Меред и свел плечи от холода. — Братья, я ваш брат, братья.

Оставив Мереда и четырех, бивших ногами в дверь, кричавших, грозившихся, — отплыли на черной лодочке к берегу Степан, Дмитрий и Георгий. Теперь им предстояло брать дом. И надо было спешить!

Весной, у Каспия, ночь внезапно обрывается. То было темным-темно, непросветно и вдруг подскакивает над скалами яркое, сразу пекущее солнце, у которого за спиной пустыня, а перед глазами море.

Пока шли на черной лодке к берегу по черной воде, вот и выпрыгнуло в небо огненное небесное колесо. И все вокруг озарилось.

Но лодка уже успела уткнуть свой нос в берег. Трое спрыгнули на землю и сразу начали взбегать по крутым ступеням к дому. Они были снова в камуфляже, автоматы сдернули с плеч. Откуда вдруг взялись эти трое пришлых, не здешних? Ночью сгинули, утром снова здесь. И бесстрашно открылись, став в солнечных лучах отличными мишенями. Все подходы к дому были в прицелах снайперов, засевших на катере. Сунься кто, и пуля прошьет. Полицейские с их нарядным офицером под пули, конечно, не лезли. У всех были семьи. Это, во-первых. Все они четко придерживались версии, что идет разборка из-за поруганных женщин, что тут коран свои законы устанавливает. Это, во-вторых. Что-то было и в-третьих, и в-четвертых.

Трое обогнули дом, ворвались по узкому переулку, который был простреливаем с катера, в ворота дома, которые наверняка были на мушке. С катера не стреляли, на катере царило безмолвие.

Нарядный офицер и его подчиненные замерли, ожидая пальбы. Даже подались от дома и узкого переулка. Утром опять набежали любопытствующие. И среди них испуг воцарился.

А эти, в камуфляже, невредимыми ворвались в ворота, которые были распахнуты, выбиты. Сад, где цвели розы, где подкидывал струю фонтан, был истоптан, поруган, омертвел.

Через сад кинулись в дом. Опережая друзей, кинулся Степан Седых. Друзья прикрывали его. Из недр дома началась суматошная стрельба. Но трое кинулись, зная, как это надо делать. Верткими, стремительными стали их тела, обученными были. К стенам умели прильнуть, умели выждать миг между выстрелами.

Не задели пули, ворвались в дом, в просторную комнату, где был очаг.

Да, очаг тут был, длинный стол обеденный был для большой семьи. Ковры старинные тускло-ярко светились, исчерченные лучами солнца, поникшими через ставни. Это была мирная комната, место сбора семьи, место трапез и праздников. Древние камни были опорами ее стен, могучие, потемневшие балки крепили высокий потолок. Такие комнаты-залы возводились в былые времена, когда дом все же мог быть крепостью для семьи. Такие дома в исторических показывали фильмах.

А сейчас… А здесь сейчас… Нет, тут не кино снималось, тут обосновалась отвратительная наша действительность.

Сразу по глазам ударила эта действительность, этот детективный эпизод из жизни.

К решетке одного окна был прикован наручниками Тимур. К решетке другого окна был прикован наручниками Чары. Избитые, в истерзанной одежде.

На обширном семейном столе громоздились бутылки, грудились тарелки с недоеденным. Вся мебель тут была перевернута, изломана. Не сразу дались братья.

Трое в камуфляже, с автоматами, которые они едва удерживали от пальбы, ворвались, вметнув в эту комнату ярость и неумолимость. Еще миг, еще частица мига…

Двое рослых мужчин, в спортивное и дорогое во что-то одетых, мигом оценили, кожей почувствовали эту ярость. Мужчины были молоды, сила в них чувствовалась, но они были не бойцами. Им жить хотелось, этим, уже жирным, с пальцами в кольцах, с золотыми цепочками на шеях. Стрельнуть кому-то в спину, — это они могли. Избивать, пытать, прикованных наручниками к решеткам, — и это они могли и умели. Этим тут и занимались. Но когда перед ними возникли люди ярости, слившиеся со своими автоматами, они мигом струсили. Жить, жить очень им хотелось. А в комнату ворвалась ярость, могущая убить.

— Руки за голову! — крикнул Георгий, приплясывая от ярости.

— Не стреляй! — крикнул ему Степан. — Они нам живые нужны! Где женщина и мальчик!? Отвечайте! — Он пальнул в пол, кроша плиты, изранивая ковры. Рядом легли пули с ногами тех, кто столь послушно, с такой готовностью вскинул руки.

Жить им хотелось, очень хотелось им жить.

— Они в подвале, в подвале! — заорал один. — Целы и невредимы! Клянусь Аллахом! — Хорошо знал русский, наверняка учился раньше где-то в России. В той России, в которую не просто было вторгнуться от чужих берегов на военном катере.

— Ваш катер нами захвачен! — сказал Дмитрий. — Учтите, захвачен!

— Мы маленькие люди, нам приказали! — крикнул второй.

— Отмыкай наручники! — направил на него автомат Георгий, прижмуриваясь от бешенства.

Сдернуты были мигом с рук Тимура и Чары наручники. Братья были так избиты, что не могли держаться на ногах, сползли к полу. Их стали отпаивать. Воды на столе не было, стали отпаивать шампанским. Георгий и сам глотнул, иссох весь. Шарахались от его глаз гады с поднятыми руками.

— Степан, как узнал?… Молодец… Поспел… — Тимур все же сумел подняться, шатаясь пошел к Степану, обнял, повисая. — Пойдем к ним.

— Этих в наручники! — приказал Степан. — Туда же, к решеткам! Пошли, Тимур! Веди! Не тронули их?! Правду говори!

— Сперва занялись нами. Их было человек пять. Подкрались… Огонь с катера… Пригрозили, что убьют Ангелину и Колю…

— Веди!

Степан почти понес Тимура. Но Тимур все же сам ступал, кривясь от боли. Сам, сам ступал. Чары лежал на ковре.

А Георгий и Дмитрий зло взялись за дело, приковали обвислых, наподдавая им, к решеткам. Крепкие были решетки, даже с сигнализацией. В былые времена до таких решеток не умели додуматься, ставнями обходились в обычных домах. Ставни раздернули. В комнату ворвалось солнце. Снимай, оператор! Отличное боковое солнце к тебе подоспело. Могучие стены, балки могучие, ковры старинные… Снимай, оператор, отличный будет кадр! Из жизни, между прочим.

Этот дом был врублен в скалу. В скале, куда вели крутые ступени, был погреб. Рыбацкий погреб. Обычный для таких у моря рыбацких домов. Кованная дверь в погреб была на засове и была еще подперта бревном.

Степан Седых свалился по мокрым ступеням к этой двери, оставив позади Тимура. Долой бревно! Долой засов! Степан распахнул тяжкую дверь.

Там, в подвале-погребе, тускло горела под потолком лампочка. Там, в этом погребе, где стояли бочки, где висели на крючьях сохлые тела рыб, где с порога сразу стало нечем дышать, — вот там, в самом дальнем углу, Степан углядел сына, жену, своего друга Икара. Тот лежал на каменном полу, лишь приподнял голову. А сын — вот оно счастье! — кинулся к отцу, крича, плача. Живой, живой он был! И Ангелина, поднялась, пошла к нему — вот оно счастье! Живая, живая! Икар, друг, хоть и с трудом, тоже стал подниматься. Живой, живой! Вот оно — счастье!

Среди бочек с рыбой, с сохлыми рыбинами над головами, сошлись, сплели руки и слезы, слова какие-то, счастливые люди. Никогда не забудут они этот миг счастья. Все ничто, если прознал такое счастье. Живы, живы!

Вшагнул в подвал и Тимур. Он тоже примкнул телом к обнявшимся. Постояли так недолго, подпирая друг друга.

— Я ждала… — сказала Ангелина Павловна. — Я верила… Неужто, думала, мой Степан не придет на помощь…

Они сдвинулись, все вместе, пошли к выходу. Все вместе поднялись по крутым ступеням. Впереди мальчик, потом женщина, потом Тимур, потом Икар, которого тоже сильно избили, изодрана была его моряцкая форма. Он шепнул Степану, трудно шевеля губами:

— Мало что мог, они грозились убить мальчика и Ангелину. Прости… Не уберег…

Вот как, он винился, не уберег вот…

Они добрались до коридора, грянувшего солнцем из окна. За окном краешек проглянул сада, где росли розы, те, что уцелели, и где поник, но все же подбрасывал свою струю живую фонтан. Коля кинулся к окну, крикнул, захлебываясь от радости:

— Смотрите, смотрите! — Сам он смотрел, смотрел. И дышал, дышал.

Вот оно — счастье!

Прошли по коридору, вошли в ту комнату, зал тот, трапезную эту, которую превратили в пыточную камеру. Эти вот, обвисшие от страха, прикованные наручниками к решеткам окон, — они и изуверствовали тут еще недавно. Думали, что им все сойдет, что они вправе на бесправие. Папки, папки им надо было добыть у братьев. Заветные карты новых шельфов им надо было добыть. Любой ценой!

Эти карты чертили, вызнавая тайны каспийских материковых отмелей, чуть ли не два десятка лет занимаясь этой работой, два парня, сперва молодых, отчаянных, легкомысленных, но упорных. Уже и в старость почти вшагнули. Вызнали, нашли, начертили. Как клад нашли, как золото Шлимана. Эти шельфы, — был их клад, на поиски его они жизнь положили. Отдать?! Кому!?

Уперлись братья. Но их стали пытать. Еще немного, и жизни бы лишили. Не они отдадут, в Москве отдадут — в обмен на заложников, в обмен на мальчика и женщину.

Искали братья свой клад, разбогатеть мечтали сказочно. Не вышло. И не могло выйти. Не своим делом занялись на земле потомственные рыбаки. Как оказалось, не людским делом. Как оказалось, не шельфы нашли, а отмель сыскали в жизни.

Господи, как все может мигом переиначиться под сводами Твоих небес.

Вот вышли из дома-крепости люди, которых в толпе хорошо знали. Два брата вышли, и один почти висел на плече у другого, который тоже был истерзан. Избили, истерзали. За что? Вышла женщина и ее сын с ней вышел. Они были целы, к счастью целы. Но окунули их в страх, в отчаяние. Навсегда запомнит мальчик подвал зловонный. Спасибо, что запомнит он и сад, где цвели розы, где жил фонтан. Вон он, этот сад, в ворота проглядывает. Запомнит мальчик сад этот. Может, и вправду, станет художником, ибо учит красота, но доучивает страдание.

Господи, как все мигом переменилось тут!

Нарядный офицер сразу понял, что версия с девушками не прошла, что надо менять эту версию предательства на некое усердие во имя Закона. Менять, если еще не поздно. Засуетился нарядный офицер, раскричался в командах.

И вот уже ринулась милицейская моторная лодка, повизгивая сиреной, к иностранному катеру, вот уже сведены были в лодку в наручниках некие боевики, нарушители границы. Их сопровождал вместе с полицейскими, твердо держа в руке пистолет, кудряво-седой человек, в совсем бедной одежде, чуть ли не бродяга. А пистолет в руке смело держал. Вел себя смело, даже как-то начальственно себя вел.

Сбежавшиеся к дому, — а толпа росла, — старались не упустить ни слова, ни жеста. Изумлялись и радовались.

Седой с пистолетом, сойдя на берег, поднявшись по ступеням на площадку перед домом, сказал громко толпе по-туркменски важные слова. Он перевел потом эти слова на русский:

— Налет был. Хотели выкрасть народные богатства! А про девушек все придумали!

Толпа поверила оборванцу с пистолетом в опущенной руке. Седым был этот оборванец, седых следовало уважать. Молодец старик! Большой человек, наверное!

Нарядный офицер полиции так и понял, что седой, с круглым смешливым лицом, владевший мощным табельным пистолетом, был на самом-то деле большим начальником, мог распоряжаться. Понял офицер, понятливым был. Честным он не был, но понятливым был. Версия, когда служил установлениям шариата, не удалась. Начиналась версия службы Закону.

Тимур, переговорив о чем-то коротко с братом, пошел, ладонью касаясь стен, в дом. Вскоре вернулся. Все ждали его возвращения, напряглись, за каждым шагом следили, когда уходил, когда вернулся, — почуяли важность решения.

Трудно Тимуру было идти, он вернулся, нагруженный большими папками. Пять папок-самоделок нес. Избитый, из последних сил нес.

Степан и Ангелина подбежали, подхватили его под локти. Им он папки не отдал. Остановился, стал ждать, когда подойдет брат. Тот и совсем едва двигался. Но — подошел, встал рядом. У него тряслись плечи.

— Меред, иди сюда! — позвал Тимур седоголового.

Седой, картинно засунув пистолет за рваный пояс, подошел. Медленно шел, важно ступал, торжественно. Умный человек, он угадал значительность момента.

— Майор, прошу тебя… — Тимур громко произносил слова, его все услышали. В толпе услышали.

Нарядный офицер полиции и его подчиненные замерли, оробев вдруг.

Тимур качнулся навстречу седому, шагнул, кривясь от боли, на самого себя кривясь, да, вот так вот, на самого себя кривясь. Качнулся, вручая папки Мереду. Одну за другой, одну за другой, папку за папкой. Меред принимал их, папку за папкой, прижимал к груди.

— Меред, мы дарим их, — сказал Тимур. — Прошу тебя, отдай эти папки Ниязову…

Меред вытянулся, поднял в ладонях папки, поклялся:

— Передам! Клянусь Аллахом!

К Мереду подошел Степан Седых, руки положил ему на плечи, взглянул в лицо.

— Узнаю тебя. — сказал. — Не помню где, но помню, что были вместе.

Папки мешали Мереду. Он все же исхитрился обнять Степана, шепнул ему:

— Братья мы, братья…

Замерли в обнимку с папками. Все смотрели на них. Солнце светило утреннее, правдивое.

— Скажи своему падишаху… — Степан тоже перешел на шепот. — Нельзя так… иностранный военный катер подплывает к самому берегу… Это налет, скажи…

— Попробую, — кивнул Меред. — Нет, если честно, промолчу. Падишахи не любят колючие вести.

— Заранее оробел?

— Я маленький человек. А вот ты, полковник, сходи к своему падишаху в Кремль и скажу ему, что прозевал он Каспий. О, падишах, скажи, выкрали у тебя из табуна морского и Каспийское море! О, зола на наши головы! Сходишь? Пустят?

— Если честно, не пустят.

Степан усмехнулся. Меред усмехнулся.

Так и стояли, обнявшись, папки драгоценные затиснув между собой. В этих папках жила тайна их моря. Не русского, не исламского, а их моря — Мереда и Степана.

Где ты, оператор, ну, где ты, чтобы снять это кино из жизни? Занятнейшей нашей жизни. Причудливой. Грозной.

А все же, все же, — через разбитые ворота виднелись розы, ломко вскидывал живую струю фонтан. И море было рядом, и небо неподалеку. Их море, их небо, — Мереда и Степана.